Мэри Робинетт Коваль

Рок небес

Mary Robinette Kowal

THE FATED SKY

Copyright © 2018 by Mary Robinette Kowal

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

Illustrations by GREGORY MANCHESS

© Е. Зудова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается моей племяннице Лоре Олафсон,

которая смело идет вперед.

* * *

Когда помочь себе ты можешь сам,

Зачем взывать с мольбою к небесам?

Нам выбор дан. Те правы, что посмели;

Кто духом слаб, тот не достигнет цели.

Любимый так высок, я так низка,

Взираю на него издалека.

Но большие, чем скромность и величье,

Природа может сочетать различья.

«Несбыточно!» – так говорит лишь тот,

Кто мешкает, колеблется и ждет.

Возможно ль, чтоб любовь не победила,

Когда в ней есть и мужество, и сила?

Болезнь монарха… Ошибусь ли я?

Но я решилась. Мысль тверда моя!

– Елена. «Конец – делу венец»

Уильям Шекспир[1]

Глава первая

РУКОВОДИТЕЛЬ МАК ПРЕДОСТЕРЕГАЕТ

ОТ СОКРАЩЕНИЙ БЮДЖЕТА

Автор: Джон У. Финни

Специально для «Нэшнл Таймс»

16 августа 1961 г.

Сегодня Гораций Клемонс, глава Международной космической коалиции, предостерег Организацию Объединенных Наций, заявив, что любые сокращения и без того минимального бюджета на освоение космоса приведут к невозможности провести пилотируемый полет с высадкой на Марс в этом десятилетии. Он также предупредил, что любые отсрочки в плане программы освоения Красной планеты повысят стоимость первой экспедиции на Марс, которая на настоящий момент, согласно расчетам, составляет 20 миллиардов долларов США. Клемонс заявил, что в результате сокращения годового бюджета на 600 миллионов, произведенного Конгрессом Соединенных Штатов Америки, МАК пришлось пожертвовать «страховкой», которая была включена в программу «на случай непредвиденных и непреодолимых технических проблем», а также отложить крайне важные экспериментальные полеты на космическом корабле «Сигнус».

А вы помните, где вы были, когда зонд «Дружба» достиг Марса? Я собиралась возвращаться с Луны. Я тогда находилась на базе «Артемида» на трехмесячной вахте и возила геологов из нашей крошечной колонии на изыскания в разных районах.

Хотя всех нас называли космонавтами, только несколько человек были пилотами. Под этим гордым званием я имею в виду славную профессию водителя автобуса. Остальные две сотни «жителей» базы приходили и уходили: зависело это от требуемой квалификации. И только около пятидесяти человек были постоянными обитателями подземных бункеров, которые мы называли своим домом.

Вместе с половиной обитателей базы я то ли прыгала, то ли шагала по погребенной под поверхностью Луны трубе, похожей на кротовый ход. Эту трубу мы прозвали «Бейкер-стрит», а вела она к нашему «Мидтауну»[2]. Из-за отсутствия вокруг Луны плотной газовой оболочки, которая могла бы защитить нас от космического излучения, нам пришлось поскрести грунт и зарыть трубы-тоннели в слое реголита. С точки зрения эстетики экстерьер базы напоминал разрушающийся замок из песка. Внутри же почти все поверхности были покрыты гладким прорезиненным слоем, в котором то тут, то там мелькали световые шахты, алюминиевые опоры и гермостворки.

Одна из дверей с шипением открылась, и из нее, держась за ручку, выскочила Николь. Потом она потянула ее обратно и плотно закрыла за собой.

Я широко расставила ноги, чтобы не улететь вперед после последнего приземления. Николь прилетела сюда по ротации на последнем корабле, и я была чертовски рада ее видеть.

– Доброе утро.

– А я думала, ты уже должна лететь на Землю.

Как и я сама, Николь была в легком герметичном комбинезоне, а к поясу у нее крепился прорезиненный защитный шлем – прямо как противогаз в военное время. Не ахти какая защита, но в случае внезапной разгерметизации труб эти штуки могли подарить нам десять минут на то, чтобы мы добрались до безопасного места.

– Так и есть, но я не могла пропустить высадку первого зонда на Марсе. – В тот момент я несла вахту в должности второго пилота маленького челнока, направлявшегося с базы на орбитальную станцию под названием «Лунетта», принадлежавшую МАК. По правде говоря, это был всего-навсего космический автобус, но все большие звездолеты вроде кораблей класса «Солярис», направлявшихся с «Лунетты» на Землю, управлялись мужчинами. Впрочем, я не воспринимаю это близко к сердцу, ничего такого. Я похлопала ладонью по вещевому мешку, который висел у меня на плече. – После этого я сразу полечу на «Лунетту».

– Передай от меня привет горячему душу. – Мы вместе отправились дальше по Бейкер-стрит, передвигаясь длинными прыжками. – Как думаешь, мы увидим марсиан?

– Вряд ли. Планета кажется такой же пустой, как и Луна. По крайней мере, на снимках с орбиты. – Мы добрались до конца туннеля. Показатели перепада давления на панели у двери обещали 0,34 бара, так что я нажала на трещоточную рукоять, чтобы открыть створку. – Натаниэль говорит, что он себе клыки вырвет, если там и впрямь обнаружатся марсиане.

– Весьма… выразительно. Кстати говоря, как у него дела?

– Хорошо. – Я потянула дверь. – Он в последнее время только и говорит, что о… м-м-м… запуске ракет.

Николь со смехом скользнула в шлюзовый отсек, отделявший Бейкер-стрит от Мидтауна.

– Серьезно, вы двое будто новобрачные.

– Да я даже дома не бываю!

– Надо тебе его снова сюда позвать в гости. – Она подмигнула. – Сейчас ведь уже есть вариант с отдельным жилым модулем.

– Да… Только вам с сенатором надо посерьезнее отнестись к той проблеме, что вентиляция слишком хорошо проводит звук.

Я начала толкать люк обратно.

– Подержите дверь!

Со стороны Бейкер-стрит к нам приближался неровными прыжками Юджин Линдхольм. Если вдруг вам никогда не доводилось видеть, как люди передвигаются в условиях слабой гравитации, то выглядит это примерно так, как если бы маленький и еще неуклюжий ребенок скакал со скоростью гепарда.

Я открыла дверь пошире. Юджин неловко скорректировал курс и врезался головой прямо в косяк, пролетая через проем.

– Ты в порядке?

Николь ухватила его за руку, не давая улететь дальше.

– Спасибо.

Он прижался одной рукой к потолку, чтобы восстановить равновесие. В другой руке он держал стопку бумаг.

Николь бросила на меня беглый взгляд, а затем двинулась к люку, который вел в Мидтаун. Я кивнула и закрыла дверь, выходившую на Бейкер-стрит, но Николь к своему люку не притронулась.

– Что ж… Юджин. Как человек, который летает с Паркером… – Она кивнула головой на бумаги в его руке: – Ты не хочешь «случайно» что-то из этого выронить?

Он ухмыльнулся.

– Если ты вдруг надеешься увидеть график дежурств, у меня тут всего лишь вырезки рецептов для Миртл.

– Проклятье.

Она открыла люк, и мы направились в Мидтаун.

От перепада давления на нас хлынул запах, который весьма редко можно встретить на Луне. Глинистый, яркий и теплый аромат воды. В центре колонии был широкий открытый купол, куда через светофильтр проникал свет, питавший растения. Это строение стало первым постоянным сооружением на базе.

Территория вдоль стен была поделена на жилые модули. Порой мне хотелось снова спать там, но новые помещения для пилотов были очень удобно расположены – рядом с аэродромом. В других модулях, помимо всего прочего, находились офисы и наш единственный ресторан. Еще тут были барбершоп, магазин секонд-хенда и «музей искусства».

В самом центре приютился крошечный «парк». Этот самый парк занимал площадь не больше двух широких кроватей, а в его центре пролегала тропинка. Но тут было зелено.

Что же мы выращивали в этой всеми силами окультуренной почве? Одуванчики. Оказалось, что при правильном приготовлении они довольно вкусные и питательные. Еще один всеобщий любимчик – опунция. У нее очень красивые цветки со сладкими стручками и плоские листья-подушечки, которые можно пожарить или запечь. Выходит, что многие сорняки отлично годятся для выращивания в бедной почве.

– Вот это да! – Юджин хлопнул себя по бедру. – Одуванчики вовсю цветут. Миртл угрожала попробовать свои силы в изготовлении вина из одуванчиков.

– Под словом «угрожала» ты имеешь в виду «обещала»? – Николь проскакала мимо грядок. – Ах да, Эльма, когда вернешься домой, можешь еще передать от меня привет сухому мартини.

– Сделаю двойной.

Я думала, что мы станем одними из первых поселенцев на Луне вместе с Натаниэлем, но после строительства базы «Артемида» коалиция переключила свое внимание на освоение Марса, и ему пришлось остаться на Земле для разработки планов.

В МАК только и разговоров, что о Марсе. О нем говорили вычислители, корпевшие над уравнениями. Перфораторщицы, вбивавшие бесконечные строки кода. Сотрудницы столовой, раскладывавшие по тарелкам картофельное пюре и зеленый горошек. Натаниэль со своими расчетами… Марс захватил всех.

И на Луне дело обстояло точно так же. В дальнем углу Мидтауна из центра запуска выволокли огромный экран диаметром сто двадцать сантиметров и соорудили для него что-то вроде подиума. Перед телевизором, судя по всему, собралась добрая половина всей колонии.

Хиллиарды притащили плед и организовали что-то вроде пикника. Но они не единственные решили превратить все это дело в вечеринку. Чаны, Бхатрами и Рамиресы тоже расположились на земле вокруг подиума. Ни у кого еще не было детей, но в остальном возникала иллюзия почти настоящего города.

Миртл тоже раскинула плед. Она помахала Юджину. Он улыбнулся и помахал ей в ответ.

– А вот и она. Дамы, не хотите ли присоединиться? На пледе всем места хватит.

– Спасибо! Было бы здорово.

Я прошла за ним к пледу, который, судя по всему, был сшит из лоскутков старой формы, и устроилась бок о бок с Юджином и Миртл. Она постригла волосы, сменив пышный начес на прическу, чуть более подходящую для Луны, поскольку аэрозоли в космосе – не лучшая идея. Они с Юджином добровольно вызвались стать постоянными местными обитателями. Я ужасно по ним скучала, когда была на Земле.

– Тихо! – прокричал голос из толпы, прервав ропот всеобщих разговоров. – Начинается.

Я поднялась на колени, выглядывая из-за голов сидевших впереди. На зернистом черно-белом экране шло прямое вещание из центра управления полетами в Канзасе, хотя до нас оно доходило с задержкой в 1,3 секунды. Я внимательно всматривалась в каждый кадр, выискивая Натаниэля. Я любила свою работу, но месяцами находиться вдали от мужа было непросто. Иногда я даже подумывала о том, чтобы уволиться и вернуться к расчетам.

На экране я видела Басиру, которая упорно трудилась над уравнениями, а телетайп в это время выплевывал страницы. Она провела жирную черту под одним числом и подняла голову.

– Судя по доплеровским сигналам, произошел второй этап отстыковки.

Сердце быстро забилось у меня в груди, ведь это означало, что зонд вот-вот войдет в атмосферу Марса. Точнее, уже вошел. Самое странное здесь было вот что. Все данные, которые Басира получала с Марса, сообщали о том, что произошло двадцать минут назад. Миссия уже завершилась успехом или провалилась.

Двадцать минут назад… Я взглянула на наручные часы. Сколько у меня еще есть времени, прежде чем придется поспешить в ангар?

Из динамиков телевизора раздался голос Натаниэля, и я с тоской вздохнула.

– Вход в атмосферу через три, два, один… Скорость 117 000 километров. Дальность полета до места приземления – 703 километра. Ожидаемое раскрытие парашюта через пять секунд. Четыре. Три. Два. Один. Пуск. Ждем подтверждения…

Казалось, все находившиеся под куполом задержали дыхание. Все замерло, и в воздухе слышалось только нескончаемое, тихое гудение вентиляторов. Я наклонилась в сторону экрана, как будто надеясь разглядеть цифры, выходившие из телетайпа, или помочь Басире с математическими вычислениями. Хотя, по правде говоря, прошло уже четыре года с моего ухода из вычислительного отдела, когда мне приходилось работать с чем-то посерьезнее базовой астродинамики.

– Подтверждаю раскрытие парашюта. Мы засекли парашют.

Кто-то издал радостный вопль. Мы еще не опустились на поверхность, но… ох, мы были так близки. Я обернула пальцы краешком пледа, сжимая его так сильно, словно могла таким образом управлять зондом.

– Ждем от аппарата подтверждения, что запущена тормозная двигательная установка.

И сейчас Натаниэль тоже говорил о чем-то, что уже произошло двадцать минут назад, в то время как я слушала его голос из прошлого – 1,3 секунды назад. Превратности космоса.

– К этому моменту зонд уже должен был приземлиться.

Пожалуйста, о, пожалуйста, пусть он будет прав. Потому что, если с высадкой произойдет неудача, всей марсианской миссии сразу же и надолго придет конец. Я снова взглянула на часы. Он должен уже объявлять о подтверждении посадки, но секунды шли, а объявления все не было.

– Оставайтесь на связи. Мы ожидаем подтверждения от сети дальней космической связи и ретранслятора «Лунетты».

Натаниэля больше не показывали, но я представляла, как он стоит за своим столом, так сильно сжимая в руке карандаш, что тот в любую секунду мог треснуть.

Раздался гудок.

Рядом со мной Николь резко втянула носом воздух.

– Что это?

Гудок повторился, и тут же центр управления полетом взорвался радостными криками. Натаниэль повысил голос, пытаясь перекричать всеобщий гомон.

– То, что вы сейчас слышите, дамы и господа, – подтверждающий гудок нашего марсианского зонда. Это первый случай вещания с другой планеты. Подтверждаю. Зонд «Дружба» приземлился, тем самым подготовив почву для будущего пилотируемого полета.

Я вскочила на ноги (как и все остальные), напрочь позабыв о гравитации. Я смеялась и неуклюже вертелась в воздухе, радуясь успеху зонда «Дружба» и команды, которая отвечала за планирование миссии.

* * *

– Ты опоздала.

Гриссом сердито зыркнул на меня, когда я с размаху влетела в комнату отдыха пилотов у аэродрома. Он сделал глоток кофе из бумажного пакетика, его дорожная сумка была прикреплена к ближайшей скамье.

Я взглянула на часы, висевшие на стене.

– На тридцать секунд.

– Это все еще опоздание.

Он был прав, но больше этого некому было заметить, да и запуск состоится не раньше чем через два часа.

– А ты все еще мерзкий.

– Хех. Полагаю, ты смотрела высадку?

Мы направились к кораблю, и он протянул мне план полета для изучения. Гриссом много ворчал, но повернут на космосе он был не меньше моего.

Я кивнула, бегло просматривая страницы с указанием времени работы двигателей и скорости горения, пространственного положения и скоростных характеристик. Полет до «Лунетты» займет три дня, и все это время заняться будет особо нечем, если не считать контроля за всякими показателями. Черт бы все побрал, даже процесс замедленного повышения давления от значений лунной базы до стандартов «Лунетты» был автоматизирован.

– Там особо не на что пока смотреть, но мне просто хотелось… не знаю. Быть там.

Гриссом хмыкнул.

– Ага… Я так же следил за высадкой на Луну.

Между нами ненадолго повисло молчание. Он как бы напоминал о том, что три года назад я была на той миссии. Она превратила меня чуть ли не в звезду, и, пожалуй, это одна из причин, почему жизнь на Луне была мне чуть милее, чем жизнь на Земле. Здесь мне не нужно было иметь дела с фанатами. Обычно.

– Ты смотрел? Я про высадку на Марс.

– Не-а. Слушал по радио. – Он пожал плечами. В этот момент мы как раз вышли в коридор, из которого можно было попасть в наш корабль. – Провел немного времени со своей девочкой. Они меня распределили вниз, на бразильский космодром. Буду месяц обучаться работе на новом корабле.

– Класса «Полярис»? – Он кивнул, и я невольно присвистнула. – Принято. Зависть активирована.

Гриссом фыркнул.

– Там неделя уйдет на то, чтобы я вспомнил, как стоять прямо; слишком много времени я провел здесь. Само обучение займет едва ли недели две.

– Все равно. Судя по спецификациям, это не корабль, а мечта. К тому же Бразилия будет повеселее Канзаса. – Я остановилась у люка, который вел сразу в кабину пилотов, в ожидании, когда подрулит корабль, и убедилась, что разница давления составляла 0,34 бара, прежде чем открыть створку. Всегда существовал риск того, что с другой стороны нет никакого корабля, хотя мы и стояли у верного выхода. – Когда отправимся домой, с вертикальной посадкой все будет значительно проще.

– Будет не так мягко, как с приземлением на Луну. – Он пожал плечами. – Мне самому больше нравятся планирующие аппараты. Есть на что поглядеть во время посадки, но они больше зависят от погоды, а с этими бушующими ураганами… С другой стороны, я не прочь повисеть пару дней на орбите в ожидании подходящего «окна».

– Понятное дело, но это только потому, что ты слабак в отношении гравитационной акклиматизации. – Я нырнула в компактный отсек, предназначенный для пилотов. Вялая искусственная гравитация во вращающемся отсеке «Лунетты» составляла одну треть от гравитации Земли (прямо как на Марсе) и дарила отличную возможность возвращающимся с Луны космонавтам постепенно перестроиться. – Надеюсь, когда полетим вниз, погода будет хорошая. Не терпится уже вернуться домой.

– Тогда тебе, пожалуй, стоило бы явиться вовремя.

Я, засмеявшись, показала ему язык, и мы занялись предполетной подготовкой. Один из плюсов при взлете с поверхности Луны заключается в том, что здесь тебе приходится учитывать гораздо меньше переменных, чем на Земле. Здесь не идет речи ни о какой атмосфере, а значит, не приходится считаться с погодой, ветром, да и вообще ни с чем, кроме толики гравитации.

Пассажирский отсек, располагавшийся за нашими спинами, вмещал двадцать человек. Во время большинства полетов он был битком забит специалистами, которые возвращались на Землю после завершения своих проектов. Грузовой отсек точно так же заполнялся личным багажом, оборудованием для научных экспериментов и совсем немногочисленными статьями экспорта. Например, одна из наших геологов занялась резкой лунных скальных пород, и на Земле ее скульптуры стоили каких-то невероятных денег. «Лунные лоскутные одеяла» Миртл, изготовленные из переработанной ткани, также помогали выручить достаточно денег, чтобы обеспечить всех ее трех сыновей, по крайней мере, до окончания учебы. Изобразительное искусство удивительным образом процветало в космосе. Даже я внесла свой скромный вклад, соорудив бумажные скульптуры из старых перфокарт, вот только мне не хватило предприимчивости, чтобы попробовать заняться их продажей.

На Земле даже те люди, которым не особенно нравилась программа по освоению космоса, приходили в восторг от всего, что спускалось к ним с Луны. Наверное, если тысячелетиями заниматься романтизацией какого-то места в мифах и легендах, энтузиазм просто не может угаснуть в одночасье.

Мы с Гриссомом довольно часто летали вместе, и предполетная подготовка превратилась в рутину. Не то чтобы мы пропускали хоть какой-то из шагов. Рутина ли, отсутствие ли погодных помех… Мы все равно сейчас сидели внутри штуковины, которая представляла собой самую настоящую бомбу.

Забавно… Ко всему можно привыкнуть.

Два часа спустя мы дошли до конца перечня проверочных операций, а пассажиры уже надежно пристегнулись в своих креслах. Гриссом взглянул на меня и кивнул.

– Пора зажечь эту свечку.

Зарокотали двигатели. Их почти не было слышно в безвоздушном пространстве. Мы оторвались от поверхности Луны, и на разгоне я снова почувствовала вес собственного тела, как будто Луна хотела притянуть меня обратно. Внизу отдалялись серо-коричневые кратеры, теряясь в пламени выхлопных газов.

Я только что сказала, что ко всему можно привыкнуть. Я солгала.

* * *

Когда мы опускались на низкую околоземную орбиту и состыковывались с орбитальной станцией, я выполняла роль летчика-космонавта. Даже сидя в кресле второго пилота, из которого я по большей степени занималась только навигационными расчетами, я была непосредственно частью всего процесса. Мы с Гриссомом передали корабль летчикам сменного экипажа, которые направлялись на свою трехмесячную вахту на Луну, и вплыли на станцию.

А когда мы покидали «Лунетту», я превратилась в очередного пассажира, отправлявшегося с орбиты на Землю. В тот момент Международная аэрокосмическая коалиция еще не брала женщин пилотами на большие орбитальные ракеты. Не существовало никаких официальных распоряжений, которые не разрешали бы нам ими управлять, но каждый раз, стоило мне об этом заикнуться, мне отвечали что-то вроде того, что им хочется использовать мои навыки «по назначению». Поскольку женщины-космонавтки попадали на службу благодаря своим вычислительным навыкам, нам было сложно добиться разрешения занять какую-либо другую должность.

Я вплыла в пассажирский отсек вместе с остальным народом, направлявшимся на Землю. Хотя во вращающемся внешнем кольце «Лунетты» действовала искусственная гравитация, центр станции оставался неподвижным ради целей стыковки. Из-за этого обращаться с багажом было одновременно и легче, и сложнее. Он ничего не весил, но имел тенденцию куда-то уплывать, если ты забывал его пристегнуть. Я протиснула свою сумку в маленькое отделение под своим сиденьем и потуже затянула ремни, прежде чем закрыть отсек.

– Эльма!

В проход вплыла Хелен Кармуш, в девичестве Ли. Она убрала свои темные волосы в конский хвост, и теперь их кончики плавали у нее над головой.

– Я и не знала, что ты будешь на этой ракете.

Я широко улыбнулась и оттолкнулась ногами, чтобы ее обнять, чуть не пролетев мимо цели (я привыкла, что на Луне есть хотя бы микроскопическая гравитация), но Хелен, как настоящий мастер невесомости, быстро подставила ногу под поручень и поймала меня.

Помните, я сказала, что ко всему можно привыкнуть? Так вот, столкнуться с Хелен на борту ракеты было все равно что встретиться с ней в трамвае или на поезде.

– Надо немножко подготовиться к Земле, – она бросила взгляд на сиденье рядом с моим. – Можно?

– Ну конечно! – Я поднялась вверх, пропуская ее на место. – Как дела у Рейнарда?

Она рассмеялась, засовывая свою сумку в багажный отсек.

– Говорит, что перекрасил стены в гостиной. Мне уже страшно.

Я подтянулась поближе к «потолку», чтобы пропустить других пассажиров.

– Дело в выборе цвета или в недостатке навыков?

– Скажу всего два слова. Марсианский. Красный. Но откуда же ему знать? – она покачала головой, с привычной легкостью затягивая ремни на багаже. – У нас еще нет снимков с поверхности.

– Могло бы быть и хуже. Скажем, реголитный серый.

– Нейтральный цвет может оказаться неплохим решением. – Она со щелчком захлопнула багажный отсек. – Как там Натаниэль?

Я вздохнула, сама того не желая. У меня просто вырвался этот вздох.

– Вроде бы хорошо.

Она выпрямилась и усадила себя в кресло.

– Звучит не очень хорошо.

– Да нет, нет. Он в порядке. Все в порядке. – Я тоже уселась в кресло и начала пристегиваться. Возясь с наплечными ремнями, я чувствовала на себе взгляд Хелен. – Просто тяжело, когда ты так долго находишься вдали от дома. Ну, ты знаешь.

Она поудобнее устроилась в соседнем кресле и похлопала меня по руке.

– Зато теперь мы летим домой.

– Прости… Я вообще не должна жаловаться, мы всего три месяца не виделись. – Хелен входила в команду, занимавшуюся подготовкой к марсианской миссии, так что она тренировалась вот уже четырнадцать месяцев. А когда на следующий год на Марс отправится экспедиция, они с Рейнардом и вовсе три года не увидятся. – Я правда не знаю, как вы с этим справитесь.

– Думаю, было бы куда сложнее, если бы мы были женаты дольше. – Она подмигнула. – А так все время медовый месяц в разгаре. Понимаешь? Когда я вернусь домой…

– Начнется запуск двигателя?

– Все двигатели в состоянии готовности!

Над нашими головами ожили динамики.

– Дамы и господа, говорит капитан Клири. Через минуту мы отойдем от станции, а приблизительно через час вы уже будете на Земле, на космодроме Канзаса.

Рутина. Я проделывала этот путь (от Земли на Луну или обратно) больше десятка раз. И каждый раз был все более идеальным. Все более… нормальным. Сейчас все это воспринималось почти так же, как поездка на поезде в другую страну. Ну, за исключением вообще всех аспектов.

По кораблю эхом прошел глухой удар, когда он оторвался от станции. За крошечным смотровым иллюминатором словно закружились светлячки: это замерзшие капли конденсата на корпусе корабля вышли из тени станции и оказались под солнечными лучами. Нас окружал дрожащий мороз; он светился на фоне чернильного мрака космоса.

Мне постоянно хочется сказать, что все это давно превратилось в рутину, но на самом деле мы переживали настоящее волшебство. Огромная дуга станции над нами вращалась вокруг своей оси, так, что кружилась голова. Если бы меня не удерживали ремни безопасности, я бы наклонилась вперед и прижалась лбом к иллюминатору.

– Смотри! – Хелен указала куда-то вперед. Со своего места я не могла ничего разглядеть. – Марсианский флот.

Корабль задрожал и начал медленно поворачиваться, занимая положение, из которого можно было сойти с орбиты. В поле зрения появился флот из трех кораблей, специально разработанных для первой экспедиции на Марс. На фоне чернильно-черного неба два пассажирских судна и корабль снабжения казались цилиндрами неправильной формы. Пассажирские корабли были длинными и вытянутыми. Их опоясывало центрифужное кольцо, напоминавшее космическую станцию. Кто-то сравнил это кольцо с… игрушкой для взрослых, и в связи с этим я сделала два вывода. Первый: оказалось, что во мне куда больше от ханжи, чем я думала. Второй: я поняла, как такая штука должна выглядеть и каким образом она, вероятнее всего, функционирует. Нужно будет спросить у Натаниэля. Хотя я не была уверена, хочу ли я знать, знает ли он, что это такое.

Как бы то ни было, если не думать о таких штуковинах, то корабли представляли собой невинное зрелище дивной красоты.

– Знаешь… Бывают моменты, когда я немного вам всем завидую.

– Что? – Хелен пожала плечами. – Всю дорогу туда и обратно я буду заниматься вычислениями.

– Ну а как ты думаешь, почему я завидую? – Я закатила глаза. – Я ведь, по сути, всего лишь вожу автобус.

– По Луне.

– Это да. И мне это очень нравится, вот только… это не требует от меня ничего особенного. Я думаю уйти с должности пилота и, может, вернуться в вычислительный отдел. – Тем более я могла бы попасть на марсианскую миссию, если бы хотела, но мы с Натаниэлем уже давно думаем о детях.

Хелен – настоящая королева презрительного фырканья.

– И вернуться к полетам на «Сессне»?

– Или, например, тренировать новеньких космонавтов. Мне просто… – Скучно. – Хочется уделять больше времени браку.

Хелен одарила меня фирменным хмыканьем. Она и впрямь мастер издавать все эти звуки, выражающие недоверие. Мне удалось спастись от полной мощи ее насмешки, потому что ракету в этот момент тряхнуло от тормозного импульса: капитан начал сход с орбиты.

Позади нас раздался чей-то жалобный стон. Хелен обернулась через плечо и наклонилась ко мне поближе.

– То ли еще будет, когда мы войдем в атмосферу.

– Наверное, кто-то впервые возвращается на Землю.

Я не стала оглядываться. Бабушка всегда говорила, что, если кто-то находится в неловком положении, пялиться на этого человека будет верхом жестокости. К тому же я понимала, что чувствует этот несчастный. Даже предварительная подготовка не могла сравниться с тем, что ты испытываешь на самом деле, а до приземления нас ждут моменты и похуже.

Первые полчаса полета мы с Хелен проболтали, обсуждая последние новости космической жизни. А потом из пакета попкорна одного из пассажиров медленно выпало зернышко. Этот первый признак гравитации был для нас свидетельством того, что мы достаточно приблизились к Земле, и теперь спуск замедляла атмосфера.

Снаружи мы начали медленно нагреваться до 1649 градусов по Цельсию. Воздух за иллюминаторами засветился оранжевым цветом: мимо нас проносились плазменные струи раскаленной атмосферы. Забавно, как тихо вдруг становится в этот момент спуска. Атмосферы пока недостаточно, чтобы чувствовать вибрации, и ракета превращается в огромный планер, так что шума двигателей не слышно. Но еще тише ведут себя космонавты на борту, безмолвно наблюдая за входом корабля в плотные слои атмосферы. Это зрелище никогда не надоедает.

Капитан накренил корабль, начав ряд длинных виражей, чтобы немного сбросить скорость. Нами овладела сила притяжения, вжав меня в кресло. Гравитация была всего лишь двойной, но после долгих месяцев жизни на Луне, где ты испытываешь одну шестнадцатую от привычной гравитации, ощущения были такими, словно ты безнадежно вязнешь в болоте.

Сила гравитации нарастала, и меня прижало к боковой части кресла. Я ждала, когда капитан выведет нас из петли, но вращение продолжалось. Что-то пошло не так.

А я, застряв в пассажирском отсеке, ни черта не могла с этим сделать.

Глава вторая

«СИГНУС 14» ПРИЗЕМЛИЛСЯ В СТОРОНЕ ОТ ВЫБРАННОГО КУРСА

ВСЛЕДСТВИЕ ОШИБКИ ИЛИ ТЕХНИЧЕСКОЙ НЕПОЛАДКИ

Автор: Стивен Ли Майеро

Канзас-Сити, штат Канзас. 20 августа 1961 г.

Сегодня один из космических кораблей класса «Сигнус», которые доставляют космонавтов с космической станции «Лунетта», принадлежащей Международной аэрокосмической коалиции, обратно на Землю, приземлился примерно в 420 километрах от цели в результате технического сбоя или ошибки пилотирования во время спуска. Этот вид кораблей представляет собой модификацию судов, использовавшихся практически с момента запуска программы, однако приземлившийся сегодня корабль – это судно нового поколения, совершившее первый полет с улучшенными ракетными двигателями и системами управления, которые были призваны облегчить процесс спуска и посадки.

Руки у меня весили по две тонны, а на груди восседала лошадь породы клейдесдаль  и колотила по стенам своими копытами. Я с трудом раскрыла глаза, чтобы понять, почему никто ее не прогоняет, но увидела перед собой кусок серого реголита. Но это была не Луна. Нет… это спинка кресла передо мной. Со стоном я начала поворачивать голову, но остановилась на полпути, потому что живот сжался, и к горлу подступила жуткая тошнота.

Судя по всему, в какой-то момент гравитация достигла такой силы, что я вырубилась. Не знаю, как капитану удалось посадить корабль (и раз уж на то пошло, понятия не имею, что вообще случилось), но каким-то чудом мы все остались живы.

Глухой стук продолжался, хотя лошадью оказался вес моего собственного тела, который я впервые за три месяца ощущала в условиях земной гравитации. В воздухе воняло рвотой и мочой. Я медленно повернула голову и взглянула на панель с показателями жизнеобеспечения. Все показатели были нормальными для земных условий, но до того момента, как откроется дверь, мы в любом случае будем находиться в герметичной банке, поэтому следует соблюдать заведенный порядок действий.

Потом я повернулась к Хелен. Она все еще была в отключке, что неудивительно. В остальном она, кажется, была цела.

Я закрыла глаза и стала медленно дышать через рот, следя за частотой вдохов. Нужно ждать, пока на борт не взойдет спасательная команда. Их не было чрезвычайно долго. С другой стороны, я не знала, как давно мы приземлились и с какими еще проблемами столкнулись. Может, одно из колес шасси загорелось или бог знает что еще.

Наконец (немного стыдно признавать, что мне потребовалось столько времени) я поняла, что стук разносится от люка. Судя по всему, его пытались вскрыть. Как бы мне, воспитанной в южном духе, ни хотелось вскочить на ноги и попытаться чем-то помочь, годы работы в космосе не прошли даром, и перед моим внутренним взором тут же возник протокольный список действий.

Запах дыма? Отсутствует. Кислород? Есть. Травмы? Я в порядке, Хелен тоже… Я открыла глаза и очень осторожно повернулась в своем кресле, оглядывая пассажирский отсек. Остальные пассажиры были либо очень бледными, либо даже зеленоватыми, но я не заметила никаких признаков особых страданий. Мой взгляд перехватил чернокожий мужчина с искривленным носом, сидевший через проход от меня. Геолог из марсианской команды. Как же его зовут?..

– Надо им помочь с люком?

Я не стала качать головой.

– У них есть инструменты. Мы в безопасности, так что пусть они делают свою работу.

Он кивнул. Его лицо тут же приобрело серо-зеленый оттенок, и он стал часто сглатывать слюну. Я сочувственно поморщилась. Когда показатели гравитации сильно меняются, любые резкие движения головой вызывают тошноту.

Леонард Фланнери… точно! На свадьбе у Хелен и Рейнарда мы с ним мило побеседовали о долине Луары[3]. Он пришел в ужас, узнав, что я не пробовала тамошние вина, когда во время войны занималась перевозкой самолетов.

Как бы оправдывая мое решение не двигаться с места, люк наконец раскрылся. От перепада давления он зашипел. Издалека доносился рев наших самолетов сопровождения Т-38. В кабину ворвались солнечный свет и свежий воздух, принеся с собой запах жженой резины, сырой земли и едва уловимый аромат свежескошенной травы. Я снова закрыла глаза. Черт бы все побрал, я не стану пускать слезу от запаха зелени.

– Никому не двигаться!

Послышался металлический щелчок от взведенного курка.

Мои глаза резко распахнулись сами собой. У люка сгрудилось шестеро мужчин в охотничьем камуфляже, направив на нас винтовки. Кожа у всех была разных цветов: почти черная, белая и всех промежуточных оттенков. Лица закрывали своеобразные маски. На одном из мужчин была балаклава, которая скрывала все его характерные черты, но не могла скрыть того факта, что он был чернокожим. Еще один мужчина, с очень загорелой кожей, повязал на лицо бандану, словно какой-то бандит из комиксов. Третий был в противогазе. Лица остальных скрывали пылезащитные маски подобно тем, что носят строители.

Как они прошли мимо охраны МАК… Ой. Погодите. Самолеты все еще кружили в воздухе. Не знаю, где капитану пришлось приземлиться, но готова поспорить, что мы оказались не в Канзасе. У меня не было протокола действий на такой случай.

Рядом со мной Хелен застонала.

– Эй, ты! Заткнись!

Мужчина в балаклаве, экипированный винтовкой и сильным бруклинским акцентом, бросился по ряду прямо к нам и направил оружие на Хелен.

Она вздернула голову, и ее тут же вырвало. Но она поступила как всегда профессионально – успела повернуть голову, чтобы не запачкать меня, хотя рвотные массы залили ее собственные бедра. В ответ по отсеку прошла целая волна рвоты среди других пассажиров.

Я постоянно сглатывала, плотно сжимая зубы. Кто бы мог подумать, что годы лечения психогенной рвоты[4] могут мне еще пригодиться? Но сердце все равно бешено стучало у меня в груди от стресса и тяжести гравитации. Бруклинец направлял пушку в сторону каждого нового звука. Карие глаза за маской раздраженно сощурились.

– Что за… Чем они больны?

За моей спиной кто-то поперхнулся. Другой мужчина сказал:

– Не снимай маску! Ты же не хочешь заразиться.

– Космические микробы!

Смеяться вряд ли было разумно, но у меня все-таки вырвался смешок. Он повис в воздухе над пассажирским отсеком, и все взгляды оказались прикованы ко мне. Ну, серьезно… космические микробы? Звучит как название глупого радиосериала.

– Тебе смешно? – Бруклинец навис надо мной, прижимая пушку к моему виску. Холодное дуло сильно вжималось в кожу и натирало кость. – Думаешь, заразить Землю – это очень весело?

– Слушай, приятель. Не надо этого делать. – Леонард оперся на ремни своего кресла. – Ты же знаешь, как это будет выглядеть. Не надо…

– Засохни. – Бруклинец навел винтовку на Леонарда. – У меня нет времени на твои игры в дядю Тома[5]. Ты тоже часть проблемы, и мы намереваемся положить этому всему конец.

– Эй! – Мужчина в противогазе шагнул вперед. У него была военная выправка, а оружие он держал под углом. Его голос, даже приглушенный противогазом, выдавал инструктора по боевой подготовке. – Больные они или нет, часики тикают. Другого такого шанса не будет, так что… твою мать! Это же Леди-Астронавт.

Меньше всего я ожидала встретить фаната под дулом автомата. Однако так у меня появился хоть какой-то сценарий действий. Я знала, как говорить с фанатами. Хотя к моему виску все еще было прижато оружие, я улыбнулась мужчине в противогазе. Глаза под линзами были мутного орехового оттенка. В одном из них виднелось темное пятнышко.

– А вы, видимо, фанат «Мистера Волшебника»[6].

– У меня дочка это шоу обожает. – На мгновение его глаза будто смягчились, но потом он встряхнул головой и расправил плечи. – Это неважно. Разве что… – Он ткнул бруклинца кулаком в плечо: – Она подойдет. На нее они обратят внимание.

– Я думал, нам нужны пилоты.

– Ну, мы вроде к этим гребаным пилотам не можем подобраться, нет? Кабина наглухо запечатана. Зато она – настоящая звезда. Национальное сокровище. Они…

Вдалеке раздался рев сирен, с каждой секундой становясь все пронзительнее. Бруклинец выпрямился и устремил взгляд на люк.

– Дерьмо. Быстро они.

– А ты чего ждал, балбес?

Мой поклонник потянулся ко мне и схватил меня за руку, пытаясь вытащить меня с сиденья, хотя я все еще была пристегнута.

– Давайте я помогу? – Я подняла руки, чтобы им было их хорошо видно. – Здесь много всяких пряжек.

Хмыкнув, он отступил назад, освобождая пространство. Негнущимися свинцовыми пальцами я возилась с пряжками. Земное притяжение тянуло меня к полу, и даже ремни весили с полтонны. Сколько бы ты ни занимался в тренажерном зале на Луне, первая неделя на Земле всегда превращалась в ад. Все это время надрывались сирены – все ближе и ближе.

Со своего сиденья снова подал голос Леонард:

– Пожалуйста. Не берите в заложники белую женщину. Вы же знаете, как это воспримут.

Мой поклонник на мгновение заколебался, но потом покачал головой.

– Им будет плевать, если мы возьмем в заложники негритянку. А вот Леди-Астронавт? Она привлечет их внимание.

Когда я стряхнула с себя второй наплечный ремень, мой поклонник снова схватил меня за руку и поставил на ноги. Я навалилась на него всем весом и схватилась за спинку стоящего впереди сиденья. Мой мозг лихорадочно пытался понять, что делать со всем этим жутким весом. Я с трудом удерживала равновесие: пассажирский отсек кружился перед моими глазами в диком танце. Мне казалось, что единственный выход – разразиться рвотой.

– У нее… – За моей спиной раздался голос Хелен, но она тут же осеклась. Благодари ее Господь, через пару секунд она собралась с силами: – У нее будет кружиться голова. Идите помедленнее, если не хотите, чтобы ее вырвало прямо на вас.

Живот у меня и так был пуст, потому что я стараюсь не есть перед полетами. Но все равно. Я помедлила, пытаясь взять себя в руки.

– Что я должна сделать?

– Встанешь в дверях и изложишь наши требования.

Бруклинец толкнул меня в проход, и я пошатнулась, чувствуя тяжесть в ногах.

Мой поклонник успел меня поймать, прежде чем я рухнула на пол.

– Просто делай, как мы сказали, и никто не пострадает.

– Хорошо. Конечно.

Мне вдруг стало сложнее дышать. От утомления или от страха, я не могу сказать. Может, сыграло свою роль и то, и другое. Я оперлась на своего фаната, и мы побрели к выходу.

Теперь, кажется, все пассажиры уже пришли в себя. Когда-то давно я знала всех в корпусе космонавтов, но теперь я узнавала лишь половину, да и то лица некоторых из них были мне лишь смутно знакомы. Как бы то ни было, я знала, что Хелен, Леонард и Малуф легко справятся с трудностями. У двери возился с ремнями своего кресла Сесил Марлоу из инженерного отдела, как будто намереваясь подняться на ноги. Руби Дональдсон со своими светлыми хвостиками была похожа на ребенка, хотя во время войны она была фронтовым врачом.

Чем же там заняты пилоты? Вероятно, они были в сознании и понимали, что происходит. Во всяком случае, они должны были знать, что на борту оказалась вовсе не спасательная команда. В хвосте самолета было переговорное устройство, но не было камер. На их месте я бы сейчас внимательно все слушала, пытаясь собрать как можно больше информации. И передавала полученные сведения в центр управления полетами.

Я прочистила горло.

– Вы, шестеро… Что мне сказать?

В конце ряда бруклинец остановил меня.

– Скажи им, что проблем здесь, на Земле, хватает. Пусть оставят космос в покое и сначала разберутся со своей планетой.

Я медленно кивнула. «Первоземельщики». Могла бы и раньше догадаться. В основном в эту организацию входили беженцы из регионов, которые больше всего пострадали от последствий падения метеорита. Парень из Бруклина, вероятно, потерял все и теперь, будучи чернокожим, был брошен на произвол судьбы, и ему только и оставалось что гнить в развалинах Бруклина.

– Ладно. Но вам ведь не нужны все эти люди, если ваши слова буду передавать я…

– Конечно, тебе бы такой расклад понравился.

– Это было бы добрым жестом. – Снаружи остановились спасательные автомобили с мигалками: местная «скорая» и три пожарных машины. Не МАК. Одна из машин стояла боком, и я смогла прочитать надпись на борту: «Округ Мадисон». – Где мы?

– Алабама.

– Вот как… В таком случае МАК здесь появится нескоро. – Хотя благодаря самолетам сопровождения и радиолокационным станциям они поймут, где именно мы приземлились, все равно им еще предстоит сюда добраться. – Некоторым пассажирам нехорошо. Может, отпустите их к «скорой»? Так… так можно локализовать космические микробы.

Один из мужчин выглянул из люка, а потом быстро втянул голову обратно.

– Сюда идут парамедики.

– Останови их.

Мой поклонник вздернул подбородок, и баллон противогаза закачался туда-сюда.

Глубоко вздохнув, мужчина у люка высунул свою винтовку наружу и выстрелил в воздух. Звук рикошетом прошел по отсеку, наполняя его зловещим эхом. Мужчина крикнул:

– Ближе не подходить!

Бруклинец толкнул меня вперед. Большой палец его руки вонзился глубоко в мою плоть над локтем, но я держалась на ногах только благодаря его крепкой хватке.

Мой поклонник взглянул на меня.

– Скажешь им, что мы требуем журналистов. И президента. И доктора Мартина Лютера Кинга.

– И главу ООН, – добавил один из мужчин в банданах.

У него была самая темная кожа из всех, а еще он неожиданно оказался обладателем британского акцента. Я знавала чернокожих британцев, но всегда думала, что все представители движения «Земля прежде всего» были американцами.

– Вы же знаете… вы ведь понимаете, что этого не… – Этого не произойдет. Но я вовремя осеклась, опасаясь категоричных высказываний: – Это будет не быстро.

Британец приподнял одну бровь.

– «Скорая» появилась здесь быстро.

– Это местная «скорая». – Я не знала, что мне делать. Я получила подготовку в области математики и пилотирования космических кораблей. О захвате заложников я знала исключительно из фильмов, и что-то мне подсказывало, что с «Внезапного»[7] не стоит брать пример. Никого из этих парней не удастся обмануть, выдав игрушечный пистолет за настоящий. Ударить их током у меня тоже не было возможности. Дьявол, да я на ногах-то еле стояла. Единственный вариант – не раздражать их и оказывать содействие. – Я им скажу, просто хочу убедиться, что вы готовы подождать.

– Ты не в том положении, чтобы говорить нам, что делать, – заявил британец.

– Понимаю. Я всего лишь хочу, чтобы у вас была полная информация. Из Канзаса сюда лететь пять часов. Понятно? Я только это и пытаюсь сказать. – На самом деле полет занимает часа два, но я рассудила, что еще пара-тройка часов лишними не будут… Ну, то есть, можно погрузить президента в Т-38, и он окажется здесь через двадцать минут, но это было совсем уж маловероятным вариантом развития событий. Я повернулась к выходу, жмурясь от прямого солнечного света. – Они спросят, почему вы хотите с ними поговорить.

– Это подождет до того момента, как они здесь появятся. Так ведь? – Мой поклонник махнул в сторону люка. – Журналисты, президент, Кинг и глава ООН. Больше ничего не говоришь. Уяснила?

Бруклинец широким шагом прошел обратно по проходу и направил винтовку на Хелен.

– Для страховки.

На ногах меня держали один только адреналин и тот факт, что я десятилетиями училась скрывать тревогу. Коже под костюмом было слишком тесно, а колени у меня тряслись от каждого удара стремительно колотившегося сердца. Каким-то чудом я смогла кивнуть и шагнула к выходу.

Я оперлась ладонью о раму. Пальцы у меня дрожали, дискредитируя мои попытки напустить на себя уверенный вид. Пожарные стояли у своей машины, явно советуясь о том, что делать дальше. Водитель «скорой» достал рацию и с кем-то разговаривал. Один из пожарных заметил меня и толкнул другого в бок.

Я втянула в легкие воздух, готовясь прокричать требования захватчиков. От неотфильтрованного воздуха, наполненного пылью, пыльцой и жженым топливом, я тут же зашлась в приступе кашля. Схватившись за раму, я согнулась пополам. Не от того, что кашель был сильным, а скорее для того, чтобы не вырубиться на месте. Кто-то положил руку мне на спину, а еще кто-то подхватил за руку, не давая упасть.

– Все нормально?

Мой поклонник присел на корточки, скрываясь от всеобщего обозрения за дверью.

Я кивнула и тут же об этом пожалела. Крепко стиснув зубы, я судорожно сглатывала слюну и ждала, когда мир вокруг перестанет вращаться.

– Помогите мне встать. Медленно.

Он кивнул, – противогаз снова закачался, – и помог мне подняться. Продолжая держать меня за плечо, он смотрел на меня своими мутно-ореховыми глазами. Я снова вдохнула, на этот раз осторожнее. Пока я кашляла, парамедик подошел ближе, как будто ничего не мог с собой поделать.

Я сфокусировала взгляд на нем. Белый мужчина лет двадцати с вьющимися светлыми волосами, восставшими против помады для укладки.

– Эти люди хотели бы увидеть журналистов, а еще поговорить с президентом, главой ООН и доктором Мартином Лютером Кингом-младшим.

– С кем? – От группы своих коллег выступил вперед пожарный с плечами, как у медведя, и веснушками, усыпавшими бледные щеки. – Чего они хотят?

Я бросила взгляд в сторону, и мой поклонник покачал головой.

– Скажи, что это они узнают, когда здесь окажется президент.

Зная наше правительство, я понимала, что никогда.

Бруклинец все еще не отводил винтовки от Хелен, так что я повторила эти слова, а потом отступила обратно в тень.

– Можно я сяду?

Я почти ждала, что они откажут мне просто из вредности, но мой поклонник отвел меня обратно к моему креслу. Бруклинец опустил пушку, когда мы подошли, и Хелен обмякла на своем сиденье, словно только винтовка держала ее спину прямо.

Хотя мне очень хотелось просто рухнуть в свое кресло, я опустилась очень осторожно. Мой поклонник помог мне, как будто я не его заложница, а незнакомая старушка. Я прочистила горло. О, я бы многое отдала за глоток воды.

– Я подумала, может, нам надо обговорить, что мне сказать, когда приедет президент? Вы упомянули проблемы на Земле?..

Мой поклонник обменялся взглядами с бруклинцем, а потом бросил взгляд мне за спину, видимо, прося одобрения у остальных захватчиков. Леонард, сидевший через проход, чуть-чуть наклонился в нашу сторону, внимательно слушая. Пока я была у люка, он расстегнул ремни.

Мой поклонник, прищурившись, смерил меня изучающим взглядом. Не знаю, что он увидел, но, в конце концов, он все-таки кивнул.

– Люди на Земле брошены без внимания. Все деньги идут на программу освоения космоса вместо того, чтобы разобраться с хаосом, который учинил метеорит. Квартиры набиты битком. Беженцы до сих пор, даже спустя десять лет, не могут вернуться в свои дома, потому что страховые компании просто приплетают божий промысел, а правительства распределяют ресурсы на иные цели, «в порядке необходимости». – Он нахмурил низко опустившиеся брови: – Как будто мы не видим, куда они уходят. Как будто мы не знаем, какие районы остаются забытыми.

Я слишком много времени проработала в космической индустрии, где меня окружали люди, которые рано или поздно осознавали, что происходит с земным климатом, и потому совсем забыла, что многие люди сталкивались с более насущными проблемами.

– Если потепление продолжится в соответствии с прогнозами метеорологов, мы все окажемся в беде, если не успеем обзавестись домами на других планетах. Эта… космическая программа направлена на благо людей, которые сейчас остаются на Земле.

– Ой, я тебя умоляю. Мы все это уже проходили. Космос будет доступен лишь для элиты, а всех остальных просто бросят.

Я покачала головой.

– Нет. Все будет совсем не так.

– Оглянись.

Я послушалась, стараясь не вертеть головой слишком резко, чтобы не усугубить недомогание. Наши захватчики разбрелись по пассажирскому отсеку. Двое стояли в хвосте, трое – у двери, а со мной остался мой поклонник. Лица всех пассажиров были зеленовато-серого оттенка, хотя я не могла точно сказать, от гравитации это или от обстоятельств. Возможно, и от того, и от другого. Хелен сложила руки на коленях, и на ее лице застыло сосредоточенное выражение, которое было ее неизменным спутником, когда она играла в шахматы или делала расчеты. Леонард засунул руки под мышки и, глядя на нас, посасывал нижнюю губу. Руби Дональдсон покачивала правой ногой, а Вандербильт де Бер жевал заусеницу на большом пальце руки.

– Ладно. Все выглядят жалко.

– Снова посмотри. Много людей похоже на меня?

Я взглянула на Леонарда, и он поморщился. Клянусь, когда-нибудь я научусь соображать быстрее. На ракете, битком набитой космонавтами, был один чернокожий мужчина, одна женщина из Тайваня и тридцать белых. Или, скажем, двадцать девять и одна еврейка, тут смотря кем вы считаете меня.

– Не могу сказать, что вы ошибаетесь…

– Но ты все равно хочешь попробовать.

Он перехватил винтовку.

– Программа еще на ранней стадии. – У людей создаются какие-то идеализированные представления о космической программе из-за телешоу вроде «Бака Роджерса»[8], но они были очень далеки от правды. – Послушайте… Я шесть месяцев в году живу на Луне. У нас там нет проточной воды. Вместо кровати у меня спальный мешок. Никакого алкоголя… – Ну, почти. Во всяком случае, ничего удобоваримого: – Вся еда в консервных банках. И любая ошибка может привести к смерти всех до единого обитателя колонии. В настоящий момент, чтобы отправиться в космос, необходимо обладать определенными навыками. Думаю, у всех здесь присутствующих есть степень магистра или доктора.

Мой поклонник наклонился ближе ко мне. Глаза за стеклами противогаза прищурены.

– И ты выдвигаешь предположение, что у чернокожих такой степени не бывает…

Тут Леонард прочистил горло.

– Определенно, у кого-то из нас она есть…

Он осекся, когда мой поклонник резко обернулся к нему. Мужчина тряхнул противогазом и хмыкнул.

– Ну, давай, просвети нас, дядя Том.

Леонард закатил глаза.

– Для того чтобы получить необходимое образование, нужна не просто упорная работа. Для этого нужны деньги и связи. Прошу заметить, аргументы у вас дурацкие, но я понимаю, чем вы руководствуетесь.

* * *

Вот что нужно понимать о космических кораблях. Они герметичны. Даже при том, что люк был открыт и впускал внутрь влажный земной воздух, о циркуляции речь особо не шла. Стоял август. На юге. А еще помните, что кого-то рвало из-за резкого спуска?

Через четыре часа ожидания жара и запах только усилились. В нормальной ситуации мы могли уже валяться на водяных кроватях в акклиматизационном центре МАК. Вместо этого нам приходилось сидеть с прямой спиной, чувствуя гнет земной гравитации, в душном помещении, где витали ни с чем не сравнимые ароматы человеческих выделений.

Хелен протянула руку и положила ладонь мне на колено, начав постукивать по нему указательным пальцем. Гениальная женщина: это же была азбука Морзе. Я положила свою ладонь на ее, чтобы это выглядело так, словно мы успокаиваем друг друга, и постучала пальцем в ответ.

В результате долгих и коротких постукиваний она сообщила мне: «ПУГАЙ МИКРОБАМИ».

Постукивая пальцем по тыльной стороне ее ладони, я спросила: «КАК».

«ПРИТВОРЮСЬ МЕРТВОЙ». – Она замерла и искоса взглянула на меня. – «ТЫ ГОВОРИ».

Как ни странно, я знала, что Хелен хорошо умеет притворяться мертвой. В обучении космонавтов есть такая штука, которую называют «симулятором смерти», когда мы моделируем ситуацию, в которой кто-то из космонавтов погибает. Обычно космонавт, которому попалась карточка «смерти», просто пережидает, пока все не закончится, но Хелен отыгрывала свою смерть по полной, не забывая о жутком хрипении, а потом околачивалась рядом с нами, двигаясь максимально медленно и зловеще, как зомби.

Кто его знает, сработает ли это, но ждать появления президента было бесполезно… К тому же сложно было сказать, что эти парни сделают, если поймут, что он не явится. Я выпрямилась в своем кресле и оглянулась в поисках своего фаната. Его звали Рой. Это я узнала благодаря тому, что бруклинец спросил у него, где туалет.

Рой, наверное, был единственным человеком на борту корабля, кто чувствовал себя более или менее комфортно благодаря противогазу. Я подняла руку, чтобы привлечь его внимание, и, чудо из чудес, он подошел ко мне.

– Я думала о ваших целях, и у меня есть предложение.

– Не терпится услышать.

Тут Хелен проявила чудеса героизма (почти никогда мне не доводилось видеть ничего подобного) – наклонилась вперед, резко запрокинув голову, и ее вырвало прямо на ботинки Роя. Она сделала все то, чего мы стараемся избегать по возвращении на Землю, чтобы избежать рвоты, – быстро и точно.

Рой отпрянул и врезался в кресло Леонарда. Даже несмотря на противогаз, его лицо исказила гримаса отвращения.

Остальные захватчики тут же подбежали к нам в состоянии боевой готовности и, не разобравшись до конца, что случилось, направили на нас пушки. Хелен подняла дрожащую руку и прохрипела:

– Космические… – она закашлялась, – микробы.

А потом она просто рухнула мне на колени и обмякла. Хотя я и знала, чего ждать, но все равно в ужасе отпрянула. Потом положила руку ей на горло, где ясно прощупывался быстрый пульс. Я взглянула на Роя и всеми силами попыталась заставить его мне поверить.

– Все очень плохо.

За спиной Роя Леонард наклонился к нему в своем кресле.

– Думаете, вас станет кто-то слушать, если из-за вас погибнет целая ракета с космонавтами? Думаете, доктор Кинг это одобрит?

Не отрывая руки от шеи Хелен, я взмолилась:

– Пожалуйста. Чтобы продемонстрировать благие намерения, отпустите самых больных.

– Хочешь сказать, мы должны отказаться от инструмента влияния?

– Вам пойдет только на пользу, если проявите сострадание. Например, позволите людям, которым плохо, получить медицинскую помощь. – Кажется, сдаваться он не собирался, совсем. – Я останусь здесь в качестве посредника.

Тут рвотный позыв издала Дон Сабадос из отдела связи, и самообладание одного из светлокожих мужчин в банданах дало сбой. Он покачал головой, глядя на Роя.

– Давай… Пока мы все эту штуку не подхватили.

Рой, которому в его противогазе ничего не угрожало, повернулся и оглядел всех своих компаньонов. Бруклинец прикрывал ладонью нос, хотя и был в балаклаве. Он оторвал руку только чтобы сказать:

– Давай.

– Ладно. – Рой наклонился и схватил меня за руки. – Ты им скажешь, что происходит.

Я сдвинула Хелен с коленей. Она осталась «мертвой», прямо как в симуляторе, и одна ее рука скользнула на пол. Рой помог мне подняться на ноги, и мир вокруг меня покачнулся и посерел. Я за что-то уцепилась (видимо, за спинку кресла) и только через несколько секунд нашла в себе силы отправиться по проходу к выходу.

Прежде чем мы добрались до люка, я остановилась и повернулась к Рою.

– Парамедикам придется пойти навстречу выходящим. У большинства из них нет сил даже на то, чтобы стоять.

Британец, прислонившийся к проему с винтовкой наготове, поднял голову.

– По двое?

Рой кивнул.

– Только без геройства.

– Принято.

Я подошла к люку. Британцу пришлось вытянуть руку, чтобы придержать меня. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая все вокруг в прекрасные золотые оттенки, среди которых то тут, то там мерцали красные и синие огни аварийных бригад. Машин «скорой помощи» стало больше, появилась и полиция. А вот и журналисты. Кажется, здесь обосновались все телесети и еще многочисленные радиостанции.

Однако они все стояли не слишком близко – обосновались за военным кордоном, который теперь окружал ракету. Когда я появилась в проеме, все направили свое оружие на меня. Мне пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла заговорить.

– Они хотят отпустить некоторых космонавтов, в качестве жеста доброй воли. По двое за раз. Парамедики могут приблизиться, чтобы встретить космонавтов.

А потом они затащили меня обратно внутрь. Колени у меня подогнулись, и я рухнула на пол ракеты. Британец ухватил меня за руку и поднял на ноги, и от внезапной перемены положения… Я вырубилась.

Когда я очнулась, на борту корабля, воняющего рвотой и страхом, остались только манифестанты и я.

Глава третья

СТОРОННИКИ ДВИЖЕНИЯ «ЗЕМЛЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО»

ОТПУСТИЛИ 31 ИЗ 32 ЗАЛОЖНИКОВ КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ

В КАЧЕСТВЕ ДЕМОНСТРАЦИИ «ЖЕСТА ДОБРОЙ ВОЛИ»

Монтгомери, штат Алабама. 21 августа 1961 г.

Сторонники движения «Земля прежде всего» воспользовались ситуацией, когда космический корабль «Сигнус 14» приземлился с отклонением от курса, и взяли судно штурмом, захватив в заложники 32 космонавта. Позднее они освободили всех, кроме одной женщины, «в качестве демонстрации жеста доброй воли». Доктор Эльма Йорк, также известная как Леди-Астронавт, все еще удерживается захватчиками до выполнения их требований. Она все это время исполняла роль посредника для переговоров с властями.

Шел десятый час. На корабле было темно, но внутрь проникал свет ламп, установленных снаружи спасательной командой. Моя вестибулярная система была в ужасе от нахождения на Земле в условиях полной гравитации. Мне было плохо, и я чувствовала себя даже слабее, чем в момент посадки. Я старалась как могла, но все равно вырубилась еще дважды после того, как они заставили меня снова подойти к выходу и потребовать президента, главу ООН и Мартина Лютера Кинга-младшего.

Они не появятся. Я это знала. И «первоземельщики» тоже это рано или поздно поймут, это лишь вопрос времени. Президент Денли пользовался определенной репутацией: во время Корейской войны он отдал своим войскам прямой приказ стрелять по гражданским. Вряд ли он прогнется под этих парней.

В промежутке между путешествиями до двери я сидела на одном из освободившихся кресел в передней части ракеты, прижав лоб к шейным ремням, и пыталась дремать. Даже в два часа ночи, сидя в полной темноте, я была слишком напряжена, чтобы нормально заснуть, но, когда глаза у меня были закрыты, манифестанты чувствовали себя свободнее в разговоре.

– Твою мать, есть хочется.

Это простонал британец. Его звали Лисандр, и он был женат на сестре бруклинца, которая также была двоюродной сестрой Роя. На этот момент мне стало ясно, что весь этот захват заложников не особенно планировался. Эти парни были на охоте, увидели садящуюся ракету, и весь накопленный за прошедшее десятилетие гнев выплеснулся в решимость действовать.

– Как думаешь, сможешь выпросить у них еды?

Бруклинец потряс меня за плечо.

Я дождалась, когда он встряхнет меня второй раз, и только после этого открыла глаза. Я опять пользовалась тактикой, подсмотренной в фильмах: мне показалось, что неплохо бы притвориться куда слабее, чем я была на самом деле. Хотя куда еще слабее.

– А?

Бруклинец ткнул пальцем на люк и повторил:

– Скажи, чтобы принесли еды.

Рой покачал головой.

– Не будь придурком. Они могут подсыпать отравы.

– Так давайте попросим консервов. – Бруклинец пожал плечами. – Банку «Спама»[9] и булку хлеба. Можно сделать бутеры.

На слове «Спам» желудок у меня отчаянно подскочил к горлу. Я начала быстро глотать, пытаясь вернуть его на место.

– Можно мне в туалет? Кажется, меня сейчас… – Я прижала руку ко рту. – Пожалуйста.

Рой взял меня под руку и потащил в туалет. Уборная была оптимизирована для космических путешествий: здесь стоял вакуумный туалет, а еще был поручень, с помощью которого можно было удержаться на одном месте в космосе. На Земле же достаточно было и гравитации.

Шатаясь, я вошла внутрь и закрыла за собой дверь. На мгновение я прислонилась к ней спиной, а потом опустилась на колени, и меня начало ужасно полоскать. Ненавижу, когда это происходит. Я скрючилась на полу крохотной комнатки, тяжело дыша и чувствуя себя еще слабее, чем прежде.

Рой заколотил в дверь.

– Ты все?

– Еще нет! – Мысль о том, что мне придется снова вставать и идти к своему креслу, словно пригвоздила мои конечности к полу, и…

Звуки выстрелов.

Признаюсь, я закричала. За дверью уборной слышались грубые выстрелы дробовиков, приправленные звонкой дробью автоматических винтовок. И мужские вопли.

Да, я вся сжалась. Да. Я была ужасно напугана. Я побывала на Второй мировой войне. Хотя я и не должна была видеть боевые действия, в действительности иногда… иногда в результате своих перегоночных полетов я оказывалась в осаде. Я знала, что происходит снаружи, и надо быть полной дурой, чтобы не бояться, когда от смерти тебя отделяют лишь стены и пластиковая дверь туалета.

Я прижалась к полу, обхватила голову руками и постаралась занимать как можно меньше пространства. Вот и все. Вот и итог моего геройства – попытка не стать застреленной.

Звуки стрельбы стихли.

– Все чисто! – вторил один мужской голос другому, пока, наконец, кто-то не остановился за дверью, ведущей в туалет. Ручка опустилась: – Доктор Йорк? Сержант Митчелл Онемус, ООН.

– Да. Секунду.

Я вытерла глаза и оперлась рукой о стену, чтобы подняться на ноги. Пусть я и вжималась в пол от страха, но если останусь тут – меня не спасут. Мне понадобилось несколько попыток, прежде чем пальцы меня послушались и смогли повернуть замок.

За дверью запахи рвоты и мочи перекрывала вонь бездымного пороха. Я не могла себе даже представить, что в ракете может пахнуть еще хуже, но так оно и было. У молодого солдата ООН были белая, усыпанная веснушками кожа и такие светлые ресницы, что я готова была поспорить – под шлемом у него спрятались белокурые локоны.

– Мэм? Вы в порядке?

– Спасибо. Да. – Я протянула руку. – Но идти без помощи я не смогу.

Рой скорчился на полу. Его грудная клетка истекала кровью. Между креслами протянулась, словно в мольбе, еще чья-то рука. Кто-то застонал от боли. Слава Богу! Слава не потому, что ему было больно, а потому, что этот человек был жив.

Можно было обойтись и без этого. Как бы странно это ни звучало, думаю, что, если бы президент все-таки приехал, они бы и в самом деле меня отпустили. Если бы только он приехал. Но этого никак не могло произойти.

* * *

Еще четыре часа ушло на медицинский осмотр и разбор полетов. А потом… О, позвольте я расскажу вам о чудотворной силе душа после того, как три месяца тебе приходится обходиться влажными полотенцами и сухим шампунем. Люди, которые никогда не бывали в космосе, не понимают, какая это роскошь – вода. Я сидела на табурете под струями воды в душе своего номера в акклиматизационном центре. Капли барабанили по голове, просачивались сквозь мои волосы и стекали по лицу и шее. Жидкое тепло обволакивало меня, скатывалось вниз по всей длине рук и ног, вызывая чувство восхищения.

Мне предстояло дать еще один, еще более длинный доклад, но в тот самый момент я могла позволить себе просто посидеть в душе. Я наклонилась, оперлась локтями на колени, и водопад пролился мне на спину, массируя кожу, как будто многочисленными пальцами, только из воды. За дверью ванной ждала дежурная. Она должна была помочь мне улечься на водяную кровать, которой в эту ночь я доверю свое изможденное тело. Мне ужасно хотелось остаться под этим душем навсегда, но я знала, что у меня будет еще много возможностей принять его позже. Или ванну. О… Опуститься в ванну и позволить теплой воде принять мой вес и держать меня на плаву.

Между тем это было уже как-то невежливо по отношению к дежурной. Я вздохнула, выключила воду и нажала на кнопку вызова. Дверь распахнулась, как будто дежурная ждала, положив руку на ручку, и…

В проеме показался Натаниэль. Он улыбнулся, и это было все равно что завидеть солнце.

– Вам требуется помощь, Леди-Астронавт?

Я протянула руку, которая, по ощущениям, весила килограммов тридцать.

– Наверное, кому-то придется помочь мне вытереться.

– С этим я справлюсь.

Натаниэль уже был босой. Он вошел в душевую, взял меня за руку и наклонился, чтобы поцеловать. Конечно, когда меня вытащили из ракеты, нам разрешили поговорить по телефону, но до этого самого момента Натаниэль все равно казался мне каким-то гипотетическим идеалом.

Рука моего мужа была теплой и знакомой, начиная с неизменной мозоли от карандаша на первой костяшке указательного пальца и заканчивая щекочущими светлыми волосками на тыльной стороне ладони. Его губы, прижавшиеся к моим, были теплыми и чуть потрескавшимися, но такими родными, что я буквально таяла от поцелуя. Когда ты не видишься со своей любовью три месяца, то первая встреча после разлуки… Прикосновения. Запахи. Само его присутствие космическим образом действовало на меня так, что я больше не чувствовала себя потерянной в сидерическом периоде[10].

Да, я все еще чувствовала себя слишком уставшей, чтобы твердо стоять на ногах, но хотя бы мир вокруг меня больше не кружился.

– Я так по тебе скучала.

– Я впервые по-настоящему испугался, что больше тебя не увижу.

Он потянулся и сорвал полотенце с вешалки.

– Мне ничего не угрожало. – Я поморщилась, когда на меня нахлынули воспоминания. – Если не считать момента, когда мы вошли в плотные слои.

От удивления у него отвисла челюсть.

– Эльма, тебя шестеро вооруженных мужчин держали в заложниках.

– Ну… да. Но пристрелить меня в их планы не входило. – Может, я бредила, но мне было ясно, что их гнев не был направлен на меня. – Эти парни просто охотились, увидели свой шанс и ухватились за него.

– Значит, они действовали импульсивно.

– Решительно. – Я зажмурилась, вспомнив, как блестели глаза Роя под его противогазом, когда он говорил о дочери. – У них были семьи. Они хотели сделать мир лучше для своих детей.

Я знаю это молчание, которое неизменно повисает, когда муж со мной не согласен. Он делает вдох, как будто собирается что-то сказать, а потом на мгновение задерживает дыхание. Натаниэль наконец выпустил воздух из легких и провел полотенцем по моей спине.

– Как бы то ни было, мне не терпится забрать тебя домой.

Если бы мы сейчас были дома, я бы спросила, с чем он не согласен, но я так устала, что позволила Натаниэлю сменить тему.

– Расскажи, что нового?

– Я купил новый ковер. – Полотенце скользило вниз по моему бедру. – Точнее, его выбрала Николь Уоргин, а я пустил на него заработанные непосильным трудом деньги.

– А бывают деньги, заработанные посильным трудом?

– Возможно, если ты зарабатываешь лежа?

Натаниэль говорил, а полотенце под его руками повторяло изгибы моего тела, как будто он пытался убедиться в том, что я настоящая.

– Долго они мне лежать не дадут. – Сегодня я еще смогу отдохнуть, но завтра физиотерапевт уже займется моей вестибулярной системой, чтобы я могла заново привыкнуть к земной гравитации. К счастью, на этот раз дело пойдет быстрее, чем после моих первых полетов. Процесс был не из приятных, но за неделю мы уже управимся. – А какого он цвета?

– Что? А, ковер. М-м-м… красноватый? С рисунком. – Он на мгновение закусил нижнюю губу. – Сочетается с подушками на диване.

Я прищурилась, глядя на него.

– Хм-м-м… Ну, у Николь все в порядке со вкусом. И что же тебя побудило к покупке?

Натаниэль сложил полотенце.

– В прошлый раз у тебя были трудности с гладкими полами. Так что я подумал, что сила сцепления поможет.

Какой же у меня милый муж.

– В квартире я могу носить тапочки.

– Я знаю, но ведь тебе нравится ходить босиком. – Натаниэль повесил полотенце на место, и между его бровей пролегла морщинка: – Ковер хороший. Честное слово.

Я рассмеялась, и это было пугающе здорово. Я только что избежала двух потенциальных смертей, это если не говорить о долгом времени, проведенном в космосе, а мы с ним ковры обсуждаем.

– Я верю. – Я взяла его за руку и взглянула на дверь. – Поможешь мне лечь?

Натаниэль очень осторожно подвел меня к кровати. Я остановила его, обвивая руками его шею, и прильнула к нему. Он обхватил меня руками, нежно прижимая ладони к изможденному позвоночнику. Как же с ним хорошо! От одного лишь тепла его тела, которым он ко мне прижимался.

Глаза жгло, и я их закрыла, чтобы не отпугнуть расцветавшее внутри желание. Рукой Натаниэль нежно провел по моей пояснице, скользнул вниз, к ягодицам, а затем вернулся к талии. Он нежно сжал меня в своих объятиях, а потом чуть отступил, все еще поддерживая меня, чтобы я не упала. Со вздохом я позволила ему надеть на меня больничную рубашку, и мы прошли недолгий путь до водяной кровати.

В тех местах, где отошли корочки мозолей, ступни у меня горели, и я представила, что я Русалочка, которая шагает по острым ножам. Забавно, что мозоли у меня были сверху – от анкерных перекладин – и на кончиках пальцев, потому что ими приходилось каждый раз отталкиваться в прыжке, зато пятки у меня были мягкие и нежные, как кожа младенца.

Я медленно опустилась на кровать, и Натаниэль осторожно помог мне закинуть ноги. Я откинулась на спину и вздохнула. Звук получился похожим на выкачивание воздуха. Боже, как я устала! Водяная кровать была неплохим решением, но после нескольких месяцев, проведенных в микрогравитации, на Земле все кажется ужасно неудобным.

Я похлопала по кровати рядом с собой и перевернулась, освободив немного места для Натаниэля на узком водяном матрасе. Он осторожно опустился рядом, чтобы не слишком тревожить поверхность, и, прижавшись ко мне, свернулся калачиком. Натаниэль водил пальцем туда-сюда по моей ключице, заставляя мое сердце биться чаще.

– Миртл собирается делать вино из одуванчиков. – Это были просто разговоры ни о чем, которыми я наполняла пустоту между нами. Мы так долго были вдали друг от друга… У меня в голове скопилось столько слов и мыслей, что я не знала, с чего начать, и не помнила, чего еще не рассказывала мужу. – И я уверена, что после эксперимента с изюмом всем…

– Погоди. Эксперимента с изюмом?

– Ах да. Прости, я не могла тебе о нем рассказать, потому что в наземном ЦУП это бы все услышали. Помнишь, мы получили огромный запас изюма? Она его весь регидрировала и смогла запустить процесс ферментации.

– Она из него сделала вино? – Водяная кровать заходила ходуном от его смеха. – На Луне?

– Алкоголь – важная составляющая жизнеспособного общества.

Натаниэль чмокнул меня в щеку.

– Ну конечно. И как?

– На вкус как сироп от кашля со скипидаром.

Он присвистнул.

– Ого. А ты же знаешь, что на Земле лунное вино можно продавать за много тысяч?

– Ну, Анри Лемонт его перегнал и превратил в весьма достойный бренди, – я поморщилась. – Достойный, значит, его можно было нормально смешивать с соком. Нормально, значит, его вкус почти не ощущался.

– Странно, что она не пыталась ферментировать яблочный сок.

– Людям это было нужно. Поставка изюма пришла по запросу Ольги Баумгартнер, но она забеременела, и ей пришлось раньше вернуться на Землю.

Я пожала плечами, насколько это вообще было возможно сделать лежа.

– Да… Я про нее слышал, – Натаниэль вздохнул: – Кому-то рано или поздно все равно придется остаться наверху, если мы хотим, чтобы у нас была автономная колония.

– Ну а кто захочет, чтобы его дети стали подопытными крысами? Когда мы начали разводить на Луне кроликов, и то разразилась буча. – Активисты по защите прав животных тогда пришли в ярость, но, если вспомнить слова моей бабушки, с кроликов есть что съесть. – Крольчата, которых спустили на Землю, были в плачевном состоянии. Кто захочет обрекать своего ребенка на вечную жизнь вдали от родной планеты?

– Судя по тому, к чему все идет, желание тут роли не играет.

Я вздохнула и плотнее прижалась к мужу. Именно этого опасались Рой и его друзья: что в какой-то момент случится массовое бегство с Земли, а они останутся в стороне. И ведь они были правы: кто-то останется здесь. Либо из-за нехватки ресурсов, либо по политическим причинам, либо из чистого упрямства.

Казалось, что идеального решения не существует.

* * *

Думаю, вы вряд ли догадаетесь, что одна из тех вещей, по которым я скучаю в космосе, – служебные совещания по утрам понедельника. Хотя, наверное, не совсем правильно говорить, что я скучаю именно по совещаниям, но все-таки для меня это возможность поболтать с друзьями и коллегами. Ах да, еще нас там неизменно ждут кофе и пончики.

Я пришла на совещание через неделю после возвращения на Землю. На ногах я уже стояла гораздо крепче. Гомон сорока с лишним человек, которые болтали за чашкой того самого кофе, уплетая те самые пончики, так меня приободрил, что я зашагала еще увереннее. Корпус космонавтов очень разросся, так что сейчас здесь присутствовал только один департамент: летчиков-космонавтов. Мы – так называемая «элита». По сути, это означает, что мы проходим более серьезную подготовку, а еще (давайте сосредоточимся на самом важном) нам достаются лучшие пончики.

Бенкоски первым меня заметил и громко загудел:

– Леди-Астронавт приземлилась!

Элитный еще не значит благородный. Мое лицо зарделось и наверняка приобрело цвет сигнальной ракеты. Я была не единственной женщиной в помещении, но почему-то это прозвище накрепко прилипло именно ко мне. Все сгрудились вокруг меня, широко улыбаясь и хлопая меня по спине.

Малуф вручил мне чашку с дымящимся кофе.

– Ты. Была. Великолепна. Космические микробы… Ха!

– Это Хелен была великолепна. Космические микробы – ее идея.

– Это да. – Он приподнял свою кружку, как бы произнося тост в мою честь. – Но я уже отвесил ей комплимент, и к тому же это ты осталась на ракете.

В комнату широким шагом вошел Клемонс, благодаря чему я быстро перестала быть центром всеобщего внимания, потому что все поспешили занять места. Леонард и Хелен, наверное, тоже получают свою долю внимания на своем совещании с остальными участниками марсианской команды. С другой стороны, многие из этой команды тогда были на борту «Сигнуса», так что, возможно, они все это уже обсудили. А я была просто рада вернуться к космическим делам.

Перед тем как сесть, я утащила один пончик. В конце концов, я уселась между Сабихой и Имоджен. Клемонс начал что-то говорить, но в этот момент я как раз откусила первый кусочек пончика. Что я могу сказать… в космосе не получится ничего пожарить во фритюре. Пончик кажется пищей без особых изысков до тех пор, пока ты о нем не задумаешься по-настоящему. Глазурь начала кристаллизоваться: пончик вытягивал влагу из сахара, образуя сладкую корочку, которая отходила от теста с каждым укусом, обнажая нежную внутреннюю часть. Сахар, дрожжи, масло и, боже мой… В этом пончике был Бог.

Имоджен наклонилась ко мне и прошептала:

– А Натаниэль знает, что ты делаешь такое лицо за пределами спальни?

Я фыркнула и тут же подавилась. Воцарилось молчание, и Клемонс уставился на меня, пока я пыталась прокашляться. С пылающим лицом я глотнула кофе и в очередной раз прочистила горло:

– Простите. Гравитация.

Словно удовлетворенный этим комментарием, Клемонс кивнул и продолжил. Забавный факт: директор МАК ни разу не был в космосе. У него были проблемы с сердечным клапаном, и, возможно, он бы даже не пережил взлета. Тут я невольно вспомнила о словах Роя и его друзей о том, что космос доступен лишь небольшому проценту населения Земли. Многие люди будут вынуждены остаться. Все это будет сродни самоселективной евгенической программе… и, честно говоря, я только в этот момент осознала весь ужас происходящего.

Но разве у нас был выбор? То есть да, люди пытаются справиться с неконтролируемым парниковым эффектом, но к тому времени, когда станет совершенно ясно, что эти попытки провалились, основывать колонии будет слишком поздно. Я снова вздохнула, отложила пончик и придвинула к себе папку с документами, листая бумаги в попытке понять, какая теперь передо мной стояла задача.

Клемонс продолжал говорить. Он прошелся по повестке дня и теперь объяснял задачи для каждой отдельной группы. Я листала страницы, и брови у меня сдвигались все сильнее. Когда я дошла до конца папки, они словно вознамерились расколоть мое лицо пополам. Мое имя не упоминалось ни на одной из страниц.

В ряд моих задач во время пребывания на Земле входила тренировка поселенцев, отправлявшихся на Луну. Все космонавты занимались этим по очереди. Для каждого «класса» будущих поселенцев назначается двое космонавтов, которые знакомят новичков с правилами выживания на Луне. Я рассчитывала, что меня поставят на новый класс, но…

– Йорк. Отличная работа с манифестантами. Мы дадим тебе и другим космонавтам с того рейса еще неделю, чтобы вы разобрались с прессой. – Он, кажется, считал, что это своего рода награда, но я была с этим не согласна. Выпустив дым от сигары, Клемонс закрыл свою папку: – На этом все. За работу. Йорк, останься на минутку.

Я с улыбкой кивнула, но в горле у меня застрял стон. Терпеть не могу пресс-конференции. Сабиха сочувственно похлопала меня по плечу.

– Скажи, что мне нужна твоя помощь с перепрошивкой для симулятора лунного автобуса.

– Спасибо. – Я отодвинула стул и поднялась, направившись навстречу Клемонсу. – Сомневаюсь, что он так просто меня отпустит.

– Попробовать стоит. К тому же мне правда нужна помощь.

Я рассмеялась. Это уж вряд ли. У Сабихи было куда больше летных часов, чем у меня, но я была ей благодарна за попытку увести меня от публичного внимания. Я взяла свою папку и подошла к столу Клемонса.

– Сэр, вы хотели со мной поговорить?

– Да. – Он затянулся своей неизменной сигарой и выпустил изо рта клубы дыма, которые окружили его лицо, напоминая капли воды в условиях невесомости. – Малуф! Закрой за собой дверь.

Черт. Кажется… кажется, у меня неприятности. 2, 3, 5, 7, 11… А, наверняка, ерунда.

– Йорк… Тебе удалось многих впечатлить в этой ситуации с заложниками, – Клемонс опустил сигару, – многих. Ребята из связи с общественностью хотят прибрать тебя к рукам для интервью. Что думаешь? Я не хочу тебя туда отправлять, пока ты полностью не акклиматизировалась.

– Спасибо, сэр. – Ни один летчик или космонавт не признается в слабости, если этого можно избежать. Как бы я ни относилась к пресс-конференциям, я понимала их важность для космической программы: – Я с радостью сделаю все, что от меня требуется.

– Хорошо… хорошо… – он стряхнул пепел с сигары в стеклянную пепельницу, стоявшую на столе: – Тут вот какое дело. Космическая программа в последнее время столкнулась с некоторыми трудностями, и парни, которые взяли тебя в заложники, эти трудности олицетворяют. Люди, которые не понимают, насколько важна эта программа, давят на правительство, побуждая их отозвать финансирование.

– Мне известны эти проблемы.

Он кивнул.

– Поэтому нам нужен хороший пиар. Нам нужен кто-то, кем люди восхищаются. Ты… – он вздохнул, – помнишь, как много лет назад ты мне сказала, что в космической программе еще на ранних стадиях должно быть много женщин, чтобы продемонстрировать, что в космосе безопасно?

И куда он, черт возьми, клонит? Никогда за долгие годы совместной работы я не видела Клемонса таким взволнованным.

– Да, сэр.

– Ты была права. А я ужасно ошибался.

Я стояла как громом пораженная. У меня в голове словно открылся шлюз в открытый космос.

– Хм-м… Спасибо?

Он фыркнул, и улыбка смягчила черты его широкого лица.

– Люди вроде тебя… Они тебе доверяют. Так что… во благо космической программы, я хочу, чтобы ты стала «лицом» МАК и, в частности, присоединилась к первой экспедиции на Марс.

Глава четвертая

УРАГАН «КАРЛА» ГУБИТ ТЕХАС

Галвестон, штат Техас. 28 августа 1961 г.

Ураган «Карла» со скоростью ветра, достигающей 278 километров в час, считается одним из восьми самых сильных ураганов, поразивших техасское побережье с 1875 года. От шторма бегут мужчины, женщины и дети. В результате эвакуации населения мы столкнулись с самой массовой миграцией в результате чрезвычайных обстоятельств с момента падения метеорита в 1952 году.

Вся эта ситуация служит нам напоминанием о том, что, хотя нога человека может ступить на поверхность Марса, даже на Земле еще остаются природные силы, которые мы не понимаем и которые мы не в силах предотвратить или контролировать. Количество энергии, которое ураган выделяет каждую секунду, по крайней мере, в десять раз превышает энергию, которая выделилась над Вашингтоном, округ Колумбия, в результате падения метеорита. Иными словами, за все время своего существования ураган выделяет энергию 10 миллионов атомных бомб. Этот устрашающий факт должен подтолкнуть нас к определенного рода смирению перед лицом природы.

Я дала Клемонсу твердое обещание подумать над его предложением и вышла из конференц-зала. Прошла по вестибюлю к лестнице, пересекла крыло инженерного отдела и устремилась прямо в офис Натаниэля. Он, улыбаясь, оторвался от схем на чертежном столе.

Улыбка сползла с его лица, а вместе с ней на стол упал карандаш.

– Что случилось?

37, 41, 43… Я осторожно прикрыла дверь за собой. 47, 53, 59… Так же осторожно я втянула воздух в легкие и изящно, как учила меня мать, скрестила руки на груди.

– Клемонс предлагает мне полететь на Марс.

– Что?

– Он сказал, что у программы проблемы с финансированием?.. – Я словно отделилась от своего тела и теперь смотрела на себя со стороны, находясь в конце длинного тоннеля: – Николь еще на Луне тоже что-то такое упоминала.

– Да… – Натаниэль выдвинул потрепанный стул от «Эймс» и махнул мне рукой, чтобы я тоже села за стол: – Президент Денли… Он не делал никаких публичных заявлений, но, если верить Клемонсу, он и впрямь думает о том, чтобы заморозить космическую программу, несмотря на наши договоренности с ООН.

Я опустилась в кожаное кресло, которое скрипнуло под моим весом.

– Но ведь… Клемонс сказал, что хочет, чтобы я стала «лицом» МАК и повлияла на общественное мнение, – я уставилась на свои ладони: пальцы от волнения были плотно стиснуты: – Он даже сказал, что зря не допускал до программы женщин, а я была права в том, что женщины нужны, чтобы доказать, что в космосе безопасно.

Натаниэль присвистнул.

– Не знал, что все прямо так плохо.

– Вот и я о том же подумала.

Он наклонился и открыл ящик стола. Внутри был орел, которого я начала делать из перфокарт после своего предыдущего возвращения на Землю. Он наклонился, чтобы вызволить поделку, так что я не видела его лица, когда он спросил:

– Ты хочешь полететь?

– Я не знаю. – На краю стола стоял вентилятор. Он крутился туда-сюда, пытаясь охладить комнату. – То есть… Это же Марс. Но и полет будет длиться целых три года.

– Минимум. – Он поставил передо мной в ряд орла, мои крошечные медные ножницы для шитья и банку с клейстером. – Если бы речь шла о трех месяцах, ты бы полетела?

– Да. Ясное дело.

Он поднял глаза на меня.

– А если бы меня не было в этом уравнении? Но речь шла все равно о трех годах?

Я медленно вдохнула и так же медленно выпустила воздух.

– Да. Наверное. Не знаю. Я бы пропустила выпуск Томми. И столетний юбилей тетушки Эстер. – Надо было что-то срочно сделать с руками, пока я не сломала себе пальцы. Без сомнения, Натаниэль именно поэтому достал орла из ящика. Я потянулась в корзину для бумажного мусора за использованной перфокартой. Когда я ее достала, она немного тряслась в моей руке: – Просто… Клемонс хочет, чтобы я была на виду.

– Это значит, будет много пресс-конференций.

Он поморщился. Натаниэль прекрасно знал все мои… заскоки.

– Точно. А еще мне придется догонять остальных членов команды. Они готовятся уже четырнадцать месяцев. – Я в ужас приходила от одной только мысли об этом, но внутри меня уже разгоралась та самая жажда, благодаря которой я вообще оказалась в космической программе. Она скакала у меня внутри и хватала меня за сердце подобно пятилетке, которая упрашивает маму пойти в цирк. Я могла полететь туда, узнать, каково это, оказаться под другим небом и… – А ты бы полетел?

– Да. Если бы я мог всем этим заниматься… – Он обвел рукой свой стол, на котором в беспорядке громоздились кипы бумаг – олицетворение его занятого новым проектом разума. В углу стояла модель одного из кораблей, предназначавшихся для второй экспедиции на Марс: – …из космоса. Но пока я как-то не готов.

– Это же не постоянный переезд.

– А я хочу подождать, пока не возникнет необходимость в постоянном… – Он снова выпрямился в своем кресле, внимательно глядя на меня своими проницательными голубыми глазами: – В этом мы с тобой отличаемся. Полет туда и обратно для меня означал бы, что я три года не смогу заниматься любимым делом. А для тебя это значит три года, полностью посвященных именно тому, что ты так любишь.

– И три года вдали от тебя.

– Если бы меня не было в уравнении… ты бы точно полетела.

– Ты не та переменная, которую можно так просто исключить. – Я прикрепила к фигурке орла еще одну перфокарту. Через крошечные отверстия, подмигивая, проникал свет. Если бы и со словами все было так просто. Должен же быть способ не ходить кругами вокруг одной и той же проблемы. – На Луне мне и то было сложно, а это всего три месяца. К тому же там у нас была возможность изредка болтать и отправлять друг другу письма.

Он махнул рукой, словно эта проблема его не заботила.

– В программе предусмотрен телетайп для супругов и специально разработанный канал радиосвязи. Понятно, что задержка будет больше, но мы все равно сможем разговаривать. Слушай… Ты ведь думала о том, чтобы уволиться. Напомни-ка, почему.

Я вздохнула. Но ведь именно поэтому я к нему пришла. Ну, конечно, еще потому, что Натаниэль – мой муж, а решение, которое мне предстояло принять, непосредственно влияло и на него. Он помогает мне лучше понять саму себя, порой просто задавая правильные вопросы.

– Там куча причин. Перевозки, которыми я занимаюсь… по сути, я ведь просто вожу автобус. Да, это автобус в космическом пространстве, но все равно… Я хочу делать что-то значимое. Хотя это невероятное тщеславие и эгоизм, и я понимаю, что должна быть благодарна за то, что у меня вообще есть работа, и…

Натаниэль прочистил горло и, не сводя с меня взгляда, вопросительно приподнял брови.

Я замолчала и закрыла глаза. Будь оно все проклято, я никогда не смогу избавиться от чувства, будто мне надо просить прощения за то, что я хочу добиться успеха. 2, 3, 5, 7, 11, 13…

– Я хочу оставить след в истории. – Что ж, меня не поразила молния. Я открыла глаза и сфокусировалась на когтях орла, но все-таки заставила себя перейти к самому сложному моменту, который крылся в сердце этого разговора: – Но ведь тогда… Если мы хотим завести семью…

Он начал теребить нитку, торчащую из ткани брюк на колене.

– Это может подождать, пока ты не вернешься.

– Может ли? – Я вздохнула, отрезая излишки карты, которые спорхнули на стол. Мы все время откладывали беременность, и у нас были на то веские причины. Но если я полечу… – Радиация. Долгое время, проведенное в космосе. Во что превратятся за это время мои кости, даже при постоянных тренировках? Когда я вернусь, может случиться так, что я не смогу иметь детей.

– Если не сможешь… И если эту проблему нельзя будет решить, то, скорее всего, человеческая раса и вовсе безнадежна. – Натаниэль потер шею, уставившись в пол. – Прости. Как-то резко вышло. Но… ладно. Давай предположим, что ты уйдешь из космической программы. Чем ты тогда займешься?

Я открыла рот, и вдруг новый вдох словно позволил мне увидеть этот вариант будущего внутренним взором. Я бы снова работала в вычислительном отделе до самой беременности. Потом меня бы уволили. Я бы готовила, убиралась и растила ребенка до тех пор, пока он не достигнет какого-то неопределенного возраста, и тогда я стану работать на волонтерских началах на благотворительные организации, как это делала моя собственная мать. Я бы делала что-то важное, но в очень маленькой, очень узкой области. Математика. Полеты. Космос… Эти двери навсегда закрылись бы передо мной.

– Проклятье.

Натаниэль фыркнул. Потом он наклонился и положил ладонь на мою руку.

– Ты была бы счастлива?

Мне хотелось и того, и другого. Почему я не могу получить сразу все? Но он был прав. Я не хотела бросать космические полеты. Конечно, сейчас я была хваленым водителем автобуса, но и эта работа была полна красоты, которая невозможна на Земле. Экспедиция на Марс все еще была нерешенным вопросом, но…

– Нет. – Я потянулась за еще одной перфокартой, чтобы не смотреть в глаза мужу в момент признания собственного эгоизма. – Я хочу детей, но жизнь, которой я хочу жить, будет несправедлива по отношению к ним. Если и не Марс, то наверняка найдется что-то еще, что потребует от меня внимания и времени.

Он втянул воздух, как будто собираясь что-то сказать, а потом задержал дыхание. Я не стала давить в попытке выяснить, что же он решил оставить при себе, и сосредоточилась на вырезании. Я так говорю, но на деле я отвечала на его молчание своими руками. Птица продолжала обретать форму, а я укладывала перфокарты слоями, и они превращались в яйцо, лежавшее под когтями.

Наконец, Натаниэль откинулся на спинку кресла, которое отозвалось скрипом.

– Ладно. Значит, детей можно из уравнения выбросить. Это все упрощает. Ты хочешь полететь?

– Не знаю.

Три года. Три года вдали от мужчины, который понимает меня настолько хорошо, что даже не стал сомневаться в моих словах или попытаться убедить меня в неправоте. В отличие от космоса, здесь слезы могли капать и не застилать взор, но орел, которого я держала в руках, все равно казался размытым.

Натаниэль мягко вызволил его из моих рук и заключил меня в объятия. Оглядываясь назад, я понимаю, что орел, которого я сделала, скорее всего, ответил на все его вопросы.

Орел летел, но голова у него была повернута чуть в сторону, как будто он оглядывался через плечо. В когтях он сжимал яйцо. Символизм был грубоватым, но весьма ясным.

* * *

Даже после разговора с мужем я была сама не своя и понятия не имела, какой ответ дать Клемонсу. Поскольку у Натаниэля еще было много работы, я притворилась, что все в порядке. Он это принял, но, судя по всему, не особенно поверил. Я вышла в вестибюль, намереваясь вернуться в крыло космонавтов, и остановилась.

Мне не дали никакого задания, потому что Клемонс освободил мое расписание, чтобы я могла наверстать упущенное с марсианской командой. Он был уверен, что я соглашусь. Конечно, я могла бы благосклонно допустить, что он просто хотел предоставить мне свободу действий, чтобы я спокойно приняла решение, но к чему спорить с опытом прошлых лет?

Бережно держа готового орла из перфокарт в одной руке, я направилась в крыло космонавтов за своей сумкой. Если мне не дают работу, я вправе уйти. Может, заскочу в книжный, а потом пойду домой и утоплю пальцы ног в ворсе нового ковра.

У входа в офис я наткнулась на Хасиру и Паркера, которые как раз оттуда выходили вместе с Бетти. Ее ранее перевели из корпуса космонавтов в отдел по связи с общественностью. По мере расширения корпуса требовалось все больше узких специалистов, и Клемонс рассудил, что данная специальность подходит Бетти куда больше, чем пилотирование. Кажется, ей и впрямь там нравилось больше. Она брала интервью как на Земле, так и в космосе. Я бегло кивнула Паркеру, но он тут же мне улыбнулся. Я никогда не доверяла его улыбке.

– Йорк, а мы идем к воротам автографы раздавать. Пойдешь с нами?

Он знал, что я терпеть не могу эту историю с автографами. Бетти просияла и даже чуть привстала на цыпочки. Хасира за ее спиной смерила меня взглядом заложницы и сложила руки в мольбе. Сложно было взять и бросить ее: вид у нее был как у несчастного щенка.

– Конечно. Минутку, я только сумку заберу.

Я протиснулась между ними в крошечный офис и схватила со стола сумку, в которую осторожно положила своего орла. Он отправится со мной домой.

Когда я вернулась к коллегам, Паркер стоял, уперев руки в бока и выпятив челюсть вперед.

– No lo hiciste[11].

– Mach quatro. Honesto[12]. – Хасира подняла руки вверх. – Você pode verificar os logs do computador da minha trajetória, mas isso vai mudar a maneira como viajamos[13].

Паркер нахмурился, и между его бровей пролегла морщинка, когда он произнес какое-то слово одними губами. Потом он решительно кивнул и спросил:

– De que maneira?[14]

Я вопросительно приподняла бровь.

– Ты по-португальски говоришь?

– Пытаюсь. – Он пожал плечами и развернул нас к передней части здания. – Думаю, может пригодиться в общении с бразильцами на марсианской миссии. Но четыре Маха[15]? Серьезно?

– Ага, – кивнула Хасира.

– Это на «Тибериусе 47»?

Я пристроила сумку на локоть, чувствуя довольно сильную зависть: Хасира провела испытательный полет на этой штуке.

– Он красавец. – Она остановилась: Паркер открыл для нас входную дверь. – Мы с ним тренируем параболические дуги. Надеемся, что это даст возможность скользить вдоль поверхности планеты с меньшими затратами топлива.

Паркер вышел вслед за нами, и тяжелая дверь из стекла и стали захлопнулась за его спиной.

– На какую полосу можно его посадить на такой скорости?

– Мне понадобилась вся длина… о, черт, – Хасира вздохнула и покачала головой: – Девочка с фермы Уильямсов опять здесь.

Я не сразу поняла, что она имела в виду под фермой Уильямсов. Как-то у нас упала ракета на ферму, в результате чего погибло большинство ее жителей. Хасира не отрывала взгляда от маленькой девочки с каштановыми волосами, убранными в хвостики. На ней был потрепанный комбинезон, и она стояла среди группы таких же детишек.

Я ее уже видела, но так, как каждый день видишь одних и тех же людей, не обращая на них никакого внимания. Даже теперь, когда Хасира на нее показала, она не особенно выделялась из толпы. При взгляде на девочку невозможно было определить, что она пережила такую трагедию. Бедный ребенок.

Бетти повернулась к нам. На ее лице сияла широкая улыбка, как будто ничего не случилось.

– Нужно быть с ней поосторожнее. Ее мог привести сюда кто-то из репортеров в качестве подсадной утки, и…

Я отошла от нашей маленькой группки и устремилась к забору. Я не могла слушать о том, что эту девочку, лишившуюся семьи, используют как марионетку. Это же просто ребенок. «Быть с ней поосторожнее», да что вы говорите. Я проскользнула в ворота и побрела сквозь толпу репортеров и их сопровождающих. Все кричали в мою сторону:

– Доктор Йорк! Чего хотели захватчики?

– Эльма! Вам было страшно?

– Насколько опасны космические микробы?

К тому времени я хорошо научилась игнорировать подобные вопросы, поэтому я просто шла сквозь толпу, рассчитывая, что эти люди сами сообразят расступиться. Я подошла прямо к девчонке Уильямс. Она подняла голову и взглянула на меня.

Голос у нее был тоненьким и пронзительным, как будто ей было не больше трех лет.

– Вы полетите на Марс?

Я кивнула, хотя никогда и не была частью этой миссии.

– Может, ты тоже однажды туда полетишь. Как тебя зовут?

– Дороти. – Она теребила кончик косички, а вокруг нас щелкали затворами фотографы. Кто-то снимал нас на видео, но мне было на них плевать. Дороти склонила голову набок, словно задумавшись над моими словами. – А у вас на Марсе будут дети?

Устами младенца… В груди у меня все сжалось, как будто своими словами она выкачала из моих легких весь воздух. Ей было неизвестно о моем разговоре с Натаниэлем. Я так говорю, словно это был один-единственный разговор. Но на самом деле это было долгое обсуждение, к которому мы постоянно возвращались на протяжении последних двух лет. И хотя мы вроде бы пришли к решению, мне было непросто с ним смириться. Но я заставила себя вежливо улыбнуться. Улыбка, которой ты учишься, расхаживая в скафандре весом семьдесят три килограмма в условиях земной гравитации, когда фотограф делает очередной твой снимок.

О, я умела улыбаться через боль, благодарю покорно.

– Да, милая. Каждый ребенок, который родится на Марсе, окажется там благодаря мне.

– А как же те, кто рождается здесь?

А как же сироты вроде нее и все те люди, которые, по мнению нашего правительства, ничего не значат? И, что еще хуже, если космическую программу все-таки свернут, то как же все дети, которым придется расти на умирающей Земле? Я опустилась перед Дороти на колени. Решение было принято за меня. Я вытащила из сумки орла из перфокарт.

– А они в особенности.

* * *

Поговорив с Дороти и другими детьми, я вернулась внутрь и пошла прямо в офис Клемонса. Его секретарша, миссис Кар, подняла на меня взгляд, оторвавшись от печатной машинки, и улыбнулась.

– Ага, доктор Йорк. Как я рада снова видеть вас на Земле.

– Спасибо, – я махнула головой в сторону внутреннего офиса: – Он здесь?

– Да, и, кажется, не на телефоне. Позвольте, я проверю… – Она нажала на кнопку телефона внутренней связи. – Сэр? К вам доктор Йорк.

– Кто из них?

– Космонавтка.

Я слышала, как он довольно хрюкнул, – как через дверь, так и по интеркому.

– Пусть зайдет.

Даже после стольких лет у меня иногда потели ладони во время беседы с Клемонсом. Для этого не было никаких причин, но наш мозг порой выдает странные штуки. Как бы то ни было, я сперва вытерла ладони о свои брюки и только потом толкнула дверь, которая вела в задымленный офис.

Клемонс в одной руке держал сигару. Он откинулся на спинку кресла и смотрел, как я вхожу. Живот у него в последние годы все сильнее выдавался вперед, но лицо не утратило ни капли жесткости.

– Присаживайся.

– Я много времени не отниму… – я уселась на стул напротив, злясь на себя за то, что уже прошу прощения за вторжение: – Я согласна. Я полечу на Марс.

Он загасил сигару и хлопнул в ладоши. Лицо у него расплылось в радостной улыбке.

– Моя милая девочка, ты даже не представляешь, насколько это важно.

Я только что видела детей, на которых непосредственно скажется как наш успех, так и поражение. Уверена, я куда лучше Клемонса, сидящего в своем безопасном офисе, понимала, что поставлено на карту.

– Я сделаю все что угодно, чтобы мы продолжали двигаться вперед.

– Отлично, – он залез в картотечный ящик и вытащил из него папку: – Я надеялся, что ты согласишься, так что попросил миссис Кар собрать для тебя документы. Здесь основной график работ экипажа и план занятий, чтобы ты могла наверстать упущенное.

Мы вместе просмотрели все документы, и Клемонс кратко ввел меня в курс дела. Глядя на характеристики и понимая, сколько всего мне нужно изучить, чтобы догнать остальных членов команды, я почувствовала воодушевление. Я так давно не сталкивалась с серьезными задачами, что теперь сердце у меня буквально пело от предвкушения.

И только после того как я вышла из его офиса, сжимая под мышкой пакет документов, – только после того, как я вышла из здания и села на трамвай, направлявшийся в деловой центр, – только тогда до меня дошло, что я так ничего и не сказала о своем окончательном решении Натаниэлю.

Из-за долгого пребывания в космосе в одиночестве я совсем забыла, что значит быть в паре.

Глава пятая

СВЯЩЕННИКИ ДОБИВАЮТСЯ МИРА В ЧИКАГО

В негритянский район пришли священнослужители,

и в городе становится спокойнее

Специально для «Нэшнл Таймс»

Чикаго, штат Иллинойс. 28 августа 1961 г.

Сегодня в Уэст-Сайде – районе Чикаго, охваченном восстаниями, – было спокойно, однако нацгвардейцы продолжали дежурить у пяти оружейных складов города. Усиленные отряды полиции патрулировали район с целью предотвращения повторных бесчинств, в результате которых вечером пятницы пострадали 60 человек. Пивные заведения будут закрыты вплоть до получения особого распоряжения.

Лидеры движения борцов за гражданские права пояснили, что бо́льшая часть рабочих мест в этом регионе связана с космической индустрией, но средний уровень образования при этом ограничивается восьмым классом. Это связано с высоким числом беженцев с Восточного побережья, чье обучение резко закончилось в связи с падением метеорита. Учитывая, что многие из этих людей не обладают достаточными компетенциями для работы в сфере высоких технологий, уровень безработицы в этом районе достигает 18 процентов. Они также сообщили, что общественным организациям не хватает уверенных лидеров, и потому воинственно настроенные маргинальные группировки вроде «Земля прежде всего» довольно успешно восполнили этот пробел.

На Луне я всегда ем в столовой вместе с остальными обитателями колонии, но дома я готовлю сама. Иногда я делаю это от стресса. Иногда от стресса я готовлю целый кошерный ужин. После беседы с Клемонсом я сделала еще и пирог. К тому времени, как домой вернулся Натаниэль, в квартире стало душно, и все комнаты пропахли шоколадом, розмарином, говядиной и красным вином. Я сидела напротив вентилятора, наклонившись к нему поближе, чтобы воздух попадал в ложбинку между грудей. Я уже успела пожалеть о своем решении приготовить ужин, но в то же время раздумывала, не приготовить ли мне что-нибудь еще.

Все мои сожаления сошли на нет, когда в дверном проеме замер Натаниэль, вздернув голову. Он втянул носом воздух и улыбнулся.

– Твой фирменный беф бургиньон?

– А еще запеченный картофель. И салат. – Я поднялась на ноги и вернула вентилятор в его изначальное положение, в котором он тут же начал вертеться туда-сюда. – И еще печенье.

Он поставил свой портфель на пол у двери и повесил шляпу на вешалку.

– Я уже говорил, как я по тебе соскучился?

– Я сказала Клемонсу, что полечу. – Я закусила губу. Дерьмо. Я ведь планировала все обсудить за ужином. – Прости.

Натаниэль пересек комнату и взял мои руки в свои. Он мягко сжал обе мои ладони, глядя на них так, будто увидел что-то необычайно редкое. Он вздохнул, но его черты тут же смягчила улыбка.

– Что ж… Я знал, что ты полетишь.

– Прости. Еще есть время пойти на попятную.

– Нет. Эльма… – Он поднял глаза. В них стояли слезы. Меня пробила дрожь. Он поднял мою левую руку и поцеловал безымянный палец. – Я был уверен, что ты этого хочешь, просто ждал, пока ты сама к этому придешь. Я ведь мог ошибиться.

– Но…

Мой муж покачал головой, продолжая улыбаться, хотя глаза у него покраснели.

– Я не хочу, чтобы ты сидела на Земле и жалела о том, что не можешь подняться к звездам. Какой бы это был брак?

* * *

Проводить время вдали от Натаниэля мне пришлось почти сразу. Обучение, о котором говорила Хелен, проходило в планетарии Адлера. Я все жду, когда для навигации в космосе придумают что-нибудь получше секстанта, но без магнитного поля мы неизменно зависим от звезд. Конечно, у нас еще есть БИИ – блок инерциальных измерителей, но мы все равно использовали звезды в качестве точек отсчета. К тому же, учитывая, что БИИ, по сути, представлял собой кучку гироскопов, за звездами в любом случае сперва наблюдал живой человек. С помощью секстанта.

А еще… блок измерителей за весь его долгий срок путешествия приходится периодически перезагружать, потому что гироскопы отклоняются от курса. И потому, чтобы снова выровнять их положение, нужно, чтобы на звезды смотрел космонавт. С помощью секстанта.

Конечно, я знала, как пользоваться секстантом, потому что мне приходилось прибегать к помощи этого прибора каждый раз во время полета с Луны на «Лунетту», но для полета на Марс нужно будет ориентироваться по другим звездам. Так что я собиралась присоединиться к группе штурманов-вычислителей и летчиков, чтобы научиться опознавать звезды, которые нам встретятся по пути на Красную планету. С помощью секстанта.

Остальные члены группы уже находились в планетарии Адлера в Чикаго, так что я отправилась туда же, едва успев провести дома с Натаниэлем недели две. Хотелось бы прилететь в точку назначения на борту T-38, но полет коммерческим рейсом позволял мне посвятить некоторое время изучению кип документации. Несмотря на то, что полностью войти в курс дела мне не удалось, к тому времени, когда я оказалась на продуваемой всеми ветрами лестнице планетария, я хотя бы представляла, какие вопросы задавать.

Пусть вас не обманывает устаревший облик планетария в духе ар-деко. Мрамор, может, и вышел из моды еще лет тридцать назад, зато сам планетарий был оснащен по последнему слову техники. О да, планетарии мне нравятся.

На первый взгляд, это может показаться смешным, я ведь полжизни провожу в космосе, но… С Луны мы редко видим звезды. Мы погребены под поверхностью, а если и выходим из своих труб, то ничего не видим. Чтобы небо вокруг стало достаточно темным, мы должны оказаться в тени Земли. К тому же в планетарии можно ускорять время и вращать небо в любом направлении.

Я толкнула дверь в здание. На моем лице сияла улыбка, а в руках устроилась огромная папка. Бетти с широкой ухмылкой подскочила со своего стула.

– Эльма! А я-то думала, нас разыграли, когда сообщили, что ты к нам присоединишься.

Я быстро ее обняла.

– Клемонс и тебя сюда отправил, да?

Бетти кивнула и махнула рукой на фотографа за ее спиной.

– Фил не помешает?

– Нет, конечно.

Я кивнула мужчине и мысленно поклялась себе его игнорировать, а потом повернулась к остальным членам команды.

Или команд. Для экспедиции подготовили беспилотный грузовой корабль, «Санта-Мария», а два пилотируемых судна были близнецами, получившими ласковые прозвища «Нинья» и «Пинта»[16]. На каждом корабле было по два пилота и два штурмана-вычислителя, потому что в МАК обожали все дублировать на всякий случай. Сейчас все эти люди уткнули носы в свои папки, которыми нас нагрузила МАК. Они едва лишь взглянули на меня, когда я подошла поздороваться.

Пилотами «Пинты» были Дерек Бенкоски и Вандербильт де Бер. Эти двое вполне могли бы быть близнецами: одна и та же военная порода с прямыми углами и широкими подбородками. Что с того, что один из них был американским поляком, а другой – южноафриканцем? Это все пустяки. Штурманы у них тоже были белыми. Ходил слух, что ЮАР грозилась свернуть финансирование, если их людям придется лететь в экипаже, не состоящем на сто процентов из белых.

Как бы то ни было, единственные чернокожие марсианской миссии были членами экипажа «Ниньи», хотя ни один из них не был пилотом. Пилотом же был Стетсон Паркер, который откинулся в своем кресле, вытянув перед собой ноги. Он держал в руках секстант и пытался удержать медное устройство в равновесии у себя на ладони.

Наш второй пилот, Эстеван Терразас, поднялся на ноги, но его улыбка показалась мне неловкой и скованной. Мы как-то летали на Луну вместе, и этот взгляд мне был знаком. Он пытался напустить на себя бодрый вид, хотя на самом деле был чем-то расстроен.

– Привет, Йорк.

Мы пожали руки, обменялись любезностями, но я не стала спрашивать, в чем дело. Все из-за этого фотографа Фила. В присутствии прессы всем нам приходилось быть паиньками, даже если речь шла о ведомственных фотографах.

Еще здесь была Флоренс Грей. В прошлом году мы встречались на корпоративе, а еще мы обе дружили с Хелен. Флоренс была миниатюрной чернокожей женщиной, которая во время войны служила радиодешифровщицей, а теперь заслужила репутацию невероятно быстрого штурмана-вычислителя.

– Флоренс. Как ты?

Я протянула ей руку. Она пару секунд просто смотрела на нее, а потом вздохнула и все-таки пожала.

– Нормально.

И она снова уткнулась в папку с документацией. Как-то… невежливо.

Я оглядела помещение.

– А где Хелен?

Флоренс резко захлопнула свою папку.

– Серьезно?

Она встала и вышла из комнаты.

Я проводила ее взглядом, чуть приоткрыв рот от удивления, а Фил в это время фотографировал. Пытаясь держать лицо, я повернулась к остальным. Какое-то время все они пялились на меня, а потом снова вернулись к своим мануалам.

Все, кроме Паркера, который с кривой ухмылкой продолжал играться со своим чертовым секстантом. Он уставился на меня, втянул воздух, чтобы заговорить, и…

Между нами выросла Бетти. Она махнула рукой Филу, который послушно опустил камеру. Бетти наклонилась ко мне и прошептала:

– Хелен сняли с команды, чтобы освободить тебе место.

У меня все поплыло перед глазами, а кожу обдало жаром. Какого… черта.

Судя по всему, я произнесла эти слова вслух, потому что Паркер рассмеялся.

– Да ладно тебе, Йорк. Как будто ты не знаешь про норму провоза багажа… Ты что, думала, тебя просто добавят в команду?

– Знаешь… Я и правда не понимаю, с чего я решила, что Клемонс будет играть со мной по-честному, – и вот что я получила, поверив ему. – Что ж, не буду вам мешать.

Щеки у меня все еще горели, и я даже не могу сказать, от гнева или от стыда. Я должна была догадаться. Я должна была догадаться, что меня не могут просто добавить в команду. Каждый корабль рассчитан на семь человек. Ну, конечно, они не могли просто добавить меня и припасы на целый лишний рот, не выкинув из команды кого-то другого. И раз уж они добавили нового штурмана-вычислителя, естественно, пришлось другого штурмана убрать, чтобы сохранить баланс.

Я отступила на шаг назад. Меня трясло. Я бросилась прочь. Будь ты проклят, Клемонс. Почему он ничего не сказал?

– Йорк, ты куда?

Кресло Паркера издало металлический скрип, когда он встал.

– Пойду уволюсь, чтобы Хелен могла вернуться.

– Хорошо. Так будет правильно. – Его шаги глухо звучали за моей спиной: он шел за мной по покрытому ковром коридору. – Хочешь, я тебя отвезу? Так наша команда сможет быстрее восстановиться.

Он специально выводил меня из себя, но я резко остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Да. Хочу.

* * *

Мы с Паркером… мы не особенно ладили, но после четырех лет совместной работы нам удалось выработать профессиональное уважение друг к другу. К тому моменту, как мы прошли предполетную подготовку и оказались в воздухе, я достаточно успокоилась и могла хотя бы попытаться вести себя цивилизованно.

С заднего кресла Т-38 мне был виден шлем Паркера, а компанию мне составлял шум ветра. Паркер поднял нас высоко над облаками, в прекрасное и чистое голубое небо. Я громко вздохнула. Активировалась система голосового управления, и мой голос теперь звучал у Паркера в наушниках.

– Мне жаль. Стоило догадаться.

– Да уж. Стоило. – Вот говнюк. То есть, конечно, он был прав, но необязательно ведь сыпать соль на рану. Его шлем слегка повернулся, как будто он хотел обернуться и посмотреть на меня. – Но и Клемонсу стоило что-нибудь сказать. Он дерьмово поступил.

– Если бы я только знала, то ни за что бы не согласилась.

– Не сомневаюсь, – под нами прокатывались белые волны облаков. – Если честно, я не думал, что ты хоть при каких обстоятельствах согласишься.

– Ты про Марс?

– Ты ведь уже от него отказывалась.

Да, отказывалась. В то время, когда о программе только начали говорить, я решила, что с меня хватит и Луны. Мне не хотелось отлучаться с Земли надолго.

– Финансирование сокращают… Клемонс снова хочет меня использовать.

Паркер вздохнул и покачал головой.

– Знаешь, было бы неплохо, если бы во главе программы встали настоящие ученые, а не политики и прихлебатели-пиарщики.

– Тут я с тобой соглашусь. – С другой стороны, я не знала, к чему приведет мой уход. Возможно, ни к чему хорошему. Но я не собиралась красть такую возможность у человека, который так долго и усердно работал. Хотя Рейнард меня, пожалуй, будет за это проклинать, ведь, вернувшись в программу, Хелен улетит от него. – Как твоя жена относится ко всей этой идее трехлетней разлуки?

От шлема Паркера отражался солнечный свет. Он едва качнулся из стороны в сторону. Вокруг нас шипел воздух, отягощенный его молчанием.

С чего я вообще взяла, что могу задавать вопросы личного характера? Мы относились друг к другу с уважением. Но не более того.

– Забудь. И прости, я зря подняла эту тему.

Паркер прочистил горло. Его шлем задвигался так быстро, что солнечные блики пустились в пляс на изогнутой поверхности.

– Она… – его голос сорвался: – Это она убедила меня лететь.

В его голосе ясно чувствовались любовь и боль. И я невольно удивилась, потому что последние четыре года Паркер крутил роман с Бетти.

* * *

Какая-то часть меня ожидала, что Паркер не упустит возможности взглянуть на шоу и пойдет в офис Клемонса вместе со мной, но в какой-то момент он отстал от меня и пошел в сторону крыла космонавтов. Я призвала себе на помощь унаследованную от матери выправку и холодную ярость южанки, после чего вошла в приемную Клемонса с такой прямой спиной, словно держала на голове стопку книг.

Миссис Кар подняла голову и улыбнулась.

– Доктор Йорк! А я думала, вы в Чикаго.

За ее спиной дверь в офис Клемонса была открыта. Он сидел, закинув ноги на стол, и читал журнал.

Я ответила чуть громче, чем требовалось, чтобы он меня услышал.

– Я и была там, но кое-что случилось. Директор не занят?

Клемонс опустил журнал и убрал ноги со стола.

– Проходи.

Я вошла и закрыла за собой дверь – на случай, если вдруг мне придется повысить голос. Клемонс вопросительно приподнял брови и взял из пепельницы сигару.

– Тебе Паркер докучает?

– Нет, сэр. – Я убрала руки за спину, чтобы подавить желание засунуть их в карманы летного костюма. – Я пришла подать в отставку.

Клемонс неуклюже перехватил сигару, и она полетела на пол, оставляя за собой хвост из дыма и пепла подобно затухающей ракете.

– Какого… – он подхватил сигару с пола. – Что Паркер натворил?

– Он мне не докучает. – Хотя тот факт, что Клемонс сразу пришел к такому выводу, не сулил ничего хорошего в отношении миссии. – Вообще-то он даже сам предложил подкинуть меня из Чикаго, за что я ему очень признательна. Я намереваюсь уйти в отставку, чтобы Хелен Кармуш вернулась в состав экспедиции.

Если бы Клемонс обращал на такие мелочи внимание, он бы знал, что чем вежливее я начинала разговаривать, тем больше я злилась.

– Давай без глупостей.

Судя по всему, он не обращал внимания.

– Глупостей? – Я шагнула к нему и оперлась ладонями о стол. Вот однозначный плюс в моем решении уволиться: наконец-то я могла не беспокоиться о том, что он обо мне подумает. – Хелен Кармуш готовилась к этой миссии больше года. Она разбирается в вычислениях не хуже меня. Глупость – это снимать ее с экспедиции и заменять ее человеком, который все время будет пытаться наверстать упущенное.

Клемонс потушил свою сигару и поднял обе ладони в умоляющем жесте.

– Я бы тебя попросил пересмотреть свою позицию.

– Нет. Это исключено.

– Кармуш согласилась на замену. – Он встал и обошел стол, глядя на меня сверху вниз. – Мы с ней пришли к тому, что она вместе с мужем войдет в состав следующей группы колонистов, если у нее еще будет желание. На этой миссии нам нужна ты.

– В рекламных целях! Во всех других отношениях я стану просто балластом, потому что я пришла на смену квалифицированному специалисту.

– Да, – Клемонс застегнул свой пиджак, а затем, пожав плечами, снова расстегнул. – Я знаю о рисках, и да, это нам поможет. Уже помогло, и сенаторы готовы оказать нам финансовую поддержку. Ты вообще знаешь, у скольких из них есть дочери – фанатки Леди-Астронавта? И все благодаря тебе?

Мой живот сковал ужас.

– И этого достаточно, чтобы поставить всю экспедицию и ее участников под угрозу?

– Ты ведь уже согласилась. И ты была готова все наверстать.

– Потому что вы решили мне не сообщать, что мною заменят кого-то другого. – Я покачала головой, но мне никак не удавалось выбросить из нее мысль о том, как радовалась предстоящей миссии Хелен. – Я не на это соглашалась.

– Если ты сейчас дашь задний ход, это будет выглядеть плохо. Очень плохо. Мы ведь уже выступили с заявлениями. – Клемонс упер руки в бока. Даже без традиционного облака дыма он довлел надо мной. – Подумай, что скажет пресса, если первая женщина-космонавтка оставит миссию.

– Первой женщиной, полетевшей в космос, стала Хасира.

– Ты – первая американка, а Хасира все равно от нас уходит, чтобы выйти замуж, – он покачал головой. – Нам нужно убедить конгресс штатов в том, что эта программа необходима. Если они обрежут финансирование, миссия обречена. Точка.

Я стиснула зубы, как будто так я могла усмирить разогнавшееся сердце.

– Но это неправильно.

– Это необходимо.

В тот момент я ненавидела Клемонса, потому что в его словах был смысл. Может, все было бы по-другому, если бы у меня не было брата-метеоролога, который снабжал меня последними сведениями о парниковом эффекте, угрожавшем Земле. Может, все было бы по-другому, если бы я не жила какое-то время в космосе и не видела своими глазами облака и сильнейшие штормы, сеявшие хаос на побережьях нашей страны.

– Позвольте мне хотя бы сделать вот что: я не стану принимать решение, пока не поговорю с Хелен.

Глава шестая

ИТАЛИЮ ПОРАЗИЛА АНОМАЛЬНАЯ ЖАРА

Рим, Италия 4 сентября 1961 г.

(«Ассошиэйтед Пресс»)

В Риме вводятся нормы снабжения водой. Город страдает от засухи и жары, подобных которым Италия не видела на протяжении последних семидесяти лет. По крайней мере, 21 человек погиб в результате жары, сопутствующих штормов и утопления во время попытки спастись.

Вчера в отдельных районах прошли грозы, обеспечившие небольшую передышку от жары, но Рима это не коснулось. От ударов молний погибло несколько человек, а также десятки животных на фермах. Кроме того, молнии стали причиной ряда пожаров. Римская водопроводная компания объявила о запуске программы по ограничению водоснабжения, в результате которой каждое домохозяйство на следующей неделе останется без воды максимум на сутки.

Клемонс сверлил взглядом пол. Мясистая шея, перевалившаяся через воротник, обрела цвет спелого помидора. Он решительно кивнул и повернулся к столу, захватив сигару и журнал.

– Позвони с моего телефона.

– Я пойду к ней домой и…

– Пожалуйста. – От этой просьбы я так опешила, что сразу замолчала. Клемонс повернул журнал так, чтобы я могла его рассмотреть. Журнал «Тайм». На обложке огромное художественное изображение Марса и единственное слово: «ЗАЧЕМ?» – Если решишь отказаться, я хочу знать об этом сразу, потому что этому агентству придется приложить все силы, чтобы сдержать распространение слухов.

Я сглотнула и кивнула, но не собиралась идти на попятную. Как только Клемонс вышел из комнаты, я взяла трубку и позвонила Хелен домой. Накручивая телефонный провод на запястье, я оперлась о стол, не решаясь сесть в кресло босса. Мои представления о приличиях бывают довольны забавными.

Хелен ответила только после третьего гудка.

– Дом Кармушей. Говорит Хелен Кармуш.

– Привет… Это Эльма, – я прочистила горло, слушая воцарившееся в трубке молчание. Тихий треск помех ответил сразу на многие вопросы: – Я только сейчас узнала, что тебя сняли с программы… Но Клемонс сказал, что ты согласилась. Ты… ты точно согласна?

– Так я смогу проводить больше времени с Рейнардом.

– Но ты так много работала. – Я выждала несколько секунд, давая ей возможность ответить. Но из трубки доносился только едва слышный шум ее дыхания – единственный индикатор того, что связь не прервалась. – Я сказала Клемонсу, что никуда не полечу, если ты не согласна со своим увольнением.

– Да, Эльма, ну конечно. Ты можешь спокойно лететь.

Когда Хелен чему-то радуется, в ее голосе пробивается тайваньский акцент. А вот когда она злится, то начинает говорить как аристократка с северо-востока США. Прямо сейчас я беседовала чуть ли не с Кэтрин Хепберн[17].

– Послушай, если ты против, я откажусь. Я ему так и сказала.

– Ради всего святого! Я тебе уже сказала, что я не против. Я разрешаю тебе лететь. Хочешь, чтобы я тебе сказала, как я счастлива? Ничего подобного. Мы с тобой подруги, но я не стану тебе лгать, чтобы ты почувствовала себя лучше.

– Я… Прости меня. Я не хотела… Я скажу ему, что не полечу.

– Это будет абсолютно неоправданная жертва, – Хелен вздохнула, и ее голос чуть смягчился. – Про тебя уже во всех газетах написали. Если ты сейчас уйдешь и наведешь шороху, программа лишится поддержки. Я понимаю, в какой ты оказалась ситуации, но в этом случае я точно против.

– Я уверена, что можно все представить в ином свете… отметить, как долго ты готовилась и почему ты гораздо больше подходишь для участия.

– Будь реалисткой. Дело вовсе не в подготовке. – В ее словах мне слышалось эхо Роя и других «первоземельщиков». – Я знаю, какое мне отведено место в Америке и в космической индустрии. Если сейчас я молча уступлю, то еще смогу попасть во вторую волну. А если я стану артачиться? Он с легкостью найдет повод оставить меня на Земле навсегда и все равно заменит. Конечно, я согласилась и согласилась с улыбкой. Это был единственный мудрый выход из ситуации.

– Давай тогда упирать на факт, что прямо сейчас я не представляю никакой ценности… Я скажу Клемонсу, что не полечу без тебя.

Не успела я договорить, как уже поняла, почему эта идея не прокатит. Мы обе знали об ограничениях в числе членов экипажа, но озвучила эту мысль Хелен. Я слышала, с каким презрением она фыркнула.

– Нельзя включить в экипаж лишнего члена, потому что на него уйдут дополнительные ресурсы, да и по весу не пройдет.

– Но ведь… – Я осеклась, не зная, что на это ответить. Должен же быть хоть какой-то выход.

– Им тогда придется заменить кого-то другого. Спасибо, но нет. Не хочу быть человеком, из-за которого уйдет кто-то другой. Тогда ненавидеть будут сразу двоих.

Ее слова навалились на меня такой тяжестью, что голова у меня склонилась к груди.

– Мне жаль.

– Я знаю. – В эти два слова Хелен уместила столько всего сразу. «Я знаю, что ты сожалеешь». «Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я винила во всем тебя». «Я знаю, что мы ничего не изменим». – Я подожду. Это нечестно, но, по крайней мере, стратегия мне знакома.

И вот тут… тут я почувствовала себя еще более гадкой.

* * *

Как только я согласилась во второй раз, отдел по связям с общественностью словно с цепи сорвался. Может, они заранее все распланировали, или все дело было в журнале. В журналах. Потому что статья в «Тайм» была не единственным разгромным материалом. Неприязнь к космической программе не так ясно ощущалась с Луны, где у нас не было возможности получать свежие газеты каждый день.

Как бы то ни было, уже через две недели я стояла вместе со Стетсоном Паркером за кулисами «Вечернего шоу».

В номере отеля я приняла таблетку «Милтауна». Теперь я стояла напротив стены, прокручивая в голове последовательность Фибоначчи[18], чтобы успокоиться. По крайней мере, меня в последнее время больше не рвало. Обычно.

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144…

За моей спиной Паркер описывал крошечные круги и встряхивал руками, словно пытаясь восстановить кровоснабжение. Рядом с нами ждал ассистент с доской-планшетом. В одном ухе у него сидел огромный наушник, как будто он управлял космическими полетами.

…233, 377, 610, 987, 1 597, 2 584, 4 181, 6 765…

Мужчина с планшетом наклонился ко мне и прошептал:

– Пора.

А на сцене Джек Пар[19] произнес:

– Давайте поприветствуем наших следующих гостей. Полковник Стетсон Паркер и доктор Эльма Йорк.

Я отвернулась от стены как раз в тот момент, когда Паркер натянул на лицо свою самую искреннюю улыбку. Он махнул рукой в сторону сцены.

– Дамы вперед.

Моя собственная улыбка казалась мне нервной и приклеенной. Юбка с шорохом обняла мои ноги, когда я вышла под свет софитов и услышала обрушившиеся на меня аплодисменты. За камерами и софитами в зале сидели настоящие люди. А с другой стороны экранов на меня смотрели еще целые миллионы.

…10 946, 17 711, 28 657…

Мистер Пар пожал руку мне и Паркеру. После этого последовала обязательная часть, где мы улыбались и махали зрителям, а затем нас наконец усадили в одинаковые кожаные кресла рядом с креслом ведущего. На полу между мной и Паркером стоял серебристый микрофон, и я осторожно скрестила ноги, чтобы не уронить его своими лодочками.

Поправив один из своих фирменных галстуков, Джек Пар наклонился к нам поближе, как будто кроме нас в помещении никого не было.

– Спасибо, что пришли. Должен сказать, что в глубине души я остался пятилетним мальчишкой. Знаю, вопрос банальный, но я должен спросить… Вы оба были на Луне?

Паркер рассмеялся. У него и правда был очень приятный смех.

– Я и сам в это не могу до конца поверить. Иногда приходится щипать себя.

– Так, а доктор Йорк… Вы ведь живете на Луне, это правда?

– Да, я живу в лунной колонии приблизительно шесть месяцев в году.

– Это ведь невероятно, – Джек Пар наклонился еще ближе – с улыбкой и непоседливым любопытством ребенка: – И как там?

– Куда больше похоже на Землю, чем можно подумать. Я пилотирую один из транспортных кораблей. Перевожу геологов и горняков с одного места на другое. Я выполняю регулярный маршрут, так что это все равно что водить автобус.

Паркер рядом со мной фыркнул.

– Только не нужно недооценивать доктора Йорк. Управлять таким кораблем совсем непросто из-за масконов?

Брови Джека Пара взлетели так высоко, что чуть не затерялись в линии роста волос.

– Маскони? Что это, массовые скопления лошадей?

Как я ему благодарна за эту шутку, пусть и очень глупую. Иначе у меня бы челюсть отвисла от такого комплимента со стороны Паркера.

– Масконы – это сокращение от mass concentration, то есть «концентрация массы». Это такие образования на поверхности Луны, которые обладают высокой плотностью, отчего корабль при прохождении над ними может неожиданно опускаться к поверхности.

– Погодите… то есть, это такие места на Луне, где больше гравитации?

Я кивнула.

– Здесь, на Земле, они тоже есть, но отклонения в гравитационном поле настолько несущественные, что вы их не заметите. Это одна из причин, почему автопилотирование на Луне невозможно. Для механического компьютера небольшого размера, который поместился бы на космическом корабле, это слишком сложные расчеты, – не всем интересны расчеты. Моя задача – превозносить прелести марсианской программы: – Но лунная колония позволяет примерно понять, как будет выглядеть колония на Марсе. Наверное, примерно то же самое испытывали первые американцы.

– А правда, что в лунной колонии есть музей искусства?

– Правда. – Я улыбнулась еще шире, и мне начало казаться, что кожа вокруг губ вот-вот лопнет. – Хотя, в общем-то, это всего лишь каморка площадью полтора метра. Колонисты создали крошечную вращающуюся выставку со скульптурами, текстильными изделиями и картинами.

Теперь и губы Паркера растянулись в напускной улыбке.

– Все так. Я с удовольствием туда заглядываю каждый раз, как оказываюсь на Луне. Там я понимаю, что человечество будет процветать среди звезд. Наше стремление к искусству – одна из отличительных черт человеческого рода.

– С нетерпением жду, как повлияет на художников Марс.

Едва ли бывает голос более веселый. Но ведь от меня этого и ждут. С каждой улыбкой внутренности у меня сжимались во все более тугой комок, и в кои-то веки не просто от тревоги, а от того, что меня использовали. Еще и в ущерб другим.

– Так, а теперь я хочу задать вопрос посерьезнее, если вы позволите. Доктор Йорк, по вашему возвращению на Землю корабль захватили террористы. Каково это было?

– Не то чтобы террористы… Это были мужчины, которые охотились неподалеку и которые… – Держали меня на прицеле. – Которых очень беспокоила идея того, что их могут бросить на Земле.

Немедленно вмешался Паркер. Он наклонился вперед, уперев локти в колени и соединив пальцы, отчего стал напоминать глубоко задумавшегося раввина.

– Именно этим и ценна наша работа в МАК. Мы летаем в космос, чтобы подготовить почву для остальных. Во времена фронтира[20] люди не могли и мечтать о том, чтобы перевезти бабулю через всю страну в крытом вагоне. И что мы видим сейчас? Она может отправиться хоть куда. И с космосом то же самое.

– Точно. Мы делаем космос местом, где даже бабушки будут чувствовать себя в безопасности, – когда я несу подобную околесицу, сложно догадаться, что у меня есть ученая степень в области физики и математики. Но, возможно, это мой шанс достучаться до людей вроде Роя, которые опасаются быть брошенными. – Это все целиком командная работа. В космической программе задействованы люди со всего земного шара. Например, Хелен Кармуш – штурман-вычислитель родом с Тайваня. Именно ей пришла в голову идея, благодаря которой все смогли спастись с «Сигнуса 14».

– А ты эту идею воплотила в жизнь, – Паркер ослепительно улыбался. – Так что нам ужасно повезло, что ты полетишь на Марс с нами.

Урод.

– О, я лишь часть большой команды. У нас еще есть Камила Шамун из Алжира, Эстеван Терразас из Испании и Рафаэль Авелино из Бразилии… и много кого еще. – Мне хотелось посмотреть прямо в камеру и обратиться к Рою, который, скорее всего, сидел сейчас где-нибудь в тюрьме, и сказать прямо: «Видишь, у нас не одни лишь белые. И мы все работаем сообща». Но вместо этого я сказала: – У нас там прям летучая Всемирная выставка.

Зрители рассмеялись. Класс. Могу взять с полки пирожок, ура-ура. Паркер тоже засмеялся и наклонился к Джеку Пару.

– И, конечно, каждый член команды является специалистом сразу в нескольких сферах.

Джек Пар приподнял брови.

– Вот как? И в чем вы сами специализируетесь?

– Я – командир экипажа. А еще пилот и лингвист, – Паркер ткнул в меня большим пальцем: – Доктор Йорк – физик, вычислитель и пилот. Тройная угроза. Если бы она еще в шахматы играла, был бы полный набор.

Я старательно улыбалась и смеялась вместе со всеми. Потому что, конечно, в шахматы я играть не умела. Зато в шахматы играла Хелен.

* * *

После окончания «Вечернего шоу» мне стоило вернуться в номер и заняться учебой, но как я могла не увидеть брата, оказавшись так рядом? Когда машина такси высадила меня и Паркера у отеля, Гершель уже сидел вместе с Томми на одном из шикарных бархатных диванов, украшавших лобби. Мой брат не сильно изменился с тех пор, как мы виделись на Рош ха-Шана[21], а вот Томми, кажется, вытянулся сантиметров на тридцать. Видимо, вот в чем разница между шестнадцати- и семнадцатилетними. Лицо у него все еще было совсем мальчишеским, зато челюсть приобретала форму, как у моего отца.

Племянник подскочил на ноги, расплывшись в довольной улыбке. Он уже пересек вестибюль и сжал меня в объятиях, а Гершель все еще возился со своими костылями.

– Тетя Эльма!

Томми горячо обнял меня, отчего я даже покачнулась. Боже, не дай ребенку моего сердца растерять свою любовь к жизни.

Ребенок моего сердца. На мгновение меня ослепило напоминание, что настоящего ребенка – ребенка от моего тела – у меня никогда не будет, и я ответила на объятия Томми с излишним пылом.

– Привет, приятель. – Я разжала руки и повернулась к Паркеру, который остановился в вестибюле вместе со мной. – Позволь тебе представить…

– Вот блин! Вы же Стетсон Паркер!

Паркер одарил его своей фирменной, якобы смущенной улыбкой.

– Да, это я. – Он протянул Томми руку, и они поздоровались по-мужски. – А ты, наверное, Томми.

Это меня застало врасплох. Насколько я помнила, я никогда не обсуждала своего племянника с… Нет, все-таки обсуждала. Это было в симуляторе смерти. Все космонавты отрабатывали действия, которые нужно предпринять в случае смерти кого-то из экипажа на лунной миссии. Мы подробно обсуждали, кого в таком случае необходимо оповестить и в каком порядке, так что Паркер знал о Томми, а я знала, что близнецов командира зовут Элмер и Уотсон.

– Так точно, сэр.

Томми все еще тряс руку Паркера, но грудь у него раздулась и стала раза в три больше при мысли о том, что я о нем рассказывала коллеге.

Покачиваясь, к нам подошел Гершель. Протезы ног слегка щелкали.

– Томми, наверняка полковнику Паркеру есть чем заняться.

– К сожалению, вы правы, – Паркер освободил свою руку и очень убедительно изобразил удрученную улыбку: – А ты наверняка хочешь провести время с тетушкой.

Когда у тебя есть брат, переживший полиомиелит, ты начинаешь замечать определенные вещи. Паркер не смотрел на костыли Гершеля и не опускал взгляд на его протезы. Большинство людей это делает, после чего на их лице неизменно появляется страдальческое выражение. Паркер же, при всех его пороках, порадовал моего брата абсолютно нормальным человеческим отношением.

Подмигнув Томми, Паркер направился прочь походкой настоящего героя Америки. Удаляясь, он крикнул через плечо:

– Сильно ее не задерживайте: ей еще нужно заняться домашкой, а завтра в школу.

Козлина. Он, конечно, был прав, но говорить это было совсем не обязательно. Я повернулась к Томми и Гершелю.

– Не хотите зайти в ресторан? Я умираю с голоду.

А еще я бы что-нибудь выпила. Хорошо, что ресторан работает допоздна.

– Да, отлично, – Гершель, покачиваясь, пошел рядом со мной в сторону стойки администратора, расположившейся у одной стены. – Тебе привет от тети Эстер. И от Дорис тоже.

– Мама не смогла прийти, потому что Рэйчел наказали, – Томми покачал головой, пытаясь придать себе серьезный и взрослый вид. – Она курила.

– Что?!

Моя тринадцатилетняя племянница курит?

– Томми, – Гершель нахмурился, взглянув на сына поверх очков, – зачем ты рассказываешь чужие секреты?

– Но это же всего лишь тетя Эльма.

Гершель прочистил горло.

– Не уверен, что твоя сестра с этим бы согласилась.

Прежде чем я смогла задать целый список накопившихся у меня вопросов, мы начали усаживаться за стол. Я даже представить себе не могла сигарету в руках племянницы. Ей же только тринадцать! Нет, четырнадцать. Но какая разница. Боже мой… Когда мы улетим на Марс, ей будет пятнадцать. И восемнадцать, когда я вернусь домой. А Томми будет учиться в колледже.

– Эльма… – Гершель положил ладонь на мое запястье: – В чем дело?

– М-м? – я заморгала, возвращаясь в реальность. Глаза жгло: – Просто был долгий день.

Он бросил взгляд на моего племянника. Не знаю, чувствовала ли я облегчение от того, что с нами был Томми, ведь из-за этого Гершель не мог мучить меня расспросами, или скорее разочарование от того, что я не могла все рассказать старшему брату. Хотя что я бы ему сказала? Мы с Натаниэлем не будем заводить детей, но это решение вряд ли кого-то вообще удивит. Тем более моего брата.

Гершель залез в карман.

– Вроде тут есть проигрыватель. Томми… Выберешь нам музыку?

Быстро, как заяц, племянник подхватил монеты в десять центов и ускакал из-за стола. Гершель тут же повернулся ко мне.

– Ну?

Я вздохнула и покачала головой.

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

– И я знаю, что ты сейчас увиливаешь. Он ведь быстро вернется.

– Я просто вдруг поняла, как сильно они повзрослеют за время моего отсутствия. – Я пожала плечами и покрутила в руках стакан с водой. – Раньше я как-то не подсчитывала.

– Впервые слышу, что ты чего-то не подсчитывала.

Я показала ему язык. Я же взрослая. Разве не очевидно?

– Мне даже без трехлетнего отсутствия сложно осознать, как быстро они растут. А что все-таки с Рэйчел?

Гершель оглянулся на Томми, который, судя по всему, читал подробное описание каждой песни, доступной на музыкальном автомате.

– Он не знает всей истории. Она курила травку.

– И ты мне ничего не сказал?

– Это было вчера. – Он снял очки и потер переносицу. – У нее есть парень, которого я не убил.

– Могу сделать это за тебя.

Он усмехнулся.

– Тебе придется опередить Дорис. В общем, он в выпускном классе. По всей видимости, очень симпатичный. А еще у него есть машина. Предложил ее подвезти после репетиции.

Я вся похолодела.

– Он не… то есть…

– Нет. Поэтому он еще жив. – Заиграла музыка, и Гершель снова оглянулся. – Время вышло. Просто держи в голове то, что Рэйчел будет сидеть дома все те годы, что тебя не будет.

Я кивнула и проглотила вставший в горле комок. Томми вернулся за стол, подпрыгивая в такт музыке. Он выбрал Sixty-Minute Man[22]. Ненавижу эту песню.

Глава седьмая

РАСХОДЫ НА КОСМОС

ПОДЛЕЖАТ СОКРАЩЕНИЮ

Клемонс начинает борьбу за бюджет;

сокращение финансов предполагает снижение налогов

Автор: Джон У. ФинниСпециально для «Нэшнл Таймс»

Канзас-Сити, штат Канзас, 4 декабря 1961 г.

Сегодня Международная аэрокосмическая коалиция начала борьбу со скептически настроенным Конгрессом, запрашивая взнос в космический бюджет Организации Объединенных Наций в размере 5,7 миллиарда долларов. МАК предупредила, что любые существенные сокращения поставят под угрозу запланированную пилотируемую экспедицию на Марс.

Широко распространены опасения, граничащие с идеями сопротивления. Они связаны с увеличением бюджета на работу агентства. Члены Конгресса утверждают, что непропорционально большая доля бюджета Соединенных Штатов Америки приходится на космическую программу. За этим скептическим отношением стоит целый ряд факторов, начиная от таких мирских и земных забот, как снижение налогов, и заканчивая озабоченностью целями национальной политики в космосе.

Судя по всему, от меня требовали слишком многого, прося сосредоточиться на подготовке. Вместо этого последние три месяца я постоянно летала туда-сюда – с тренировок на встречи с прессой, а в перерывах пыталась успеть вызубрить бесконечные документы в фирменных папках МАК.

Сейчас я сидела в одной из аудиторий вместе с остальными членами команды и изучала геологию. Передо мной на столе стоял ящик с пронумерованными камнями. Центр управления полетами не удовлетворится, если мы скажем, что нашли на Марсе что-то красное и крошащееся. Мы должны обладать достаточными знаниями, чтобы заявить, что этот материал гипидиоморфный, зернистый, порфиритовый, с красными среднезернистыми фенокристаллами.

Леонард находился в своей стихии. Он перебирал минералы в своем ящике с широкой улыбкой на лице. Сжав в руке крупный красный камень, он наклонился ко мне:

– Получается?

– Я пытаюсь.

Я скривилась, глядя на оценочную таблицу, которую мне нужно было заполнить. С какой стороны ни глянь, для будущего полета приходилось слишком много всего учить.

– Так, ладно… – Леонард ткнул пальцем в выделяющуюся на общем фоне темно-красную полоску на камне, который я усердно рассматривала. – Это пироксен, который мы можем увидеть…

Его прервал быстрый стук в дверь. В аудиторию заглянула голова Бетти.

– Привет! Извините, что прерываю, но мне нужна Эльма. Это совсем ненадолго.

– Рада, что она хоть кому-то нужна, – пробормотала себе под нос Флоренс, не отрывая глаз от тетради.

Я вздохнула и вцепилась в свой камень так сильно, словно он мог гарантировать мне безопасность.

– Это не может подождать?

– Прости, просто «БиБиСи» хотят… Это быстро. Честное слово, – она наклонилась, заглянув в комнату еще больше, и встретившись взглядом с Паркером, подмигнула ему: – Ты же поможешь ей все наверстать?

Паркер только пожал плечами. Не знаю, был ли это знак согласия или того, что ему все равно.

– Может, им кто-нибудь другой подойдет? – Почему всегда должна быть я? – Леонард… Ты ведь уже и так все знаешь.

– Им нужны твои фотографии с Натаниэлем. – Бетти виновато поморщилась. – Прости, мы просто сейчас прорабатываем историю мужа и жены.

Флоренс наклонилась к Леонарду. Думаю, ее слова не были предназначены для моих ушей, но я их все-таки услышала:

– Во всяком случае, на этот раз она не сможет нами прикрываться.

Я положила камень на стол.

– Это ты о чем?

Флоренс поджала губы и уставилась на меня своими ореховыми глазами поверх длинного аристократичного носа. Темные волосы она выпрямляла, и ее осуждающее лицо обрамлял аккуратный боб.

– Ты и правда хочешь сейчас об этом поговорить?

– Нам придется поговорить сейчас или в космосе. Лучше уж сейчас.

2, 3, 5, 7, 11…

– Ладно… «Летучая Всемирная выставка»? Я тебя умоляю. У нас на всю программу всего шестеро цветных космонавтов.

– Да. И я пытаюсь воздать вам должное. МАК на первых порах проявляла дискриминацию, и я упорно работала…

– Ты упорно работала, – Флоренс фыркнула и бросила взгляд на Леонарда: – А я не работала? А Леонард, Ида, Имоджен, Юджин и Миртл? Разве Хелен недостаточно упорно работала?

– Ну, конечно, нет! – …13, 17, 23… Я медленно вдохнула и попыталась не обращать внимания на тот факт, что в аудитории все теперь смотрели на нас. – Я поэтому и говорю о вас, чтобы вас не задвигали на задний план. Я пытаюсь помочь.

– Хм-м. Знаешь, что бы помогло? Если бы ты научилась делать свою чертову работу, – она снова повернулась к камням на своем столе: – Давай беги. Не заставляй фотографов ждать.

Я могла на это ответить десятком разных вещей, но вместо этого я прикусила язык и отодвинула стул.

Вот что интересно: необязательно кого-то любить, чтобы эффективно работать с этим человеком в команде. По правде говоря, лучше, если тебя ставят в пару с кем-то, в чьей компании тебе не особенно комфортно находиться, потому что в таком случае вы оба заинтересованы в том, чтобы как можно скорее расправиться со своими задачами и тем самым свести общение к минимуму. Когда ты работаешь в паре с другом, то, скорее всего, вы много шутите и маетесь дурью.

Если так посмотреть, то я смогла бы работать максимально эффективно с половиной марсианской команды. Ладно… это все-таки преувеличение, хотя мне и правда казалось, будто все до единого на меня сердятся. И, честно говоря, я даже не могла их за это винить. Мало того, что я присоединилась к команде так поздно и мне нужно было наверстать тонны упущенного, так еще и приходилось бегать туда-сюда на показушные мероприятия… а ведь это совсем не то, чем должен заниматься космонавт. И такая ситуация подразумевала, что всем остальным приходилось меня заменять. Очень часто.

Мы пошли по коридору, и аудитория осталась позади. Бетти бросила на меня быстрый взгляд.

– Ты в порядке?

– Конечно! – пропищала я.

– Я пыталась все это отложить. Правда.

– Я знаю. Просто… я и так с трудом за всеми поспеваю.

Бетти, поморщившись, кивнула.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я по большей части отказываю в интервью. Просто…

– Понимаю. Я в команде именно для этого.

Бетти привела меня в комнату, которую отдел по связям с общественностью превратил во что-то вроде гримерной. Со вздохом я уселась в кресло и отдалась в руки других людей, которые возились с макияжем и прической, пока я пыталась сосредоточиться на папке с документами, не имея доступа к образцам горных пород.

На Марсе нам пригодится умение находить потенциальные водные потоки. Их можно обнаружить благодаря небольшим расслоениям почвы или перекрестной слоистости, которые демонстрировали фестончатую структуру путем субаквальных отложений.

Я потерла лоб, и визажистка тут же отвела мою руку в сторону.

– Может размазаться.

– Точно.

С приоритетами у меня дело обстояло совсем плохо. При взгляде на мое отражение в зеркале можно было предположить, что я собралась на вечеринку в летном комбинезоне. Волосы лежали идеальными мягкими волнами, которые недолго бы держались, если бы я на самом деле занималась работой. И в симуляторах, и на Луне я обычно убирала волосы в платок, но прессу мало интересовала точность в отношении моего имиджа.

Визажистка повернула кресло, отпуская меня, и я, как верный пес, поплелась за Бетти в сторону инженерного крыла. Как бы я ни была раздражена, мне все равно стало легче, когда мы повернули за угол и прошли в офис Натаниэля.

Здесь кто-то прибрался. На рабочем столе красовалась орхидея, а угол чертежного стола освещал теплый свет лампы. Хотя они не стали просить мужа переодеться. Он был в своем твидовом пиджаке и однотонном синем галстуке, который…

Вообще-то… этот галстук я никогда не видела, но он выгодно подчеркивал цвет его глаз. Они засветились радостью при виде меня.

– Привет, доктор Йорк.

– Доброе утро, доктор Йорк.

Я подавила желание чмокнуть его в щеку. Не столько из-за присутствия фотографа и репортера, сколько из опасения оставить на его лице огромный красный след от помады.

Репортер, белый мужчина чуть за пятьдесят, положил на объемный живот блокнот и что-то быстро записывал.

– Я не отниму у вас много времени… Джерри. Как ты их хочешь снять?

– Нужны естественные кадры. Как вы обычно работаете вместе?

Мы не работали вместе. Во всяком случае, в последнее время. Я взглянула на Натаниэля и пожала плечами.

– Над чем ты сейчас работаешь?

– М-м-м… – Он обошел письменный стол, сел на стул и открыл ящик стола, который жалобно скрипнул. – Я изучал полетные планы для судов снабжения, которые полетят на Марс.

Он вытащил папку и положил на стол. Я подошла ближе и встала за его спиной. Склонившись у него над плечом, я вперила взгляд в вычисления и снова почувствовала себя оторванной от реальности. Я положила ладонь мужу на спину и нахмурилась, пытаясь понять, к чему относится запись «AMz в квадрате».

Блеснула вспышка.

– Изобразите счастье.

Фотограф по имени Джерри наклонился ближе. Его лоб за фотоаппаратом обрамляли гладкие черные волосы.

Я улыбнулась. Ох уж эта обязательная улыбка. Все просто потрясающе, и я обожаю космос! А вы?

Вспышка. Перед глазами у меня плыли фиолетовые пятна, и я больше не видела чисел на листе. Вспышка. 2, 3, 5, 7…

– Доктор Йорк… Эльма. Могу я к вам так обращаться? – Фотограф не стал дожидаться ответа. Он просто подошел ко мне и похлопал рукой по краешку стола. – Можете присесть на стол? Мне очень нравится ваш костюм, но за вашим мужем его совсем не видно. Натаниэль, кажется? Отлично… вот сюда. Хорошо. Прекрасно.

Я присела на краешек стола, из-за чего на документы стало неудобно смотреть. Хотя в самых первых капсулах комфорта было и того меньше.

– Можете сделать что-нибудь более научное? – Репортер сделал шаг вперед, постукивая карандашом по блокноту. – Тут непонятно, на что вы смотрите. Это может быть и просто налоговая отчетность.

Натаниэль взглянул на расчеты, которые были очень даже «научными», и потер затылок.

– М-м-м… Я только что отправил все модели на испытания в аэродинамической трубе. Может, чертежи?

– Как насчет этого?

Бетти вытащила из коробки на краю стола перфокарту.

– Не надо… – Натаниэль забрал у нее карту. – Они лежат в определенном порядке.

При виде карты глаза репортера округлились. Он словно не слышал Натаниэля.

– О-о-о! Прекрасно. Это будет получше модели, которую может слепить любой ребенок. Программирование на компьютере! Это и есть Наука с заглавной буквы!

Джерри навел на нас фотоаппарат.

– Нейт, покажите ее жене. Как будто вы ей что-то объясняете.

Натаниэль бросил на меня быстрый взгляд, приподняв брови, как будто он пытался понять, всерьез ли говорит фотограф. Что ж, это не хуже попытки припудрить носик на борту Т-38.

Я наклонилась поближе к мужу, чувствуя, как к горлу подступает смех.

– Да, милый. Давай, расскажи, что это за важная программистская штучка.

Я захлопала ресницами.

Натаниэль расхохотался, держа в руке перфокарту, как будто она что-то значила сама по себе. Это была крошечная деталь огромной программы, которая была столь же важна, как отдельный болтик. Космическое судно может без последнего развалиться, но он совсем не был определяющей частью.

Фотоаппарат зажужжал, мелькнула вспышка. Фотограф снял меня с беспечной и естественной улыбкой на лице. Этот снимок они впоследствии и станут использовать с припиской: «Радость космических полетов».

Но мы с Натаниэлем смеялись над абсолютной ненаучностью происходящего, в то время как мои коллеги в аудитории занимались настоящей наукой. Если им нужно было что-то более «научное», им стоило бы фотографировать людей в той аудитории. Но вместо этого они выбрали меня и превратили в столь же бесполезную вещь, как отдельная перфокарта.

* * *

Вот что нужно сказать о ношении скафандра на Земле: он рассчитан на меньшую гравитацию. Даже когда ты находишься в бассейне при лаборатории при нулевой плавучести[23] – гравитация неумолима. Да, она не особо действовала на сам скафандр, но внутри него я крутилась каждый раз, меняя положение. Будучи женщиной, я обладала не такой крупной комплекцией, как мужчины, на которых эти скафандры были рассчитаны, так что мне приходилось носить на бедрах специальные вставки, чтобы мои части тела не ходили ходуном внутри. Благодаря этому окружавшая меня воздушная полость распределялась равномерно, что позволяло перемещаться из горизонтального положения в вертикальное во время тренировки в бассейне, не борясь с гравитацией. Без этих вставок воздушный пузырь превращался в подобие огромного надувного мяча, привязанного к моему животу, который так и норовил развернуться в сторону поверхности. Из-за этого повернуться в любом другом направлении было проблематично.

По правде говоря, в космосе проблемы воздушного пузыря в скафандре не будет, но в лаборатории нулевой плавучести люди решали за тебя, способен ли ты на выход в открытый космос. Так что ни я, ни другие женщины не могли ни на что пожаловаться. Нет, сэр. Все просто великолепно, и мы просто счастливы плавать в этом бассейне.

Я боком висела в воде, и оболочка из стеклопластика впивалась мне в подмышку. Шея горела, потому что мне приходилось держать голову на весу внутри шлема. Пальцы ныли: я должна была сгибать жесткие перчатки и цепляться за край солнечной панели, «ремонт» которой мы осуществляли. Когда в скафандре давление повышалось на 0,34 бара по сравнению с атмосферным, любое движение ощущалось так, словно ты пытаешься преодолеть сверхмощный поток. В космосе ощущения были несколько иными, но такая тренировка давала представление о том, как это утомительно. Сгиб на перчатке превратился в металлическую проволоку, врезавшуюся в костяшку: таким жестким он стал из-за давления. Но если бы меня спросили, как у меня дела, я бы отвечала очень, очень бодро.

На другом краю солнечной панели Рафаэль Авелино выругался по-португальски, когда его перчатки соскользнули с ключа. Вокруг нас в специальной капсуле плавали водолазы поддержки. Они не остановили ключ, и тот уплыл прочь. Их работа заключалась в обеспечении нашей безопасности, а наша – в том, чтобы научиться производить ремонтные работы в условиях отсутствия гравитации. Ключ был прикреплен к так называемой рабочей мини-станции на груди его скафандра, так что далеко он уплыть не мог, но чтобы подтянуть его обратно к себе, все равно требовались огромные усилия.

По каналу связи раздавалась ругань Рафаэля, и я не сдержала широкой улыбки.

– Кажется, я начинаю понимать, зачем Паркер учит португальский.

Леонард, плававший левее и чуть ниже меня, помог мне стабилизировать панель. Рафаэль вернул ключ на место.

– Нам всем не помешает научиться ругаться на разных языках. Я как раз освоил латынь и греческий, но этого как-то маловато.

– Серьезно? И как звучат латинские ругательства?

Рафаэль снова пристроил гаечный ключ и поместил ноги в ножные захваты, предусмотренные в механическом рецепторе ШУД на макете корпуса нашего корабля. Как расшифровывается ШУД? Понятия не имею. В какой-то момент сокращения просто начинают жить своей жизнью. ШУД – это… Штатная Ультраважная Деталь[24].

Один из многочисленных плюсов строительства кораблей в космосе заключался в том, что нам не нужно было думать об аэродинамике. Поверхность корабля усеивали ШУДы и поручни. Ключ снова соскользнул с гайки, но на этот раз Рафаэль не выпустил его из рук.

– Мне бы сейчас пригодилось что-нибудь новенькое.

Леонард заколебался, а потом хохотнул.

– Вообще… бо́льшую часть из них не стоит произносить в смешанной компании.

– Пожалуйста… – Я прижалась к ножному ограничителю. Рафаэлю, наконец, удалось совладать с ключом. – Давай уже свою сраную латынь.

Оба мужчины тут же разразились смехом, хотя у меня лицо вспыхнуло от сказанного. Повезло, что под шлемом его не очень хорошо видно. Даже в шутку я редко использовала ругательства.

И тут, как и следовало ожидать, в наушниках раздался голос Джейсона Цао, нашего нынешнего босса по симуляциям.

– Следим за языком.

– Vae me, puto, concacavi me[25], – с огромной торжественностью произнес Леонард.

Рафаэль вздернул голову.

– Ха. Похоже на португальский, так что я даже все понял. Почти все.

– Господа. Дама, – Цао порой напускал на себя удивительную для парня из Чикаго важность: – У нас гости, и они вас слушают.

Мы втроем обменялись взглядами, и Рафаэль закатил глаза.

– А они на каком языке говорят?

– На английском, – потом в наших наушниках раздался шум: кто-то говорил на фоне, но различить слова было невозможно. Потом послышался резкий и колкий ответ босса: – Нет. Поднять их раньше невозможно, это даже не обсу…

И тут связь пропала.

Что это было? Через толщу воды сложно было понять, что думают парни, так что я просто стояла на ножном ограничителе и держалась за панель. Цао никогда не оставлял микрофон включенным без необходимости, так что невольно возникал вопрос, что же это за гости, которые так сильно его отвлекли. Не говоря уже о том, что кто-то требует, чтобы мы покинули бассейн раньше времени.

Рафаэль наконец прикрутил болт, и мы в полном составе двинулись к следующему участку солнечной панели. Эту задачу мы выполняли уже в четвертый раз и каждый раз справлялись все быстрее. Конечно, маловероятно, что мне придется вести работу за бортом космического судна, но в МАК свято верили в необходимость максимальной подготовки каждого члена экипажа. И раз уж я присоединилась сильно позже, я их в этом только поддерживала. Кроме того, всем членам экипажа будет спокойнее, если я буду знать, с чем мы можем столкнуться. Учитывая задержки связи, которые нас ждут во время миссии, мы не всегда сможем полагаться на помощь с Земли.

– Ребята… Придется оставить текущую задачу.

Голос босса сопровождался треском, потом микрофон зашуршал, как будто Цао кому-то его передал.

Мы парили под водой, слушая непрерывное гудение вентиляторов и шум собственного дыхания. А потом в наушниках раздался голос директора Клемонса.

– Нам придется забрать доктора Фланнери. Но доктор Йорк и капитан Авелино останутся и закончат работу. Доктор Фланнери, жду вас наверху незамедлительно.

Леонард сделал глубокий вдох, как будто собирался что-то возразить, но вдруг закрыл рот так резко, что я услышала стук зубов.

– Так точно, сэр. Увидимся наверху.

Мне стыдно признавать, что первым делом я испытала не любопытство и даже не раздражение от прерванной тренировки, а облегчение: в кои-то веки вызывали не меня. Леонард повернулся к нам спиной и позволил водолазам оттащить его к платформе, которая поднимет его на поверхность.

Мы с Рафаэлем остались в воде. Я расслабила шею, и моя голова склонилась вбок. Прижалась к внутренней поверхности шлема и на мгновение закрыла глаза. Водолазы приводили симулятор корабля в конечное состояние. Надеть скафандр было делом очень небыстрым, так что логично было дать нам возможность довести дело до конца, раз уж мы были здесь. Я продолжала вслушиваться, надеясь, что Цао нам что-нибудь расскажет про Леонарда.

Когда водолазы все подготовили, мы снова приступили к работе, но наши разговоры сводились к минимуму, ограничиваясь необходимыми комментариями. Когда облегчение прошло, на меня навалился неподъемный груз. В голове крутилось: «Что, черт возьми, происходит?» Меня раньше тоже выдергивали с тренировок, но не из бассейна. В этом случае нужно было все перезапускать, а это жуткие траты, не говоря уже о потере бесценного времени. Дьявол, да ведь из-за конфигурации скафандров даже на замену всего одного члена экипажа уходило два дня. Если не считать опасности для жизни или неисправности оборудования, не существовало причин для прерывания тренировки в бассейне. Так с чего вдруг Клемонс решил, что ждать нельзя?

И почему нам ничего не объяснили?

Подъем из бассейна длился целую вечность. Когда мой шлем вспорол поверхность воды, стойка, к которой меня привязали, взяла на себя вес костюма, весившего сто сорок килограмм. Ходить в полном облачении в условиях земной гравитации невозможно. Одна только нижняя часть… это все равно что носить свинцовые подгузники. Робот в «Затерянных в космосе»[26] и тот передвигался с куда бо́льшим изяществом.

Я повисла на стойке, пока стайка техников помогала нам разоблачиться. Когда тебе очень нужны ответы, все вокруг вдруг кажется ужасно медленным. Я ждала, когда мой техник снимет с меня инструменты, страховочные ремни и утяжелители. Как бы мне ни хотелось ее поторопить, все должно выполняться в строгом порядке. На другом конце платформы Рафаэля так же медленно и осторожно извлекали из его скафандра.

Техник двигалась словно под водой, открывая клапан на боку, чтобы разгерметизировать скафандр. Да, конечно, теперь я могла говорить, и она бы меня услышала – вместе со всеми, кто слушал канал связи.

Она положила руки на замок перчатки.

– Выдох.

Я послушно выдохнула. Она с хлопком сняла с меня перчатку, и последняя разница в давлении наконец исчезла. Я бы вряд ли выдула легкие, но чрезмерные меры предосторожности были визитной карточкой МАК.

Она убрала перчатку, и скафандр обмяк вокруг меня. Наконец она потянулась к шлему. В ту же секунду, как моя голова оказалась на свободе, я спросила:

– Что происходит?

– ФБР. – Она оглянулась через плечо на центр управления. – Нам сказали быстро вас поднять.

Я еще с минуту моргала как последняя идиотка, пока мой мозг возвращался к наземному режиму работы. Если они хотели поговорить с Леонардом и со мной, значит, это как-то связано с захватом заложников, но… С тех пор прошло почти семь месяцев. С чего вдруг они захотели поговорить об этом сейчас?

Глава восьмая

ОБРАЗЦОВЫЕ ЧЛЕНЫ ОБЩЕСТВА

ОБВИНЯЮТСЯ В ПОДДЕРЖКЕ РАСИЗМА

Автор: Фред Поуледж

Канзас-Сити, Канзас, 4 января 1962 г.

Ведущий юрист по гражданским правам обвинил «образцовых членов нашего общества» в нарушении Федеральной конституции. Джек Гринберг, директор и адвокат Фонда правовой защиты и образования НАСПЦН, заявил в годовом отчете фонда: «Те, кто поддерживает расовую кастовую систему, нарушают конституцию и судебные решения силой, обманом, а также путем имитации действия, затягивания судебных процессов и такими законодательными маневрами, как флибустьерство. К сожалению, ответственны за эти действия образцовые представители нашего общества: члены советов школ и университетов, руководители образовательных учреждений, судебные деятели, космонавты и выборные чиновники».

Когда меня наконец привели в конференц-зал, мне навстречу поднялся один из агентов ФБР. Это был мужчина болезненной худобы. Скулы у него были такие острые, что казалось, вот-вот проткнут тонкую пергаментную кожу.

– Доктор Йорк. Я агент Бун. Это мой коллега, агент Уитакер.

Агент Уитакер остался сидеть на месте, что-то черкая в блокноте, и едва взглянул на меня. У него были привлекательные, но малопримечательные черты лица, если не считать уродливого бурого шрама, который пересекал его лоб прямо под линией роста волос.

Бун взглянул на своего коллегу и слегка пожал плечами, как будто был привычен к грубости мужчины.

– Спасибо, что согласились уделить нам время.

– А у меня был выбор? – Я улыбнулась, чтобы смягчить резкость своих слов, но все-таки испытывала неслабое раздражение. После того как меня выдернули из симулятора, мне пришлось еще полтора часа ждать. – Если честно, я была даже рада возможности немного посидеть и почитать.

– Мы постараемся вас отпустить как можно скорее, – он указал рукой на другой край стола. Там стоял повернутый в сторону агентов стул. – Прошу. Может быть, кофе?

– Спасибо, было бы замечательно. – Я не стала обращать внимание на тот факт, что он предлагал мне кофе из запасов МАК. – Со сливками и сахаром, если можно.

– Я тот еще сладкоежка, так что скажите, если я вдруг переборщу. – Он подхватил свою кружку со стола и прошел в заднюю часть помещения. – У нас есть к вам несколько вопросов о приземлении ракеты и о мужчинах, которые взяли вас в заложники.

– Разумеется… Хотя я не уверена, что смогу сообщить вам что-то новое.

Уитакер вывел в своем блокноте четкую линию, но так и не посмотрел на меня.

– А мне кажется, сможете.

– Интересно, что вы имеете в виду.

Я изящно сложила руки на коленях, как учила меня мать. Тот факт, что я была в брюках, а не в юбке, привел бы ее в ужас, но общее впечатление женственности и утонченности все равно могло пойти на пользу.

В другом конце зала Бун насыпал в мою чашку щедрую порцию сахара.

– Что ж… Давайте начнем с установления нескольких параметров.

– Теперь вы говорите, как ракетостроитель.

Он усмехнулся, и пергаментную кожу вокруг рта избороздили глубокие морщины.

– Если бы только я был столь умен.

Уитакер быстро взглянул на своего коллегу.

– Я разделяю твои желания. – Он отложил блокнот в сторону. – Как давно вы знакомы с Леонардом Фланнери?

Я открыла рот и тут же его захлопнула. Прямо как рыба. Подобного вопроса я не ожидала. Я думала, что мне придется снова пересказывать разговоры с захватчиками или припоминать какие-то детали.

– М-м-м… Два года? Примерно? – Я прищурилась, пытаясь вспомнить, в каком классе состоял Леонард. – Да… Кажется, его взяли в 59-м году. Отдел по работе с персоналом вам может сказать точнее.

– Но вы не были с ним знакомы до того, как он пришел в МАК?

Бун поставил чашку на стол передо мной. От кофе шел пар.

– Все верно. – Руки у меня продолжали лежать на коленях. К чашке я не притронулась. Вряд ли он туда что-нибудь подсыпал, но из-за внезапной темы разговора я не чувствовала себя в безопасности. – Почему вы спрашиваете?

– Можете рассказать нам о его характере?

– Прошу прощения. Я думала, что речь пойдет о крушении ракеты.

Уитакер отклонился на спинку стула.

– Какой у него характер?

Какого… черта.

– Вы же с ним полтора часа провели… Что сами думаете?

Уитакер резко наклонился вперед и поставил локти на стол.

– Почему вы не отвечаете на вопрос, доктор Йорк?

– Джон. – Агент Бун отодвинул от стола стул и сел рядом со мной. – Извините. Было долгое расследование. Мы знаем, что вы не обязаны отвечать на наши вопросы, но мы были бы очень признательны вашему содействию. Как бы вы описали ваш опыт взаимодействия с доктором Фланнери?

Его вежливость совсем не отменяла моих чувств по отношению к этому допросу.

– Этот опыт был исключительно приятным. До того, как меня назначили на марсианскую миссию, мы нечасто пересекались, но я никогда от него не слышала ни единого грубого слова. И от остальных я не слышала о нем ничего подобного.

Бун отхлебнул кофе. Вид у него был беспечный.

– Никаких признаков недовольства?

– Нет.

Я все-таки взяла свою чашку. Скорее ради тепла, которое она дарила, чем ради чего-то еще. Руки у меня похолодели, и теперь гладкий фарфор обжигал пальцы.

Бун кивнул, взглянул на Уитакера и пожал плечами. Что бы это ни значило, Уитакер в ответ поднял свой блокнот и перелистнул пару страниц.

– Леонард много говорил с террористами. Что он им сказал?

Бун наклонился вперед и положил ладонь на стол.

– Мы лишь хотим подтвердить показания свидетелей, без ущерба вашим собственным показаниям. Так что просто вспомните все, что можете.

Я заморгала, глядя на него. Я не понимала, чего он хочет.

– Много говорил? Я не… – я покачала головой, пытаясь собрать из уголков памяти воспоминания о том дне: – Я не помню, чтобы он много с ними разговаривал после того, как они только появились на корабле. Он пытался их успокоить, убедить не доводить их план до конца.

– Как вы думаете, почему ему было комфортно с ними говорить?

Я чуть не сказала: «Потому что Рой был чернокожим». Наверняка именно такого ответа они и ждали. Но я только пожала плечами.

– Потому что он сидел через проход от меня, а они остановились в проходе, чтобы поговорить со мной? К тому же не уверена, что хоть кому-то из нас было, как вы говорите, комфортно.

Бун снова глотнул кофе. Я даже ждала, что его бледные щеки окрасятся изнутри.

– Зачитаешь доктору Йорк цитату?

Уитакер кивнул и ткнул пальцем в блокнот, чтобы не потерять нужное место.

– Вы слышали, как он сказал: «Я согласен с вашими действиями и хочу помочь»?

– Что? Нет. – Они что, пытались выставить его соучастников? – Он только сказал…

Но он и правда сказал, что понимает, чем они руководствуются.

– Да, доктор Йорк?

– Он пытался не дать им взять меня в заложники. Он думал, что так будет только хуже. Только такую помощь он предлагал. Я занималась тем же самым. Он не… он не был с ними заодно.

Уитакер сделал в своем блокноте какую-то пометку. Серебряный остов его ручки блестел, как ракета на солнце, оставляя на странице чернильный след. Справа от меня Бун прихлебывал свой кофе, наблюдая за мной поверх чашки.

– Вы же не думаете, что он как-то связан с крушением? – Они совершенно не разбирались в том, как работают ракеты, если серьезно думали, что он мог как-то повлиять на полет из пассажирского отсека. – Он геолог.

– Какое это имеет отношение к делу? – поднял голову Уитакер.

– Такое, что он не пилот. – Я переводила взгляд с одного мужчины на другого, пытаясь дать им понять, насколько сильно они отклонились от нужного курса. – Он разбирается в горных породах, может найти подземные течения, и у него масса других талантов, но он никак не мог повлиять на то, где мы приземлимся.

– Мы ничего такого и не говорили. – Уитакер снова опустил взгляд на блокнот. – Меняем тему. Расскажите нам о втором пилоте, Вилхарде Брумвелле.

Я чуть не облилась кофе. Все вдруг встало на свои места. Брумвелл тоже был чернокожим.

– Он хороший человек.

– В этом я не сомневаюсь, – пергаментные щеки Буна снова смяла улыбка. – Как давно вы с ним знакомы?

Я осторожно поставила чашку на стол, прямо в центр запотевшего колечка, которое она успела оставить.

– Вы сказали, что я не обязана отвечать на ваши вопросы. Так что, прошу прощения, господа, мне нужно заняться работой.

Я отодвинула стул. Бун тоже поставил свою чашку на стол и провел пальцем по краю.

– Директор Клемонс хочет, чтобы вы оказывали нам всяческую поддержку, – улыбаясь, он поднял на меня глаза, – мы пытаемся найти ответы на некоторые вопросы. Уверен, вы понимаете, как важно Конгрессу прийти к полному пониманию ситуации, прежде чем они придут к решению касательно бюджета.

Мерзавцы. Почему все должно крутиться вокруг финансирования? Как бы мне ни хотелось сойти с их орбиты, они ясно дали понять, что сделают все, чтобы запретить полеты. Я снова придвинулась на стуле к столу. Меня подташнивало, как будто я вернулась на Землю из очередного долгого полета.

– Ладно. Что вам рассказать?

* * *

Честно, я не представляю, как Леонард умудрялся работать после этого случая с ФБР. Мне было очень сложно сосредоточиться в ожидании продолжения, но… ничего не происходило. Шли недели, продолжалась рутина из симуляторов и занятий.

В кабине симулятора марсианского командного отсека в кресле капитана сидел Паркер. Он сердито хмурился.

– Так… Мы только что потеряли связь с центром управления.

Мы все застонали от последней подлянки, которую нам подбросил босс, но не слишком громко, потому что тот сидел снаружи, в белом центре управления, следя за тем, как мы справляемся с тестом.

– Переходим на трансмарсианскую орбиту, – раздался голос Терразаса с кресла второго пилота.

Это означало, что в дело вступала я. Поэтому на борту и должен находиться штурман-вычислитель: на случай, если мы потеряем связь с Землей.

– Я рассчитаю импульс.

– Вас понял, – кивнул Паркер, не отрываясь от своей работы, которая заключалась в сохранении верного курса «полета».

Я начала возиться с секстантом, пытаясь навести его на ненастоящие звезды за ненастоящим иллюминатором, чтобы рассчитать наше ненастоящее положение. Если бы еще моя неуверенность была ненастоящей. Процедура должна быть несложной. Я нахожу три звезды, которые МАК использует для этого полета, навожу на них секстант и вуаля: теперь я знаю, где «верх», благодаря чему могу определить, как мы движемся относительно плана полета, предоставленного МАК. Если мы отклоняемся от курса, я должна вычислить, куда надо направить двигатель и на какой период времени.

Вот только…

Вот только мне нужно было найти «звезды», которые выбрала МАК, отправив нам последние изменения в курсе, и сравнить их с таблицами, которые подготовил центр управления полетами для такого варианта развития событий. Так вот… Где там Бенетнаш?

Сначала ищем Малый Ковш, затем «арка до Арктура, спешим до Спики» и… хорошо. Спику нашла. Это значит, что Бенетнаш… где? Я скрипела зубами и пыталась вытащить эту информацию из недр своей памяти. Вот только дело в том, что карты звездного неба в книгах сильно отличаются от настоящих звезд, которые, в свою очередь, отличаются от ненастоящих звезд симуляции. Надо было остаться в планетарии во время обучения работе с секстантами… но я этого не сделала.

– Йорк, часики тикают.

Я кивнула и дала названия всем известным мне в этом регионе звездам, надеясь, что в процессе смогу идентифицировать и Бенетнаш. Дженах, Акрукс, Спика, Менкент… значит, вон та и есть Бенетнаш! Я направила на звезду секстант и занялась расчетами. Через пять минут я вдруг осознала, что полученные мною числа были совсем уж маловероятными, а значит, вряд ли я все делала правильно. Должно быть, с какой-то звездой я ошиблась. Насчет Спики я была уверена, но вот Бенетнаш… Можно было попробовать снова, но время шло. Если бы все это происходило по-настоящему, то в лучшем случае меня ждал бы позор. Но куда вероятнее был расклад, при котором мы сбились бы с пути, пролетели мимо Марса, и нас бы всех ждала смерть.

Если бы я почувствовала неуверенность в условиях космоса, я бы обратилась за помощью. Я вздохнула и оторвала голову от расчетов.

– Может мне кто-нибудь показать Бенетнаш?

– Есть. – Ко мне пододвинулась Флоренс. Она прижалась ко мне щекой, так что линии видимости у нас практически совпадали. Она прищурилась и указала звезду в трех небесных телах от той, которую выбрала я. – Вот она. Образует вершину прямого угла. Видишь?

Вдруг передо мной ожила картинка из учебника.

– Да. Спасибо.

– Все что угодно, лишь бы ты нас не прикончила.

Она снова села в кресло и вернулась к своим задачам.

Как бы мне хотелось, чтобы ее слова были шуткой.

* * *

Сотрудник службы безопасности ООН сопроводил меня через толпу фотографов, ожидавших у здания, и довел прямо до лестничной площадки. Я была совсем без сил, но материнские уроки помнила наизусть.

– Спасибо. Выпьете что-нибудь?

– Никак нет, мэм, – он улыбнулся и похлопал по спинке кресла, которое мы выставили в подъезд. – У меня с собой отличная книжка, к тому же меня скоро сменят.

– Ладно… Кричите, если что-то будет нужно.

У меня была очень странная жизнь. Неловкость от того, что я оставила человека сидеть в подъезде, никак не проходила, даже когда я оказалась в квартире и закрыла за собой дверь.

Натаниэль сидел за кухонным столом, крутя в одной руке карандаш и согнувшись над стопкой бумаг. Шкаф-кровать был разложен, а белье постелено. Эта конструкция занимала добрую половину нашей студии. Но после моего жилища на Луне комната все равно казалась мне огромной.

Когда я захлопнула дверь, Натаниэль поднял голову и улыбнулся.

– А я уже гадал, отпустят ли тебя сегодня.

– Ну… я всех убила, так что пришлось остановить симуляцию. В противном случае мы бы все еще этим занимались. – Чертово искусственное звездное поле все время меня на чем-то подлавливало. – Завтра будем делать то же самое.

На мгновение улыбка застыла на его лице, потом он вздохнул и рассмеялся над моей неудачной шуткой. Он отодвинул стул и поднялся на ноги.

– Ты ела?

– Да, но только пайки в симуляторе. – Я прошла в кухонную зону и положила папку с документами на стол. Как именно я распознаю, что мой муж что-то от меня скрывает? Выдает ли его несколько натянутое выражение лица? Запоздалая реакция, как будто он задумался, как правильно отреагировать на мои слова? То, как он поворачивается ко мне спиной, притворяясь, что это только для того, чтобы открыть холодильник? – Ты в порядке?

Он потянул на себя дверь морозилки.

– У меня еще суп остался, но я подумал, что тебе не помешает вот это.

Натаниэль повернулся ко мне с двумя мартини. Стеклянные бокалы покрылись инеем после пребывания в морозилке. Он подмигнул.

– Думаю, тебя порадует новость о том, что ограничения в питании почти сняли, так что джин больше не стоит как золото.

– Забудь про джин, – я забрала у него бокал и с облегчением вздохнула, чувствуя под кожей гладкое, холодное стекло: – Где ты оливки взял?

– У губернатора Уоргина. – Он сделал глоток, и часть напряжения в его фигуре как будто спала. – Выиграл их в покер.

Я как-то совсем забыла, что он и мужья других космонавток играют в покер во время нашего отсутствия.

– Как там Рейнард? Ну, учитывая…

Я махнула рукой на мою папку, как будто она одна объясняла всю ситуацию с тем, что Хелен остается на Земле, а я отправляюсь на Марс.

Натаниэль пожал плечами. Между его бровей пролегла морщинка и тут же исчезла.

– Он рад, что она будет дома. Это… Ах да. Суп. Я собирался накормить тебя ужином.

Я сделала глоток прекрасного мартини, наблюдая за ним. Он стоял перед холодильником, спиной ко мне, и вытаскивал кастрюлю. Мой чудесный муж, который изо всех сил притворялся, что все в порядке. Я опустила бокал.

– Помнишь… как я начала ходить к психологу и ничего тебе не сказала?

Натаниэль замер на полпути к барной стойке.

– Да.

Он выпрямился и поставил кастрюлю на плиту. Раздался стук металла о металл.

– Может, расскажешь, что тебя беспокоит?

Он включил плиту и чиркнул спичкой, включая газовую конфорку. С мягким шорохом вспыхнули языки голубого пламени и начали лизать дно кастрюли. Натаниэль достал из подставки для приборов, стоявшей у плиты, деревянную ложку.

– Если честно… если честно, я не очень хочу.

– Хорошо.

Согласие механически слетело с моих губ. Он не хотел об этом говорить? Ладно. Не будем. Я снова склонила голову к бокалу мартини, успокаиваясь соленым запахом. Сделала глоток и села за стол, стараясь сосредоточиться на прохладной, травяной горечи джина и соленых оливках. Но, черт побери, что его все-таки тревожит?

Он стоял, чуть сгорбившись, у плиты и помешивал суп.

– Во сколько тебе надо быть там завтра?

– В семь утра. – Я придвинула к себе бумаги, с которыми сидел Натаниэль, чтобы отвлечься математическими расчетами. «План действий в чрезвычайных ситуациях при аварийном прекращении полета». – Ой.

План действий в чрезвычайных ситуациях… Это был замаскированный вариант вопроса: «Что делать, если кто-то умрет?».

Я поставила бокал на стол и встала на ноги. Подошла к плите, обняла Натаниэля со спины за талию и укуталась в тепло его тела.

– Я просто тебе напомню, что симуляции существуют для того, чтобы мы делали ошибки. То, от чего мы все умерли сегодня, – это минус одна штука, которая нам угрожает в космосе.

– Минус одна. – Он перестал мешать суп, и по краю темно-красной жидкости закрутились клубы пара. Прижимаясь к его спине, я почувствовала, как у него перехватило дыхание. Натаниэль отвлекся от кастрюли и опустил обе ладони на мои руки. – Прости. Я думал…

Я не отрывала щеки от его лопатки и ждала.

– Я думал, что привык. Смотреть, как ты улетаешь в космос, вертеть в голове огромный список того, что может пойти не так, – одной рукой он нащупал мое обручальное кольцо и покрутил его на пальце: – Вот только здесь я знаю, что может пойти не так. А там? Может… может случиться так, что ты никогда не вернешься домой.

– Это может случиться в любой день, – я обняла его еще крепче. – Меня может сбить машина.

– Но тогда я хотя бы буду знать, – вдруг он выпрямился и тихонько усмехнулся: – Господи. Отлично звучит… «Боже, милая, ты можешь умереть, но можешь сделать так, чтобы я узнал обо всем в подробностях? Спасибо!»

Я фыркнула и поднялась на цыпочки, чтобы чмокнуть его в шею.

– Дурачок, – я потянула его за талию, – иди сюда.

– Куда?

Одной рукой Натаниэль выключил конфорку, а другой вытер лицо.

Я повела его вокруг стола в кровать, сделав вид, будто не замечаю, что глаза у него были красными. По правде говоря, я понятия не имела, как его утешить. Сейчас проходило так много полетов, что Натаниэль больше не мог следить за всеми, и Клемонс, спасибо ему за это, постановил, что мой муж не может работать над моими вылетами. Хотя, возможно, на самом деле это было жестоко, ведь так он лишался чувства, что может на что-то повлиять. То, чего он так боялся… Все это были не выдумки. Лебуржуа погиб в прошлом году, когда из-за сломавшегося переключателя тормозные двигательные установки отказали во время дежурного орбитального маневра. Я потянула мужа за собой, усадила на кровать, обвила его руками и просто держала в своих объятиях.

Через мгновение он откинулся на спину, так что мы оба теперь лежали на кровати, переплетя конечности. Его лицо было очень близко, и эти голубые глаза, теперь покрасневшие, внимательно изучали меня, словно я была картой звездного неба. Натаниэль провел пальцем у меня между бровей и затем по щеке. От его руки исходило тепло.

– Я люблю тебя, и… – он осекся и закрыл глаза, тяжело сглотнув, – и поэтому я не хочу об этом разговаривать. Потому что я не уверен, что смогу поддержать тебя и быть с тобой честным…

Внутри у меня все сжалось от горечи. Все, что я могла сделать, – это притянуть его ближе к себе и постараться не заплакать, потому что меньше всего мне хотелось, чтобы он успокаивал меня в тот момент, когда это он нуждался в поддержке. Мы столько всего проговорили, когда решали, стоит мне лететь на Марс или лучше остаться на Земле, но в уравнении не было этих страхов моего мужа. Это была скрытая переменная, которая теперь нарушала все равновесие.

– Что я могу сделать?

Он, задыхаясь, рассмеялся.

– Не умирай?

– Я постараюсь. – Я начала рисовать пальцем на его руке круги. – Что-нибудь еще?

Натаниэль снова вздохнул.

– Проблема главного инженера, женатого на космонавтке, заключается в том, что я прекрасно знаю, как вы юлите в своих отчетах о здоровье. Ты нарисуешь самую красивую картинку в отношении всего, что не сочтешь критически важным.

Я поморщилась. Не то чтобы он ошибался.

– А как насчет…

Он открыл глаза. Зрачки у него были огромными и черными, как космос.

– Как насчет чего?

– Ладно, это глупости.

– Ты не сильно часто делаешь глупости, если только для этого нет особых причин.

Моя рука скользнула вниз по его брюкам, чтобы проверить, выполнены ли условия пуска. Пока нет. Это означало, что мне нужно подкачать топливо.

– Ну… Ты говорил об отчетах. Что если я буду докладывать тебе лично?

Натаниэль повернулся и оперся на локоть.

– Докладывать лично, говоришь, – но потом он покачал головой: – Бесполезно. Вы будете вещать на таком диапазоне частот, что на Земле каждый будет знать о тебе все.

– Не будет, если мы воспользуемся шифром.

– Как только появляется шифр, находится и расшифровщик.

– Ах… – я приподнялась на локте и поцеловала его. Вот тут-то мой опыт работы вычислителем мне и пригодится, тем более если я разузнаю, как будет работать на марсианской миссии система телетайпной связи. – Но если шифр не виден, никто не догадается, что нужно что-то расшифровать. Скажем, если спрятать его в буквенном мусоре в самом начале и в конце телетайпной передачи.

Какое-то мгновение Натаниэль смотрел на меня… точнее, куда-то в мою сторону. Но учитывая пролегшую между бровей морщину и то, как метались туда-сюда его глаза, как будто он гнался за какой-то мыслью, я с уверенностью могу предположить, что он уже программировал телетайп. Потом он резко вернулся в реальность, улыбнулся и наклонился меня поцеловать. Губы у него были теплыми, и от них все еще немного пахло джином.

А где-то в другом месте ожили двигатели, и все было готово к пуску.

Глава девятая

РАСОВЫЕ РАЗНОГЛАСИЯ В ООН

Канзас-Сити, штат Канзас, 24 марта 1962 г.

Официальные лица США начали сыпать заверениями, пытаясь успокоить азиатских и африканских дипломатов, возмущенных серией неприятных инцидентов, которые произошли в городе из-за расовых споров. Ситуации с участием небелых дипломатов вызвали негодование в международном сообществе. Последним случаем стало нападение на Юсуфа Гуйе, первого секретаря мавританской делегации, произошедшее две недели назад.

К франкоговорящему дипломату, отправившемуся на вечернюю прогулку, подошла группа белых молодых людей. По его словам, они начали на него кричать, а затем ударили его пивной бутылкой. Он получил порезы на лице и нуждается в больничном лечении.

Хелен встретила меня у входной двери. На тело она натянула простое повседневное платье цвета мяты, а на лицо – улыбку.

– Спасибо, что пришла.

Мы не стали обниматься.

– Рада тебя видеть.

Мы, конечно, виделись на работе, но с момента замены мы почти перестали общаться. Приглашение на вечернюю игру в бридж стало для меня приятным сюрпризом.

– Выпьешь что-нибудь?

Она провела меня по короткому коридору в гостиную. На диване сидела и попивала виски с содовой Флоренс Грей.

Как ни странно, я не заметила ни карточного стола, ни стульев. Хелен подошла к буфету из березы. Там на серебряном подносе стояло запотевшее ведерко со льдом.

– Мартини?

– Было бы прекрасно. Если тебе не сложно. – Я положила сумочку на журнальный столик. – Добрый вечер, Флоренс.

– Йорк.

Она взяла свой стакан и глотнула виски, наблюдая за мной через край.

Вечер, судя по всему, будет просто потрясающий. Зазвенел звонок. Наверное, это Ида. Повод сбежать отсюда на мгновение.

– Я открою.

Хелен кивнула со своего места у буфета, где она отмеряла количество вермута, который должен был отправиться в кувшин. Я прошла по коридору и открыла дверь. На маленькой веранде дома Кармушей стояла Ида с широкой улыбкой и корзинкой клубники.

– Эльма! – она быстро меня обняла. – Когда мы наконец снова увидим тебя на аэродроме «Девяносто девять»?[27] Все по тебе соскучились.

– Ты же знаешь, как все обстоит с подготовкой к миссии. – Я выдавила из себя страдальческую улыбку и оглянулась на гостиную. Потом я понизила голос и добавила: – Правда, я не очень хочу говорить про миссию… Ну, понимаешь, Хелен.

Ида скривилась.

– Прости. Я совсем забыла, – потом она снова натянула на лицо улыбку, прошла мимо меня и устремилась по коридору в комнату: – Дамы! Я принесла клубнику и пирожные!

– Ты настоящая богиня.

Флоренс встала из-за столика и, ослепительно улыбаясь, заключила Иду в объятия.

– Клубника! – Хелен мешала мартини в хрустальном кувшине, но она обернулась и тоже одарила Иду улыбкой: – Жалко, что у меня нет к ней шампанского.

– Милая моя, если это у тебя мартини, то больше ничего и не нужно.

Я медленно отошла к краю комнаты. Я только сейчас вдруг осознала, что я единственная белая среди присутствующих. Я убрала руки за спину, как будто могла спрятать цвет своей кожи. Спустя какое-то время Хелен вручила мне мартини, так что мне все равно пришлось расправить руки. Зато теперь мне хотя бы было куда их деть.

2, 3, 5, 7, 9… Все будет хорошо.

– Хотите, я разложу карточный стол?

Как только мы начнем играть, напряжение спадет.

– По правде говоря… – Хелен налила в кувшин очередную порцию джина, – я тебя пригласила обманным путем.

О господи. Я нервно сглотнула, а потом сделала глоток мартини. Вот только чувство, что у меня внутри все свернулось, не проходило.

Хелен налила вермута, а я обменялась взглядами с Идой и Флоренс. Во всяком случае, вид у них был такой же озадаченный.

– Эльма, ты, возможно, уже об этом знаешь, – продолжала Хелен.

– Пока нет. Но продолжай.

– Когда Рейнард с парнями в последний раз играл в покер, губернатор Уоргин упомянул крушение ракеты. – Мы ждали продолжения. Хелен бросила в кувшин несколько кубиков льда и взяла серебряную ложку, чтобы размешать коктейль. – ФБР ведет расследование, пытаясь понять, причастен ли к этому Леонард Фланнери.

Я опустила бокал.

– Меня об этом спрашивали.

Звяканье кубиков льда о стенки кувшина замедлилось. Хелен перестала мешать и повернулась ко мне.

– Кто спрашивал?

– ФБР. Пару недель назад они выдернули меня и Леонарда с тренировки в бассейне нулевой плавучести. Они задали кучу глупейших вопросов, типа мог ли он как-то посадить ракету изнутри. Я им сказала, что не мог, так что он здесь ни при чем.

– Что ж, судя по всему, у них есть свидетель, который утверждает, что при чем.

Хелен постучала ложечкой по краю стакана и отложила ее в сторону.

– Что за черт? – Флоренс выпрямилась на диване. – Кто?

Хелен пожала плечами.

– Рейнард не подумал спросить.

А Натаниэль и вовсе не подумал рассказать мне об этой беседе.

– Когда они меня допрашивали, то сказали, что кто-то сообщил им о разговоре на ракете. Свидетель. То есть… это кто-то, кто был тогда на корабле. Так?

Ида тихо выругалась и подошла к буфету.

– Надо поторопиться с мартини, а то что-то мне подсказывает, что мне не понравится, куда повернет этот разговор.

Я опустилась в одно из кресел.

– Что еще тебе рассказал Рейнард?

Сосредоточенно разливая мартини по бокалам, Хелен поморщилась.

– Судя по всему, губернатор Уоргин опасается, что, если вся эта история с ФБР просочится наружу, Конгресс может снять Леонарда с миссии, – она поставила пустой кувшин на место и повернулась к нам лицом, – вместе с Флоренс.

– Что?!

Мы втроем воскликнули почти одновременно, сопроводив разной степенью ругательств. Флоренс даже пролила часть своего коктейля.

Вытирая пролитое салфеткой, она спросила:

– На каком основании?

– Вы оба являетесь членами Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Членами этого фонда также были и мужчины, которые захватили корабль.

Хелен покачала головой и подошла к нам.

Ида пошла за ней.

– И я тоже. Как и большинство цветных космонавтов.

– Они меня и про пилота спросили, – я поставила бокал с мартини на журнальный столик, рядом со своей сумочкой: – Так. Давайте все обдумаем.

Ида сделала щедрый глоток из своего бокала и ответила вопросом, который неизменно задают космонавты, если в космосе что-то идет не так.

– Да. Что нас теперь может прикончить?

– Я сама кого-нибудь прикончу, точно говорю. – Флоренс снова села на диван. – Вот только полагаю, что мой рот – одна из проблем.

– Общественное мнение, – Хелен села рядом с Флоренс, – вот что нас прикончит.

Оно уже прикончило Хелен. Лишило ее возможности полететь на Марс. Я потянулась к сумке и вызволила блокнот.

– Ладно. Общественное мнение. Что еще?

– Ложь, – Флоренс покачала головой. – Надо выяснить, кто распускает слухи о Леонарде.

Я записала этот пункт, и мы начали составлять список всего того, что может пойти не так. Потом Хелен сделала новую порцию мартини, и мы занялись поиском решений.

* * *

Домой я вернулась уже после полуночи, но Натаниэль все еще бодрствовал. Во всяком случае, он не спал и читал. Он сидел на кровати, опершись спиной на все подушки и укутавшись в покрывало. Светлые волосы на его груди отражали янтарный свет лампы, как облака на закате. Натаниэль поднял голову и улыбнулся.

– Я на тебя зла. – Вероятно, во мне говорил третий бокал мартини, но я положила сумочку на кухонный стол, сбросила туфли и прямо в чулках встала на новый ковер. Он и правда был роскошно мягким. Но ворс восточного шедевра не умалял моего раздражения. – Или, возможно, расстроена.

Он выпрямил спину и отложил книгу.

– Почему?

– Потому что ты ничего не рассказал мне про ФБР, Леонарда и Флоренс.

– О. – Он отбросил покрывало. Оказалось, что на нем не было пижамы. Это, конечно, интересно, но ему не удастся отвлечь меня от главного. Натаниэль поднялся с кровати во всем своем нагом великолепии. – Хелен тебя поэтому пригласила?

– Мы говорим о том, почему ты мне ничего не сказал.

Натаниэль вздохнул и легонько пожал плечами.

– А когда?

– Когда что?

– Когда я должен был тебе рассказать? – Он провел рукой по волосам, и они встали дыбом, как будто на его орбите перестала действовать гравитация. – Домой ты приходишь поздно. Уходишь, пока я сплю. На работе?

– Сегодня утром я не ушла, пока ты спал. Мы с тобой вместе ходили в синагогу. И пообедали! Мы провели бо́льшую часть дня вместе, и только потом я ушла к Хелен.

– Да. Прости, что я хотел провести день со своей женой и не говорить о работе.

Я качнулась на пятках.

– Но мы всегда говорим о работе.

Натаниэль снова вздохнул и закрыл лицо руками.

– Я знаю, – он убрал руки и ссутулился. – По правде говоря, к выходным я уже про это забыл.

– Забыл. Ты забыл о том, что ФБР расследует деятельность сразу двоих моих коллег?

– Да, – он наклонился и снял со спинки стула свой халат. – Хочешь верь, хочешь нет, но мне есть о чем подумать, кроме разговора за игрой в покер.

– Это не просто…

– Я знаю! Я не пропустил все это мимо ушей. Я сказал Клемонсу. Хорошо? – Он надел халат и затянул пояс так туго, что это должно было быть больно. – Ты и без того расстроилась из-за Хелен. Я подумал, что ты не захочешь снова испытывать чувство вины.

У меня челюсть отвисла.

– Чувство вины? Я не виновата в том, что случилось с Леонардом и Флоренс. С чего бы мне чувствовать вину?

– Ты же еврейка. И южанка. Ты чувствуешь вину просто за свое существование.

Я фыркнула.

– Ладно. Ладно. С этим пунктом я соглашусь. Но только с этим.

Он рухнул в кресло, положив локоть на подлокотник.

– Ну, спасибо и на этом, – глядя на меня, Натаниэль склонил голову набок. – Послушай, Эльма. Ты ничего не можешь с этим сделать, так что…

– Ха!

Он резко выпрямился.

– Что ты задумала?

Я нарисовала большим пальцем ноги кружок на ковре. Ковер был и впрямь великолепный. И, возможно, на втором мартини стоило остановиться.

– У меня же могут быть свои секреты.

– Это не был… А знаешь что? Твоя взяла, – он взмахнул руками. – Как поиграли в бридж?

– Мы не играли.

Натаниэль уставился на меня. Я видела, как он одарил таким же взглядом инженера, который не отчитался по коэффициенту сопротивления в дизайн-проекте. Этого спокойного, несколько обиженного взгляда я сама удостоилась, насколько помнится, только однажды, когда неудачно постирала его рубашку для смокинга и она стала розовой. (Да, нужно было отдать ее в химчистку, но, когда мы были молодоженами, я пыталась экономить.) До маминого мастерства этот взгляд не дотягивал, но сходство было потрясающим.

Я прочистила горло.

– Ты правда хочешь знать или спрашиваешь только для того, чтобы зарубить идею на корню?

Натаниэль три или четыре раза моргнул.

– Что…

Потом он покачал головой, поднялся на ноги и стал ходить туда-сюда по комнате. Потом он, наконец, вернулся к креслу, в котором сидел, оперся руками о его спинку и навалился всем телом.

– Разве я когда-нибудь… хоть единожды… становился у тебя на пути?

Кровь отлила у меня от лица – быстро, как ракета, выброшенная в атмосферу. Он этого не делал. Никогда. Даже когда я захотела на три года свалить на Марс, оставив его одного.

– Прости меня.

– О чем мы вообще спорим?

– Я не… – Я села. На кофейный столик, напротив дивана, но в тот момент мне было на это плевать. – Я не знаю. Мне просто хотелось бы, чтобы ты мне все рассказал.

За окном припозднившийся трамвай с дребезжанием проехал по рельсам. Я опустила взгляд на свои руки и так сильно сплела пальцы, что костяшки побелели. Не стоило пить этот третий мартини.

– Прости, что не рассказал.

Было не совсем ясно, он правда извиняется или просто жалеет, что мы ссоримся. Но, наверное, спрашивать его об этом не стоило.

Я вздохнула, пытаясь сбросить напряжение.

– Ты прав. Я мало времени провожу с тобой.

– Я знаю, что такое рабочее расписание. – С другого конца комнаты послышался шорох халата, когда он пошевелился. – И я знаю, сколько всего тебе нужно наверстать, помимо прочего.

– Что сказал Клемонс?

– Что заменить Леонарда не получится. Что он, в конце концов, написал книгу, посвященную геологии Марса и потенциальным местам высадки.

– Но он не сказал этого про Флоренс.

Он снова пошевелился. Теперь тишину, повисшую в комнате, не нарушал даже шум машин.

Я зарылась пальцами ног в замысловатый узор ковра.

– Ее даже не было тогда на борту ракеты.

– Она довольно откровенно высказывалась о неравенстве в МАК, – Натаниэль прочистил горло: – Были жалобы.

Я подняла голову. Мы с Флоренс не ладили, но я никогда об этом никому не говорила, кроме Натаниэля.

– Ты же не…

Он сердито посмотрел на меня.

– Ты что обо мне думаешь?

– Прости.

Натаниэль запрокинул голову и уставился в потолок, делая нарочито медленный вдох. Выпуская воздух, он поджал губы. Так делал Клемонс, выпуская свои фирменные кольца дыма.

– Эльма. Я никому не рассказываю о наших личных разговорах.

– Ты рассказывал врачу.

– Нет, – он резко перевел взгляд на меня. – Черт бы все побрал, я хотел. Но. Я. Не. Стал. Этого. Делать. Мы дали друг другу клятвы. Помнишь? Я рассказал врачу о твоих физических симптомах, вот и все. Говорить о том, что вы с Флоренс не шибко ладите? Я тебя умоляю.

– Прости меня. – На меня вдруг всей тяжестью навалилось бремя этой ситуации, и я опустила голову на колени, обхватив ее руками. – Прости.

Я услышала, как Натаниэль ступил на ковер. Мгновение спустя я ощутила его руку на своей спине. Он поцеловал меня в макушку.

– Почему ты на меня злишься?

Потому что могу. Я заскрежетала зубами от одной этой мысли, но я не могла от нее отказаться.

– Потому что… Потому что… – Ты здесь. – Я чувствую себя беспомощной.

От его вздоха волоски у меня на шее зашевелились.

– Я тоже.

– Прости меня.

– Ты уже это говорила.

У меня невольно вырвался смешок, и я воспользовалась возможностью, чтобы сесть прямо. По щекам у меня текли слезы, но хоть без соплей и слюней обошлось.

– Но я правда виновата. Мне не стоило вымещать все это на тебе.

– А мне стоило найти время и все тебе рассказать, – он поморщился и отвел взгляд. – Я совсем забыл, как ты относишься к таким вещам, и это глупо… Не то, что ты так к ним относишься, а то, что я забыл.

Мне казалось, что я поняла, куда он клонит.

– К каким вещам?

– К несправедливости, – он уселся на ковер, скрестив ноги, и поднял на меня глаза. – Так что вы решили? Что мы можем сделать?

Я уже говорила, как мне повезло с мужем? Халат у него чуть распахнулся, открыв почти всю грудь и полностью обнажив икры. Я протянула руку и провела пальцами по его щеке.

– У нас появилась идея. Но… Ой.

Так вот почему я так злилась.

Натаниэль вопросительно приподнял брови.

– Я поняла, почему я злюсь. – Мой психолог гордился бы мной: мне удалось во всем разобраться, даже после трех мартини. – Я злюсь, потому что чувствую вину за то, о чем мне придется тебя попросить.

Он прищурился, но прикусил язык и позволил мне договорить.

– МАК находится на территории США, – я сглотнула, – а «Лунетта» нет.

Какое-то мгновение он просто смотрел на меня, так что я заметила, когда он нашел логику в моем не особо логичном утверждении, потому что кровь вдруг отлила от его лица.

– Твою мать. Вы все?

Я кивнула. Хелен все придумала еще до нашего появления. Единственный способ сделать так, чтобы Флоренс и Леонарда не выдергивали на бесконечные беседы с ФБР и Конгрессом, – удалить их из этой юрисдикции. Запуск должен был состояться уже через шесть месяцев. Клемонс мог всем объяснить, что в случае замены члена экипажа миссия будет отсрочена на полтора года, в связи с чем будет неизбежно огромное увеличение расходов. Но если Клемонс отправит на «Лунетту» только Леонарда и Флоренс, мы не сможем тренироваться вместе, и тогда мотивы станут совершенно прозрачны. На «Лунетту» должны были отправиться все члены марсианской экспедиции.

– Хелен полагает, что мне тоже надо там быть. Леди-Астронавт сможет повлиять на общественное мнение, объяснив, почему мы вдруг оказались на станции.

Натаниэль застонал и откинулся спиной на ковер. Вот только он совсем забыл, что шкаф-кровать был разложен, и ударился головой о стальную раму.

– Ауч!

Он свернулся в клубок и прижал руку к затылку.

– Черт.

Я опустилась рядом с ним на колени. Я даже не помню, как оказалась подле мужа.

– Ты как?

– Нормально. – Он убрал руку и осмотрел ладонь. Крови не было. – Просто глупо получилось.

– Я принесу лед.

– Все нормально.

– Я принесу лед. – Я встала, не сводя с него глаз, как будто из его головы вот-вот должен был брызнуть фонтан крови. – Будет шишка.

Он вздохнул и оттолкнулся руками от пола, чтобы сесть вертикально. Ноги он раскинул в стороны, так что халат ничего не прикрывал. Да, даже в такие моменты я обращаю внимание на тело своего мужа. Натаниэль одной рукой пощупал затылок и повторил:

– Все нормально.

Он умнейший ученый, но все-таки иногда ведет себя глупо. Квартира у нас такая маленькая, что мне понадобилась всего секунда, чтобы дойти до морозильной камеры и вытащить форму со льдом. Холодный металл обжег мою кожу, когда я схватилась за ручку и постучала лотком, чтобы разбить лед на кусочки. Взяв чистое кухонное полотенце, я завернула в него холодные кубики.

– Ты вернешься домой?

– Что?

Я повернулась к нему, сжимая в руке кулек со льдом.

– Ничего, – он закрыл глаза, все еще потирая затылок. Глубокий вдох: – После Марса. Ты вернешься домой?

– Да.

Что это вообще за вопрос? Он что, думает, что я останусь на Марсе навсегда?

Он выдавил из себя страдальческую улыбку. Возможно, это все из-за набитой шишки. Мы оба притворились, что все дело именно в этом.

– Хорошо.

Я обошла кухонный стол, встала на колени и протянула скомканное полотенце.

– Все нормально, – сказал он, но все же взял полотенце со льдом и приложил к затылку.

– Вот видишь? – я уселась на пол и привалилась к нему. – Мне придется вернуться. Иначе кто будет следить за тем, чтобы ты не вел себя как придурок?

Он усмехнулся и обнял меня одной рукой за плечи, крепко прижимая к себе.

– У Хелен уже есть какой-то план? Или вам нужен я, чтобы отправить вас всех на «Лунетту»?

Я кивнула, чувствуя щекой шелк его халата.

– Мне жаль.

– И мне, – он чмокнул меня в макушку, – но я все равно все сделаю.

Глава десятая

ЧЛЕНЫ ЭКСПЕДИЦИИ НА МАРС

ТРЕНИРУЮТСЯ В КОСМОСЕ

Канзас-Сити, штат Канзас, 18 июля 1962 г.

Через три месяца, в 9:32 утра по центральному летнему времени, многовековые мечты и технологии последнего десятилетия должны сойтись в оглушительном и пламенном мгновении. Четырнадцать космонавтов, действующих от имени ООН, полетят в космос, чтобы впервые в истории человечества высадиться на другой планете.

Подготовка к грандиозному трехлетнему полету на Марс и обратно идет без заминок и продолжается по графику. Полковник Стетсон Паркер, командир марсианской экспедиции, и его команда готовятся ко взлету со стартовой площадки 39-А. Космонавты продолжат тренировки на «Лунетте» и на борту кораблей марсианского флота, чтобы не отвлекаться на мирские дела и успешно завершить подготовку к миссии, в которой им придется преодолеть 55 миллионов километров.

Когда мы оказались на станции, я всерьез задумалась, почему план с самого начала не был именно таким. Зачем вообще было засовывать нас в бассейн с нулевой плавучестью и изображать отсутствие гравитации, если мы можем тренироваться в реальных условиях? Ну, если не считать того очевидного факта, что в космосе больше шансов погибнуть. Но, помимо этого, все стало намного проще.

Я направила секстант в обзорный иллюминатор – на настоящие звезды. Они сверкали как кристаллы на фоне черного бархата, и было заметно, что все они немного отличаются по цвету. С Земли эту разницу было не разглядеть из-за атмосферы, даже до падения метеорита. Их были тысячи. Сотни тысяч. Все вокруг усеивало такое количество звезд, какое нельзя было увидеть даже из лучшего земного планетария, и все же найти из этого океана звезд одну-единственную почему-то стало проще.

Я отметила Бенетнаш и Спику, направила секстант вниз, на Землю, и, как по мановению волшебной палочки, у меня оказались необходимые координаты, чтобы определить вектор состояния космического аппарата. Я записала ответ. Плюс 0771145, плюс 2085346, минус 0116167, минус 15115, плюс 04514, минус 19587.

– Готово!

За моей спиной Паркер щелкнул секундомером.

– Пока это лучший результат.

Кто-то из плавающих за моей спиной наблюдателей фыркнул. Еще до того, как послышался его протяжный южноафриканский акцент, я поняла, что, скорее всего, это Вандербильт де Бер.

– Она могла записать случайные координаты по памяти, а ты бы поверил.

Хайди Фёгели, штурман-вычислитель «Пинты», резко захлопнула свой блокнот.

– Де Бер, прекрати.

Она поднесла льняной платок к своему изящному швейцарскому секстанту тонкой работы. Должна признать, что немного завидую этому красивейшему прибору из нержавеющей стали. В нем предусмотрены встроенный разъем для ручки и раскладной секундомер, с помощью которого можно измерять, сколько прошло времени, а опоры обильно украшены изящной гравировкой.

– Да я шучу. Просто, раз никто не проверяет, вы обе могли бы мухлевать, а мы даже ничего не заметили.

Я отстегнула ножные захваты, повернулась и одарила де Бера одним из фирменных вежливо-ледяных взглядов своей матери.

– А я думала, что работаю над навыком, который позволит нам всем остаться в живых. Мухлевать мне даже в голову не приходило. С чего… с чего ты об этом подумал?

Его щеки вспыхнули румянцем. Видимо, я слишком сильный упор сделала на слове «ты».

Бенкоски хлопнул своего второго пилота по плечу.

– Ты с Йорк не так давно знаком, как я. У нас есть все основания ей доверять и не сомневаться в ее расчетах.

– Ja, ja… Леди-Астронавт, – де Бер улыбнулся и отвесил мне небольшой поклон. – Знаю, знаю… Во мне говорит соревновательный дух. Я ничего такого не имел в виду.

Я встретилась взглядом с Хайди. Ее брови легонько дрогнули. Должно быть, с де Бером работать одно удовольствие. Он и ее так дрючил во время тренировок в симуляторе? А ей ведь еще предстоит провести рядом с ним целых три года. Я ощутила внезапный прилив любви к Паркеру, который ни разу не усомнился в моих решениях.

Я оттолкнулась от стены и подплыла к команде «Ниньи».

– Кто следующий?

– Грей, – Паркер махнул рукой Флоренс: – Валяй.

В теории каждый из нас должен был уметь пользоваться секстантом – на случай, если со мной или Хайди что-то случится.

На практике же Паркер отдавал Флоренс на растерзание де Бера – человека, который презирал Флоренс за само ее существование и, в частности, за ее участие в миссии. После трех месяцев общения с членами обеих команд я познакомилась с командой «Пинты» куда лучше, чем могла бы сделать это на Земле, где мы тренировались по отдельности.

Де Бер был естественным продуктом ЮАР и твердо верил в справедливость апартеида[28]. Он тоже был тогда на сошедшей с курса ракете, и я готова была поспорить, что именно он кормил ФБР байками. Так что Паркер, предлагая Флоренс стать следующей именно теперь, пытался либо задеть ее, либо уколоть де Бера. Хотя… зная Паркера, могу предположить, что верно и то, и другое.

Флоренс выплыла из-за спин остальных, где они с Леонардом наблюдали за происходящим. Она плотно стиснула зубы и не сводила глаз с балки, которая служила мне опорой. Я протянула ей секстант. Флоренс, кивнув, приняла его.

Бенкоски с Паркером обменялись взглядами. Уж не знаю, что эти их переглядывания значили, но после этого Бенкоски повернулся к де Беру.

– А что, если… давай ты следующий.

Де Бер кивнул, но пробормотал что-то на африкаансе.

– Teen die agterplaas aap?[29]

Паркер с силой оттолкнулся носками и одним прыжком пересек комнату, с военной точностью приземлившись прямо напротив де Бера. Голос у него был тоже по-военному жестким.

– Ek vind dat offensief. Sê dit weer, en ek kry jy permanent gegrond[30].

Де Бер слишком резко отшатнулся и комично полетел назад, размахивая руками. Бенкоски протянул руку, чтобы помочь своему второму пилоту обрести равновесие, и, взглянув на Паркера, покачал головой.

– Господи. Теперь еще и африкаанс?

– Что тут скажешь? Мне нравится учить языки.

Паркер пожал плечами и снова превратился в очаровательное воплощение притворной скромности, в героя-космонавта, которого он постоянно демонстрировал американской публике.

Хайди рассмеялась и вручила де Беру свой секстант.

– Wie viele macht das?[31]

Паркер склонил голову набок. Пальцы у него подрагивали, словно он мысленно на них считал.

– Elf? Nein – zwölf. Zwölf, aber ich bin wirklich nur Konversation in sechs oder sieben von ihnen[32].

Хайди снова рассмеялась. Было совершенно очевидно, почему Швейцария выбрала для участия в космической программе именно ее. Идеальные зубы. Лебединая шея в обрамлении закрученной вокруг головы золотистой косы.

– Он сказал, что говорит всего на шести или семи.

Де Бер, закрепив ноги в ограничителях рядом с Флоренс, занялся секстантом.

– И давно ты учишь африкаанс?

– Начал сразу после того, как тебя назначили на марсианскую миссию.

– Я польщен, – заявил де Бер.

– Зря. Это был единственный язык, которого я не знал, – Паркер пожал плечами. – Ну, а тайваньский я, видимо, учил зря.

Я поморщилась от этого не очень деликатного напоминания о Хелен.

– Ты и идиш учил?

– Идиш? Не сефардский?[33] Я думал, твоя семья из Чарлстона.

Я уставилась на него. Мой мозг лихорадочно соображал, чему удивиться больше. Тому факту, что Паркер знал, откуда моя семья? Или тому, что ему было также известно о населении Чарлстона, которое по большей части состояло из евреев-сефардов, а не ашкеназов?[34] Или о том, что не все евреи говорят на одном языке?

– М-м-м… Ну да. Мои предки еще в восемнадцатом веке прибыли из Германии. Откуда ты знаешь…

Тут я замялась, не в силах определиться, на какой вопрос мне больше хотелось получить ответ.

– У меня теща еврейка. Из голландских сефардов. – Он скользнул взглядом куда-то мимо меня. На мгновение он нахмурился, но тут же на его лице расплылась широкая улыбка. – К нам гости.

Паркер оттолкнулся от стены и сделал прямо над моей головой впечатляющее сальто. Приземлился он ровно у дверей помещения для испытаний, куда Бетти уже загоняла репортеров. Черт возьми. Они сегодня рано. Засунув ступни под направляющий рельс, Паркер выдал эффектную пародию на стойку «вольно», и это несмотря на отсутствие гравитации. Двенадцать космонавтов вокруг меня натянули на лица стандартные вежливые улыбки.

Можно подумать, что, улетев с планеты, я покинула орбиту прессы. Но это было бы заблуждением. Все страны, вложившие деньги в экспедицию на Марс, жаждали новостей о подготовке. Благодаря ухищрениям Натаниэля и Клемонса, на которые они пошли, чтобы отпустить нас с Земли раньше, нам больше не угрожали слушания в Конгрессе. Однако все еще существовала необходимость пополнять казну МАК. Даже думать не хочу, чего стоило прессе получить разрешение на космический полет.

Я тоже оттолкнулась и подплыла к Паркеру, чтобы поприветствовать журналистов. Я надеялась, что таким образом дам остальным членам команды время поработать над секстантами. В конце концов, я оказалась в команде как раз для того, чтобы общаться с прессой.

Во главе процессии, которая плелась за Бетти, я увидела – о, невероятное счастье! – Джерри, фотографа из «Таймс». Может, получится его убедить и Паркера сфотографировать с одной-единственной перфокартой. Бетти крутанулась на месте и улыбнулась своим подопечным. На публике нам приходилось очень много улыбаться.

– Вот это да! Нам очень повезло. Позвольте вам представить первого человека в космосе. Полковник Стетсон Паркер, – когда Бетти указала на него рукой, Паркер улыбнулся еще шире и помахал рукой. – И, разумеется, Эльма Йорк, которую все знают как Леди-Астронавт.

Улыбаемся и машем. Улыба-а-а-емся и машем.

Передо мной стояла задача сделать так, чтобы космос стал наиболее привлекательным и интересным местом. Задача эта была непростой, поскольку, по крайней мере, двое репортеров были несколько зеленоватыми и демонстрировали первые признаки космической болезни. Учитывая мое везение, кто-то из них точно спишет рвоту на «космических микробов», а не на старое доброе головокружение. Я похлопала по карману своего летного комбинезона и нащупала обнадеживающую выпуклость: внутри лежал пакетик для рвотных масс.

– Добро пожаловать на «Лунетту»!

– Мы так рады, что вы смогли к нам присоединиться, – Паркер полностью вжился в роль вежливого скромника. – Надеюсь, полет состоялся без сюрпризов.

– Бетти, что у вас с этими славными людьми на повестке дня?

– Я подумала, что им будет интересно взглянуть на смотровую площадку, пока разгружается багаж. Но я даже не думала, что вы все здесь.

Она говорила неправду, ведь мы обсуждали эту встречу на утреннем собрании в понедельник. Этот деликатный маневр был призван убедить их в том, что в нашем показушном представлении есть место некоторой спонтанности. Иногда людям отзываются весьма странные вещи.

– Мы тренируемся работать с секстантами, но вы можете посмотреть. – Паркер повернулся и указал на иллюминатор, рядом с которым работала Флоренс. – Мы решили немножко оживить всю эту историю и организовали соревнование.

Вот в чем вопрос: планировал ли Паркер превратить Флоренс в героиню фотографий, или это было случайностью? Его нелегко прочитать, но я была рада, что Флоренс окажется в центре внимания. Особенно теперь, когда с Земли приходили новости о сидячих забастовках в центрах управления полетами.

– Занятная идея, но я уже пообещала несколько иные виды. Простите, друзья. – Кудряшки Бетти свободно плавали в воздухе, как будто она находилась под водой. – Если кому-то нужно вернуться в жилой отсек, кто-то из членов команды может вас проводить.

Если бы она вдруг сказала: «бесплатный бар», тогда мы бы, может, и потеряли пару репортеров. Ну, а так никто из них не хотел, чтобы его опередил другой. Бетти это прекрасно понимала. Камеры уже ожили и активно щелкали.

– Ну, в таком случае, мы вернемся к работе.

Паркер оттолкнулся, а я поплыла за ним, обратно к экипажу «Ниньи». В этот раз он остановился и завис головой вниз. Можно подумать, что здесь слова «вверх» и «вниз» не имеют особого значения, но обычно мы ориентируемся в пространстве, используя знакомые маркеры. Все потому, что на Земле, к примеру, мы тренируемся в условиях гравитации. Инженеры устанавливают маркировку в условиях гравитации. Освещение находится «вверху» из-за гравитации. А еще мы стараемся передвигаться обычным образом из уважения друг к другу: так легче прочитать выражение лица собеседника. Гравитации у нас здесь нет, но «верх» и «низ» никто не отменял.

Я взглянула на него.

– Хочешь их сразу дезориентировать?

– Я лишь даю прессе возможности для ярких снимков.

Наш медик, Камила Шамун, закатила глаза.

– Если ты пукнешь, клянусь Богом, я это дело подожгу.

– Это ужасно скажется на тяге, – Паркер вытащил секундомер. – Ладно. Какая у нас цель? Бенкоски?

Пилот «Пинты» покачал головой.

– Йорк, ты в прошлом раунде победила. Выбирай.

– Хорошая мысль. А потом она пойдет и все объяснит галерке.

Паркер кивнул и выжидающе уставился на меня, продолжая висеть вверх ногами.

Я на мгновение задумалась.

– Пусть ищут вектор состояния «Лунетты». Денеб и Альдебаран в помощь.

Пока они работали, я вернулась к прессе. Журналисты бесконечно фотографировали. Или, вернее, пытались фотографировать. Большинство из них забыли зафиксироваться, а один явно не понимал, как экономить движения. Так что теперь он не просто плавал в невесомости, а еще и крутился вокруг своей оси. Я ухватилась за долговязого блондина и помогла ему восстановить равновесие.

Не отпуская несчастного репортера, я улыбнулась остальным.

– Может, у вас есть какие-то вопросы?

Репортер с копной темных волос, достойной кинозвезды, поднял руку.

– Джустино Коронель, «Фолья де Сан-Паулу». Над чем мы сейчас находимся?

– Хороший вопрос, – я указала на стену с обзорными иллюминаторами справа от двери. – Воспользуйтесь ведущим рельсом. Плывите сюда, и мы с вами посмотрим. Мы совершаем оборот вокруг Земли примерно каждые девяносто минут. Но, поскольку к эклиптике мы не привязаны, с каждым оборотом нам открываются немного разные виды на планету.

Я оттолкнулась носками и подлетела к иллюминатору, а потом отпрыгнула от него, чтобы повернуться к журналистам.

– Это безопасно? – репортер из «Таймс» немного отклонился назад.

– Абсолютно. – Если только мимо не пролетит метеор, но не стоило их зря беспокоить. Я ухватилась за поручень, чтобы удержаться на месте. – Каждый иллюминатор состоит из четырех стекол по три сантиметра толщиной. Так что вас и открытый космос разделяет целых двенадцать сантиметров. На Земле на стекло такой толщины может встать девяностокилограммовый человек и даже попрыгать на нем без особых проблем. В условиях нулевой гравитации мой вес куда меньше.

Репортер из «Таймс» навел на меня камеру, как будто просто не мог поступить иначе.

– Это для защиты от метеоров?

– Скорее, от удара коробки с сухим пайком. – Я улыбнулась. Снова. А затем взглянула на вращающуюся за иллюминатором Землю с ее роскошными синими океанами и серебристыми облаками. Из-под пелены облаков таинственно выглядывали кусочки коричневой и зеленой земли: – Мы сейчас над Африкой.

Долговязый блондин протолкался во главу стаи.

– Дом! – По его сильному акценту я догадалась, что родом он с юга континента. Он поднял камеру и начал щелкать затвором. – Получится снять Вандербильта де Бера на фоне ЮАР?

– Боюсь, когда он закончит, мы уже пролетим мимо, – я взглянула на работающих Флоренс и де Бера. – Хотя в следующий оборот мы снова будем пролетать над этим континентальным массивом.

– Увы и ах.

Репортер резко выпрямился, и его тут же понесло вверх, прочь от иллюминаторов.

Я схватила его за ногу и подтащила к одному из рельсов.

– Осторожней. Старайтесь всегда за что-нибудь держаться, пока не привыкнете к невесомости.

– А сколько на это у вас ушло времени?

Репортер из Бразилии одной рукой держался за поручень, а другой пытался ровно держать камеру.

Я пожала плечами.

– На второй или третий день я уже чувствовала себя довольно комфортно. Но у всех это проходит по-разному, – я махнула рукой в сторону коллег. – Например, Грэм Стьюман, геолог из экипажа «Пинты», до того как заняться геологией, был олимпийским дайвером. Для него быть в космосе – все равно что снова оказаться в воде. Дерек Бенкоски, пилот «Пинты», занимался прыжками с парашютом в рядах военно-воздушных сил, так что этот опыт ему помог с невесомостью.

– А что насчет другого геолога? – Репортер из ЮАР направил камеру на космонавтов и настроил фокус, но затвором пока щелкать не стал.

– У доктора Фланнери успехи были средние. Хотя, по правде говоря, устойчивость к космической болезни – один из критериев отбора кандидатов в участники марсианской экспедиции.

Все головы тут же повернулись ко мне. В горле одного из позеленевших журналистов что-то заклохтало, и он громко сглотнул.

– Космическая болезнь? Как у космонавтов на той потерпевшей крушение ракете?

Иногда сложно удержаться и не рассмеяться людям в лицо, но, серьезно, разве журналисты не должны быть умнее?

– Если вы про микробы, ничего такого не существует. То, с чем сталкиваются космонавты, – это нарушения в работе вестибулярного аппарата внутреннего уха. Ощущения не самые приятные, но это не опасно. Все равно что морская болезнь.

Почти синхронно большинство репортеров схватились вместо камер за блокноты и скрупулезно что-то записали. Скорее всего, все это выльется в заголовки вроде: «Эльма Йорк заявила, что космическая болезнь похожа на морскую». Ну, могло быть и хуже.

– К слову о рухнувших ракетах. Как вы относитесь к тому, что Леонард Фланнери продолжает подготовку к экспедиции? Учитывая тот факт, что в отношении него проводится расследование в связи с крушением ракеты «Сигнус 14»?

Опять этот репортер из ЮАР.

За долгие годы работы с тревожностью я обрела способность сохранять спокойствие и улыбаться даже в те моменты, когда сердце норовило выпрыгнуть у меня из груди. Хотя в этот раз мое сердце питал гнев.

– Леонард находился внутри ракеты, равно как и я, и не имеет никакого отношения к крушению. Так что я прекрасно отношусь к тому, что он входит в команду. Кроме того, он ведь написал целую книгу о марсианских ландшафтах.

– А что вы скажете о его действиях в открытом космосе?

Я уставилась на него. Кажется, я всегда так делаю, когда меня застают врасплох.

– О чем вы?

– Согласно некоторым источникам, утром того дня, когда ракета «Сигнус 14» возвращалась на Землю, Леонард Фланнери выходил в открытый космос. Разве он не мог как-то повредить корабль в это время?

– Согласно некоторым источникам?

Единственный плюс этого цирка заключался в том, что он сузил круг потенциальных подозреваемых в разговорах с ФБР. Если у этого человека и южноафриканского репортера источники были одни и те же, то вполне логично было предположить, что связующим звеном был космонавт из ЮАР.

Вандербильт де Бер. Кажется, нам с ним предстоит очень интересная беседа.

Глава одиннадцатая

КТО ОНИ?

Состав экспедиции на Марс

19 июля 1962 г. Журнал «ТАЙМ».

Полковник Стетсон Паркер вошел в комнату. Его стройную фигуру ростом в сто восемьдесят сантиметров облегал сдержанный твидовый пиджак в клетку, мгновенно создавая впечатление любезной учтивости. Некогда густые, а теперь редеющие светлые волосы коротко острижены, и на фоне такой прически ярко выделяется волевой подбородок. Судя по его косой усмешке, он прекрасно понимал свою роль исторической фигуры и изо всех сил пытался напомнить окружающим, что он – обычный человек. Люди помнят о том, что он стал первым человеком, полетевшим в космос, но забывают о другом: за чарующей наружностью также скрывается талантливый летчик-истребитель, за плечами которого более восьмидесяти миссий во время Второй мировой войны.

Целый день я пыталась подкараулить де Бера, но рядом каждый раз оказывался кто-то еще. За это время я успела немного успокоиться и поняла, что сперва стоит поговорить с Флоренс и Леонардом. Леонард был у себя в лаборатории, ставил эксперименты… над чем-то. Там были какие-то камни. И дрель. В общем, я отправилась на поиски Флоренс. Ее я нашла в тренажерном зале. Она занималась на беговой дорожке, чему способствовала мягкая центробежная сила, действовавшая внутри вращающейся станции в форме пончика.

Я прошла по немного изогнутому полу, мимо Терразаса со штангой и Рафаэля на велотренажере. В зале было и несколько постоянных работников «Лунетты»: все они были одеты в спортивную форму, выданную ООН. В углу скрючился один из репортеров: он снимал, как де Бер отжимается.

Через плечо Флоренс было перекинуто полотенце, и она периодически вытирала им пот с лица. Даже в условиях искусственной гравитации во вращающейся части «Лунетты» пот не стекал столь же легко, как на Земле.

Флоренс слегка кивнула, дав мне понять, что мое присутствие не осталось незамеченным, но с дорожки не слезла.

– Можно тебя украсть на минутку? – я бросила быстрый взгляд на остальных, но, кажется, никому не было до нас дела. – Для следующей симуляции мне нужна помощь, это по поводу связи.

Флоренс вытерла лицо.

– Мне осталось еще двадцать минут на дорожке.

Я кивнула и метнула взгляд в сторону де Бера: хотела убедиться, что он все еще красуется перед репортером.

– Ладно. Я буду в лаборатории, хочу кое над чем поработать с Леонардом. Приходи, как получится.

Флоренс проследила за моим взглядом и вопросительно подняла брови. Потом она сжала губы и кивнула.

– Я к вам загляну.

* * *

Когда я вошла в лабораторию, доктор Леонард Фланнери выглядел точь-в-точь как какой-нибудь сумасшедший ученый. На нем были белый лабораторный халат, защитные очки и наушники. Под защитными очками на носу у него сидели еще и увеличительные линзы, и под их толстыми стеклами глаза его почти совсем исчезли. Не знаю уж, над чем он работал, но стоял страшный скрип, и в воздух летели искры. Кстати, это одна из причин, почему мы перестали использовать в космосе чистый кислород. Ну… и еще из-за опасности отравления кислородом при длительном воздействии.

Леонард поднял на меня глаза и с улыбкой щелкнул выключателем на своем хитроумном приспособлении.

– Йорк! Чем могу помочь?

Я дождалась, пока он снимет наушники. Они остались висеть вокруг его шеи словно какой-то странный галстук.

– Хочу кое о чем с тобой поговорить. Но сперва надо дождаться Флоренс.

– И о чем же?

– О ФБР.

Лицо у него посерело. Леонард поднял защитные очки на лоб и вытер руки о тряпку на лабораторном столе.

– Давай я все выключу.

Я пожала плечами и протянула свою папку.

– Я тут кое-что принесла, чтобы скоротать время. Она сказала, что придет минут через двадцать.

– Ну, за двадцать минут ничего полезного не сделаешь, – Леонард бросил тряпку обратно на стол. – Это все никак не закончится, да?

– Не знаю.

Леонард стянул с шеи наушники и со щелчком поставил их на место на стеллаже с инструментами. За ними последовали очки, после чего он снова вернулся к своей работе на столе, чем бы это ни было.

– Над чем ты работаешь?

Я уселась на один из табуретов у высокой стойки.

– Проверяю новый керноотборник[35], – он вытащил сверло из камня, в который оно все это время вгрызалось. – Я не в восторге. У него слишком большой свободный ход, и чистого отверстия не получается. Но, подозреваю, какая-то корпорация хочет, чтобы мы использовали именно его, а взамен они будут частично финансировать миссию. Ну, ты знаешь, как это работает. «Наши сверла используются на Марсе!»

Я фыркнула.

– Ага. От меня вон одни требуют, чтобы я в экспедицию взяла их помаду.

– Шутишь? – он замер с дрелью в руке и покачал головой. – Можешь не отвечать. Я сам знаю ответ.

За моей спиной раздался голос Флоренс.

– Ответ на что?

Я повернулась к ней.

– А тебя просили взять на Марс косметику?

Флоренс переоделась из спортивного костюма, но волосы у нее все еще были убраны в тугой пучок. Она закатила глаза.

– Выпрямитель для волос. Как будто я буду в космосе использовать щелочь. Эта штука опасна даже в том случае, если гравитация держит ее на волосах.

– Погоди… ты что, выпрямляешь волосы щелочью?

Флоренс махнула рукой, словно пытаясь стереть мой вопрос из воздуха.

– Я закончила тренировку раньше, чем планировала. Так что лучше скажи мне, зачем я это сделала?

– Да, точно, – я положила папку на стойку и сделала глубокий вдох. Раньше, когда я еще не была космонавтом, я бы, пожалуй, стала ходить вокруг да около и тянуть время, увиливая от конкретных заявлений. Но теперь? Я не стану оскорблять коллег и тратить их время, а сразу поделюсь нужной для решения проблемы информацией. – Этот репортер из ЮАР… Он упомянул некий источник. У агентов ФБР он тоже якобы есть. Так что… я подумала, а что, если это де Бер?

– Ну, конечно, это он, – Флоренс села на табуретку и поставила на стойку тюбик с водой. – Ты только об этом хотела поговорить?

– Ну… Что мы будем с этим делать?

Леонард и Флоренс переглянулись. Геолог покачал головой.

– Ровно то, что делаю я. Не высовываться и делать все, чтобы избежать неприятностей.

– Но… Он ведь выдумывает всякие вещи, вроде… Вроде того, что сказал репортер. Что ты занимался работой за бортом КА до отлета ракеты.

– И я ею занимался.

У меня отвисла челюсть.

Леонард потер лоб.

– Слушай, я уже говорил об этом с ФБР. Малуф, который работал тогда вместе со мной, и центр управления полетами уже им подтвердили, что мы и близко не подходили к ракете.

– Хорошо, – я снова попыталась достучаться до коллег, – но ведь де Бер пытается вас выкинуть с миссии.

– Мы знаем, – Флоренс вздохнула, – поэтому мы и стараемся не проводить много времени вместе. Равно как и с Камилой и Терразасом. Не хотим, чтобы он подумал, будто «черныши» вступили в сговор.

– Значит, давайте поговорим с центром управления полетами.

– Нет! – Леонард выпрямился: – Ради всего святого, ничего не говори ЦУП. Я уже намучился, убеждая Клемонса оставить меня в команде после всей этой катавасии с ФБР, и теперь я не стану лишний раз раскачивать лодку.

Я повернулась за поддержкой к Флоренс, но она покачала головой.

– Я понимаю, что ты хочешь, как лучше, но Леонард прав. Ты же знаешь, что я всегда прямолинейна по самое не могу, если меня что-то не устраивает. Но с этим в ЦУП я не пойду.

Я обмякла на своем табурете. Должно же быть хоть что-то, что можно сделать. Слова Флоренс и Леонарда напомнили мне о Хелен. У нее были похожие причины не спорить и выйти из команды просто потому, что в МАК хотели отправить меня вместо нее. Если уж на то пошло, все это не слишком отличалось от аргументов мамы. Она всегда требовала, чтобы я была вежливой и вела себя тихо. Будучи молодой еврейкой, я не могла дать окружающим повод себя заметить. Я закусила нижнюю губу.

– А что, если… Если мы повернем все так, что вы тут вообще будете ни при чем? Может, я могу как-то пустить в ход Леди-Астронавта, чтобы показать, что от де Бера проблемы? То есть… раскачать лодку могу я. Мне они ничего не сделают.

Леонард склонил голову набок и прищурился. Словно супермен, пытавшийся что-то разглядеть сквозь свинец. Потом он выпрямился и покачал головой.

– Нет. Все равно это мне аукнется. Ты хочешь помочь, и это очень ценно, но мне придется тебя попросить оставить все как есть. Как только мы отправимся в путь, де Бер будет на другом корабле, и все это уже не будет иметь значения.

Флоренс мрачно улыбнулась.

– Единственный раз, когда апартеид будет нам на руку, – заметив мое недоуменное выражение лица, она пожала плечами. – Ты не знала? Второе имя нашему кораблю – «Равенство порознь»[36].

* * *

Одним из неожиданных преимуществ жизни в эпоху Метеора был тот факт, что с расцветом спутников телефонная связь вышла на совершенно новый уровень. Телефонным компаниям больше не нужно было тянуть провода по всем штатам или проводить длинные трансатлантические кабели по дну океана. Вместо этого радиотелескопы отправляли сигналы в космос, где их улавливал спутник и перенаправлял на радиотелескоп в другой части планеты.

Также была разработана технология, благодаря которой мы могли обмениваться сообщениями с Землей во время полета на Луну. Позднее эту технологию усовершенствовали для экспедиции на Марс. Все это означало, что даже с орбитальной станции я могла рассчитывать на разговоры с мужем раз в неделю.

Я пристегнула себя ремнями в одной из маленьких кабинок в модуле связи. Модуль свисал с одной из невесомых конечностей станции подобно наросту из антенн. Я сняла наушники с зажима на стене кабинки, стараясь не подслушивать другие разговоры в маленьком помещении. Четыре остальных «общественных» телефона оккупировали двое членов экипажа «Лунетты», один репортер и шахтер, которому предстояло отправиться на Луну.

Когда я надела наушники, все внешние звуки потонули в тихом шуме помех. Я переключила канал, чтобы оператор понял, что я на связи, и стала ждать. Белый шум прорезал женский голос. На этот раз с британским акцентом.

– Назовите номер.

– Западный Канзас, 6–5309.

В Канзасе еще был день, поэтому я назвала рабочий номер Натаниэля.

– Минуту.

Оператор переключила линию, и раздался щелчок. После этого послышалось жужжание, и уже через мгновение раздался гудок.

Первый гудок даже не успел отзвучать.

– Натаниэль Йорк у аппарата.

– Привет, красавчик.

– Привет.

Как он умудряется вложить в два слога столько нежности? Отчего я вдруг таю и превращаюсь в желе от одного лишь звука его голоса? Сравнивать его голос, когда он отвечает по работе и когда он говорит со мной, – это все равно что сравнивать штангенциркуль и котенка. Пожалуй, это самая странная аналогия, которая когда-либо приходила мне в голову, но она весьма точна.

Я подвинула микрофон ближе и прислонилась головой к стене кабинки, представляя, будто это плечо мужа.

– Я скучала.

– Да… Я тоже. – Я слышала, как на фоне гудит вентилятор у него на столе. – Как там наверху дела?

Мне хотелось рассказать ему про де Бера и беседу с Леонардом и Флоренс. Но рядом были другие люди, да и Натаниэль говорил по рабочему телефону.

– Нормально.

Кажется, муж уловил сомнение в моем голосе.

– Просто нормально?

– Много работы. И еще сюда привезли кучу журналистов. – Вот, об этом мы можем поговорить. – Ты же знаешь, как я люблю журналистов.

Он коротко рассмеялся.

– Знаю. Но должен признать, мне нравится тот факт, что я периодически вижу твои фотографии.

– Хотя бы здесь меня не просят фотографироваться с перфокартой.

– Очень милый получился снимок, где ты «летаешь» по коридору, – в наушниках раздалось шуршание. Видимо, он сменил позу. – Ты держишься?

– Если честно, мне уже не терпится закончить подготовку. Если бы не орбитальные траектории, думаю, де Бер уже вывел бы свою команду в космос, чтобы нас обогнать, – я прочистила горло, – он… интересный человек.

– Вот как? – Слушая голос мужа, я представила, как он приподнял брови и начал задумчиво стучать карандашом по столу. – Слушай, Эльма… Прости, что в личном разговоре затрагиваю работу, но тебе вроде нужно было провести испытание телетайпа?

Какой умница. Я уже пыталась придумать, как проделать это самостоятельно, но мне ничего не пришло в голову. Но я была замужем за главным инженером, и это означало, что он мог разок мне помочь. Но все-таки… Если я расскажу ему про ситуацию с де Бером, он обязательно что-нибудь предпримет. С тем же успехом я могу напрямую все вывалить центру управления полетами, не считаясь с Флоренс и Леонардом. Я выдохнула и прикусила щеку изнутри. Только потом я сказала:

– Кажется, все в порядке.

– Точно?

– Да. – Все было не в порядке, и Натаниэль это знал, но он ничего не смог бы сделать. – Обещаю, если мне что-то понадобится, я дам знать.

– Будь добра.

Боже, он так неохотно это сказал. Мне хотелось его заверить, что все хорошо. И у меня действительно все было хорошо. Но не у моих коллег.

Я попыталась сделать голос повеселее и сменила тему.

– А ты как? Выиграл в покер еще оливок?

– Увы, нет. И боюсь, что в прошлый раз мне пришлось уступить Рейнарду банку маринованного лука. Кстати, они с Хелен передают привет.

– Им тоже привет. Здесь все скучают по Хелен. – За прошлый год я наверстала очень многое, но это не сравнить с тем временем, которое провела в команде Хелен. И я не могла загладить вину за то, как с ней поступили. В наушниках шипела тишина. Порой желание оказаться рядом с мужем наваливалось на меня такой тяжестью, что я замолкала. Но дело было не столько в желании вновь его увидеть, сколько в невозможности сказать все, что мне хотелось. Все эти чувства сплелись в одной короткой фразе: – Я скучаю.

– И я, – он вздохнул. – О, у меня же летом будет стажер.

– Серьезно? Я думала, ты стажеров терпеть не можешь. С чего бы это?

– Он умный и целеустремленный. А еще я женат на его тете.

Я так быстро вскинула голову, что начала крутиться в невесомости по кабинке. Я выставила руку, чтобы остановить вращение, и рассмеялась.

– Ах ты засранец! И ты сразу мне не сказал? Когда? Как это произошло?

Он рассмеялся, и между нами разлилось тепло, как если бы солнце вдруг выглянуло из-за туч.

– Томми написал очень милое, невероятно официальное письмо. И даже обратился ко мне: «Доктор Йорк».

– С чего ты взял, что письмо не предназначалось мне?

– Ха! В точку. На конверте было написано: «Доктор Натаниэль Йорк», так что круг сузился. В общем, он собирает документы для поступления и хочет, чтобы в них фигурировал практический опыт. Говорит, что хочет поступать на астронома. Так что смотрит Беркли, Вайоминг и Гавайи.

– Я прилечу к нему на Гавайи.

Натаниэль усмехнулся.

– Я ему то же самое сказал! Короче, он собирается остановиться у меня. Будет спать на диване.

Я тихонько присвистнула, пытаясь это представить. Томми был очень милым, но все-таки подростком, а в нашей квартирке даже нам двоим было тесно. Только, конечно, меня там не будет…

– Значит, у вас там будет холостяцкая берлога.

– Что-то вроде того.

– Представляю, как у вас там везде носки валяются. Ужин перед теликом. Игры в покер.

– Я скорее думал про стриптизерш и сигары.

– Не смей развращать моего племянника, Натаниэль Эзра Йорк. – Я обернула провод от наушников вокруг запястья. Грубый материал не мог заменить мне мужа. – У них и с Рэйчел забот хватает.

– Да, пожалуй. Какие там новости?

– Гершель в своем последнем письме говорил, что они отправляют ее в школу-интернат. – Мне не хотелось делиться полным содержанием письма с людьми в других кабинках, хотя эта информация привлекла бы не столько внимания, как некоторые сведения о членах грядущей экспедиции. – Кажется, она украла у тети Эстер кольцо и сдала в ломбард.

Натаниэль удивленно присвистнул мне в ухо.

– Слава богу, они смогли его вернуть, а Рэйчел снова посадили под домашний арест. Но она тайком сбежала с этим мальчишкой. Не знаю, что с ней такое… Гершель говорит, что Дорис вне себя от горя. Она считает себя никудышной матерью.

– Ей стоит лишь взглянуть на Томми, чтобы убедиться, что это не так. – Дыхание Натаниэля в наушниках вдруг напомнило мне о том, как он был далеко. – Иногда люди принимают необъяснимые решения, но Рэйчел – самостоятельная личность, и это ее решения. Может, в школе-интернате у нее появится возможность принимать решения получше.

Из него вышел бы такой чудесный отец! Я закрыла глаза, чтобы сдержать внезапно подступившие слезы. Плакать в невесомости – то еще приключение. Слезы не падают, а просто выстраиваются вокруг глаз в соленую слепящую полусферу.

– Ну, ладно. Присмотри там за Томми, когда он приедет.

– Присмотрю, – он усмехнулся, – хотя мне было велено во время стажировки называть его Томасом. Он переживает, что «Томми» звучит слишком по-детски для абитуриента колледжа.

Я подняла руку и прижала к векам манжету рубашки, впитывая собравшиеся в уголках глаз слезы. Три года. Что с ними всеми станет за три года?

Глава двенадцатая

НАМЕКИ НА РАСОВЫЙ ЗАГОВОР

ВОКРУГ ПАДЕНИЯ «СИГНУСА 14»

Йоханнесбург, ЮАР, 19 сентября 1962 г.

Среди лидеров США умеренного толка растет убеждение, что крушение ракеты «Сигнус 14» было запланировано группой, которая состояла из, по крайней мере, двадцати человек, являющихся членами Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Согласно источникам в Международной аэрокосмической коалиции, некоторые из заговорщиков сами являются космонавтами. На условиях сохранения анонимности сотрудник МАК сообщил, что с момента крушения чернокожие космонавты находятся под пристальным вниманием агентов Федерального бюро расследований. «Что меня больше всего беспокоит, – сказал он, – так это нежелание МАК признать тот факт, что все это было преднамеренно. Крушение не было несчастным случаем».

Я соскользнула по лестнице из невесомого центра «Лунетты» вниз, в окружавшее станцию кольцо. Переход из невесомости в гравитацию был не таким жестким, как при возвращении на Землю. Спускаясь вниз, ты постепенно тяжелеешь, и это все равно что спустить воду в ванной, не вылезая из нее. Хотя, возможно, так делаю только я.

Так вот, обычно я остаюсь ненадолго у подножия лестницы, чтобы немного сориентироваться, и только потом отхожу. Но теперь, собираясь на понедельничное собрание, я услышала крики еще до того, как оказалась внизу. Мои ступни коснулись прорезиненного пола, и я развернулась в сторону конференц-зала. Движение получилось очень быстрым, и мне пришлось опереться рукой о лестницу, потому что на меня подействовало кориолисово ускорение[37]. Одна из причин, почему в космосе действует мантра «тише едешь, дальше будешь».

– …Никаких доказательств, что это был я!

Из конференц-зала гремел голос де Бера, разносясь по длинным извилистым коридорам.

Ему что-то ответил Паркер – достаточно громко, чтобы я опознала его голос, но слов разобрать не смогла.

Какого черта? Я припустила к конференц-залу. У меня за спиной кто-то еще спустился по лестнице.

– Это газетная статья. Будете винить меня за все, что печатают в ЮАР?

– Ван, остынь, – в дверях меня встретил голос Бенкоски. – Он совсем не об этом.

Часть космонавтов уже была здесь, с чашками кофе и пончиками с Земли. Паркер стоял во главе стола, положив ладони по краям папки с отчетами.

Лицо у него горело, а сбоку на шее пульсировала вена, хотя говорил он максимально сдержанным голосом.

– Я хочу сказать, что это… – он перелистнул страницу, – …равно как и другие новостные статьи в том же духе, может привести к отмене или отсрочке миссии. Хотя, с учетом сложившейся экономической ситуации, это одно и то же.

– Я тут ни при чем.

Де Бер скрестил руки на груди и пытался взглянуть на Паркера свысока.

– Значит, ты не станешь возражать, когда я скажу, что с этого момента все контакты с журналистами будут происходить в присутствии представителя МАК, – Паркер осмотрел зал, на мгновение остановив взгляд на мне. – Это всех касается. Включая меня.

– Значит, мне нельзя поговорить со своими соотечественниками? Ты это хочешь сказать?

– Если этот соотечественник является журналистом, то да.

У де Бера был такой вид, словно он вот-вот плюнет прямо на пол.

– Я буду жаловаться МАК.

– Приказ отдал Клемонс, – Паркер пожал плечами, – можешь делать все, что хочешь, но это может не пойти тебе на пользу.

– Он идет по простому пути, хотя ему стоило бы сосредоточиться на обвинениях, о которых идет речь в статье.

Де Бер щелкнул пальцами в сторону Леонарда, который сидел в дальней части зала, опустив прикрытую руками голову на колени.

В зал вошли Терразас и Хайди. У обоих на лице застыло выражение а-ля «какого черта?».

Что бы тут ни происходило, Натаниэль тут ни при чем. И я тоже. Надеюсь.

– Что за обвинения?

Де Бер развернулся ко мне с презрительной усмешкой на лице.

– МАК пытается скрыть тот факт, что в падении ракеты «Сигнус 14» замешаны ниг… чернокожие космонавты.

– Они не могут скрыть то, чего не было. – Я, подражая ему, тоже скрестила руки на груди. – Мы там оба были, так что ты должен это понимать.

Его улыбка дрогнула, как будто он вдруг вспомнил, с кем говорит.

– Да. Да, мы там оба были. Только ты находилась в передней части ракеты, так что можешь и не вспомнить, что доктор Фланнери много времени провел, перешептываясь с террористами.

– Этого никто не вспомнит, потому что этого не было. – Хотя он был прав: если бы Леонард и в самом деле разговаривал с кем-то из захватчиков в то время, как я стояла у входа и исполняла свою роль посредника, я бы этого не заметила. Но я была уверена, что Леонард не был в этом замешан. – А есть еще пончики?

Рафаэль оперся на встроенную пластиковую стойку и махнул рукой на вакуумные пакеты с выпечкой.

– Прямо с последней поставки. На вкус даже почти свежие.

Терразас присоединился к нашим усилиям сменить тему и коротко фыркнул.

– Ты тут слишком задержался, если думаешь, что эти пончики свежие.

Паркер сел на стул, стуча пальцами по страницам прямо как Клемонс.

– Ребята, давайте к делу. Остался месяц до запуска. Надо сосредоточиться.

Один месяц. И для вылета у нас будет окно всего в семь дней, иначе придется отложить запуск еще на полтора года, когда планеты снова выстроятся в одну линию. Де Бер должен быть полным идиотом, чтобы упорствовать в своих попытках убрать Леонарда с миссии. Я всем сердцем надеялась, что он все-таки не идиот.

Я взяла себе упакованный пончик и кружку кофе. Одна из самых первых проблем, с которыми сталкиваешься в космосе, заключалась вот в чем. Из-за перегруженности пространства и всех этих тюбиков запах кофе не ощущался, и от этого пропадало пятьдесят процентов радости. На вкус это была просто горькая вода. Горькая вода с кофеином, но все равно. Кольцо с центробежной силой все меняло. Вы можете подумать, это совсем не так важно. Но это значит, что вы даже не представляете, насколько космическая индустрия зависит от кофе. Я вдохнула пьянящий аромат и направилась к пустому стулу между Рафаэлем и Камилой.

Обычно экипаж «Ниньи» сидел по левую сторону стола, а экипаж «Пинты» – по правую. Не то чтобы это было запланировано, но часто мы еще и садились напротив людей, занимающих аналогичный пост. Так что, усаживаясь на свое место, я кивнула Хайди Фёгели.

Она кивнула мне в ответ и наклонила голову в сторону де Бера, сидящего в передней части стола. За этим последовал вздох, в котором я услышала некоторую долю сочувствия.

Паркер дал всем время рассесться. Сам он, в ожидании, потягивал свой кофе. Потом он отставил чашку и коротко кивнул.

– На этой неделе мы сфокусируемся на инвентаризации припасов и их обеспечении. Экипаж «Лунетты» перевез продукты и загрузил наши корабли, но нам нужно убедиться, что все на месте.

– По дороге на Марс не получится заглянуть в магазин за бутылкой молока, – подмигнул Бенкоски.

Паркер пропустил это замечание мимо ушей и продолжил.

– В экипаже «Ниньи» остаются Терразас, Авелино и Фланнери. Шамун проверит медикаменты. Грей и Йорк, вы ответственны за кухню.

Меня неприятно удивило, что он решил назначить ответственными за кухню женщин. С чего вдруг?

– В экипаже «Пинты» останутся де Бер, Шёнхаус и Стьюман. Дональдсон проверит медицинский отсек и расходные материалы. За кухню ответственны Сабадос и Фёгели.

Дональдсон, Фёгели и Сабадос сидели рядом друг с другом на стороне «Пинты», как будто мужчины опасались получить от них девчачьих вшей. Фёгели наклонилась и прошептала что-то Сабадос, которая в ответ сжала губы, пряча улыбку.

– Бенкоски. Мы с тобой отвечаем за «пчелок». Перевезем экипажи на корабли, а потом проведем полную проверку шаттлов, – Паркер поднял взгляд, отрываясь от бумаг: – Центр управления полетами считает, что нам понадобится шесть часов. Они хотят, чтобы мы вернулись на «Лунетту» к вечерней пресс-конференции.

В конце стола фыркнул Рафаэль. Я знаю, что он хотел сказать. Если бы все происходило в условиях гравитации, то да, конечно, шести часов нам могло хватить. Но только чтобы добраться до кораблей и обратно, уйдет по полчаса в одну сторону. Не говоря уже о том, что придется наряжаться в скафандры. И вообще. Пресс-конференция после целого рабочего дня, посвященного инвентаризации? Бр-р.

Я откусила кусочек пончика, и он оказался пенопластовым. Сахарная пудра сверху на вкус отдавала пластиком от упаковки. Надеюсь, на пресс-конференции будет чем перекусить.

Паркер дал нам минутку поворчать, а потом криво улыбнулся.

– Я им сказал, что это нерационально, так что у нас есть два дня. Но пресс-конференция все равно состоится сегодня вечером.

Руби Дональдсон, врач «Пинты», подняла свою кружку с кофе.

– Благослови тебя Господь.

Паркер покачал головой.

– Просто напомню, что никто не может разговаривать с журналистами, если рядом нет представителя МАК. Если нужна помощь, зовите Бетти.

Де Бер пробурчал что-то на африкаансе и провел резкую линию на странице своей папки.

Паркер наклонился вперед.

– Я тебя слышал и понял. Может, для остальных повторишь по-английски?

Де Бер покраснел и заскрипел зубами, но потом пожал плечами.

– Если нам нужна будет Бетти, мы найдем ее у тебя в койке?

В зале повисло молчание. На фоне гудели вентиляторы «Лунетты». Мы все знали об их интрижке. Мы знали, что Бетти с Паркером продолжали ее и на станции. Но они вели себя осмотрительно. Никто ничего не говорил, потому что, если честно, Паркер становился душкой, когда в его жизни был секс.

Паркер не сводил с де Бера пристального взгляда.

– Спасибо, что поделился со всеми. Попрошу заметить, что слово hoer означает ровно то, о чем можно подумать. «Шлюха» – слишком резкое слово для любого журналиста, как бы тебя ни раздражали пресс-конференции. Эти ребята выполняют свою работу, как и мы, так что проще с ними сотрудничать.

– Это разве сотрудничество… – Флоренс осеклась и прочистила горло. – Это разве сотрудничество, когда они задают вопросы о цветных членах команды?

– Тема закрыта. – Паркер снова вернулся к своим бумагам, не обращая внимания на насмешливое фырканье Флоренс. – Анонс на следующую неделю. Напомню, что ЦУП направляет к нам команду для последних проверок перед вылетом. Были небольшие изменения в составе, в команде также будет наш главный инженер.

Натаниэль.

В конференц-зале стало жарко. Все взгляды обратились ко мне, и мне захотелось испариться, стечь под стол. Больше никто не сможет увидеться со своими семьями до отлета. Не стоило ему этого делать. Хотя конечно, я была очень, очень рада, что он это сделал.

– Йорк. Ты встретишь эту ракету вместе с Бетти. Помни, что там также будет журналистский пул, так что советую с ней заранее поговорить, попросить тактического совета, – Паркер расплылся в акульей улыбке: – Кстати, «пчелки» у нас звуконепроницаемые.

Как же я его ненавижу. Я ухватилась за последовательность Фибоначчи, чтобы не влепить ему пощечину. 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13…

Через стол Хайди испепеляла меня взглядом, полным неприкрытого гнева. Ох, Натаниэль… Эти люди только-только приняли меня в команду, перестав воспринимать как чужака, который оказался здесь только ради публичности. Почему Клемонс на это согласился? Они должны были понимать, как это подорвет командный дух.

Лицо у меня горело, а де Бер повернулся к Бенкоски.

– Вот видишь. Я же говорил, что у них корабль для пиара.

Бенкоски, с которым мы были знакомы много лет, натянул на лицо кислую улыбку. Он словно пытался не хмуриться, глядя на меня, и рассмеялся.

– Да. Ну. У Йорк с этим всегда неплохо получалось.

– Мы все делаем свою работу, – Паркер все еще широко улыбался, демонстрируя идеальные зубы: – Йорк. Утро я тебе освободил, чтобы ты прихорошилась для встречи муженька. Пресса будет в восторге.

* * *

Я подплыла к шлюзовому отсеку в одной из секций «Лунетты», где царила невесомость, как раз с прилетом последней ракеты с Земли. Во время станционной подготовки к экспедиции я вошла в ритм коллег. Когда Паркер сообщил о прилете Натаниэля, я даже не соотнесла это событие с датой.

Натаниэль будет здесь на Рош ха-Шана.

Все готовились к учебному запуску кораблей. Все, кроме меня, Бетти и целого журналистского пула. Все они плавали у меня за спиной, вполне освоившись в невесомости после многочисленных полетов на станцию, когда они отбирали места в ракетах у настоящих космонавтов.

Один из членов экипажа станции оттолкнулся носками и подлетел к люку, чтобы перепроверить уровень давления. Потом он заглянул в иллюминатор и лишний раз удостоверился, что все идет по плану. Если разница давления составляла 0,34 бара, это еще не значило, что с другой стороны люка кто-то ждал. Могло просто произойти короткое замыкание. Через мгновение он нажал на рычаг и потянул крышку на себя.

Внутри распахнулся люк, ведущий в ракету, и до нас долетел слабый запах Земли. Наверняка это просто игра моего воображения, потому что в космосе обоняние у меня становится ни к черту, но все-таки мне кажется, что воздух с прилетевших с Земли рейсов пахнет совсем не так, как стерильный воздух, циркулирующий на станции. Пассажиры высыпали из люка, и работники станции бросились приветствовать своих знакомых. Большинство прибывших должны были после отправиться на Луну или принять смену на «Лунетте».

Вслед за космонавтами в люк вплыли представители ЦУП. Кларенс «Пузырь» Бобиенски, Майкл Баунди, Кен Харрисон и Говард Тэнь. Все, за исключением Тэня, – белые.

А потом показался последний пассажир ракеты. Он широко улыбался и выглядел так, словно вот-вот расплачется. Мой муж.

Фотографы следовали за мной по пятам. Я нацепила на лицо стандартную вежливую улыбку, которая закрыла собой всю радость и горечь, что я испытывала в душе.

– Джентльмены, добро пожаловать на «Лунетту». Команда станции погрузит ваш багаж, а я вас быстро доставлю на «Нинью» и «Пинту» на одной из наших «пчелок».

За моей спиной подал голос с сочным британским акцентом журналист из «Таймс».

– Доктор Йорк! Каково снова увидеть свою жену?

– Роскошно.

Натаниэль оттолкнулся и пробился чуть вперед. Передвигался он достаточно неуклюже. Он раньше уже бывал в космосе, но это было пару лет назад. Только со второй попытки он смог засунуть ступни под направляющие.

«Пузырь» умудрился подпрыгнуть, хотя он крепко держался за поручень.

– Ай, ну поцелуй ее уже. А то от тебя никакого толка не будет.

Пожалуй, это был единственный раз в жизни, когда мне не очень хотелось целовать своего мужа. В момент поцелуя все камеры тут же начнут щелкать, жужжать, делать снимки. К этому времени я уже слишком хорошо была знакома с системой и понимала, что на Земле фотография нашего поцелуя окажется во всех газетах. Но, как любезно отметил Паркер, мы все делали свою работу. А моя работа заключалась в том, чтобы создать космосу и, в частности, Марсу образ привлекательного для женщин места.

В документах у меня, может, и значится должность штурмана-вычислителя, но на деле я просто рекламировала далекие звезды.

Все еще улыбаясь, я оттолкнулась носками и перелетела к поручню рядом с мужем. Натаниэль излучал тепло. Я сделала вдох, но его запах терялся в невесомости. Со скромностью новобрачной я улыбнулась человеку, который вот уже двенадцать лет был моим мужем.

– Привет, доктор Йорк.

– Доктор Йорк. Очень рад вас видеть. – Натаниэль взял мою руку в свою, и я ощутила мозоль на его указательном пальце. Он наклонился ко мне ближе и прошептал: – L’shanah tovah tikatevi v’taihatemi[38].

Мы не сможем насладиться праздничным ужином или услышать звучание шофара[39]. Мы даже не сможем зажечь свечи. Но, по крайней мере, мы могли сказать друг другу новогоднее приветствие.

Я прошептала в ответ:

– L’shanah tovah tikatev v’taihatem[40].

Он улыбнулся, а потом кивнул в сторону окружившей нас толпы.

– Ты позволишь?

Я закусила нижнюю губу и кивнула. 3,141…

Он наклонился, затмив собой ангар, инженеров, Бетти, Землю… Затмив все. Губы у него были со вкусом свежей мяты и с его собственным загадочным вкусом. Щеки у него были мягкими, как у младенца, если не считать участка колючей щетины прямо под нижней губой. Он всегда его пропускал при бритье.

Я отодвинулась, чувствуя, как горят щеки, а инженеры разразились аплодисментами и овациями. Вокруг нас щелкали и мерцали вспышки. Я не отпускала руку Натаниэля еще мгновение, пытаясь ровно дышать.

3,141592…

Как меня учил много лет назад мой психолог, я выпустила из легких весь воздух, и следующий вдох пришел сам собой. Натаниэль положил свободную руку мне на поясницу и прочистил горло.

– Ладно. Кажется, на приветствия МАК выделила четыре с половиной минуты, и нам нужно идти по расписанию.

С галерки раздался смех. В том числе рассмеялись и работники «Лунетты», которые задержались, чтобы увидеть Натаниэля. Я отпустила руку мужа и отодвинулась.

– Следуйте за мной, «пчелка» ждет нас. Члены марсианской экспедиции будут рады вас всех видеть.

Во время Рош ха-Шаны не следует работать. Но, по крайней мере, я была не одна.

* * *

Натаниэль распределил свою команду по кораблям. Не знаю, кто принимал это решение, но Натаниэль вместе с «Пузырем» осматривал не мой корабль, а «Пинту». Остальных он отправил на «Нинью». Опять же, не знаю, кто так решил, но без моего внимания не остался тот факт, что Тэня отправили на наш корабль «равенства порознь».

День был длинный и настолько скучный, насколько вообще можно этого ожидать от инспекции. Кажется, самым веселым был момент, когда Тэнь обнаружил шоколадную заначку Рафаэля и пригрозил ее тоже «проинспектировать». У нас в команде все было стабильно, во всяком случае, в отношении рабочих моментов.

Поговорить с Натаниэлем наедине мне удалось только после инспекций, совместного ужина и очередной пресс-конференции. Когда, наконец, такая возможность появилась, я втащила его в «пчелку». Крошечный шаттл, по сути, представлял собой трубу с защитным покрытием, двигателем и сиденьями. Бесспорно, в нем была и система жизнеобеспечения, но он был рассчитан на перемещения по безвоздушному пространству и входа в плотные слои атмосферы попросту бы не пережил.

Я включила вентиляторы, которые гоняли воздух со станции, и закрыла герметичный люк. Натаниэль подплыл ко мне сзади и притянул к груди. Он обвил меня руками и зарылся лицом мне в шею. Все тело ломило от тоски по нему.

Его дыхание согрело мне щеку, и тонкие волоски на задней стороне моей шеи зашевелились.

– Насколько все плохо с де Бером?

Я развернулась в его объятиях, и от этого движения мы начали медленно кружиться в проходе.

– Так ты поэтому здесь?

Натаниэль одарил меня знакомой усмешкой и нащупал молнию на моем летном комбинезоне.

– Ну… У меня были и другие причины.

Я закатила глаза, хотя мой внутренний двигатель тут же завелся.

– А я подумала, ты прилетел на Рош ха-Шана.

– Так удачно совпало, – он провел большим пальцем по моей ключице. – Ты же знаешь, что еврей из меня никудышный.

– И как ты вообще собираешься терпеть три года?

– Не знаю, – он вздохнул, а потом зацепился ступней за одно из кресел, перестав вращаться. – Расскажи мне про де Бера.

Я продолжала вращаться в невесомости и пролетела мимо него. Одной рукой я зацепилась за предплечье мужа и замерла на месте.

– Думаю, он не будет доставлять проблем, когда мы улетим. То есть он все равно сможет вести себя как последняя сволочь, но у него не будет столько возможностей кому-нибудь напакостить, как сейчас.

– Да… Жаль, что ЮАР не отправила кого-то другого, – Натаниэль дернул молнию на моем комбинезоне, и я ощутила желанную прохладу. – Хотя бы на «Пинте» он второй пилот.

– Бенкоски будет за ним следить. – Во всяком случае, я на это надеялась. Свободной рукой я провела по плечу Натаниэля и нащупала пуговицы его рубашки. – Я же тебе сказала, что все нормально.

– А потом в ЮАР вышла та статья, и весь кипиш вокруг чернокожих космонавтов начался снова. Клемонс…

– Только не говори, что ты ему что-то сказал.

Натаниэль наклонился ко мне и начал водить носом по моей обнаженной коже под ключицей.

– А ты думаешь, как я попал обратно в инспекционную группу?

– Если бы я хотела, чтобы ты… Погоди. Что значит «обратно»?

Он стянул костюм с моего плеча. Засунув палец под бретельку моего бюстгальтера, он чуть поморщился.

– А. Когда тебя назначили на экспедицию, все пришли к единодушному мнению, что наши отношения могут привести к тому, что у меня изменятся приоритеты.

– Они тебя совсем не знают.

– Нет. Они меня знают. Я бы принес в жертву всех членов экипажа, лишь бы обеспечить безопасность тебе.

Он сдвинул бретельку вниз, провел рукой по чашечке, а потом скользнул внутрь, обхватив ладонью мою грудь.

– Ты не должен делать для меня исключений.

– Я пытаюсь, но это просто невозможно. Поэтому-то мы и Кармуша отстранили от многих задач, когда Хелен была в команде.

– Пожалуйста. – Я прижалась ближе к мужу и поцеловала его в шею. Сейчас, находясь к Натаниэлю лицом, я наконец ощутила знакомый запах. – Работать в команде сложнее, когда есть любимчики.

Натаниэль дернул вниз другой рукав моего летного комбинезона. В его движениях не было нежности и изящества. Нас тут же отбросило от кресел, и мы поплыли по центральному проходу.

– Мне разрешили сюда прилететь только потому, что Клемонс знает: если не считать тебя, для меня нет ничего важнее, чем убедиться, что команда долетит до Марса и успешно вернется назад.

Я высвободила руки из рукавов, чуть дрожа в прохладном воздухе. Хотя, может, я дрожала, потому что мой муж проводил руками по моей спине, по талии, по груди, а потом повторял эти движения по кругу. Разве можно чувствовать озноб и жар одновременно?

– В таком случае, у нас здесь конфликт интересов. Потому что мне кажется, что успешный полет команды до Марса и обратно куда важнее меня.

Натаниэль поднял голову.

– И важнее меня?

Ей-богу, я замешкалась с ответом.

Он округлил глаза, а потом рассмеялся.

– Что ж, наверное, стоило этого ожидать.

– Нет… – Я взяла обе его ладони в свои и поднесла к губам. – Не в этом дело. Просто я не могу представить ситуацию, где мне пришлось бы выбирать между твоей жизнью и их. А ты можешь с этим столкнуться.

– Да. – Он изучающе смотрел на меня своими голубыми глазами. Не знаю, что он хотел увидеть. – Могу. Прости.

Рош ха-Шана – время прощения и искупления. Время радости и созерцания. Остаток времени мы посвятили всему этому. Разговоры нам для этого не понадобились, хотя и в тишине мы не остались.

Зато Паркер был прав: «пчелка» была звуконепроницаемой.

Глава тринадцатая

14 КОСМОНАВТОВ МЧАТСЯ К МАРСУ

НА СКОРОСТИ 58 000 КМ/Ч

Автор: Джон Ноубл Уилфорд

Специально для «Нэшнл Таймс» Канзас-Сити, штат Канзас, 19 октября 1962 г.

Сегодня вечером четырнадцать космонавтов, вошедших в состав первой экспедиции на Марс, взмыли в черную пустоту космоса. Впервые в истории человечества им предстоит оказаться на другой планете. Когда три корабля марсианского флота запустили свои мощные двигатели, с Земли казалось, будто яркие звезды кружат по ночному небу в строгой симметрии. Запуск этих двигателей знаменует собой начало самого далекого путешествия, когда-либо совершенного человеком. Выполнив почти два оборота по орбите, чтобы набрать скорость до невероятных 58 000 километров в час, ракеты-носители вывели корабли с околоземной орбиты и направили их в сторону Марса. Чтобы добраться до красной планеты, космонавтам потребуется 320 дней.

А вы помните, где вы были, когда корабли первой экспедиции на Марс покинули околоземную орбиту? Мне рассказывали, что четверть населения Земли наблюдала за этим по телевизору или в телескопы, или слушала нас по радио. Этим занималось сто процентов населения Луны. В кабине экипажа установили камеры, чтобы сохранить хроники нашего путешествия для будущих поколений. Когда мы улетим еще дальше, камеры уже не будут передавать четкую картинку, но зато у жителей Земли была возможность наблюдать за нами во время вылета. Наши действия перемежались комментариями Уолтера Кронкайта.

Мне уже доводилось сидеть в кресле штурмана-вычислителя. Теперь я сидела у иллюминатора, вооружившись секстантом, таблицами, карандашом и миллиметровой бумагой, а снаружи была… тьма.

Тьма и Земля. Эта вращающаяся сфера с люминесцентным сиянием голубого и белого, с мерцающими огнями городов, которые казались рассыпанными по планете звездами. И где-то там, под облаками, остался мой муж.

С треском ожил канал связи, и послышался голос Малуфа – оператора из центра управления полетами.

– Нинья 1. Вызывает Канзас.

Паркер включил микрофон.

– Слышу вас, Канзас. Говорит Нинья 1.

– Отлично. Полет идет три часа пятнадцать минут. Все согласно плану. Даем добро на следующую стадию.

– Вас понял. Поехали.

Паркер расплылся в широкой улыбке и оглянулся на нас. Конечно, мы были профессионалами, но ведь мы получили разрешение на запуск в далекий космос!

– Вероятно, у ступени S-IVB[41] будет отклонение на десять градусов по тангажу при отделении. Но все равно действуем по плану. Никаких проблем не должно возникнуть.

– Есть, – Паркер отключил микрофон и бросил взгляд на меня: – Слышала?

– Так точно.

Я обновила свои записи в бортовом журнале. Отклонение в тангаже в десять градусов попадало в категорию несущественных и вполне ожидаемых вещей. Да черт возьми, в симуляторе нам приходилось иметь дело и с куда бо́льшими отклонениями! Однако, если не учесть это расхождение прямо сейчас, впоследствии мы совсем запутаемся. Я нужна была на корабле на тот случай, если мы потеряем связь с Землей и компьютерами ЦУП.

Вокруг меня остальные члены команды занимались своими задачами, а я начала возиться с космическими расчетами. Из-под моих пальцев выходили бесчисленные числа, танцуя, как звезды в небе.

На связь снова вышел Малуф.

– Нинья 1, вызывает Канзас. Хотели спросить: вы уже ввели программу VERB66, чтобы загрузить данные из хранилища в основную память? До нас сигнал не дошел.

Флоренс подняла глаза от механического компьютера, за которым она занималась той же работой, что и я.

– Я пока этого не делала.

Паркер нахмурился.

– Еще нет.

– Ладно.

«Ладно»? И все? Мой карандаш завис над бумагой.

– Он хочет, чтобы мы сделали это сейчас? По плану эта программа вводится только после…

– Хочешь, чтобы мы сейчас это сделали?

– Как вам будет удобно.

– Вас понял. – Паркер отключил микрофон. – Грей, ты все слышала?

– Так точно.

Флоренс нацарапала какое-то число на сенсорном экране сбоку от переключателей.

Основная идея заключалась в том, что, если мы потеряем связь с Землей и со мной что-то случится, то на компьютере останется резервная копия данных. Вот только в его памяти сохранялось примерно тридцать операций. Почему они предложили нам обновить его сейчас, сложно сказать. Но пути ЦУП порой были неисповедимы.

Я наклонилась к Флоренс.

– Тебе помочь?

Она покачала головой.

– У меня со связью передышка, пока они не потребуют проверить УКВ[42]. К тому же, насколько я помню по симуляторам, тебе будет чем заняться в ближайшие…

– Нинья 1. Вызывает Канзас. Нам для эфемеридных данных[43] системы слежения нужно знать примерное полетное время, когда вы будете производить маневр отделения.

Я закатила глаза. На Земле порой забывали, сколько времени уходит на те или иные действия. Если бы им приходилось полагаться на один лишь механический компьютер, Флоренс все еще вводила бы данные. Я постаралась убрать из голоса самодовольство, опередив ее с ответом.

– Три часа, сорок минут, ноль секунд.

Паркер приподнял бровь.

– Ты даже никуда не посмотрела.

– За это мне и платят такие деньжищи.

Паркер повторил расчетное время Малуфу. Люди в центре управления полетами будут проверять все отправленные нами данные, чтобы убедиться, что все идет точно по плану.

Время от времени Паркер щелкал переключателями и изучал свои датчики.

– Йорк, у тебя есть что-нибудь для Канзаса?

– Есть полный доклад и данные о состоянии маневра, – кивнула я, не отрываясь от работы. Бедняга Флоренс за механическим агрегатом все еще вводила значения. Компьютер может считать быстрее человека, если не учитывать время, затраченное на введение программ. – Отклонение по осям: дельта-VX минус 00011, дельта-VY плюс 0002, дельта-VZ минус 0002, крен 0, тангаж 180, рыскание 0.

Паркер повторил все это для ЦУП, а я вернулась к обновлению навигационных данных. Конечно, центр управления полетами и так отправляет нам все последние данные, но я должна была всегда быть готовой к возможной потере связи.

– Проклятье. – Терразас наклонился к иллюминатору, а потом откинулся на спинку сиденья, качая головой. – S-IVB по инерции летит у нас на хвосте.

Это была та самая ракетная ступень, благодаря которой мы вышли на полную скорость. Я поморщилась и встретилась с Терразасом взглядом.

– Вот задачка. Паркер, сможешь от нее уйти? А то с выпуском топлива она будет заслонять звездное поле.

– Прекрасно, – Паркер покачал головой, – чтобы уйти подальше от SIVB, придется сделать парочку маневров.

– Слишком поздно.

За иллюминатором рядом со мной звезды, казалось, рассыпались сотнями тысяч маленьких светлячков. Оказавшись на свету, замерзшее топливо засверкало подобно настоящим небесным светилам, и внезапно моя работа стала в сотни тысяч раз тяжелее, прямо как во время миссии на Луну. К счастью, я очень много тренировалась опознавать звезды.

Паркер вздохнул и вызвал ЦУП.

– Канзас, говорит Нинья 1. S-IVB выбрасывает топливо. Ступень прямо у нас на хвосте.

– Вас понял. Скорее всего, это из нереактивного двигателя. Запуск произошел в 04:44:55, а утечка началась только в 05:07:55.

Терразас фыркнул.

– Может, и нереактивный, но на вид все равно что гейзер.

Малуф спросил:

– На каком вы сейчас расстоянии от S-IVB?

– От ста пятидесяти до трехсот метров.

– Хорошо, Паркер. Рекомендуем во время дополнительного маневра отделения придать радиальный импульс так, чтобы ось Х указывала точно на Землю, а затем включить обратную тягу и задать скорость 0,91 метра в секунду. Перехожу на прием.

– Не хочу этого делать. Я так потеряю S-IVB из виду.

– Хорошо. Радиальный импульс мы предлагаем, чтобы облегчить коррекцию траектории на маршевом участке. Тогда мы сможем применить маршевую двигательную установку. Будьте на связи.

Я подняла голову.

– Нам необязательно это делать. Прямо сейчас с углами Эйлера вот как обстоят дела… Крен около 190, тангаж около 320 и рыскание около 340. Мы могли бы все сделать из этого положения.

– Нинья 1. Вызывает Канзас. Где вы сейчас находитесь относительно стартового двигателя?

Паркер, прежде чем ответить, мгновение изучал мое лицо.

– Мы сейчас прямо над S-IVB, солнце находится с правой стороны от ракеты-носителя и просматривается в левый передний иллюминатор, – он выключил микрофон и тут же повернулся ко мне: – Подготовь мне все числа. Они спросят.

– Принято.

Я кивнула и выписала на чистую страницу цифры, чтобы описать модель корабля, которая жила у меня в голове. Я была уже взрослой, когда поняла, что другие люди работают с цифрами не так, как я. Для всех это абстрактные фигуры на странице, которые, в лучшем случае, относятся к физическому количеству объектов. В моей же вселенной все они обладают формой, резкостью, массой, текстурой и цветом[44]. Я могла нарисовать у себя в воображении наш корабль, S-IVB, Марс и Землю и избавить эти объекты от всего лишнего, пока перед моим внутренним взором не останется только чистая, изящная математика космического пространства.

С Земли Малуф сказал:

– Хорошо. Вас понял. Солнце находится с правой стороны S-IVB и смотрит в ваш передний иллюминатор. А вы… С учетом ваших данных, выходит, что оно на положительном направлении вашей оси X. Подтверждаете?

– Подтверждаю. Но Йорк считает, что мы можем выйти на импульс, не меняя углов подвеса.

Я пролистала свою папку до справочной страницы, просто чтобы перепроверить свои расчеты.

– Можно изменить положение БИИ с помощью программы P52, и тогда все получится. S-IVB отклоняется по тангажу… Во время пертурбационного маневра он отклонится примерно на десять градусов от своего последнего положения.

Флоренс тем временем нажала какую-то кнопку на компьютере, и аппарат начал издавать громкий лязг, сопровождаемый щелчками электронных ламп.

Паркер поджал губы и кивнул Терразасу.

– Как думаешь, два целых и четыре десятых метра в секунду – нормально?

– Так мы уйдем от ступени и сохраним нужное положение. – Терразас наклонился вперед, чтобы выглянуть в иллюминатор. – Она все еще там.

Паркер кивнул и включил микрофон.

– Канзас, нам придется отложить наведение в сторону Марса. Сначала выполним небольшой маневр.

– Принято, Паркер. Мы понимаем. – На фоне у Малуфа слышался приглушенный гул голосов в центре управления полетами. Я изо всех сил прислушалась, но не могла различить голос Натаниэля. – Сможете нам предоставить новые данные об углах подвеса, когда ось X будет направлена на стартовый двигатель?

– Оставайтесь на связи, – Паркер обернулся ко мне через плечо: – Тебе для оптического визира[45] хватит обзора?

– Так точно.

Заглянуть за горизонт Земли я не могла, но у меня еще был вариант с солнцем, если затенить секстант.

– Нинья 1. Вызывает Канзас.

– Слушаю вас, Канзас.

– Паркер, сможете нам передать углы, как появится возможность?

Паркер закатил глаза. Я прекрасно понимала его чувства. В космосе на все требовалось куда больше времени, чем думали в ЦУП. Когда он отвечал, голос у него был очень спокойный.

– Йорк уже занялась визиром, так что данные будут точными.

Не отрываясь от работы, я пробормотала:

– Спасибо.

– Мой старик всегда говорил: сделай все правильно или делай заново.

Я измерила последний угол и отодвинулась от иллюминатора.

– Ладно. Если навести визир прямо на S-IVB, то крен получается 105, тангаж 275, а рыскание около 325.

Паркер сперва повторил числа мне, а потом снова повернулся к микрофону и повторил все Малуфу. Тот повторил ему эти данные в ответ, следуя утомительной космической традиции.

– Запускаю двигатель, скорость 2,4 метра в секунду, радиально вверх.

Двигатели под нами ожили, и я хлопнулась задницей о сиденье, потому что внезапно наши тела снова обрели вес. Гравитация была лишь частичная, но после девяти часов в невесомости мне казалось, будто мы снова оказались на Земле. Когда Паркер уменьшил тягу, я по инерции подлетела вверх, упершись плечами в ремни. Вот почему во время маневров мы обязательно пристегивались.

– Канзас, тяга на 7,7 по оси X, плюс 00001 по оси Y; по оси Z все нули. Углы подвеса: крен 180, тангаж 310 и рыскание 020.

– Принято. Что теперь со стартовым двигателем? Он быстро уплывает от вас? Или как?

Паркер наклонился вперед, чтобы выглянуть в иллюминатор.

– Терразас, тебе видно?

– Подожди, – Терразас тоже наклонился вперед. – Вот он. Мы в девяноста градусах от его оси X. Нас разделяет примерно триста метров, и это расстояние растет.

Паркер взглянул за спину Терразаса, на меня.

– Так достаточно далеко? Звездное поле чистое?

Я прислонилась лбом к иллюминатору и выглянула в темноту. Брызги топлива из S-IVB висели вокруг ступени подобно искусственным звездам, образуя четкий нимб, но темное ночное небо вокруг нас было ясным.

– Так точно.

– Канзас, говорит Нинья 1. Кажется, у нас тут есть просвет. Мы немного отстали с программой P23, но я предлагаю начать прямо сейчас.

– Принято, Паркер. Спасибо. Когда вам будет удобно, можете передать показания детектора излучения? А насчет P23, можно начинать. Кажется, ваша первая звезда под номером тридцать один будет видна до 05:15. Конец связи.

Звезда номер тридцать один. По арке до Арктура и прямо до утра[46].

Глава четырнадцатая

ДИКТОР: Американская радиовещательная компания представляет выпуск «Хэдлайн Эдишн» с Тейлором Грантом[47]. 2 ноября 1962 года.

ГРАНТ: Сегодняшняя речь генерала Брэдли в Канзас-Сити стала одним из важнейших для обеспечения обороны событий. Он обратился к Женскому национальному пресс-клубу и заявил собравшимся дамам, что в обозримом будущем Соединенные Штаты Америки должны посвятить значительную часть бюджета военной готовности. Урегулирование гражданских беспорядков в стране и за рубежом играет важнейшую роль в обеспечении стабильной основы для экономического роста.

Прошло две недели с запуска, когда случилась первая неисправность.

По пути в командный модуль я влетела в невесомый туалет и тут же схватилась за дверной косяк, резко затормозив. В центре крошечного отверстия плавал вращающийся шарик мочи, окруженный сопутствующими спутниками.

– О, ради всего святого!

Я отодвинулась назад и оглядела узкий коридор, который тянулся по всей длине «Ниньи», в попытке обнаружить преступника, но виновник засора просто-напросто скрылся.

У нас был гравитационный туалет в центробежном кольце, но им должны были пользоваться члены команды, дежурящие в командном модуле. Теоретически. На практике всем быстрее было спуститься в кольцо, чем возиться с туалетом в невесомости. Но это не значило, что можно взять и позволить ему выйти из строя. Как бы мне ни хотелось проигнорировать эту ситуацию, именно я обнаружила проблему. К тому же у меня было время, а значит, мне предстояло все исправить. Дело в том, что на корабле нас было всего семеро. Вряд ли среди остальных были желающие заниматься прочисткой унитаза. А оставить все как есть – это верный способ заставить всех меня ненавидеть. Опять.

По справедливости, заниматься этим должен был виновник, но мой гнев мог подождать. Первым делом нужно было задержать мочу.

Спутники-экскременты – это, конечно, мерзко, но, на самом деле, от них проблем было куда меньше, чем от жидких отходов. Никому бы не понравилось, если шарик мочи «со свистом» будет носиться по коридору. Отчасти потому, что это отвратительно, но, что важнее, такое количество жидкости вполне могло вызвать неисправность электрических систем. И воздухозаборника. Ну, и все-таки это мерзко.

Пытаясь увернуться от капель, я оторвала кусочек туалетной бумаги. Первым делом нужно было разобраться с маленькими сферами, чтобы я могла наклониться ниже к унитазу и не покрыться мочой. В странном танце я водила туалетной бумагой по воздуху, ловя на ходу маленькие капельки. Бумага пропиталась почти сразу.

Нет ничего более отвратительного, чем чужие выделения. Я засунула бумагу в мешок для утилизации и потянулась за новой порцией, чувствуя, как кожа стягивается от этой мерзости. Понятно, что я не могла все убрать одной туалетной бумагой, потому что это истощило бы наши запасы. Унитаз был спроектирован таким образом, что отходы втягивались в резервуар с помощью вакуума, поэтому туалетная бумага нужна была только для завершения своих дел.

Я проскользнула в ванную, открыла маленький шкафчик и взяла чистый мешок для мусора. Открыв его, я запихала внутрь немного бумаги, чтобы получилось что-то вроде подушки. Обеими руками я раскрыла мешок и опустила на главный шар.

Похоже на ловлю бабочек сачком. Только очень мерзко.

Когда моча коснулась бумаги, ее поверхностное натяжение нарушилось. Часть впиталась, пока импровизированная подушка не достигла предела вместимости, а остатки начали крутиться рядом. Зажав отверстие мешка, я вложила его в новый мусорный пакет. Потом я стала кусочком бумаги, как своеобразной перчаткой, ловить в воздухе спутники и засовывать туда же.

Ну правда. Неужели так сложно убрать за собой?

Задача хоть и была мерзкой, но времени у меня много не отняла. Я засунула мешок в отсек для отходов. Обязательно подниму эту тему на собрании в понедельник. Черт, да я бы даже за ужином это обсудила. Я схватила спиртовую салфетку и стала вытирать руки. Мне казалось, что они покрыты пленкой грязи, особенно под ногтями.

Унитаз рыгнул. Из отверстия выплыла дуга мочи, словно длинный желтый кусок резины. Она сжалась и образовала еще одну сферу.

– Вы прикалываетесь?

Я схватила новый мешок и напихала туда еще туалетной бумаги.

Когда я поднесла мешок к сфере из мочи, унитаз снова отрыгнул. Я вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы край мешка задел сферу. Моча зацепилась за мою руку, окутав кожу теплой, жидкой перчаткой. Я тяжело сглотнула и стиснула зубы. Как. Же. Мерзко. Стараясь не совершать резких движений, я потянулась чистой рукой за туалетной бумагой и подтолкнула в мешок очередной шар. Одна его часть вошла в пакет, а другая коснулась моей руки. Поверхностное натяжение шара нарушилось, и огромная часть его содержимого оказалась в мусорном мешке.

Теперь мне уже было плевать на сохранение наших запасов, поскольку меня волновала лишь чистота моих рук.

Еще мне нужно было поскорее разобраться с мешком, чтобы сосредоточиться на проблеме с самим унитазом. Потому что делать все то же самое еще раз я не собиралась. Более или менее высушив руки и собрав всю летающую по туалету жидкость, я бросила мусорный мешок в отсек для утилизации отходов. Потом придвинулась поближе к унитазу и вытянула ноги в коридор.

Я вдохнула и усилием воли заставила себя не торопиться. «Эльма, помни: тише едешь, дальше будешь». Если буду спешить, то снова запачкаю руки.

Из этого положения я смогла дотянуться до крышки отсека технического обслуживания. Слава богу, крышка была с фрикционной посадкой, поэтому открывалась без лишних усилий. Я сняла ее и положила на бачок унитаза. Потом уцепилась за поручни, которые помогали удержаться на сиденье, и накрыла этой крышкой отверстие. Не самое герметичное сооружение, но, по крайней мере, бо́льшая часть отходов останется внутри унитаза. Во всяком случае, я на это надеялась.

Оказавшись в относительной безопасности, я заглянула в люк техобслуживания и щелкнула рубильником. Ничего не произошло. Я щелкнула снова.

Мне немного стыдно в этом признаваться, но только в этот момент я поняла, что вентилятор не работает. Выключатель не реагировал по той причине, что вакуумная система уже была отключена.

Хорошая новость заключалась в том, что проблема возникла не по вине какого-то засранца. Но была и плохая новость. Раз некого было обвинить в халатности, то проблему точно придется решать мне.

Я вздохнула, отлетела от унитаза и развернулась лицом к командному модулю. Потом я оттолкнулась от поручней и исполнила «полет супермена». Слегка взмахнув левой рукой, я чуть изменила положение тела и ровнехонько вплыла в дверной проем. Подтянув колени к груди, я по инерции вошла в сальто. Выпрямившись, я зацепилась ногой за один из поручней на полу командного модуля.

Терразас сидел в кресле пилота и изучал расстояние от нашего корабля до «Пинты» и до корабля снабжения под названием «Санта-Мария».

По сути, если не произойдет ничего сверхъестественного, наш корабль должен по инерции перемещаться в космическом пространстве. Чуть позднее мы даже сможем оставлять капитанский мостик без наблюдения, но в самом начале нашего путешествия центр управления полетами требовал от нас максимальной осторожности.

Рафаэль начал подниматься со своего места. Он оглянулся через плечо и прочистил горло.

– Йорк. Что такое?

– Унитаз засорился, – я подтянулась к коробу снабжения, – я только за инструментами.

– Тебе помочь? – он повыше застегнул молнию своего летного комбинезона и оперся рукой на плечо Терразаса, повернувшись ко мне лицом: – Я тут как раз заканчиваю.

– Было бы здорово, но там тесновато. Я справлюсь.

– Ну и хорошо, – он расплылся в улыбке и провел рукой по волосам. – Кричи, если что понадобится.

Надо было просто согласиться. Порой мое южное воспитание не идет мне на пользу. Взять, к примеру, тот факт, что Рафаэль – наш инженер, и он куда лучше справился бы с починкой унитаза, но все же… Но все же я отказалась от его помощи, потому что меня учили не гнать волну.

Я отказалась от его помощи, потому что любой южанин повторил бы свое предложение, и тогда я бы уже с благодарностью согласилась. Но Рафаэль не был южанином, мы с ним были не на вечеринке, а он предлагал мне не чай со льдом. Все-таки мы были на работе. Честное слово, я иногда делаю такие глупости.

Так что пришлось выхватить из шкафчика набор инструментов и, оттолкнувшись, полететь по коридору обратно. Оказавшись на месте, я поместила чемоданчик в специальный паз – такие были предусмотрены в переборках по всему кораблю. Я открыла крышку и выдвинула отделение с перчатками. Прекрасными, великолепными латексными перчатками.

Никогда я так не радовалась виду латексных изделий. Ну, то есть… Во всяком случае, на работе такого ни разу не происходило.

Кхе-кхе. Я натянула перчатки, приоткрыла крышку и заглянула внутрь. Ага, произошло очередное извержение.

Пока я летала в командный модуль, у меня было время все обдумать. Попрошу заметить, что до начала подготовки к полету я с легкостью могла починить самолет и завести машину без ключа, но сантехнические работы в набор моих профессиональных навыков не входили. В МАК же все были сторонниками тщательной подготовки и резервирования, так что теперь все члены команды обладали навыками пилота, сантехника и геолога. Во всяком случае, базовыми.

Я готова была побиться об заклад, что в вентиляционную систему попал какой-то мусор, и вентилятор отключился, чтобы не сгореть. Это означало, что мне достаточно убрать препятствие и перезапустить вентилятор, тогда все будет в порядке. В теории.

Я не стала трогать свою импровизированную крышку и опустилась к эксплуатационному лючку. Просунула руку внутрь и плотно закрыла отсек для мусора. Слава богу, что он был встроенным, и его можно было спокойно опорожнить. Теперь, когда он был герметично закрыт, я активировала функцию сброса, отправив отходы нашего производства в компостер. Хотя бы унитаз не будет их больше выблевывать.

Да уж, надо было раньше это сделать. Я уже говорила, что порой бываю ужасно глупой.

– Как успехи?

Голос Рафаэля прозвучал так неожиданно, что я позорно вскрикнула. Видите ли, этого о космосе вам никто не расскажет. Когда вентиляционная система беспрерывно работает, чтобы обеспечить постоянную циркуляцию воздуха, она издает довольно громкий шум. А когда ты плаваешь в пространстве, то звука шагов не слышно. Поэтому здесь очень легко застать человека врасплох, даже если сам того не желаешь.

Я поймала себя на том, что держусь рукой за стену.

– Нормально. Отправила мусор в компостер, чтобы вытащить вакуумную помпу. Мне кажется, она забилась, и поэтому активировался резервный режим.

– Похоже на правду. – Рафаэль изменил положение тела. Теперь его голова оказалась рядом с моей, а наши ноги торчали в коридоре. – Вентилятор выключила?

– Он уже был выключен. – Я снова полезла в технический люк и открутила помпу, мысленно благодаря МАК за то, что все оборудование на корабле было модульным и легко подлежало ремонту. На борту корабля были запасные детали для всего, а на «Санта-Марии» их было и того больше. – Подай мешок, пожалуйста.

Раз уж Рафаэль оказался здесь, надо этим воспользоваться. И раз он снова предложил помощь, теперь я точно не стану отказываться. Послышалось шуршание пластика, и в поле моего зрения оказался уже открытый мешок.

Я ухватилась за него и постаралась обернуть им трубу как можно плотнее, чтобы удержать хотя бы часть той гадости, что окажется внутри насоса. В невесомости хорошо то, что не приходится беспокоиться о брызгах. Объекты могут парить вокруг, на них можно натыкаться, это да. Но о брызгах можно забыть.

Я вытащила вакуумный насос на свет. Внутри и в самом деле что-то застряло. Но это были не фекалии, которые я рассчитывала обнаружить. В унитазе не должно оказываться ничего, кроме человеческих испражнений, но в трубе застряло кое-что бледное и полупрозрачное, как латексная перчатка… Латексная перчатка с одним пальцем, предназначенная для конкретных целей.

Рукой в перчатке я вытащила презерватив.

Паркер.

Да, конечно, на корабле были и другие мужчины, но у Паркера было кое-что в анамнезе. Мне не единожды приходилось служить жилеткой для слез, выслушивая молоденьких летчиц, которые не могли ему отказать… Я вздохнула и повернулась взять еще один мешок. Нужно будет незаметно поговорить с Флоренс и Камилой. Спросить, все ли в порядке.

Рафаэль уже держал мешок наготове. Он вытянул его, и я засунула внутрь презерватив. Потом он закрутил крышку.

– Черт. Ты не должна такое видеть… Давай я тут закончу.

Я чуть не… Я чуть снова не отказалась от помощи, чуть не заявила, что в презервативах нет ничего шокирующего. Черт возьми, да мы с Натаниэлем теперь постоянно их использовали. То есть раньше использовали. Или будем использовать… Неважно. Все это не имело никакого значения, потому что Рафаэль был бортовым инженером, и было логично дать ему завершить работу. Я сделала глубокий вдох и кивнула.

– Спасибо за помощь.

Он засунул мешок в отсек для мусора.

– Ужасно, что тебе пришлось…

– Я не первый раз вижу презервативы, – я оттолкнулась и проскользнула в коридор, стягивая на лету перчатки. – Вот только, может, расскажешь парням? Будет как-то неловко, если эту тему подниму я.

Рафаэль фыркнул.

– Да уж. Я знаю, чьих это рук дело. Я с ним поговорю.

– Спасибо.

Но я все равно хотела поговорить с Камилой и Флоренс, потому что ненадлежащая утилизация отходов в этом случае была меньшей из проблем.

Глава пятнадцатая

ДИКТОР: Американская радиовещательная компания представляет выпуск «Хэдлайн Эдишн» с Тейлором Грантом. 9 ноября 1962 года.

ГРАНТ: Тысячи членов движения «Земля прежде всего» пришли к комплексу Международной аэрокосмической коалиции в Канзасе выразить протест против, как они сами это называют, расточительного расходования бюджетных средств. Протестующие окружили входы, лишив сотрудников коалиции возможности как войти на территорию, так и выйти с нее. Организация Объединенных Наций была вынуждена ввести войска, чтобы разогнать протестующих.

Камила вошла на кухню с горстью свежей редиски в руках. У меня слюнки потекли при мысли о еде, которая не проходила процесс сублимации, вакуумной упаковки или обработки облучением. Камила подняла редиску обеими руками над головой словно военные трофеи.

– Я пришла с данью.

– Я ценю и принимаю вашу жертву.

По правде говоря, мне было немного завидно, что на этой неделе дежурство в саду выпало ей. Садовый модуль был моим любимым местом на «Нинье». Но на этой неделе я дежурила на кухне. Сначала мы менялись каждый день, но вскоре стало ясно, что куда проще и логичнее оставаться на одном месте дольше. Может, эгоистично так думать, но лично для меня это означало, что я хотя бы неделю могу питаться относительно кошерной пищей.

– Положи на рабочий стол.

– Тебе помочь?

Она плюхнула маленькие красные кругляши на стол. Преимущества гравитации, пусть даже искусственной, сложно оценить по достоинству, пока не начнешь готовить. Особенно это касается выпечки. Чтобы хлеб поднялся, нужна гравитация. А я сегодня решила попытаться сделать халу[48].

– Да у меня вроде все схвачено… – Вот я опять вела себя глупо. Кроме нас с Камилой, на кухне никого не было, а ребята появятся только к обеду. Так что у меня появилась возможность поговорить с ней о Паркере. – Хотя, вообще-то, можно. Помоешь ее, пока я вожусь с картошкой?

– Я уже это сделала в саду, – она продемонстрировала одну редиску. – Чтобы почвой не разбрасываться. Листья оборвать?

– Было бы отлично. А потом можно еще тонко нарезать. – Я тем временем натирала в миску картофель, чтобы сделать из него кугель[49]. – Я так рада, что все поменялось. Не знаю, смогла бы я три года питаться из тюбика.

Камила состроила гримасу и рассмеялась.

– Я на спор попробовала их «мясной рулет». Никогда бы не подумала, что есть что-то, по сравнению с чем больничная еда вдруг кажется вкусной.

– Яблочное пюре оказалось вполне ничего. Во всяком случае, оно и должно иметь консистенцию пюре. – Я терла картошку на терке, стараясь не стереть себе пальцы. – Это ты еще гранулированный корм не пробовала.

– Шутишь. – Камила оторвалась от редиски, которую обезглавливала с хирургической точностью. – Гранулированный?

– Полноценный обед в виде гранул, как у кошачьего корма. Очень легкий – это было важно до того, как разработали U-MORS, – это станция заправки молекулярным кислородом в верхних слоях атмосферы. – Один умник в Аэрокосмическом комитете ООН порекомендовал зятя – военного диетолога. Вот только он оказался ветеринаром.

Камила разразилась лающим смехом. Кончик носа у нее сморщился, а вокруг темных глаз проступили морщинки. Она была самой красивой из нас. У нее были длинные и блестящие темные волосы, которые она собирала в низкий пучок.

– О чем они вообще думали?

– Мужчины, что с них взять.

– Ну, не знаю. Рафаэль неплохо готовит.

– Это правда. – Я взяла еще одну картофелину и стала размышлять, как выйти на нужную тему. Я не могла просто взять и спросить про Паркера напрямую. Мне не хотелось, чтобы она посчитала, будто я так о ней думаю. – А вот Паркер…

Камила поморщилась, но, похоже, ее не слишком обеспокоило упоминание о нем.

– Как думаешь, может попросить ЦУП организовать дежурство так, чтобы он никогда больше не появлялся на кухне?

– Тебе что, не нравятся пережаренные хот-доги и сырая картошка?

– Это неплохой аргумент в пользу того, чтобы меняться ежедневно. Серьезно… еще одной такой недели я не выдержу, – она выпрямилась, размахивая ножом: – Ну, правда. Как летный медик, я могу аргументировать такое предложение тем, что это в интересах здоровья и безопасности экипажа.

Ага! Вот и повод сменить тему. Я ухватилась за эту возможность и как бы небрежно отставила терку в сторону.

– Кстати, насчет здоровья и безопасности… Мне тут пришлось устранять засор в невесомом туалете в задней части коридора.

– Фу. Ты хоть в перчатках это делала? Открытых порезов не было?

– Хе-хе. Да, мам, я была в перчатках.

Я молча открыла шкафчик, чтобы взять форму для выпечки. Заговорила я только тогда, когда снова повернулась к Камиле. Мне нужно было видеть ее лицо.

– Засорился он из-за презерватива.

Камила перестала резать редиску и подняла голову, слегка приоткрыв рот от удивления.

– Да ну? Уже?

– Что… в смысле «уже»?

– Мы всего три недели как улетели… – она покачала головой: – Прости. Сексуальная активность была предметом активных дискуссий среди бортврачей. Были даже аргументы в пользу исключительно мужского состава, но эту идею оставили из соображений рекламы. Спасибо тебе, Леди-Астронавт, иначе меня бы здесь не было.

Лицо у меня, наверное, стало таким же красным, как редиска. Да, я была замужней женщиной, и да, «запуски ракет» с мужем меня не смущали, но совещания по таким поводам? Как бы сказала мама, упаси Боже!

– Значит, презервативы предоставила МАК? – И тут мне пришла в голову еще одна мысль: – Они же не… Ну, то есть… Они ведь не ждут, что мы?..

Камила рассмеялась.

– О Боже, нет. Хотя, попрошу заметить, большинство пришло к неофициальному консенсусу, что некоторые члены экипажа, вероятно, в какой-то момент разделятся на пары. И если об этом не болтать и не провоцировать проблемы, то в этом нет ничего страшного, – она подмигнула: – У меня в аптечке есть массажер. Если вдруг у тебя возникнут, скажем, хм, боли в мышцах.

Я вдруг ощутила сильную потребность в том, чтобы как можно тщательнее смазать сковороду для будущего кугеля. Не то чтобы я не знала, что такое вибратор. У Николь был вибратор на Луне, и она смеялась над моим потрясенным лицом, когда я об этом узнала. Просто я никогда такими штуками не пользовалась, даже когда очень скучала по Натаниэлю. Я прочистила горло.

– А мужчинам как?

Камила сделала жест левой рукой. Я и не думала, что щеки у меня могут вспыхнуть еще сильнее.

Я такая ханжа.

– Все время забываю, что ты была военным хирургом.

– Ой, этот жест мне знаком еще с детства, – она склонила голову, укладывая нарезанную редиску в аккуратную стопку: – Когда ты единственная дочь в семье, а еще когда у тебя есть двое старших и трое младших братьев, часто узнаешь не самые приличные вещи. Мы жили в одной комнате, и я слышала все их разговоры.

– Серьезно? Все вшестером?

– И еще с родителями, – она пожала плечами, – я из небогатой семьи.

Восемь человек в одной комнате. После падения метеорита это было обычным делом. Тогда жилья не хватало, и беженцам приходилось ютиться с родственниками или добросердечными незнакомцами. Но мы с Камилой были одного возраста.

– Чем сейчас занимаются твои братья?

– Гниют где-то в Марокко, – она вытерла нож и положила его на стол. – Что делать с редиской?

– Тут миска с салатом… добавишь туда?

Вот что интересно в таких миссиях. Можно проводить с людьми долгие часы каждый день в течение года и все равно почти ничего о них не знать. Я знала, что у Камилы грубоватое чувство юмора. Я знала, что она мусульманка и родом из Алжира. Я знала, что она испытывает такое же отвращение к вареной моркови, как и я сама. Но я не знала, что все ее братья погибли во Вторую мировую войну.

Пока она перекладывала редис в миску, я развела немного яичного порошка.

– Так что… Думаешь, надо поговорить с Флоренс?

– О чем?

Она сдвинула брови, поставив на стол рядом со мной миску с салатом.

– Ну… – Я плотно сжала губы и покачала головой, удивляясь своей глупости. Чьи чувства я на самом деле хотела защитить? – У Паркера есть репутация, и я просто хочу убедиться, что она… Мне бы не хотелось, чтобы он на нее давил.

Камила оперлась на рабочий стол, склонив голову набок.

– Хм. Не уверена, какой вопрос задать первым, поэтому задам сразу два. Так ты думаешь, что это Паркер и Флоренс? И что там с его репутацией?

– Если это не ты и не я, то на корабле остается только одна женщина.

Камила уставилась на меня и поджала губы. Она открыла было рот, как будто собираясь что-то сказать, но покачала головой.

– А с репутацией что?

– Во время войны… Я была «осой»[50] и летала на его базу. Он… Там были молодые женщины, которые боялись ему отказать. – Я открыла ящик со специями. Все они были растворены в масле и перелиты в маленькие герметичные баночки, которые держались на дне ящика с помощью магнитов. Это был пережиток времен Луны. Там у нас не было такой роскоши, как искусственная гравитация, не дававшая мелким частицам далеко уплыть. Я вздохнула и вытащила из ящика банку с черным перцем в масле. – Мой отец был генералом, и я сообщила ему о Паркере. Тому пришлось предстать перед судом.

Камила глубоко вздохнула.

– Вот почему он тебя ненавидит.

Мою грудь пронзила острая боль от того, насколько это было очевидно. Я кивнула.

– К тому же он никогда не был фанатом идеи отправить в космос женщин.

– Ну, в МАК таких, кажется, большинство? – она сухо усмехнулась. – Еще одна причина, почему лучше было родиться мужчиной.

– Как бы то ни было, я беспокоюсь, что он мог… поставить Флоренс в компрометирующее положение.

– Ты действительно думаешь, что она стала бы молчать? Если бы это было против ее воли?

Я нахмурилась, задумавшись, но мне не давали покоя мысли о знакомых женщинах, которые и в самом деле молчали. Прямолинейные, смелые женщины, которые ничего не говорили о домогательствах из-за неоправданного стыда. Или из страха, что им не поверят. Кроме того, Флоренс даже с де Бером общалась, стараясь не лезть на рожон и просто улыбаясь.

– Кто знает? Ну, он ведь командир миссии. К кому бы она обратилась за помощью? Мы тут все вместе застряли на три года.

Камила вздохнула и покачала головой.

– Ладно, я постараюсь быть начеку, но она может быть ни при чем.

О чем она…

– О. Кто-то из мужчин? Серьезно?

Камила снова красноречиво пожала плечами.

– Это не редкость в мужской среде. Школы-интернаты. Подводные лодки. Окопы. Конечно, об этом не говорят и смотрят на это неодобрительно, но вообще это известная история.

– Но тогда… зачем презерватив? Мужчины ведь не могут забеременеть.

– Эльма, Эльма, Эльма… Позволь мне рассказать о важности смазки и…

– Ой, что-то здесь жарковато.

Здесь и правда было тепло, но я нарочно преувеличила свой южный акцент и захлопала ресницами.

Камила расхохоталась. Я тоже рассмеялась, радуясь, что мне не придется слушать неожиданную лекцию на эту тему. Было ли мне любопытно? Конечно. Но не настолько, чтобы стремиться узнать больше подробностей, чем мне уже было известно.

Камила потерла лоб, и ее улыбка исчезла.

– Меня больше беспокоит история с Паркером. Эту тему не поднимали ни на одном из медицинских совещаний.

– Его оправдали. Ни одна из женщин не стала давать показания. – Я добавила в яичную смесь немного перца, наблюдая за тем, как черные точки кружатся на желтом фоне, напоминая солнечные пятна. – Кроме меня.

Она присвистнула.

– Твою мать. Прости, конечно, но какого черта они вас посадили на один корабль?

По крайней мере, на это у меня был ответ.

– Вместе мы делаем МАК хорошую рекламу.

* * *

Даже в космосе сервировать стол очень приятно. Одно из доказательств того, что я истинная дочь своей матери. Она очень гордилась красиво накрытым столом. Особенно на шаббатний ужин.

В космосе у нас не было дня отдыха. Пропустить целый день и не обслуживать корабль было бы опасно для жизни, поэтому раввины постановили, что космонавтам-евреям разрешается выполнять необходимую работу в субботу. По крайней мере, мой раввин так постановил. Как я поняла, на эту тему еще велись споры.

Но я все равно старалась соблюдать правила по мере возможности. Когда подошла очередь моего дежурства на кухне, я приготовила картофельный кугель и испекла халу, хотя, знаете, с обезвоженными яйцами добиться правильной консистенции теста непросто. Но мне понравилось отвечать на вызов, который бросал мне шаббат в космосе.

Или, может быть, все дело было в том, что, когда я готовила вкусную еду, даже Паркер вел себя вполне сносно.

Он смеялся над чем-то, что Леонард только что сказал на латыни.

– Это мое новое любимое латинское изречение. Utinam barbari spatium proprium tuum invadant.

Леонард ухмыльнулся.

– И мое! – он оглядел остальных. – Перевод: пусть варвары вторгнутся в ваше личное пространство!

Ударив ладонью по столу, Паркер склонился над своей тарелкой.

– Хорошо. Это критически важно для миссии. Нам нужен более широкий спектр ругательств для работы с центром управления полетами. Так что помогайте.

– О, любимый ЦУП. – Терразас закатил глаза и помахал вилкой, на которую был плотно нанизан редис. – Попробуй вот это: Pollas en vinagre. Петухи в уксусе.

– Маринованные петушары! – Паркер хлопнул в ладоши, широко улыбаясь: – Отлично.

Рафаэль, который сидел напротив, наклонился через стол.

– Как насчет этого? Vai pentear macacos. Иди чеши обезьян.

– Ну, нет. – Камила ткнула в сторону Рафаэля куском халы. – Это слишком мило для ЦУП. Ты даже не представляешь, от скольких анализов крови я вас сберегла. ЦУП – это kos omak yom el khamees.

Я понятия не имела, что она сказала, поэтому взглянула на Паркера. Тот повторил слова одними губами, а затем громко расхохотался.

Камила сморщила нос и перевела для остальных.

– Влагалище твоей матери в четверг.

– У тебя острый язык.

– …Сказала девушка солдату.

Камила подмигнула, и помещение, словно живительный кислород, наполнил смех.

Вытерев глаза салфеткой, Паркер повернулся ко мне.

– Что скажешь, Йорк? У тебя есть для меня что-нибудь на идише?

– Для тебя? Или для ЦУП?

– Смотря что погорячее, – он расплылся в улыбке, и мне показалось, что улыбался он даже вполне искренне. – Значит, кое-что для меня.

Я рассмеялась и постучала пальцем по губам, задумавшись на секунду. По правде говоря, я не особо говорила на идише. Во всяком случае, я только в детстве говорила на нем с бабушкой.

– Как насчет… Ale tseyn zoln dir aroysfaln, nor eyner zol dir blaybn af tsonveytik.

Паркер округлил глаза.

– Можешь еще раз? Помедленнее?

– Ale tseyn zoln dir aroysfaln… – Я дождалась, когда он кивнет. Лицо у него было таким сосредоточенным, словно он производил стыковку на «Лунетте». – Nor eyner zol dir blaybn af tsonveytik.

– Я… я вообще таких слов не знаю, – он отодвинул стул: – Терразас, давай поменяемся местами.

Терразас со смехом отодвинул стул и встал, взяв свою тарелку.

– А что случилось с критически важным для миссии делом?

– Чувак, тут язык, которого я не знаю. Я должен его победить, – Паркер поднял руки над головой и сплел пальцы вместе, будто колдун, вызывающий демона: – Я! Должен! Победить!

У меня по шее побежал пот. Паркер уже так делал. Вел себя душкой, только чтобы позднее меня унизить. Я не про языки, а про все те моменты, когда он, казалось, преодолевал свою ненависть ко мне, но горечь тут же возвращалась.

Я вытерла руки салфеткой, когда Паркер обогнул стол и плюхнулся на освобожденный Терразасом стул. Он улыбался, как ребенок новой игрушке.

– Что это значит?

– Пусть у тебя выпадут все зубы, кроме одного, который вызовет зубную боль.

– Ого, неплохо… Давай еще раз? Как можно медленнее.

Я медленно повторила фразу, делая паузы между словами.

– Ale tseyn zoln dir aroysfaln, nor eyner zol dir blaybn af tsonveytik.

Паркер одними губами повторял слова за мной, словно пробуя их на вкус.

– Tseyn… Tsonveytik. Зубы и зубная боль?

Меня не должно было это удивлять.

– Именно так.

– Выпендрежник!

Леонард скомкал салфетку и бросил ее в Паркера. Бумажный комок отлетел от его головы и приземлился на стол.

– Да я только два слова понял! И все. – Паркер схватил салфетку и бросил ее обратно. – Supprime tuum stultiloquium![51]

В этот момент затрещали основные динамики, и все движение в комнате прекратилось.

– Нинья 1, вызывает Канзас.

Паркер вскочил со стула и подбежал к встроенному в стену микрофону.

– Канзас, говорит Нинья 1. Слушаем вас.

Центр управления полетами мог в любой момент воспользоваться общесистемными динамиками, но до сих пор они это делали только для проверок системы. В симуляторах такой расклад означал, что что-то пошло не так. Я отодвинула стул и начала убирать со стола. Если дело дойдет до маневрирования с большими перегрузками, все должно быть надежно закреплено.

Пять секунд спустя с Земли дошел ответ ЦУП. Голос у Малуфа был такой спокойный, словно он рассуждал, какая сегодня хорошая погода, чтобы отправиться на пикник.

– Нинья 1, поступило сообщение о пожаре на «Пинте».

Глава шестнадцатая

ДИКТОР: Американская радиовещательная компания представляет выпуск «Хэдлайн Эдишн» с Тейлором Грантом. 9 ноября 1962 года.

ГРАНТ: Сегодня исполняется пять лет со дня основания лунной колонии ООН. Мы прошли путь от временного аванпоста с шестью жителями до процветающего городка с населением в триста человек: база «Артемида» является иллюстрацией совместных усилий разных стран. В ознаменование этого события жители базы создали мемориальный сад камней, центральным элементом которого является стеклянный обелиск с датой и временем падения метеорита, случившегося почти десять лет назад.

Малуф еще не успел дойти до второй части предложения, а весь экипаж уже пришел в движение. При взгляде на нас можно было подумать, что мы просто убираемся после ужина: так ловко мы вжились в роли, отрепетированные в самых различных симуляциях перед отлетом. В космосе всегда существовала угроза пожара. Чтобы снизить затраты и облегчить выход в открытый космос, на борту кораблей поддерживались давление в 0,34 бара и содержание 70 % кислорода в атмосфере, благодаря чему обеспечивалась адекватная подача парциального давления кислорода в легкие. Но такая ситуация также означала, что при пожаре огонь разгорался и распространялся быстрее, чем в условиях нормальной земной атмосферы, где содержание кислорода в воздухе составляло 21 %.

Так что эти простые слова – «сообщение о пожаре» – означали катастрофу.

– Приготовиться к возможной стыковке. Экипаж по местам: Терразас и Авелино в «пчелку» для подготовки к процедуре эвакуации. Шамун в медицинский отсек на случай поступления раненых. Йорк и Паркер – в командный модуль.

– Так точно, Канзас. Экипаж отправляется на позиции.

Когда Паркер отвернулся от приемника, мы все уже пришли в движение. Одной ногой я стояла на нижней ступени лестницы, ведущей в коридор.

Удивительно, но сердце у меня теперь билось не так часто, как в тот момент, когда Паркер расспрашивал меня об идише. Пожар – это, конечно, плохо, зато я знала, как справиться с этой проблемой. Но с Паркером все обстояло иначе.

– Нам идти в больничное крыло или в ангар? – спросил Леонард.

Внизу Паркер, уже ухватившись за перекладины лестницы, покачал головой.

– Вы с Грей страхуете кухню. Не хочу, чтобы вокруг что-то болталось, если придется маневрировать. Йорк, не заставляй меня толкать тебя вверх по лестнице.

Я начала карабкаться вверх, прочь от центробежной силы, и в какой-то момент начала парить. Оказавшись в невесомости, я дернулась вверх, вытянула руки и оттолкнулась от следующей ступеньки, чтобы взлететь еще выше. Вынырнув уже в коридоре, я схватилась за направляющую, чтобы изменить вектор движения. За моей спиной из трубы с лестницей вылетел Паркер, и мы вдвоем полетели по коридору в сторону командного модуля – прямо как супергерои из комиксов.

Как только мы оказались внутри, Паркер щелкнул переключателем, чтобы мы могли прослушать сообщения с «Пинты».

В пустоте между нами зазвучал ровный голос Бенкоски.

– …в спальных помещениях. Мы перекрыли четвертую и пятую переборки.

– Пинта 1, говорит Канзас. Вас понял: четвертая и пятая переборки перекрыты. Даем добро на выпуск кислорода.

Голос Малуфа вполне мог бы принадлежать бухгалтеру, обсуждавшему аудит.

Я скользнула на свое место и наклонилась к иллюминатору, рассчитывая увидеть «Пинту». Благодаря внешним огням и свету из иллюминаторов корабль ясно выделялся на фоне неизменного ночного неба.

– Диапазон видимости составляет примерно 1,5 километра.

В динамиках снова послышался голос Бенкоски.

– Вас понял. Начинаем выпуск кислорода. Внимание всему экипажу, приготовиться к выпуску кислорода.

Я нацелила секстант на ряд световых индикаторов положения, опоясывавших «Пинту». С помощью полученного угла и известных размеров корабля я смогла вычислить точное расстояние.

– 1,37 километра.

– Понял. 1,37 километра.

Паркер пристегнулся в кресле пилота и теперь проверял показания приборов.

– Если придется подходить ближе, хочу зайти с носа, чтобы избежать возможных обломков.

– Подтверждаю. Я прокладываю курс, если, конечно, ты не хочешь полететь методом ты… Ой!

В иллюминаторе было видно, как «Пинта» выпускала кислород, который тут же кристаллизовался в звездные брызги.

В динамиках раздался голос де Бера.

– Канзас, говорит «Пинта 1». Выпуск кислорода завершен. Индикаторы показывают вакуум в тренажерном зале.

Пять секунд спустя дошло подтверждение из ЦУП.

– Подтверждаю, «Пинта 1». У нас показатели те же.

На фоне слов Малуфа, среди едва слышных разговоров сотрудников центра управления полетами, я различила голос своего мужа.

– Скажи, чтобы подождали полчаса, прежде чем восстанавливать давление. Надо убедиться, что все остыло. Воздух нам там не нужен, вдруг что-то снова загорится.

Мое сердце будто пронзила ионная частица, прочертив пылающую линию между мной и Землей. От тоски по мужу у меня перехватило дыхание.

Паркер протянул руку и положил ладонь мне на плечо, коротко его сжав. Потом его рука тут же вернулась к приборной панели.

– Мне нужны координаты, ладно?

Я видела, как он делает то же самое с другими подчиненными – краткое прикосновение и момент чуткости и понимания. Это одна из причин, почему он меня раздражает: он довольно неплохо разбирается в людях и точно знает, на какие кнопки нажимать, чтобы получить желаемое. А иногда он предпочитает обратиться к жестокости.

Но прямо сейчас это прикосновение и его готовность понять, как трудно мне слышать голос Натаниэля и не иметь возможности с ним поговорить, оказались очень кстати и вернули мне спокойствие. Я вытащила из гнезда в своем кресле блокнот и пролистала его до чистой страницы.

– Приступаю. Хочешь оставить возможность для стыковки или нас интересует только эвакуация?

– Только эвакуация. Мы…

– «Нинья 1», говорит Канзас. Ситуация стабилизирована, так что вы все свободны, – Малуф вздохнул в микрофон: – Но на следующей неделе ждите новую инструкцию по уходу за сушильной машинкой.

Я подняла голову от блокнота.

– Серьезно?

Паркер рассмеялся, качая головой.

– Кто на этой неделе дежурил в прачечной?

– Грэм Стьюман, – ответил Малуф. – Он оставил сушилку во время работы. Имейте в виду, что эти инструкции тоже изменятся. Странно, что ты не слышал, какую взбучку ему устроила Руби, пусть вас и разделяет вакуум.

Я усмехнулась, представив себе эту картину. Рост Руби Дональдсон, медика «Пинты», находился на самой нижней границе норм для космонавтов, а еще она заплетала свои светлые волосы в косички. Это как если бы на тебя накинулась Дороти из «Волшебника страны Оз».

– Я ему не завидую.

– Ну еще бы. – Паркер ухмыльнулся. Это был один из редких случаев, когда мне удалось его повеселить. – Скажи Клемонсу, что именно поэтому нам стоило включить стирку в список женских обязанностей. Если уж отправляете их в космос, то, по крайней мере, извлеките пользу из их талантов.

Ну конечно. Какой он все-таки мудак. Я закрыла блокнот и вернула его на место.

– Так, значит, мне пора возвращаться на кухню? Ведь там мое место?

Паркер закатил глаза и отключил микрофон связи с ЦУП.

– Я же шучу, Йорк. Выше нос.

Я отдала честь.

– Так точно. Выше нос.

Когда я повернулась к выходу из командного модуля, за моей спиной раздался вздох.

– Я надеюсь, что когда-нибудь ты засунешь свое занудство себе в задницу и перестанешь быть такой стервой.

Я замерла в дверном проеме.

– Я? Не я ведь постоянно отпускаю уничижительные комментарии.

– Я пошутил.

– Ты слышишь мой смех?

– Для этого просто нужно чувство юмора, – Паркер отстегнул ремни. – Ты как-нибудь попробуй. Ну, посмеяться. Так гораздо проще.

– Смеяться проще, когда смеются не над тобой.

– Когда… Ты вообще себя слышишь? – он вскочил со своего кресла и по инерции двинулся к двери. – Тоже мне принцесса.

– Чудесно. Твой репертуар теперь пополнился антисемитизмом.

Он остановился в дверях и повернулся ко мне лицом, на расстоянии едва ли вытянутой руки.

– У меня жена еврейка.

– Этот факт имел бы больше значения, если бы тебе не было так за нее стыдно.

Он поднял кулак, и на мгновение я подумала, что он собирается меня ударить. У Паркера было много недостатков, но склонностью к физическому насилию он не обладал. Он стиснул зубы, и вены у него на шее вздулись.

– Моя жена – самая смелая и лучшая женщина из всех, кого я знаю.

Мне следовало извиниться или, по крайней мере, пойти на попятную. Но я этого не сделала. Я не знала, куда деть всю эту энергию, в которой можно было обвинить адреналин, циркулирующий в моих венах после истории с «Пинтой». Я склонила голову набок и посмотрела Паркеру прямо в глаза.

– И все же ты ее скрываешь, как будто в ней есть что-то нечистое.

– Она в чертовом «железном легком»! – Паркер осекся, а потом наклонился ко мне ближе. Голос у него был низким, он явно был на грани. – Я уже тебе как-то говорил, что эта тема под запретом. Ты можешь язвить по любому поводу, который тебе подскажет твое жалкое мстительное сердце. Но ее не трогай, а то, клянусь, я тебя прикончу.

Он схватился за дверной косяк и устремился вниз по коридору. Я парила в командном модуле и смотрела ему вслед. Наконец-то сложился пазл, который я не могла собрать все эти долгие годы нашего знакомства. Его легкость в общении с Гершелем. Боль в голосе, когда он сказал, что полететь на Марс его сподвигла жена. Боже. Даже для нас с Натаниэлем обсуждение миссии стало очень сложным. Каково же было ей? Мириам? Я знала, как ее зовут, после проведения симуляций смерти.

Тут же я пожалела, что не извинилась раньше, и слова застряли у меня в горле.

«Железное легкое». Полиомиелит своего брата я воспринимала как норму. Это случилось еще до моего рождения. Гершель не казался каким-то особенно смелым и вдохновляющим из-за своих протезов. Он был просто Гершелем. Но… но болезнь оставалась призраком, который преследовал меня все детство, давая понять, что бывает и хуже.

Я последовала за Паркером вниз по коридору, медленно, надеясь, что он успеет немного остыть, прежде чем я его догоню. Надеясь, что и у меня будет время успокоиться. Рафаэль и Терразас плыли навстречу, добродушно посмеиваясь над чем-то по-испански.

Терразас заметил меня и усмехнулся.

– Хочу попросить Паркера перераспределить дежурных и отдать стирку женщинам. На благо миссии.

Рафаэль ткнул Терразаса локтем и по инерции полетел в противоположном направлении.

– Я в состоянии стирать свое белье самостоятельно.

– Спасибо, Рафаэль. Хоть кто-то понимает, что при должной подготовке стиркой может заниматься каждый.

Я повернулась в воздухе и нацелилась ногами к лестнице. Ухватившись за боковые поручни, я скользнула вниз, чувствуя, как меня засасывает искусственная гравитация.

Недалеко от подножия лестницы стояла, согнувшись пополам от смеха, Камила.

Паркер закрывал лицо рукой.

– Ну за что? За что такая команда?

– Зачем вы так, хозяин. Я сделала все, как вы сказали! – В противоположной части идеально чистой кухни Флоренс сложила кофейный фильтр и водрузила себе на волосы как шапочку горничной. – Разве мы не молодцы, хозяин?

За моей спиной с глухим стуком приземлились Терразас и Рафаэль. Рафаэль рассмеялся.

– Что?

Леонард сидел за столом, качая головой.

– Я к этому не имею никакого отношения.

– Ладно, Грей. Что за история с горничной? – Паркер опустил руку. – Я оскорбил тебя, заставив женщину убираться или что-то в этом роде? Фланнери тоже был здесь.

Флоренс бросила кривляться и уперла руки в бока.

– А что нас с ним объединяет?

Паркер перевел взгляд со светло-коричневого лица Флоренс на более темную кожу Леонарда.

– Да ради всего святого! Ты же знаешь, что дело не в этом. Ты знаешь, что здесь необходимо было обеспечить безопасность. Ты знаешь, что остальные позиции были заняты.

– Да. А еще я знаю, что у Фланнери лучше получается с выходами в открытый космос, чем у Авелино и Терразаса, так что подумай, с чего вдруг ЦУП не оставил нам обоим назначений, – она сняла кофейный фильтр, – сэр.

Они еще какое-то время испепеляли друг друга взглядами, а потом Паркер повернулся ко мне.

– Йорк, у нас есть десерт?

– Шоколадный шахматный пирог.

Пока вокруг столько людей, с извинениями придется подождать. Но, как бы то ни было, я была теперь вполне уверена, что, если бы Паркер приставал к Флоренс, мы бы об этом знали.

* * *

Для общения по телетайпу мы с Натаниэлем придумали довольно простую схему. До и после передачи каждого сообщения через космическое пространство компьютеры генерировали некоторый буквенный мусор. Если написать что-то, похожее на такой мусор, то получатель подумает, что само сообщение просто еще не началось. Если только ты не знаешь, что искать.

Мы воспользовались шифром Цезаря с ключом[52], и на всякий случай при каждой передаче этот ключ меняли. В колледже я баловалась с шифрами, но Натаниэль во время войны особенно ими заинтересовался. Насколько я поняла, он чуть не оказался в разведке, где ему предстояло бы заниматься шифрованием.

Я набрала цифры 78, 14, 3. Они обозначали страницу, строку и слово в сборнике Редьярда Киплинга «Просто сказки». Когда Натаниэль получал текст, он первым делом искал в книге нужное слово. Это слово и становилось «ключом» для шифра. Сегодня было слово «слон». Это означало, что алфавит у нас теперь выглядел так: СЛОНАБВГДЕЖЗИЙКМПРТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ. Поэтому «Дорогой Натаниэль» превратился в «хщюыфщч ъсэоъщищй».

Обычно я составляла письма еще до визита в коммуникационный модуль, потому что ЦУП частично мог их читать. Всю безопасную болтовню я оставляла в виде обычного текста, а потом добавляла остальное в начало и в конец.

Сегодняшняя закодированная часть гласила:

врсыхшн щм ь энбхуэяч фтвэшы ащяюяыцшщьк. ыю ъьедэцш, иэь югуючс пьшчшо пжщтхгз р ыткхнюшьюгу фтюдцъ, с к рышчбящцоюн. нь пбръм въьэс (юф ъц тынп, хоч эж ш кгщъа аыцеьу) ьъ вхофсц ъъц, ваы д рсы чрыи ащщхячцтьуа х иэь ыюл ынжщтхгьн п съэнблат «чрщтшшйв ьрсчща». ъъц эуьцык ясх яямпыы, уртй р пбщсцо, дгщ ьъ цр эыхнуэфлуя юляхьум хьу еяя ръа аыьюгщ ын юру ььррнгз, ц ьяиаыэю ьъ цр ыхыщъа юр эыылхиулуя. жщюыйрыйыщ эыблхщмьщху, к тнчр бсщнцшськ, дгщ ут вщяяякыхц шу юглщы аыусэраыэ ьэшцэуъ. ащфньючюгл, ячссц, дгщ аи оэьря шу фюлщ.

Перевод:

Сегодня мы с Паркером жестко поссорились. Он пошутил, что стирка должна входить в обязанности женщин, а я возмутилась. Во время спора (уж не знаю, как мы к этому пришли) он сказал мне, что у его жены полиомиелит и что она находится в аппарате «железных легких». Мне теперь так стыдно, ведь я думала, что он ее подвергает насилию или что ему просто на нее плевать, и поэтому он ее никому не показывает. Хорошенько поразмыслив, я даже удивилась, что ее состояние не стало предметом сплетен. Пожалуйста, скажи, что ты этого не знал.

Дорогой Натаниэль!

Наше путешествие в полном разгаре. Как ты наверняка уже знаешь, мы тут немного поволновались, когда у «Пинты» случилась неприятность. Во время связи с центром управления полетами был момент, когда я ясно услышала твой голос. Я и не думала, что могу скучать по тебе еще больше, но тут поняла, как сильно истосковалась. И все-таки я хочу, чтобы ты обо мне не переживал. Я утешилась кусочком шахматного пирога.

Он, конечно, не такой, как на Земле, но зато я узнала, что даже с яичным порошком можно получить весьма сносные результаты, если их немного взбить после разведения. К тому же шоколад отлично маскирует мелоподобную структуру.

Я думаю, тебя порадует тот факт, что навигационный свет у «Пинты» работает как надо, и я без проблем смогла сказать Паркеру расстояние до корабля. Если честно, миссия вообще проходит так гладко, что тут почти скучно. Теперь, когда Руби утверждает, на «Пинте» все в порядке (если не считать волдыря на руке Стьюмана, который пытался потушить огонь ладонью), я могу признаться, что небольшая встряска хотя бы немного развеяла тоску.

Терразас предложил поставить радиоспектакль для экипажа второго корабля, просто для разнообразия. О Боже. Я прямо как светская дива, изнывающая со скуки, а ведь на самом деле, милый, твои усилия по тому, чтобы все у нас шло гладко, окупились.

Я очень тебя люблю.

Эльма

яэртилн ъс эрыц ъьюьртъцр яыямзтюуу, юылфа, иэь ъс чыт ьраъмф шыэмцъцтьъ, ющ эых шцщ юра шщяехыл. уюьу пи гж аыьзшы тжщ фхряй, р мй ьбуртьл аттк р юспьпмф ъыхющй щ ьшшяшцшськ ъсп сэрпшнэу я ьячцсяыощщ, ваытж аи утнш эрым втосщ, у н ьбуфхэлщнвз пи ьудыэ х оэячояющч фццуъщ ь шнчпйщ гщщдыщъ.

Перевод:

Отвечая на твое последнее сообщение, скажу, что на мне летный комбинезон, но под ним нет лифчика. Если бы ты только был здесь…

(Впрочем, продолжение мне, наверное, не стоит переводить. Натаниэль знает, что я написала, и этого достаточно.)

* * *

Паркер избегал меня. Вы можете подумать, что сложно кого-то избегать, когда вокруг тебя всего шестеро других людей, но это не так. «Пинта» и «Нинья» были рассчитаны на четырнадцать членов экипажа – это на случай, если с одного корабля космонавтов придется эвакуировать, поэтому бывали моменты, когда можно было пройти из помещения в помещение и никого не увидеть.

Я полностью обошла весь круговой коридор, потому что мне нужна была физическая нагрузка, но отчасти я также надеялась поймать Паркера и поговорить с ним наедине. Я прошла из длинного изогнутого коридора в садовый модуль и от одного только запаха влажной почвы и зелени расслабила плечи. Глубоко вздохнув, я почувствовала, как разжимается узел в животе.

Терразас оторвался от томатных кустов и поднял один красный шарик вверх. По крайней мере, он всегда был рад меня видеть.

– Не могу перестать думать о том, насколько это все отличается от полета на Луну.

Я фыркнула и пробралась через полки и стеллажи с растениями.

– Думаю, в «пчелку» поместились бы две наши жестянки.

– О, слушай. Я тут хотел с тобой обсудить одну мысль, – он положил помидор в корзину к остальным: – Как думаешь, что, если поставить на радио «Флэша Гордона»?[53]

– «Флэша Гордона»? – Я думала, спектакль будет посвящен альтернативным способам использования «пчелок», ну или как-то еще связан с работой. – Тебе не кажется, что это как-то… в лоб?

– Возможно, – он опустил корзину и прислонился спиной к гидропонному стеллажу, – но ведь мы сейчас и правда в открытом космосе, прямо как я мечтал, когда ребенком слушал по радио «Флэша Гордона».

– В Испании был «Флэш Гордон»?

Его зубы сверкнули в ослепительной улыбке.

– Именно так я начал учить английский. Но неважно. Я подумал, что мы могли бы использовать систему межбортовой связи, чтобы сделать для «Пинты» радиоспектакль. Мыльную оперу, раз уж им приходится стирать белье вручную. Было бы весело.

– Йорк, – услышав голос Паркера, я подпрыгнула, – не знал, что в твои обязанности входит отвлекать коллег.

– У меня перерыв на тренировки. – Смотрите, как хорошо я справилась и не попалась на его удочку. – И я надеялась, что на тебя наткнусь.

Позади меня Терразас поднял корзину с помидорами.

– Пойду отнесу на кухню.

– Это может сделать Йорк. У нее есть время, – Паркер обошел меня и взял у Терразаса корзину с помидорами. Он сунул корзину мне: – Вперед.

– Можем с тобой поговорить минутку?

Я обхватила корзину руками и прижала к груди, словно это была моя броня.

– Если бы у меня только была минутка. Извини.

Он повернулся ко мне спиной и отгородил от меня Терразаса. А на случай, если я не пойму этого сигнала, он еще и переключился на испанский и начал что-то говорить так быстро, что даже границ слов было не разобрать.

Я постояла еще какое-то время на месте. Я вдруг снова почувствовала себя четырнадцатилетней студенткой колледжа. Мне одновременно казалось, что меня игнорируют и, как ни парадоксально, что я нахожусь в самом центре внимания: так усердно Паркер притворялся, что не замечает меня. Какой чудесный стиль руководства. Чем дольше я стояла за его спиной, тем нелепее себя чувствовала, но все равно продолжала надеяться, что он смилостивится.

Паркер достал из внутреннего кармана комбинезона какие-то бумаги и разложил их на гидропонном столе.

Стоявший за ним Терразас бросил на меня страдальческий взгляд и пожал плечами, как бы говоря, что ничем не может помочь.

Я крепко обхватила корзину с помидорами и пошла в коридор завершать свою прогулку. В конце концов, Паркер был командиром.

Глава семнадцатая

ДИКТОР: Американская радиовещательная компания представляет выпуск «Хэдлайн Эдишн» с Тейлором Грантом. 23 ноября 1962 года.

ГРАНТ: Сильный ураган пронесся по Гаити и продолжает двигаться через океан в сторону Флориды, ничуть не ослабив своей мощи. Благодаря заблаговременному предупреждению с орбитальной станции «Лунетта» островное государство смогло подготовиться к разрушительному шторму и эвакуировало жителей побережья до катастрофы. Правительство сообщает, что, несмотря на серьезный материальный ущерб, число жертв не столь велико, как могло бы быть. Тем не менее этот ураган стал самым ранним за всю историю наблюдений, что свидетельствует о новых метеорологических изменениях в регионе.

Флоренс встряхнула наволочку, хлопнув ею как хлыстом.

– Не для этого я получала две докторские степени.

– Если бы МАК прислала нам крахмал, я бы накрахмалила нижнее белье Паркера. – Я вытащила вещи из странной стиральной машины с фронтальной загрузкой, которую изобрели специально для лунной колонии, хотя, если верить журналам, многие домохозяйки на Земле устанавливали очистительные устройства «Косм-о-матика» у себя дома. – Поверить не могу, что в ЦУП повелись на аргумент о «женской работе».

– Выработанная некомпетентность, – Флоренс фыркнула и схватила еще одну наволочку. – Мужчины в этом хороши.

– Должна признать, что и сама иногда этим пользуюсь, – я приложила руку к груди и захлопала глазами: – Ой, не могли бы вы помочь мне, такой малютке? Вы ведь такой большой и сильный.

Флоренс в ответ рассмеялась.

– Ну, если мужчины так лезут к нам со своей «защитой», нет ничего плохого в том, чтобы извлечь из этого выгоду. Я же не виновата, что они слишком глупые для этой жизни.

– Они не все настолько уж плохи, – я бросила в сушилку гору мокрого белья – после того как сперва очистила фильтр, на минуточку. – Рафаэль вполне справляется со стиркой.

– Не особенно впечатляющая выборка.

– Натаниэль делает неплохие коктейли. И моет посуду.

Флоренс только одарила меня несколько разочарованным взглядом, как будто поверх очков. Потом она покачала головой и выразительно вздохнула, складывая рубашку.

– Как он справляется с твоим отсутствием?

Теперь была моя очередь вздыхать. Я закрыла сушилку коленом и хлопнула по кнопке включения.

– Нормально. – Сушильная машина загрохотала и застучала, а внутри нее по своей собственной крошечной орбите вращалась постиранная одежда. Я подошла к Флоренс, чтобы помочь ей сложить чистое и сухое белье. – У меня племянник хочет с ним пожить и пройти стажировку в МАК. Натаниэль регулярно ходит играть в карты. И работает. Он все время работает, даже когда я дома.

– Сколько вы женаты?

– Тринадцать лет. – Я разложила на столе одну из футболок Терразаса. Мягкий хлопок податливо складывался у меня под руками. – А у тебя что? Есть кто-то?

– Не-а. Был один парень, который сделал мне предложение, но он хотел, чтобы я перестала работать. «Выбирай: я или работа». Что ж… выбор был несложный. С тех пор… – Флоренс склонила голову набок и легонько пожала плечами в своем фирменном жесте. Потом она положила сложенную рубашку на верх стопки: – Ты же знаешь, как это бывает. Интеллект пугает мужчин.

Это был мой самый сокровенный разговор с Флоренс за всю историю нашего знакомства. Не знаю, с чего вдруг она решила мне открыться – пусть даже и немного. Может, нас сблизило совместное унизительное дежурство в прачечной. Как бы то ни было, я не собиралась ее об этом расспрашивать.

– Ну, наши парни не выглядят особо запуганными.

– Я тебя умоляю, – она фыркнула и закатила глаза. – Ты думаешь, почему они нас заставляют заниматься стиркой? Вовсе не потому, что они сами некомпетентны или ленивы.

Затрещал судовой динамик, и в прачечной раздался голос Паркера.

– Грей. Говорит Паркер. Ты мне нужна в связном модуле.

– Надо же… Неужели я наконец буду заниматься своей работой, – она встала, подошла к динамику и нажала кнопку ответа: – Паркер. Говорит Грей. Принято. Сейчас буду.

Я махнула ей вслед рубашкой.

– Счастливо воспользоваться докторской степенью!

* * *

Я узнала, зачем Паркеру понадобилась Флоренс, только за ужином в тот вечер. Я прошла по круговому коридору к кухонному модулю, идя на запах блюда, на которое, судя по всему, ушел весь чеснок этого мира. Даже если бы я не видела списка дежурств, я бы поняла, что сегодня готовит Терразас.

Когда я вошла, он что-то помешивал на плите.

– …нужно что-то делать.

Флоренс сидела за столом. Она развела руками.

– Центр управления полетами не дает согласия.

– Ну, мы ведь не можем сделать ничего такого, чего они не могли бы сделать сами. – Камила резала свежие помидоры, стоя у рабочего стола. – К тому же шансы занести инфекцию сюда довольно высоки.

– Инфекцию? – Перед глазами у меня заплясал старый призрак космических микробов, как резиновый монстр из фильма. Мы оказались уже так далеко от Земли, кто знает, что может случиться. – В чем дело?

Камила переложила помидоры на тарелку.

– На «Пинте» обнаружили кишечную палочку. Руби считает, что все началось из-за восковой бациллы Bacillus cereus в рисе.

Флоренс взглянула на меня.

– Видишь? Я же говорила, что они слишком глупы.

– Подождите… какой рис? Нам на «Нинье» ничего не угрожает? И насколько там все больны? И еще… мне надо перестать сыпать вопросами и дать вам ответить.

Я сплела руки перед собой и попыталась набраться терпения.

– Давай я начну сначала. Паркер меня вызвал в связной модуль, потому что антенна «Пинты» сдвинулась, так что мне пришлось повозиться с приемником, прежде чем я поймала достаточно четкий сигнал. По словам Руби, когда у них разгорелся пожар, они оставили ужин, а потом уже пришли доедать. Она думает, что рис поразила бацилла… Кэм, как, говоришь, она называется?

– Bacillus cereus. Это очень распространенный возбудитель пищевых инфекций, он часто содержится в рисе. Заразились Стьюман и Сабадос, и, к сожалению, симптомы у них проявились в невесомости. Так что кто-то из них заразил кишечной палочкой всех остальных. Там у них сейчас гаденько.

Я вздрогнула. Понос в невесомости проникает во все подряд. Моча – это, конечно, неприятно, но диарея в миллион раз хуже, и это объективная оценка.

– А нам что делать?

Терразас указал на меня ложкой.

– Это я и спросил.

– Ничего, – Паркер приземлился у подножия лестницы. – Центр управления полетами и все врачи заключили, что нам ничего не надо делать. Руби, которая может объективно оценить ситуацию на месте, тоже сказала, что мы им там не нужны.

– Но… – Я даже не знаю, с чем была не согласна. Решение было разумное и вполне соответствовало логике наших действий на тренировках. По этой причине у нас и было два корабля: каждый служил запасным. Но мне было трудно побороть свое желание как-то помочь. Наверное, в этом и заключалась разница между страданиями незнакомцев и тех, кого ты непосредственно знаешь. – Мы же можем что-то сделать, не контактируя с ними.

Паркер поднял брови, но никакого ответа я от него не получила. Он прошел через кухню.

– Приятно пахнет, Терразас.

Терразас постучал ложкой по стенке кастрюли, стряхивая прилипшие кусочки неизвестной мне вкуснятины.

– Йорк права. Можно что-нибудь оставить в шлюзе. Или пойти к ним в скафандрах, чтобы помочь с уборкой. Или, может, поместить экипаж в «пчелку» и использовать его как…

– Вот, – Паркер ткнул в него пальцем, – именно поэтому мы ничего и не будем делать. Потому что ты всего за три предложения подошел слишком близко. Так вот, кишечная палочка очень заразна. Верно, Шамун?

– Да.

– В ЦУП сейчас куда больше мозгов, сосредоточенных на решении проблемы, чем на двух кораблях, вместе взятых. Будем держаться взятого курса, – Паркер хлопнул в ладоши. – Что на ужин?

Терразас вытер руки о фартук.

– Недопаэлья. Это… блюдо из риса.

* * *

Два факта, которые нужно знать о Терразасе: он радиолюбитель с большой и неугасимой любовью к театру. И, разумеется, он космонавт, а это значит, что, столкнувшись с проблемой, он будет работать не покладая рук, пока не найдет решения. К этим двум фактам добавилось его желание помочь экипажу «Пинты», и вот мы вместе с Леонардом, Терразасом, Флоренс и Рафаэлем уже забились в связной модуль, а я держала в руках пару туфель.

Мы уже улетели довольно далеко, так что радиопередачи с Земли долетали до нас обрывками, и трудно было что-то в них разобрать, не возясь постоянно с радиооборудованием. Флоренс все это нам объяснила, но, хотя я и разбиралась немного в волнах и полосах пропускания, в конечном счете она перешла на жаргон, так что мне приходилось только кивать и улыбаться.

Если коротко, то экипаж «Пинты» был слишком болен, чтобы нянчиться с приемником.

Если чуть развернуть мысль, то мы ставили радиосериал, чтобы хоть как-то развлечь больных. Судя по всему, наличие микрофона – это что-то вроде космической версии «У моего дяди есть сарай»[54].

Терразас наклонился к микрофону и с подобающей энергичностью начал увлекательное повествование:

– Высоко над землей на огромной скорости несется гигантский авиалайнер. Внутри удобно устроился в своем кресле всемирно известный спортсмен Флэш Гордон. Он с восхищением смотрит через проход на Дэйл Арден, свою очаровательную юную спутницу. Вдруг раздается взрыв.

Терразас замолчал, и тогда Флоренс встряхнула воздушным шариком. Я тут говорю про воздушный шарик, но на самом деле это был надутый презерватив с зернами сухого риса внутри. Когда Флоренс потрясла им над микрофоном, слушатели услышали почти настоящий взрыв.

Голос Терразаса стал напряженнее.

– Самолет клюет носом вниз и, вращаясь, стремительно падает. Благодаря натренированным мускулам Флэш Гордон мгновенно пересекает проход, сжимает перепуганную девушку в объятиях и прыгает с ней из падающего самолета. Он тянет за стропы парашюта, и они медленно опускаются на землю.

Леонард занял свое место у микрофона, паря над ним вверх ногами. Терразас на борту корабля был не единственным радиолюбителем.

– Не бойся, Дэйл. Самолет разбился, мы в безопасности.

Подошла и моя очередь. Я попыталась придать голосу соответствующей жеманности.

– Да, и это благодаря тебе. Ой, Флэш, смотри! Там большая стальная дверь. И она закрывается!

– Да ведь это лаборатория великого ученого доктора Ганса Заркова. Он идет сюда! Надеюсь, доктор, вы нас простите за то, что мы вломились к вам так бесцеремонно, но, видите ли, нам пришлось прыгать с самолета.

Я прикрыла рот рукой, потому что знала, что будет дальше: Рафаэль. У Рафаэля был рост метр семьдесят пять, он умел танцевать, а еще он изображал самый смешной немецкий акцент, который я когда-либо слышала. Может, вы видели фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор»? Так вот, из Рафаэля получился бы изумительный Аденоид Хинкель[55].

Рафаэль погрозил пальцем потолку, хотя на «Пинте» этого, конечно, никто не видел.

– Я фижу, кто фы на самом теле! ЩПИЁНЫ! Фы пришли украсть мои СЕКРРРРЕТЫ! О, мне есть чем фам отфетить. Итите са мной!

Я прикусила язык и затаила дыхание. Это было очень смешно.

Не знаю, как Леонард вообще смог произнести свою следующую реплику.

– Опустите пистолет, профессор Зарков.

Потом Леонард подвинулся еще ближе к микрофону и зашептал:

– Дэйл, он сумасшедший. Придется ему подыграть.

– Хорошо, профессор, хорошо. – Я надеялась, что слушатели подумают, будто у меня просто сбилось дыхание. На самом деле я задыхалась от смеха. – Мы пойдем с вами.

– Спускайтесь по лестница фниз, в эту башня. Фниз, я сказаль!

Когда Рафаэль указал на потолок, мы с Флоренс начали стучать туфлями друг о друга, имитируя звук шагов. Ну, или пытаясь. Я много чего умею, но художником по звуковым эффектам мне не быть. Рафаэль погрозил пальцем.

– Фот так. Мы на моем рррракетном корапле, и через десять секунт мы отпрафимся к нофый планета. Мы фсе УМРЕМ – умрем за НАУКА! – И тут он разразился маниакальным смехом: – Муа-ха-ха-ха-ха! Ха-а-а-а! Ха!

Я согнулась пополам, всеми силами стараясь не расхохотаться вслух, а Терразас плавно подплыл к микрофону.

– В следующий раз вас ждут новые захватывающие приключения Флэша Гордона!

Флоренс протянула руку и выключила микрофон.

– Отбой.

Мой смех наконец прокатился по всему коммуникационному модулю. Он не отпускал, прямо как веселящий газ из книжки «Мэри Поппинс». Я утерла слезы и подплыла к Рафаэлю, чмокнув его в макушку.

– Ты меня в могилу сведешь.

У него покраснели уши.

– Я что, был совсем не страшным?

Но он тут же расплылся в улыбке и подмигнул.

– Я боялась за свою жизнь. – Я снова вытерла слезы рукавом, пока они не успели никуда уплыть. – Видишь, я рыдаю.

Затрещало межбортовое радио.

– Спасибо, народ. Это было потрясно. – Я не сразу поняла, что хриплый голос принадлежит Руби. – Нам всем очень понравилось.

Флоренс взяла микрофон.

– Вы как там?

– Ой, да все нормально. Даже не переживайте. – Где-то на фоне послышался звук рвоты. – Надо бежать. Но все равно спасибо. Очень приятно, что вы о нас думаете.

На линии стало тихо.

Флоренс вздохнула и вернула микрофон на прежнее место.

– Никогда не слышала такой откровенной лжи.

– Никогда? – Леонард поднял бровь: – Даже когда я похвалил твой недо-пирог?

– Ну-ка цыц, – Флоренс толкнула его, и он отлетел к потолку модуля. – Это был японский фруктовый пирог. По маминому рецепту.

– У тебя мама японка?

– Ну-ка цыц, – она снова взглянула на динамик, словно сквозь него можно было разглядеть, что происходит на «Пинте». – Осмелюсь сказать, что я все-таки за них переживаю.

– Камила говорит, что худшее должно быть уже позади.

Ну конечно, я тоже переживала, но мы действительно ничего не могли сделать. От лекарств, судя по всему, стало только хуже, так что оставалось ждать, когда все пройдет само.

Флоренс побарабанила пальцами по корпусу радиоприемника и прикусила губу.

– Просто такое ощущение, что…

Включился корабельный интерком, и Паркер протянул:

– Если вы, весельчаки, закончили со своими глупостями, может, тогда соизволите вернуться к выполнению своих обязанностей?

Флоренс взяла микрофон.

– Не понимаю, о чем ты. Я на своем рабочем месте.

Остальные выплыли за дверь и двинулись вверх по коридору. Впереди меня Терразас спросил Рафаэля:

– Думаешь, Паркер слушал?

– Конечно, – он тихонько толкнул Терразаса плечом, – у тебя здорово получилось.

* * *

В тот вечер Паркер вошел в кухонный модуль во время ужина, держа в руке кусочек телетайпной ленты. Мы все еще смеялись и чувствовали себя окрыленными успехом. Смех прекратился как по щелчку.

Есть такое выражение лица, которое неизменно сопровождает известие о смерти. Мы были космонавтами, пережили падение метеорита и участвовали во Второй мировой войне. Нам слишком часто приходилось с этим сталкиваться, и поэтому мы все сразу поняли, что случилось.

Мы только не знали с кем.

Я опустила на стол стопку тарелок. Воздух в комнате будто перестал циркулировать, хотя жужжание вентилятора стало единственным звуком, нарушавшим повисшую тишину.

Паркер опустил взгляд на бумажку в руке.

– Руби Дональдсон мертва. У нее был приступ. В центре управления полетами полагают, что это был гемолитико-уремический синдром, вызванный кишечной палочкой.

– Твою мать, – Камила опустилась на стул и подперла лоб кулаками. – Нам надо было к ним пойти.

– Мы ничего не могли…

– Да это гребаное вранье, – она хлопнула ладонями по столу: – Руби себя пичкала лекарствами от диареи, чтобы помогать остальным. Если так делать, то шигатоксины не выходят из организма. Если токсины не выходят из организма, в теле образуются сгустки крови. Ее приступ – не последствие заражения. Ее приступ – это последствие нашего решения. Мы сами в этом виноваты.

Ее слова повисли в тишине. По спине у меня прошла холодная дрожь, а в голове пронеслись все возможные сценарии, когда космонавту приходится смириться со смертью коллеги, потому что попытка спасти жертву обрекала бы на смерть обоих. Так ли все было на самом деле? Угрожала бы и нам такая опасность, если бы мы пришли «Пинте» на помощь?

Паркер нарушил тишину, громко вздохнув. Он пересек комнату и присел перед Камилой.

– Мне жаль. И ты права, – он положил руку ей на плечо. – Но, когда в ЦУП принимали это решение, оно было верным.

– Я полечу к ним.

Все еще сжимая бумажку в руке, Паркер глубоко и медленно вздохнул.

– И здесь я тебя поддержу, – он облизнул губы и посмотрел на меня: – Йорк, ты же проходила медицинскую подготовку?

– На войне занималась военной медициной. И что-то переняла от матери. – Звучало так, будто она ведунья или что-то в этом роде. – Она была врачом.

Паркер кивнул и, глядя в пол, переместил вес с одной ноги на другую.

– Ты готова пилотировать «пчелку»?

Терразас шагнул вперед.

– Я могу это сделать.

– Знаю, что можешь. – Паркер поднял голову и поджал губы. Он снова вздохнул и, вставая, сжал плечо Камилы. – Но тут дело в том, что нам с Йорк еще может сойти с рук, если мы нарушим приказы ЦУП, а остальным такое вряд ли удастся. Если Шамун полетит оказывать помощь вместе с Леди-Астронавтом, ей по возвращении ничего не грозит.

– Ну… хоть на что-то я сгожусь, – я пожала плечами. – Будет отличный пиар. Всем понравится.

Паркер криво улыбнулся.

– И оставайтесь в скафандрах. Не хватало еще, чтобы эта штука оказалась здесь или вы заразились.

Глава восемнадцатая

ДИКТОР: Американская радиовещательная компания представляет выпуск «Хэдлайн Эдишн» с Тейлором Грантом. 28 ноября 1962 года.

ГРАНТ: На борту одного из кораблей первой экспедиции на Марс произошла трагедия, унесшая жизнь лейтенанта Руби Дональдсон из Гранд-Хейвена, штат Мичиган. Лейтенант Дональдсон была медиком на борту «Пинты» и скончалась от инфекции, развившейся из-за зараженных пищевых продуктов. По всему миру приспущены флаги в ее память.

В ушах у меня шипело от моего же дыхания. Голову окружал жесткий шлем марсианского скафандра. Его нельзя было назвать полноценным костюмом для выхода в открытый космос, это был обычный скафандр, подобный тому, что я надевала в свой первый запуск. Руками в жестких перчатках я неуклюже сжимала штурвал «пчелки». Рядом со мной сидела Камила, тоже упакованная в скафандр. По сути, мы с ней занимали одно и то же пространство, но воздухом дышали разным.

Люк стыковочного узла на боку «Пинты» оставался в самом центре видоискателя, пока я плавно приближалась. Несмотря на все происходящее, какая-то часть меня радовалась, что мне разрешили состыковаться в одиночку. Какой же бред. И все-таки, когда «пчелка» ткнулась носом в корпус «Пинты» и автоматические стыковочные механизмы соединились, я победоносно взглянула на Камилу, словно ей стоило мной гордиться.

Она уже начала отстегивать ремни.

Я активировала систему связи, соединявшую наши костюмы.

– Давай я сначала завершу процедуру стыковки.

– Я тебе для этого нужна?

– Нет, но…

– Тогда я пойду. У нас воздуха всего на семь часов.

Она оттолкнулась от своего сиденья и взмыла над его спинкой.

– Дай хотя бы проверю, что мы плотно состыковались.

У меня в списке было еще с полдесятка двигателей обратной тяги, которые нужно было заглушить.

– Перепад давления – 0,34.

Она уже подплыла к выходу.

– Камила. – Она ведь понимала, что так нельзя. В космосе спешка могла стоить жизни. – Давай все сделаем по списку. Тише едешь, дальше будешь.

– Ради всего святого, ты говоришь прямо как Паркер.

Но она все-таки сбавила темп, проверила индикаторы и выглянула в иллюминатор для визуального подтверждения.

– Ну, мы с ним летали в космос еще в те дни, когда ракеты на фольге держались, – я переключила канал, чтобы связаться с кораблем. – «Нинья», говорит «Пчелка 1». Мы состыковались, все системы в норме.

– Не забудьте про визуальное подтверждение, прежде чем открывать люк, – на этих словах Паркера Камила с усмешкой посмотрела на меня: – Тише едешь, дальше будешь.

Ну конечно, ему приспичило озвучить эту мантру прямо сейчас.

– Так точно, сэр. Камила как раз этим занимается.

– Рад, что хоть у одной из вас хватает здравого смысла.

Я заскрипела зубами и даже понадеялась, что в микрофон это было слышно.

– Как только закончу с процедурой стыковки, взойдем на борт.

– Не забудьте, что запасы кислорода у вас рассчитаны только на семь часов.

И почему все так любят повторять очевидные вещи?

– Так точно, сэр. Будем внимательно следить за временем и нашими показателями.

– Вам еще нужно время, чтобы вернуться и все с себя смыть.

Уверена, он ясно услышал мой вздох.

– Так точно, сэр. Я напомню Камиле, что время у нас ограничено. Конец связи.

К тому времени, как я все сделала, Камила уже подготовила свой медицинский чемоданчик и открыла шлюз. С другой стороны нас ждал люк «Пинты». Над ним горела одна-единственная лампочка, которая показывала, где в этом металлическом кубе находится «верх». За круглым иллюминатором на внутренней двери просматривался освещенный коридор.

Когда-то люки можно было открывать только изнутри, но все изменилось после того, как во время симуляции вышедшие в открытый космос космонавты «погибли», потому что экипаж, оставшийся внутри, оказался недееспособным. Забавно, что по прошествии времени многие штуки кажутся очевидными. Это один из плюсов МАК и их бесконечных симуляций: можно сделать выводы из ошибок, которые не привели ни к чьей смерти.

Я взяла второй чемоданчик, который подготовила для меня Камила, и поплыла вслед за ней в шлюз. Нам пришлось подождать, пока насосы нагонят воздух и давление выровняется, прежде чем открыть люк.

Судя по всему, сейчас было не лучшее время развлекаться, хотя обычно мы во что-то играем, коротая эти минуты. О чем можно было поговорить? Мы все обсудили на «Нинье», и я знала, какой у нас план действий. Если я буду настаивать на его повторении, то, видимо, только еще больше стану походить на Паркера.

Хотя, с другой стороны, он все делал правильно. Я прочистила горло.

– Начнем с тренажерки?

– Руби говорила, что там они ночуют, – Камила взглянула на индикатор: – Ну сколько можно? И вот так каждый раз.

Что ж, возможно, все-таки пришло время для игр.

– Мы можем поиграть сейчас.

Камила фыркнула.

– Ты рифму выдала? Ну, класс!

– Я знала, ты придешь в экстаз.

– Отличный вышел бы рассказ.

Я закусила нижнюю губу. Чудесная рифма получалась со словом «противогаз»…

– Но нам другой был дан приказ.

Камила под своим шлемом кивнула.

– А кто-то скажет, что… – тут, наконец, показатели выровнялись, и Камила протянула руку к двери: – Как раз!

Мы рассмеялись. Камила зацепилась за поручень и толкнула люк. Мы вплыли в коридор «Пинты» с медицинскими чемоданчиками на буксире. От задней части корабля нас отделяла примерно четверть длинного коридора.

В белом туннеле горел яркий свет. Почему-то я думала, что все здесь будет тусклым и серым, но с электричеством все было в порядке. Я выглянула в ту сторону, где встречались подпорки кольца, и ахнула. В потоке воздуха медленно вращался коричневый, комковатый, водянистый шар величиной с мою голову.

Еще один, поменьше, парил дальше по коридору. Теперь, когда я знала, на что смотреть, в воздухе обнаружились десятки маленьких шариков.

– Боже. Им не врач нужен, а пылесос.

– И то, и другое не помешает, – Камила толкнула чемоданчик перед собой и полетела дальше по коридору. – Я пойду в спортзал. Посмотришь, можно ли это убрать?

А я еще думала, что тот засорившийся унитаз был кошмаром.

* * *

Хотя я была в костюме, предназначенном для защиты в суровых условиях Марса, у меня все равно возникло желание обработать руки щелочью. По правде говоря, я все-таки вымыла перчатки костюма после того, как закончила с уборкой коридора. На это ушло больше половины отведенных мне пяти часов, а я даже до жилого модуля еще не добралась. Мы все спали в невесомости, и я готова была поспорить, что там творится сущий ад. Руби поступила умно, переместив всех в тренажерный зал, где распространению диареи мешала гравитация.

Я соскользнула вниз по лестнице и неуклюже двинулась к тренажерному модулю. Марсианский скафандр был не настолько тяжелым, как полноценный скафандр для выхода в открытый космос, но все равно достаточно громоздким. По пути я заглянула в туалет, чтобы снова вымыть руки, и отпрянула, увидев на стене коричневые разводы. Кто-то определенно пытался все отмыть, но в итоге размазал только еще больше.

Больше всего на свете мне хотелось вернуться на «Нинью», взять весь отбеливатель, что у нас есть, и окунуться в него. Но вместо этого я помыла перчатки, а потом открыла шкафчик и достала бутылку лизола. Сбоку на бутылке красовалась этикетка «Почетный спонсор космической программы». Мне понадобилось секунд тридцать или, может, минута, чтобы смыть коричневые разводы.

Удивительно, но о болезни сильнее всего свидетельствовали не вращающиеся шарики экскрементов, а этот частично смытый след. Первые вполне могли просто уплыть из канализации из-за какой-то неполадки. А тут же… Какой-то космонавт явно понимал, что нужно убраться, но был слишком болен, чтобы закончить работу.

Я снова вымыла перчатки и на всякий случай брызнула на них лизолом.

А потом я отправилась в тренажерный зал.

Камила сидела на коленях рядом с Бенкоски, вытирая ему лоб влажной тряпкой. Честно говоря, я чуть ли не ждала, что она снимет свой скафандр ради героической помощи больным, но она этого не сделала. Эта живописная сцена невольно напомнила мне, как далеко мы шагнули со времени падения метеорита. Знаю, можно подумать, что выход в открытый космос служит достаточным напоминанием, но он превратился в рутину. И в этом контексте марсианский скафандр очень сильно выделялся. Я как бы увидела его заново: весь этот серебристый майлар, белые трубки, хром, сталь и пластик. Мы выглядели прямо как персонажи Флэша Гордона или Бака Роджерса.

– Чем помочь?

– Поставь де Беру капельницу. Он мне даже прикоснуться к себе не дает.

Она посмотрела на меня. Ее лицо обрамлял шлем. И – прямо как со скафандром – я словно впервые увидела, какая у нее смуглая кожа. Я помнила, что Камила была арабкой, но совсем забыла, что де Бер замечал в ней только это. Кивком головы Камила указала на чемоданчик.

– Знаешь, как капельницу ставить?

– Принцип понимаю, но никогда этого не делала. – Я подошла к чемоданчику, стоявшему на скамье, и опустилась рядом с ним на колени. – Он не дает тебе себя трогать? Серьезно?

– Он просто бредит, – она встала и неуклюже подошла ко мне. – Я себя в этом пытаюсь убедить.

– Он мудак. Но это я просто так.

– Вот я сожму кулак… – Камила открыла чемоданчик и вытащила один из пакетов с физиологическим раствором. – Придется подкожную капельницу ставить, если только не думаешь, что сможешь в этих чертовых перчатках найти вену.

– Я даже без перчаток никогда этого не делала. – Вот что интересно. Хотя сердце у меня стало биться чаще, мысль о том, чтобы ставить кому-то капельницу, действовала мне на нервы куда меньше Паркера, когда тот расспрашивал меня об идише. Мозг иногда не поддается никакой логике. Руки у меня и не думали дрожать, когда я взяла пакет с физраствором. – Сможешь меня сориентировать?

Она пожала плечами и ухмыльнулась.

– Раз вену мы не ищем, можно, по сути, воткнуть иглу куда угодно. Больнее, если ткнуть в ладонь, потому что там больше нервных окончаний. Еще точно будет больно, если уколоть до испарения спирта, потому что часть спирта попадет в кровь с иглой. От этого возникает ощущение жжения… Это тебе просто для информации, как сказал бы Паркер.

Но, несмотря на эти скрытые угрозы, Камила все же выдохнула и пошла за мной в ту сторону, где на одном из матов для борьбы лежал, свернувшись калачиком, де Бер. Он завернулся в грязное одеяло. Те участки кожи, которые из-под него виднелись, приобрели желтоватый цвет и бумажную текстуру. Кожа на губах потрескалась.

Когда я опустилась перед ним на колени, он открыл глаза. Красные вены паутиной окружали синие радужные оболочки, а в уголках век скопилась слизь. Показался его язык, когда он облизал губы.

– Йорк.

Он коротко кашлянул и снова закрыл глаза. Я внимательно, словно за запуском, наблюдала за его грудью, чтобы убедиться, что он дышит.

Как вообще можно кого-то ненавидеть и вместе с тем не желать ему смерти? Я вдохнула переработанный воздух и сдвинула одеяло, чтобы обнажить руки. Он снова распахнул глаза и схватился за ткань.

Я чуть не выронила иглу. Чуть не воткнула ее в себя.

Он что-то сказал на африкаансе. Дыхание у него было неровным.

Не знаю, что точно он сказал, но по взгляду, который он бросил на Камилу, можно было и догадаться. Ничего он не бредил. Просто он был гребаным расистом.

– А если я на него сяду?

– Не хочу рисковать. Вдруг он пробьет тебе лицевое забрало. Хотя… – Камила отвернулась от меня, – хм.

– Что? – Я повернулась, чтобы проследить за ее взглядом. Она оглядывала зал. У всех, за исключением де Бера, были чистые одеяла, и их хотя бы обмыли. У всех уже стояли капельницы.

– Так. Тут есть все эти веса, – она подняла пару десятикилограммовых гантелей, – а он слаб, как котенок. И ему нужна жидкость.

– И ванна. Самую малость.

– И еще познать мою ярость.

Я встала и рассмеялась. Я поняла, чего она хочет. Гантели можно положить на одеяло и таким образом его обездвижить.

– Какая чудесная шалость.

Гантели могли и укатиться, поэтому я взяла блин для штанги. Перчатки были такими неудобными, что я могла одновременно нести только один, но Камила увидела, что я делаю, и опустила гантели. Она тоже взяла блин, и мы, словно космические валькирии, обступили де Бера с двух сторон.

Глаза у него снова были закрыты, а одеяло он удобно подтянул к шее обеими руками изнутри, словно пытаясь завернуться в кокон. Я опустила блин рядом с его правым плечом, зажав одеяло. Камила сделала то же самое с левого бока, закрепив его грудь в одном положении. Если бы он был здоров, его бы это лишь ненадолго задержало, но теперь, когда он открыл глаза, я уже оседлала его ноги, прижимая всем своим весом к полу.

Он забился и закряхтел, а затем резко замер и издал стон. С одной стороны одеяло смялось у талии, и теперь по мату растекалась лужа водянистых коричневых выделений.

На другом конце зала стояли, прислонившись к стене и опираясь друг на друга, Хайди и Дон. Дон обнимала хлопавшую в ладоши Хайди.

– Никто его не любит.

Особенность чрезвычайных ситуаций в том, что люди не тратят энергию на безобидную ложь. После падения метеорита беженцы говорили о некоторых вещах так… прямолинейно. Хотя это еще слишком мягкое слово.

Я похлопала его по колену.

– Де Бер. Камила должна поставить тебе капельницу.

– Ты.

– Я не знаю, как это делать. Мой максимум – ввести иглу подкожно, но это не так эффективно.

Он замотал головой и прижался щекой к мату, отвернувшись от Камилы. Как же это глупо. Мы все равно уже его обездвижили, так что я взглянула на Камилу и пожала плечами – насколько это позволял сделать скафандр.

Она поморщилась и подошла ко мне.

– Если сможешь его удержать, я найду вену на ноге.

Бенкоски приподнялся на локте.

– Твою же мать, де Бер. Будь мужчиной, дай им поставить капельницу. Это приказ.

– Я в марсианском скафандре, так что моя «скверна» тебя не коснется, – Камила хмуро посмотрела на лужу на мате. – Либо ты дашь мне сделать мою работу, либо будешь тут лежать в своем дерьме.

Де Бер продолжал прижиматься щекой к мату, но не сопротивлялся. Скорее наоборот, как-то обмяк. Камила жестом велела мне слезть с него, а потом отодвинула блины. Она поднялась на ноги и сорвала с него одеяло.

– Сначала его вымоем.

– Надеюсь, нового срыва у него не случится.

Я встала и пошла в сторону туалета, чтобы взять там лизол.

За моей спиной Камила сказала:

– Да ладно. Не первый мудак, которого я выходила.

Глава девятнадцатая

ДИКТОР: Сегодня среда, 28 ноября 1962 года. Вы слушаете «БиБиСи Уорлд Ньюс».

Ход первой экспедиции на Марс вызвал обеспокоенность международного сообщества после гибели лейтенанта Руби Дональдсон. В некоторых местах ночные бдения по случаю ее смерти омрачили протесты последователей движения «Земля прежде всего». Протестующие утверждают, что объявленная причина смерти – часть плана правительства по намеренному сокрытию информации о так называемых космических микробах. По их словам, эти микробы представляют угрозу для жизни на Земле, а вся эта ситуация невольно вызывает вопросы о том, какие еще вредоносные бактерии привезут космонавты с поверхности Марса.

Когда мы, наконец, обмыли де Бера и поставили ему капельницу, Бенкоски с трудом поднялся на ноги. Он облокотился на стул, на котором лежал пакет с его физраствором.

– Эй! – Камила бросилась к нему. Я и не знала, что в этих скафандрах можно развивать такую скорость. – Ты что творишь?

– Руби, – он пожал плечами и посмотрел в пол. – Я ее положил в мешок.

Мешок. Это один из сценариев в том отчете о непредвиденных обстоятельствах, который Натаниэль читал на Земле. Где «непредвиденное обстоятельство» означало смерть космонавта в космосе. После смерти в космосе еще никогда не оставалось тела, которое можно было похоронить. В основном все получали космическую версию погребения викингов[56], правда, без предварительного предупреждения и даже без возможности сперва умереть[57]. Да, шутка получилась какая-то нездоровая, но черный юмор необходим нам для выживания.

Так что же происходит, когда космонавт погибает в разгар трехлетней миссии? Отправить тело в земную атмосферу, где оно могло бы сгореть, не получится, потому что мы находимся в миллионах километров от дома. Оставить его до Марса? Или вернуться на Землю? И каково будет экипажу, каждый член которого знает, что на борту находится тело его коллеги?

Или, как в нашем случае с МАК, создать новую систему, которая позволяет вернуть останки домой компактным и гигиеничным способом? «Мешок» представлял собой пластиковый мешок для трупов, в который помещалось тело космонавта. После этого мешок помещали в шлюз и подвергали воздействию космического вакуума, пока тело внутри не замерзало насквозь.

Когда органическая форма находится в космическом вакууме около часа, она легко разрушается. Встряхните пакет с замороженным органическим материалом, и он весь превратится в пыль. Даже кости и зубы. Пыль легко спрессовать в аккуратный куб, который можно доставить домой для совершения любого удобного обряда погребения.

Еще ни разу мешок не испытывали на настоящем человеке.

Я сделала медленный вдох. Мне вдруг захотелось, чтобы в переработанном воздухе стало чуть больше кислорода.

– Она в шлюзе?

Он кивнул.

– Третий спереди. Я просто не смог… сделать все остальное. Я пытался, но у меня сейчас вообще нет сил.

Камила положила руку ему на плечо.

– Мы о ней позаботимся.

– Я пойду с вами, – он подхватил мешок с физраствором и положил себе на плечо. – И пока ты не начала возражать, я обещаю не перенапрягаться, а потом сразу вернуться сюда.

Уперев руки в бока, Камила уставилась на него.

– Ты же ничего не сможешь сделать.

– Я смогу попрощаться.

Бенкоски расправил плечи. Теперь, когда он стоял с почти военной выправкой, стало до боли ясно, что за последнюю неделю он очень сильно похудел.

Мы втроем вышли из тренажерного зала. Вернее, мы с Камилой неуклюже топали в своих костюмах, а Бенкоски плелся за нами, одной рукой держась за стену. Я остановилась и подождала, пока он догонит.

– Обопрись на меня.

Уголок его рта изогнулся в кривой улыбке.

– Спасибо. Чувствую себя бесполезным.

– Это совсем не так, – я обхватила его за талию. – Ты приструнил де Бера.

Он закинул руку мне на плечи, вдавив герметизирующую прокладку моего шлема в мышцу у основания шеи.

– Если это можно так назвать. Надо было его сразу осадить, но я подумал, что, если ему приказывать вести себя прилично, он только еще глубже уйдет в расизм.

Я посмотрела на Бенкоски, насколько это позволял шлем. Из-за того, что он всем весом давил на герметизирующую прокладку, я не могла повернуть голову, и видно мне было максимум его подбородок.

– Странно, что он вообще попал в команду.

– Паркер пытался его отстранить.

Бенкоски вздохнул и тут же закашлялся.

Я остановилась, чтобы дать ему отдышаться.

– Я не знала.

– Клемонс запретил. Бюджет. ЮАР вкладывала огромные деньги, – Бенкоски выпрямился и пошел дальше. – Но я ведь несу ответственность за то, чтобы этот корабль оставался в рабочем состоянии, а он – второй пилот. Прекрасные времена.

– А в МАК знают, что он все еще доставляет тебе проблемы?

– Не-а. Они все равно ничего бы не могли сделать. Возможно, предложили бы психотерапию или что-то в этом роде. И то не торопились бы, – он отпустил меня, когда мы оказались у подножия лестницы в круговой коридор. – Отсюда я сам справлюсь.

– Могу тебя подтолкнуть, если возникнут трудности.

Бенкоски рассмеялся и похлопал себя по пятой точке.

– Ага. Подгузник еще не полон, так что дерзай.

Сверху на нас взглянула Камила.

– Я больше не собираюсь мыть тебе задницу.

– Я и сам справлюсь.

Бенкоски начал подниматься по лестнице.

Я полезла сразу за ним на случай, если он поскользнется. Хотя не знаю, что бы я стала тогда делать – оперлась о ступеньки скафандром, загородив собой проход? Когда я появилась в коридоре, Бенкоски висел у стены, держась одной рукой за поручень, а Камила плавала рядом, изучая мешок с физраствором.

– Твою мать. Прости. Я должна была сообразить. Просто отвлеклась… – Камила покачала головой. – Тебе придется вернуться вниз, в гравитацию.

– Что? Почему?

– Соляной раствор идет самотеком под действием силы тяжести. Тут от него не будет ничего хорошего, – она взяла Бенкоски за плечи и повернула обратно к лестнице. – Прости, но с фактами не поспоришь.

– Все будет нормально, – он обернулся и взглянул на меня, ища поддержки: – Эльма. Скажи ей, что все будет нормально.

– Нет. – Я покачала головой. Я со многим могу поспорить, но не с утверждениями врача. – И не заставляй меня звонить Паркеру, чтобы он отдал тебе прямой приказ.

Он открыл рот, словно собираясь возразить, но тут же его закрыл.

– Ладно. Я буду благоразумен и вернусь вниз.

Камила дождалась, когда Бенкоски начал спускаться, и только тогда направилась в сторону передних шлюзов, которые находились рядом с жилым модулем. Мы плыли бок о бок по коридору, и я все думала, что сказать. Тяжесть того, к чему мы приближались, была столь ощутима, словно обладала своей собственной силой притяжения.

Даже если бы Бенкоски не сказал, какой нам нужен шлюз, это было бы очевидно, поскольку здесь показатели давления сигнализировали о том, что с другой стороны люка вакуум. Камила нажала кнопку, закрывавшую внешний люк. Как только он захлопнулся, я открыла клапан, и в шлюз с ревом ворвался воздух. На ум не приходили ни рифмы, ни даже обычные фразы, которыми можно было бы начать игру.

Сбоку от меня Камила прочистила горло.

– Руби Дональдсон была замечательным врачом и лихим игроком в бридж. Она танцевала линди-хоп[58] так, что даже на Земле казалось, будто она порхает в невесомости. Мы с ней были в одной учебной группе, и я никогда не забуду нашу первую встречу. У нее были эти хвостики, из-за которых она выглядела лет на двенадцать, и когда какой-то парень спросил, не заблудилась ли она после школьной экскурсии, она взглянула на него и сказала: «Да. Я из суровой школы гребаной жизни, и я тебя еще научу не делать поспешных выводов». Мне будет ее не хватать.

Вплоть до этого момента мне не хотелось плакать. Теперь же слезы грозили образовать у меня перед глазами целые лужи, и я быстро-быстро заморгала.

– Руби Дональдсон была прирожденным космонавтом и отзывчивым врачом. Она очень серьезно относилась ко всем аспектам своей работы, даже к тем, что были лишены ореола очарования. Я ни разу не слышала от нее жалоб на переработки, и она сама была готова остаться после работы, если ее коллеге нужна была помощь. Я познакомилась с Руби на Луне, когда она училась водить луноход. Никогда не забуду, как она кричала: «Йи-ха!» Так и хотелось подарить ей лассо.

Я смотрела сквозь забрало шлема на показатели, а мир вокруг меня наполнился свистом моего дыхания. Нам пришлось подождать еще минуты две. Наконец давление выровнялось, и можно было открыть люк. Я выглянула через иллюминатор в тускло освещенный куб шлюза и убедилась, что внешний люк точно закрыт. В центре люка плавал полупрозрачный пластиковый мешок с широкими ручками с обоих концов. Тонкий пластик прижался к шее Руби, так что можно было разглядеть ее плечо и голову сбоку.

Я тяжело сглотнула, отдраила люк и потянула его на себя, опираясь на один из поручней. Камила вплыла в шлюз вслед за мной. Она положила руку на тело и тихонько сжала.

– Твердое.

Я бросила взгляд на показатели кислорода. Наверное, я надеялась, что они будут слишком низкие и придется спешно уходить, но прибор утверждал, что мне хватит воздуха закончить с этим делом и вернуться на «Нинью». Я стиснула зубы, одной рукой взяла мешок за одну из ручек, а другой ухватилась за поручень. В голове прокручивались строки поминального кадиша[59]. Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba. B’alma di v’ra…[60]

– На счет «три»?

Камила кивнула и взялась за другую ручку.

– Раз. Два. Три.

…chirutei, v’yamlich malchutei, b’chayeichon…[61]

Мешок взлетел к потолку так легко, будто мы встряхивали простыню. Когда вверху он изогнулся дугой, мы резко опустили его вниз. На мгновение под пластиком показались очертания лица и груди Руби. И даже ее косичек. А потом она начала рассыпаться. Когда мешок коснулся пола, отчетливо послышалось три глухих удара.

…uv’yomeichon, uv’chayei d’chol beit Yisrael, baagala…[62]

Вверх. Мешок задрожал, когда изнутри в него вонзились мириады острых частиц.

…uviz’man kariv. V’im’ru. Amen[63].

Вниз. В руке отдавалось дрожью, когда тело внутри мешка рассыпалось на десятки камней.

Y’hei sh’mei raba m’varach, l’alam ul’almei almaya[64].

Вверх. Изнутри к пластику прижалось что-то круглое, как безликая детская головка.

Yitbarach v’yishtabach v’yitpaar, v’yitromam…[65]

Вниз. В шлюзе была обычная атмосфера, а не благословенная тишина вакуума. Камешки в мешке гремели и трещали.

…v’yitnasei, v’yit’hadar v’yitaleh v’yit’halal…[66]

Вверх и вниз, вверх и вниз, да будь оно все проклято…

* * *

Когда мы закончили… Когда вернулись на борт «пчелки»… Когда мне пришлось снять шлем, потому что лететь в нем теперь я бы не смогла… Даже когда мы, наконец, вернулись на «Нинью»… я все еще чувствовала, как в руках все вибрирует от того, что тело Руби распадается на куски.

Но я была благодарна за одну вещь. За то, что Бенкоски не смог пойти с нами.

Глава двадцатая

ПОСЛЕДСТВИЯ КАТАСТРОФЫ СОХРАНЯЮТСЯ

Отчет психиатров о выживших жертвах Метеорита

Автор: Эмма Харрисон

Специально для «Нэшнл Таймс» Торонто, Канада, 29 ноября 1962 г.

Через десять лет после того, как Мметеорит упал в Чесапикский залив, стер с лица земли Вашингтон, округ Колумбия, и значительную часть Восточного побережья, у выживших жертв катастрофы заметно ухудшилось психологическое состояние. Об этом вчера сообщили двое психиатров. Жертвы катастрофы также жалуются на различные симптомы физического недомогания, которые, по мнению врачей, могли быть обусловлены психологическими причинами.

Психиатры склонны считать, что прошлая личность жертвы является основным фактором, влияющим на серьезность психических расстройств, возникших в результате катастрофы. Однако доктор Роберт Л. Леопольд и доктор Гарольд Диллон заявили, что похожие реакции наблюдаются у большой группы людей в течение длительного периода времени, что заставляет усомниться в верности личностной теории. Двое психиатров впервые осмотрели жертв сразу после катастрофы и заключили, что те демонстрируют типичное посттравматическое поведение. Многие из жертв были растеряны, чувствовали тревогу, не могли спать и страдали от расстройства пищеварения. Некоторые не справлялись с эмоциями.

При повторном обследовании выяснилось, что большинство жертв катастрофы оказались еще более психологически неустойчивыми, чем десять лет назад. У этих людей появилось множество новых жалоб, среди которых чувство изоляции, бред преследования, враждебность и недоверие к другим.

Я нуждалась в Натаниэле. Из-за Руби… из-за этого гребаного мешка… мне теперь снились кошмары. Мне даже не пришлось просить Камилу выдать мне «Милтаун». Она сама мне его предложила, как только мы вернулись. Ну, конечно, она читала мое дело. Конечно, таблетки найдутся на корабле, когда я в них буду нуждаться. Но я не хотела, чтобы моя нужда в них была так очевидна.

Я не хотела в них нуждаться.

Уж не знаю, что приняла сама Камила.

Мы не говорили о Руби, хотя в своем отчете о происшествии я написала, что «мешок» никогда, ни в коем случае нельзя использовать для человеческих тел.

Но мне был нужен Натаниэль. Поэтому я отправилась в коммуникационный модуль вместе с папкой, где были собраны документы о работе различных двигателей, которыми нам предстоит еще воспользоваться в этом путешествии. Передача сигнала проходила с порядочной задержкой, и мне нужно было как-то скоротать время ожидания. Кроме того, это было отличное прикрытие для работы над закодированным сообщением.

Когда я вошла в модуль, Флоренс подняла глаза от какого-то романа.

– Нужно что-то?

– Подумала, может телетайп свободен. – Устройство стояло без дела на своем месте у блока связи. – Надо ответить на сообщение Натаниэля.

Она махнула рукой в сторону аппарата.

– Да ради бога. Но, надеюсь, ты не обидишься, если я не буду обращать на тебя внимания, тут Валентайн Майкл Смит[67] только что рассмеялся.

Она снова уткнулась носом в книгу.

Меня такой расклад вполне устраивал: меньше шансов, что она заметит, чем я занимаюсь.

Сегодня ключ для шифра надо было искать на странице 30: строка 7, слово 4. «Носорог». Так что алфавит на этот раз выглядел так: НОСРГАБВДЕЖЗИЙКЛМПТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ.

30 7 4 – ъсь тэщиоывм еывясшнчспсвяюр ьиеыюп, дгюди бркощвя яцыс эдсл ъс ъцюыш. тэяиц яцсв, юырйх, ивс яцсв ъц сюшя эг юятижсэлмж, ъсрхр аяд флчябхй яфсобшох. я зищ, тылъ, хгпнь ъотэюрю? щ ъхы ааспяфлш щбтигррхр? шп ссци п фюоыуг рт аалеью, ъяя нхы юхрыбьгшнэс? ъщъхы юх зыьциъ ихутш нхы аасвяфлян, эл п ыюищ выцдсх. пъц т ляяуи ьбшышябя юлхфян ьлшгрцъ, ивсом чгююгхй.

Перевод:

Нам пришлось воспользоваться мешком, чтобы разбить тело Руби на куски. Прошу тебя, скажи, что тебя не было на совещаниях, когда эту дикость одобрили. О чем, блин, думал Клемонс? И кто проводил испытания? Им даже в голову не пришло, что это ненормально? Никто не должен через это проходить, ни в коем случае. Мне в итоге пришлось съесть «Милтаун», чтобы заснуть.

Дорогой Натаниэль!

Не знаю, что о смерти Руби говорят на Земле, но хочу сказать, что она работала не покладая рук до самого конца. Я жалею, что мы не прилетели к ним раньше, хотя и понимаю решение ЦУП. Задним умом мы все крепки, и все такое. Но я все равно продолжаю думать, как можно было ее спасти.

На «Пинте» всем уже намного лучше. Но ты, наверное, и так это знаешь, ведь они вышли на связь. Бенкоски говорит, что они еще немного шатаются, но все уже могут работать.

Кстати, о работе. Я рада была узнать, что у Томми настоящие осенние каникулы. Мне кажется, это хорошая возможность привыкнуть к жизни в Канзас-Сити, пока не началась стажировка. Спасибо, что взял его поиграть в боулинг и познакомил с ребятами из планетария Адлера. Он уже целую вечность твердит о своем желании стать астрономом. Думаю, для него это прекрасный шанс. Фотографируйтесь, пожалуйста, чтобы я могла взглянуть на снимки, когда вернусь домой.

С любовью,

Эльма

чяузн р эгьщбгшс, зхы аюрхэрб эцииъщх щаа, п фыьугшс. п рт аюрхэрб. яя хфян, т нныюм-яя ьсщцэх м в элщ вьлэщыгюн, эс чсъ хыьмны эл сяаагпщылюн эг ьщэха у ьгэвшгъвълв въгбсэзэсе, пъц бхнью фыухуецэры язипщфры, ивс щяцры тлоы овс юххонгм л эсэяец. эс пвх рнйш хыффгеюши эсчжыуюуи я всщ, ивсом ткыъвл ъс ссэг ялъгл тэцбичьш фэсчц. ъсь рт хрох юш ынюбг дгю-хы вфишсвя. твыл дцбхъя, п фдщвгл, ивс юэхуян ацощ – нхы ааиюггтшцэлт.

Перевод:

Когда я написала, что понимаю решение ЦУП, я солгала. Я не понимаю. То есть, в какой-то момент я с ним смирилась, но как только мы отправились на «Пинту» в марсианских скафандрах, мне стало совершенно очевидно, что можно было это сделать и раньше. Но все наши тогдашние разговоры о том, чтобы взойти на борт «Пинты», пресекли сразу. Нам не дали ни шанса что-то сделать. Если честно, я считаю, что смерть Руби – это преступление.

Я могла бы и продолжить, но все-таки откинулась на спинку кресла и стала ждать ответа. Точнее, я ждала, пока сигналы телетайпа пролетят миллионы километров до Земли. Через пять минут сообщение будет получено, и его передадут Натаниэлю. Он сейчас должен быть в офисе, так что, если у него нет никаких совещаний, подойдет к аппарату сразу.

Тем более что я упомянула «Милтаун».

Он наверняка мне скажет быть осторожней и спросит, говорила ли я с кем-нибудь о том, как меня огорчил опыт с мешком. Как будто на корабле я могла с кем-то это обсудить. Единственный логичный вариант – Камила, но она прошла через то же самое. Я не стану ей жаловаться.

Я схватила папку и открыла ее на первой странице. Запуск. Эта часть нам больше не нужна. Я раскрыла кольца папки и вытащила страницы, посвященные запуску, засунув их между коленей, чтобы они не уплыли.

Кто-нибудь вообще спрашивал мнение космонавтов об этом мешке? Надо будет спросить у Натаниэля, когда он ответит. Если да, то я бы побеседовала с тем сукиным сыном, что дал на это добро. А если нет, то это повод для другого, не менее гневного разговора.

Следующие страницы в папке были посвящены околоземной орбите и выходу с орбиты. Их тоже можно было убрать.

Я так сильно потянула их на себя, что меня толкнуло в сторону Флоренс. Пришлось упереться рукой в потолок, чтобы остановиться. Тихонько оттолкнувшись, я подплыла обратно к телетайпу. Натаниэль уже должен был получить мое сообщение. Если только он не на совещании. Да, он может быть на совещании…

Раньше я знала его расписание с точностью до секунды. Теперь же наверняка могла сказать только то, что он сейчас на работе, но даже здесь я могла ошибаться. Может, он не в городе… Нет. Он бы мне написал, что собирается куда-то. Ведь написал бы? К тому же, раз Томми эту неделю будет в городе, он точно никуда не уедет.

Я пожевала внутреннюю часть губы и вернулась к папке с документами. Выход на орбиту Марса. Это еще пригодится. Через шесть месяцев мы выйдем из-под влияния гравитационного поля Земли и окажемся на краю марсианского поля. Я сомкнула металлические кольца и открыла папку с конца, чтобы вложить туда незакрепленные страницы. Понятно, что мне самой они уже не понадобятся, но в МАК всегда просят все вернуть – вместе с рукописными заметками. Чтобы сохранить для потомков.

Рядом со мной загрохотал телетайп.

Флоренс вздрогнула от внезапного шума, и ее тут же развернуло вверх. Она схватилась за стол, возвращая равновесие.

– Господи. Я от этой штуки вздрагиваю. Каждый. Раз.

– Я тебя понимаю.

Я втиснула папку в щель между телетайпом и переборкой.

Потихоньку выползала лента, поднимаясь к потолку, – этакий бобовый стебель из бумаги.

Вначале шло с полстраницы случайных символов, а затем я увидела цифры. 30 7 4. Значит, дальше меня ждет сообщение от Натаниэля, который воспользовался тем же ключом. Устройство чуть замедлилось, потому что теперь оно реагировало на живые прикосновения.

В фильмах телетайпы кажутся такими быстрыми, автоматизированными машинами, но на самом деле все обстоит совсем не так. Даже на таком расстоянии. Они мгновенно передают прикосновения оператора, поэтому получатель видит каждую букву, каждую паузу, каждый момент колебания, когда оператор думает, что напечатать дальше. Я положила руку на бок устройства. Оно гудело под моей ладонью.

Пока Натаниэль печатал, я наслаждалась этим едва заметным стуком: словно призраки его пальцев касались моих.

30 7 4 – щюх сдцэя усыя, дгю хттх фтъзгю грн ъцяуыввс. м ишхнь веыъ ючхзшгшнэюц явътг, ш, ннчххюр, б птйъсщ уби ьяыцдщысюн вгч, ырн кгю диью кнхгпнюю. рт эюжа аюрмгм, ъяя ьсрью рт вагоявгян. вю ьябот гюм ъязл ткх тэщэлщсыг щщыхндэ?

После этого последовала такая долгая пауза, что какая-то часть меня испугалась: не прервалась ли передача? Другая часть представила, как Натаниэль склонился над клавиатурой, прикусив нижнюю губу и нахмурившись.

ям ци фюриен, зхы р сиюаюныпбя. ъя п унх, зхы гл зыухумция щюх хныши пцйл.

Перевод:

Мне очень жаль, что тебе сейчас так непросто. Я читал твой официальный отчет, и, кажется, с мешком все получилось так, как это было задумано. Не могу понять, что могло не сработать. Ты после той ночи еще принимала «Милтаун»? [Вот здесь была пауза.] Ты же знаешь, что я беспокоюсь. Но я рад, что ты доверяешь мне такие вещи.

Моя любимая Эльма!

Приношу свои искренние соболезнования тебе и остальным членам экипажа. Здесь все ужасно расстроены, особенно коллеги Руби из подразделения бортовых врачей. Они воспринимают случившееся как личную ошибку. И, конечно, все они знали Руби лучше, чем я. Они отзываются о ней с большой любовью и уважением.

Я так рад провести эту неделю с Томми. Он очень помог мне отвлечься от тревог и напоминал о регулярных приемах пищи. Интересно, я в его возрасте съедал столько же еды за раз? Хотя я знаю, что съедал. Помню, как наша домработница на это жаловалась. Она говорила, что в доме даже четырехлитровая бутыль молока не задерживается, и теперь я ее понимаю. Хотя есть и плюс: холодильник всегда безупречно чистый.

Томми очень способный. Я уже жду, когда он будет проводить здесь лето. Хотя я думаю переехать в квартиру с отдельной спальней, чтобы было хоть какое-то личное пространство. Ты ведь не будешь возражать, если по возвращении тебя будет ждать квартира побольше? Если тебе не понравится, можно будет снова переехать.

Как всегда, я обожаю тебя.

Натаниэль

щюх ннчххюр, зхы гл пычхый аютэясспсвя ьяуспяалян ю фпяшш ддтфяурш ю ырпхьюм. м аюрхэрб, дгю ся аручцаг юязцпввехр цзнгм рт аалвяфлявп, ры яв ннэшои-гю? цдщвюпсп, ъяя г ртц хфян ьисщжлъвъст ясуншюенюши. м аасюгю ттбхйхурб, дгю хттп фъятг ъсъуыцв хэцтсрс.

Перевод:

Мне кажется, что ты можешь попробовать поговорить о своих чувствах с Камилой. Я понимаю, что от Паркера сочувствия ждать не приходится, но от Камилы-то? Учитывая, что у нее есть медицинское образование. Я просто переживаю, что тебя снова накроет тревога.

Есть существенная разница между горечью от того, что тебе пришлось превратить коллегу в порошок, и тревогой. Я положила пальцы на клавиатуру, чтобы сообщить об этом мужу, но тут же их отдернула. Я не могла написать это в виде обычного текста, сперва придется все зашифровать.

Я сделала медленный вдох и переставила буквы алфавита в уме. На всякий случай я записала новый алфавит на оборотной стороне старого плана запуска. Я вжимала карандаш в бумагу с такой силой, что он оставлял вмятины. Потом я отпустила листок, и он завис в невесомости рядом с телетайпом, пока я набирала текст.

ъсвгъщной. ххоы юх е ябхеыфх. птюп рхихжы юх хэцтсущв. ссюрны эхрм фыцояъс ьявумв яуызхфю ааипбрьтюшв эдсл сяэгшнффыю т тыбюыыы. вю юаасющы, ъяя ьсрью «рт вагоявгян». ьиеяъ унтюхнцв нны эгся ш тыштсшрхх ьбхеэсвлян т тыбюыыы ыбоях еиэюуычхръях еткхфяую. ры ую еэцьв кгюжы аасгцбфн гл еххшый, ырн пюгхэщ ьиеыр отгрбя уясшюх цфюренцьют ирфящ вишс гптбииря. ш ннчфюц дфгэ явзнцвфм гхдт у ацчщ.

Перевод:

Натаниэль. Дело не в тревоге. Меня ничего не тревожит. Однако меня глубоко потряс процесс превращения Руби Дональдсон в порошок. Ты спросил, что могло «не сработать». Мешок работает как надо и позволяет превратить в порошок любое вымороженное вещество. Но во время этого процесса ты видишь, как внутри мешка летают вполне узнаваемые части тела умершего. И каждый удар отдается тебе в руки.

Я с запозданием поняла, что не могу отправить одно только зашифрованное послание, а то оно будет выглядеть как буквенный мусор без прикрепленного к нему нормального сообщения. О чем мы там говорили «в открытую», так сказать? Ах да. Новая квартира.

Дорогой Натаниэль!

Пока меня нет, делай так, как тебе удобно. Немного иронично, что без меня тебе нужно больше места, чем со мной, но я понимаю, что тебе хочется иметь возможность уединиться от Томми. К тому же тогда тебе не придется каждый день возиться со складной кроватью, что, мне кажется, здорово. Я вот точно не скучаю по бесконечным складываниям и раскладываниям.

Я увижу новую квартиру не раньше чем через два с половиной года. Единственное пожелание, чтобы окна выходили на деревья. Я тут поняла, что садовый модуль – одно из моих любимых мест на корабле. Думаю, меня успокаивают запахи почвы и растений. Мне и наш крошка «Центральный парк» на Луне нравился по той же причине. Даже не думала, насколько зеленый цвет красивый, пока не осталась почти без него.

С любовью,

Эльма

х цйи ъсбътг ьиеыр. тэцффястя, дгю хттх тэщиоывм зтьрхй овс юя ьрыъ, ш хи тл ехххо щях охзю, тэщцгяях н ььрфящъц хшэцябш. тэцффястя, дгю ъаубхпдхый, ырн п эхычц бхаырбявп зэду с сбгжн ыгфчщ ьстфю хтьр, г ахруи явзнпвфм д виор т онхюрмж, ъсяяающщ вю ючшпнция эдзнх, щ фгуц яиэирхчщ эи ьяьсрсох. ьбхзюгрей, ырн кгш навъл югррыупхюр тфт эхрййх л щцэяец, ясчс эгчяэиг уэцябш птйъг ъц эгдщэгтг ицэйрхй ахфыы. р хи аал кгюп фюриен, зхы ыюжсс-вс кгю диьр в.

Перевод:

И еще насчет мешка. Представь, что тебе пришлось делать это со мной, и ты бы видел мое лицо, прижатое к пластику изнутри. Представь, что чувствуешь, как в мешке стукаются друг о друга куски моего тела, а удары отдаются у тебя в ладонях, которыми ты сжимаешь ручки, и даже перчатки не помогают. Представь, как эти куски становятся все меньше и меньше, пока наконец внутри мешка не начинает шуршать песок. А ты при этом знаешь, что когда-то это была я.

Я оторвала руки от клавиатуры и отплыла чуть назад. Пальцы у меня от быстрой печати все еще вибрировали. Как будто я снова встряхивала мешок с останками Руби.

– Будешь и дальше с ним ругаться?

Флоренс оторвалась от книги и склонила голову набок.

– С чего… с чего ты взяла, что мы ругаемся? – я подхватила и закрыла свой блокнот.

– Ну, ты так сильно лупила по клавишам, – она фыркнула и закрыла книгу. – Что он натворил?

– Ты ведь вроде читала?

Флоренс сунула книгу в небольшой сетчатый мешочек на стене рядом с радиоприемником. Она скрестила руки и поджала губы.

– Если вы прекратите ругаться, я, может, еще и почитаю. Но ты такой шум подняла, какое тут чтение? Так что случилось?

Если бы я не пыталась наладить отношения с Флоренс, то могла бы и дальше уклоняться от ее расспросов. Но, учитывая все обстоятельства, мне следует поощрять какой бы то ни было интерес к моей личной жизни. Я вздохнула и крутанулась в воздухе, всем телом повернувшись к ней.

– Эти мешки. Я хочу, чтобы в МАК от них отказались и придумали что-нибудь другое.

Она вздрогнула.

– Да уж. Камила мне рассказала. Ужас.

Меня вдруг пронзила горькая ревность. Но почему? С чего вдруг я ревную к тому, что Камила поделилась всем этим с Флоренс? Они проработали вместе куда дольше, чем со мной, и имели полное право на дружеские отношения вне работы. Вот только…

Как неожиданно приходит момент прозрения. На корабле меня окружали коллеги, но я ни с кем не смогла подружиться. Камила и Флоренс проводили свободное время вместе. То же самое можно было сказать про Рафаэля и Терразаса. Паркера и Терразаса. Леонарда и Флоренс. Камилу и Рафаэля… Весь экипаж пронизывали прочные узы дружбы, и только у меня ничего такого не было. Ничего стоящего. Уж не знаю, они все еще обижаются на меня за то, что я заняла место Хелен? Или за то, что я замужем за главным инженером? Или просто…

Я проглотила горечь.

– Натаниэль считает, что мешок сработал по плану, и не понимает, в чем проблема.

– Почему мужчины такие идиоты?

– Это поражает воображение. Серьезно, – я потрясла лентой с его сообщением. – А ведь Натаниэль хороший. Я к тому, что он готовит, у него живет мой племянник, он… он великолепен во всех других отношениях. Вот только когда он выступает в роли инженера, то порой не видит за технологическими параметрами людей. «Мешок сработал как надо». Фу.

– Ну, ты ему скажи, куда он может этот мешок себе засунуть. Если я вдруг скончаюсь, можете просто выбросить меня за борт. Уж лучше целую вечность плавать в космосе, чем превратиться в кучу песка.

Не то чтобы меня в случае смерти будет это беспокоить, но сама мысль заставила меня содрогнуться.

– Согласна. Хотя… – Я обвела модуль взглядом, пытаясь найти какой-нибудь деревянный предмет, и в итоге, за неимением лучшего, постучала по бумажным листам в папке. – Будем надеяться, что больше нам не придется об этом беспокоиться.

– Ну, не знаю. Некоторые персонажи… – она пожала плечами, склонив голову набок. – Борюсь с искушением просто вытолкнуть их из шлюза при первой же возможности.

– Может, надо просто «случайно» потерять наш запас этих пакетов.

– Да. Будет очень жаль, если с ними что-то случится. – Ее губы медленно растянулись в улыбке. – Кэм и Терразас с этим могут помочь.

Как было бы приятно написать такое письмо. «Дорогой Натаниэль! Мне так жаль, но мы случайно выбросили за борт все мешки. На обоих кораблях. Не знаю, как получилось, что мы избавились от такой варварской технологии. Я очень надеюсь…»

Телетайп снова ожил. Мы обе подпрыгнули от резкого шума, а потом рассмеялись.

– Каждый. Раз. – Флоренс прижала руку к груди, продолжая смеяться. – Каждый.

От смеха я удачно подлетела к аппарату. Когда настоящий буквенный мусор сменился кодовым посланием, я склонилась над телетайпом, мысленно расшифровывая сообщение.

ьбюфящ. вю нтбсшпвры аагпс: элчгю л ъц фцщсы с яяь, нны нхы аюешщпия юр ачщягу. ээи ыихрй чрой. эюйтйм тэщбонгм зыаюоъщвишнэюц явътг б тыхасоююфярьл, дгюди эл еюц юдюдфлшщ эг юьхзапйищ вюеткррхщ? ью ъсщзтэ фуафюи эцииъщх, шыгп в ыихрй юрзтпбя, дгю съя элчяузн юх тыюрзытшхюр.

Перевод:

Прости. Ты абсолютно права: никто и не думал о том, как это повлияет на экипаж. Мне очень жаль. Можешь прислать дополнительный отчет с подробностями, чтобы мы все обсудили на следующем совещании? Мы найдем другое решение, хотя я очень надеюсь, что оно никогда не понадобится.

Я была так настроена на дальнейшие споры, что в груди у меня остался сидеть комок ярости, которому не было выхода. Но вместе с тем я почувствовала облегчение и счастье (как же мне повезло выйти замуж за человека, который хорошо меня понимал), а еще стыд (я должна была догадаться, что он поймет, ведь Натаниэль – самый лучший).

Дорогая Эльма!

Я специально буду искать квартиру с видом на деревья. И спасибо, что напомнила: я и правда воспринимаю все зеленое на Земле как должное. Думаю, что мы все так делаем, когда жизнь кипит. А когда вдруг вспоминаешь, что наша планета для Солнечной системы огромное исключение, это здорово отрезвляет. Ты видишь, как хрупка наша жизнь.

Очень тебя люблю,

Натаниэль

А потом последовала еще одна-единственная строчка «мусора»:

м щ вгч ырйсмщ зтюм заэрб ы гхдт щ юды убив уюкщяцриж бтывюднж гптбххй у ъсюэюфт. аюйньгмюгр, рт фюеыбш хныши пцйл.

Я и так каждый день думаю о тебе и обо всех возможных способах умереть в космосе. Пожалуйста, не говори такие вещи.

На этот раз я не стала ждать и шифровать тоже ничего не стала, потому что ответ на все у меня был один.

Спасибо. Я тебя люблю.

Я отодвинулась от телетайпа и заметила, что Флоренс смотрит на меня поверх своей книги. Она склонила голову набок.

– И?

– Он извинился. Попросил дополнить отчет и указать подробности о том, как все это влияет на членов экипажа, – я сложила присланные им страницы и погладила складку пальцами – так, словно на самом деле это тыльная сторона его ладони. – Он сделает доклад на следующем совещании.

– Ого, – Флоренс покачала головой и снова открыла книгу. – Чудеса, да и только. Мужчина с толикой здравого смысла.

И пройдет два года, пять месяцев, три недели и четыре дня, прежде чем я снова его увижу. Не то чтобы я высчитывала.

Глава двадцать первая

ПРОДОЛЖАЕТСЯ СУД ПО ДЕЛУ «СИГНУС»

Автор: Роберт Алден

Специально для «Нэшнл Таймс» Канзас-Сити, штат Канзас, 14 декабря 1962 г.

Сегодня продолжился судебный процесс над шестью мужчинами, которым были выдвинуты обвинения в вооруженном захвате ракеты Международной аэрокосмической коалиции в прошлом году. Правительство Соединенных Штатов Америки попросило перенести суд в Канзас-Сити из соображений безопасности.

Тридцать два вооруженных охранника, в том числе шестеро солдат с автоматами, столпились в маленьком зале. Здание суда оцепили кордоны войск Организации Объединенных Наций, на входе проводился обязательный обыск.

Мужчина, которого обвиняют в предводительстве группировки, – привлекательный чернокожий мужчина 34 лет, страховой агент по профессии. Полиция считает его ключевой фигурой в заговоре, а также главным участником многих других террористических актов.

В углу смотрового купола (который, несмотря на название, куполом не являлся) Рафаэль играл на гитаре. Звук отражался от граней додекаэдра и распространялся вокруг нас. Мы все, кроме Паркера и Камилы, тянулись к куполу в свободное от работы время. Я парила под самой верхушкой с томиком «Богов Марса»  из судовой библиотеки. По причинам, которые остаются для меня туманными, на нашем корабле не было первой книги серии, а на «Пинте» она была.

Иногда центр управления полетами принимал весьма загадочные решения. К счастью, совсем не обязательно читать «Принцессу Марса», чтобы понять, что происходит в сиквеле. Куда труднее было игнорировать странный лопающийся звук, который Терразас уже очень долго издавал губами.

Почему-то во время путешествия на Луну я этого не замечала, но – Господи Боже – он постоянно так делал, стоило ему задуматься.

Я взглянула в его сторону поверх книги. Он плавал с блокнотом – наверняка вносил корректировки в сценарий своего следующего радиоспектакля.

– Ты ведь даже ничего не ешь.

– Что?

Он поднял голову.

– Этот звук просто… Можешь перестать? Пожалуйста?

– Какой звук?

Терразас почесал нос карандашом.

Меня спас Рафаэль. Он показательно, как в замедленной съемке, повторил этот звук губами.

– Я тебя люблю, конечно, но все-таки это отвратительно.

Терразас рассмеялся, качая головой.

– Я ведь не… Я так делаю?

– О черт. Эльма…

Леонард так резко захлопнул рот, что было слышно, как щелкнули его зубы. Он держал «газету» так крепко, что телетайпная бумага смялась под его кулаками.

Я опустила книгу.

– Что такое?

– Ничего.

Он одарил меня улыбкой, которой я ни на секунду не поверила, и расправил страницу. От резкого движения он начал медленно вращаться вокруг своей оси.

Флоренс оторвалась от вышивки.

– Статья о протестах или о суде?

– Да нет, тут ничего такого. Я… Я, м-м-м, просто вспомнил, что хотел, чтобы Эльма помогла мне немного в лаборатории. Но это подождет.

Ну, это уже явно был какой-то бред. Я закрыла книгу, а Рафаэль перестал играть. Я оттолкнулась и подплыла поближе к Леонарду.

– Что за суд?

– По поводу «Сигнуса». Ничего нового, – он поморщился и перевернул страницу. – Слушай, Флоренс. Похоже, у тебя на Земле появился поклонник. Джин Родденберри[68] говорит, что ты вдохновила его на создание персонажа в его новом проекте.

– Что ты недоговариваешь?

Я сунула книгу в один из карманов летного комбинезона.

Леонард откинул голову назад и взглянул на звезды. Флоренс замерла, занеся иглу над тканью.

– Скажи уже ей. Знаешь же, что она от тебя не отстанет.

Леонард вздохнул и опустил голову, возвращаясь к странице с рассказом о суде.

– «…Помимо всего прочего был поднят вопрос о возможной причастности сотрудников МАК к крушению ракеты «Сигнус 14». Хотя так называемая Леди-Астронавт вышла из этой истории героиней, наши недавние расследования позволили выяснить, что у нее в анамнезе есть психическое заболевание».

Меня захлестнуло волной холодного отвращения. Мне хотелось думать, что я ослышалась, но я слишком хорошо знала Землю. Я знала, что услышала все верно с невероятной, ужасающей ясностью. Я пошутила:

– Учитывая выбранную нами профессию… это можно сказать о любом из нас.

– Так, значит, это правда.

Флоренс яростно проткнула ткань иглой.

– Это… – я сглотнула и скрестила руки на груди. О Боже. Мне так хотелось солгать, но я горжусь, что не стала этого делать. – У меня были проблемы с тревогой.

– Были.

Флоренс фыркнула.

Она, конечно, имела на это право, но я все равно ощетинилась.

– Сейчас это не проблема.

– И в ЦУП знают. Да?

– Ну. Я ведь замужем за главным инженером. – Хотя я годами скрывала от Натаниэля самое страшное. – Так что да. Паркер и Камила тоже знают.

Флоренс уставилась на меня, а потом снова склонила голову к шитью. Единственным ответом мне было жужжание вентиляторов.

Я прочистила горло.

– Ну… – надо было перестать говорить это слово, но порой мои южные корни оказывались сильнее меня: – Здесь есть и плюс. Это отвлечет внимание от Леонарда.

– Который вообще не должен был оказаться под пристальным вниманием. – Игла Флоренс яростно вонзалась в ткань и вылетала из нее, и с каждым уколом свет отражался от ее серебряного бока. – Наверное, здорово, когда тебе необязательно все время быть идеальной.

От изумления я то ли рассмеялась, то ли всхлипнула.

– Ты шутишь? Как думаешь, откуда вообще взялась тревога? Я еврейка. Женщина в науке. Нет ни дня, когда я могу себе позволить быть неидеальной.

– «Милтаун» – признак совершенства?

– Как ты… – я опустила веки, как будто так могла скрыться от чужих глаз. – Это есть в газете.

– Флоренс… – голос у Леонарда был низким и напряженным.

– Нет. Ей ведь обязательно нужно влезть и занять чье-то место. Ты думаешь, что никакой связи нет…

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13… Теперь можно было не беспокоиться о том, что подумают другие. Я уже знала, что они думают. Дыхание у меня сбилось. Я напрягла легкие, вдохнула глубже и открыла глаза.

– О, господи! Да что мне, черт возьми, сделать, чтобы ты увидела, что я добросовестно делаю свою работу?

Флоренс развернулась в воздухе лицом ко мне. За ней по дуге тянулась нить.

– Ты все еще не понимаешь. Злилась ли я, что Хелен выпнули? Да. Но спроси себя, почему ЦУП решил убрать с миссии именно тайваньского штурмана, а не белого?

Я открыла было рот, чтобы возразить, но мне ничего не приходило на ум, так что я просто висела с разинутым ртом.

– Я… я понимаю. Но там были и другие причины, помимо того факта, что Хелен не белая. Для пиара мы с Паркером должны были оказаться на одном корабле.

– Ну конечно. Давайте придерживаться этой теории.

Флоренс коротко кивнула.

– Слушай… если бы дело было именно в этом, они бы избавились от Леонарда при первом же намеке на неприятности.

– Совсем беда, – Флоренс взглянула на Леонарда. – Ты ее слышишь?

– Слышу.

Возможно, так я просто пыталась отвлечь внимание от себя. Не знаю.

– Вы ведь знаете, что это правда. Я к тому, что де Бер из кожи лез, чтобы это случилось.

– А почему не ты? М-м? – Леонард сложил газету вдвое, вчетверо, потом еще раз и еще. Каждый раз он проводил по сгибу ногтем большого пальца. – Почему именно я стал «участником заговора», а не ты?

Конечно, я знала ответ. Леонард был чернокожим.

– Ладно. Я понимаю, куда ты клонишь. – Ладони у меня вспотели. Я засунула их поглубже под мышки. – Но ведь ты все равно попал в состав экспедиции. Ты здесь. Разве нет? Значит, никто из нас не обязан быть идеальным.

– Но твое несовершенство у тебя в голове, – Леонард протянул руку, – а мое – вот оно.

– Я не… – 21, 34, 55, 89… Дело было не во мне. Флоренс только что об этом сказала. Это не несовершенство. Ты блестящий специалист и как никто заслуживаешь быть здесь.

– Вот только чем они заставляют нас заниматься? – Флоренс склонила голову: – Чистим переборки. Драим туалеты. Готовим. Стираем.

– Ну, это мы все делаем. Я тут чинила унитаз…

– Эльма, замолчи, – Леонард скомкал телетайпную бумагу: – Ради всего святого, замолчи.

Сердце у меня билось уже с космической скоростью, а на шее под волосами выступили теплые капли пота. Леонард ведь даже голоса никогда не повышал.

– Я просто…

– Я стараюсь помнить о том, что ты хочешь как лучше. Но прямо сейчас я не могу слушать торжественные заверения белой женщины с добрыми намерениями. У меня нет сил тебя переубеждать, равно как и притворяться, будто бы я счастлив и доволен своей жизнью.

– Прости, – я впилась пальцами в бока: – Прости. Я ведь только пытаюсь помочь.

– Помочь? – Флоренс сложила шитье. – Ты можешь помочь, если заткнешься вместо того, чтобы демонстрировать откровенное невежество.

Терразас хмыкнул.

– Ты так говоришь, как будто она де Бер. Если вы вдруг не заметили, уборка корабля входит в наши обязанности.

– И ты туда же? А ты приглядись в понедельник к списку дежурств. И попробуй мне сказать, что в нем нет никакой несправедливости, – она засунула шитье в сумку на талии: – А теперь прошу меня извинить, мне нужно идти в прачечную.

Это уже просто смешно. На корабле нас было всего семь человек. У нас не было уборщика, который делал бы все это за нас.

– Но мы все занимаемся уборкой. Это часть технического обслуживания.

– Да, – Леонард ударил сложенной газетой по ладони: – Да. Мы все занимаемся уборкой. Но вы все выполняете и другие задачи, связанные с обслуживанием корабля. А мы с Флоренс – нет.

Рафаэль сказал:

– Он прав. Леонард проходил подготовку, чтобы помогать мне в техработах, но ЦУП каждый раз пихает в список дежурств Эстевана, который сам учился у Леонарда.

Терразас повернулся к нему, удивленно подняв брови.

– Я думал, тебе нравится со мной работать.

– Нравится, – уши у Рафаэля залились краской, – но дело не в этом. Этим должен заниматься Леонард.

– Спасибо.

Леонард хмуро взглянул на смятые страницы.

Я повернулась к Рафаэлю и Терразасу. Уж не знаю, чего я от них ждала. Заверения в том, что я вовсе не ужасный человек? Подтверждения того, что все-таки ужасный? Лицо у Рафаэля было таким уставшим, словно он весь день провел в лаборатории нулевой плавучести. Он сжал губы, повернулся к Терразасу и улыбнулся. Вроде бы. Во всяком случае, уголки рта у него поползли вверх.

– Ты хотел, чтобы я что-то выучил. Что там была за песня?

Дышать было больно. Я закусила щеку. А потом развернулась, оттолкнулась и вылетела в коридор.

И поскольку я все-таки была профессионалом, то успела добраться до гравитационного туалета в кольце, прежде чем меня вырвало.

* * *

Из туалета я поднялась по коридору к коммуникационному модулю. Я сочла, что шансы обнаружить там Паркера или Камилу невелики, и мне правда повезло: в модуле было пусто и темно. Закусив нижнюю губу изнутри, я на минуту зависла в дверном проеме. Здесь был телетайп. Ниточка, связывавшая меня с Натаниэлем. Мне хотелось ему все рассказать, но еще мне не хотелось его тревожить. Но ведь… я обещала быть с ним честной, и тот факт, что нас разделяло 97 миллионов километров, не отменял моей клятвы.

Я пролетела в проем и подплыла к устройству, заняв удобное для работы положение. Вытянула ноги и зацепилась ими за поручень, чтобы оставаться на месте.

Книги Киплинга у меня с собой не было, поэтому я использовала слово, которое мы использовали в прошлый раз. «Носорог».

щцэв яяыячя зхы улупсыс. пахупмх кн эшфющо. хи дци, ъстиэююи, пщфиш ввгяно с «ющуравх», е чявсэящ цьяьлъсох щяо тэясотэг ф ябхеыфюм. шцюрнбф тыхэвш гхпа. р фцщсыг, дгю еюц нхы хреъя ясфсфл, х эхрм овс ьявумвыс. н аюхыэ агффюеыб ъгчщь-хы ясуншюп юухоюр ъ уафррх. вхмдсб в ачх рыбьгшнэс юцсв ддтфяугб. м шэгл, гл рт аюетбшый, юю фнэ дгчг, зхы р виоц юд кгюп эсбфчсчюпсо, зыьциъ гхдм дбтыыюлян. ьсуцв, шыгп ди игхй-игхй? юрзтпбя, кгю рт аюеяяалявп. дычх. знуэс щцэв ясъ рт бтгшя. эи щяуц ьятиэщвя, дгю унюмыт овс ьбюлюжюзхью утфгомбэс. ъя п е ьяавсых, тэстзн. р виоц юд кгюп эсбфчсчюпсо хыьмны аюхыэг, ъяя юдткрон.

Перевод:

Меня только что вырвало. Впервые за миссию. Ты уже, наверное, видел статью о «Сигнусе», в которой упоминают мою проблему с тревогой. Леонард поднял тему. Я думала, что все это давно позади, и меня это потрясло. А потом разговор каким-то образом свелся к ругани. Сейчас я уже нормально себя чувствую. Я знаю, ты не поверишь, но сам факт, что я тебе об этом рассказываю, должен тебя успокоить. Может, хотя бы чуть-чуть? Надеюсь, это не повторится. Боже. Давно меня так не рвало. Не могу поверить, что раньше это происходило регулярно. Но я в порядке, правда. Я тебе об этом рассказываю только потому, что обещала.

Дорогой Натаниэль!

Новости с Земли приходят порой весьма мрачные. Мне ужасно жаль людей, которые пострадали от тайфунов в Индийском океане. Мне приходится напоминать себе, что цель нашей миссии – подарить надежду тем, кто оказался на Земле в сложной ситуации. Погода ухудшается, но мы стремимся создать новый плацдарм для человечества среди звезд.

Я сейчас читаю «Боги Марса», и мне очень нравится абсурдность всей этой истории. Первая книга серии на «Пинте», так что я попросила Камилу ее прихватить, когда она в следующий раз полетит к ребятам с медосмотром. Со здоровьем у всех по-прежнему все хорошо, слава богу.

Как успехи с поиском квартиры?

С любовью,

Эльма

бщчлдцбныц чзыбюейц г еюце е ъяапт, уъолирв щцэв, н уюх ъцаеи юрнньхри хю тэцфишс. сюпсох щяьиъгл, ныффг щюх ннчххюр, зхы ьгъец тсытйи ъц ясшдзгян элчсълв ухфяцщ лф хюпн, юх фдщвгм ашфтэ юх эяфриж ш дшщчнхж. ясусыццввг, ьбюзыьцгц ээи ьщбгян. п цусбры аю хттх фчдзгл.

Перевод:

Физическое здоровье у всех в норме, включая меня, а вот нервы накалены до предела. Бывают моменты, когда мне кажется, что лучше вообще не получать никаких вестей с Земли, не считая писем от родных и близких. Пожалуйста, продолжай мне писать. Я ужасно по тебе скучаю.

В Канзасе уже было поздно, да и выходной. Как бы мне ни хотелось получить сейчас весточку от Натаниэля, я все-таки надеялась, что он не торчит до сих пор на работе. Хотя, зная моего мужа… исключить я это не могла. С другой стороны, сегодняшний вечер он должен был проводить за игрой в покер. Я вздохнула, пытаясь унять боль в груди, и отправилась на поиски Леонарда.

* * *

Я его обнаружила в садовом модуле. Он сидел на скамейке посреди гидропонных грядок с помидорами. Полагаю, что изначально в проекте не было предусмотрено никаких сидений, но довольно быстро стало ясно, насколько сильно люди скучают по зелени в космосе. Войдя в модуль, я зашаркала ногами по металлическим решеткам на полу, чтобы привлечь его внимание.

Леонард сидел, сцепив руки. Он поднял глаза и вздохнул.

– Эльма… Прости, что на тебя наорал.

Я остановилась как вкопанная.

– Ты не… Вообще-то это я пришла перед тобой извиниться. Я была не права.

Он фыркнул.

– Мама мне однажды сказала, что извинения нужны не для того, чтобы показать, кто прав, а кто нет, а чтобы показать, что отношения важнее какой-то проблемы. К тому же проблема не в тебе.

– Но и я внесла свою лепту. И я была не права. И ты для меня очень важен.

– Я это ценю. – Он вытянул руки, широко расправив пальцы. – Но я объяснил, почему сам извинился.

– Ой. – Я стояла на одной ноге. Ощущение было такое, будто я разочаровала отца. Листья помидоров колыхались от гоняемого вентиляторами воздуха, и по модулю распространялся их землистый аромат. Я протянула руку и провела пальцем по прожилкам на листе. – Ты… Тогда на «Лунетте» вы с Флоренс просили меня не вмешиваться, но, если хочешь, я могу пнуть Натаниэля, чтобы он пнул еще кого-нибудь по поводу списка дежурств. Но только если хочешь.

Леонард покачал головой и со стоном поднялся на ноги.

– Спасибо. Я ценю предложение и твой пыл. Но все-таки нет. Думаю, Рафаэль и сам теперь может меня позвать, и так будет куда лучше, чем делать что-то еще. Наверное, мне стоило раньше с ним поговорить.

– Я могу хоть что-нибудь сделать?

Леонард пожал плечами.

– Нет. Спасибо тебе. – Он направился к выходу из модуля, но остановился в конце грядки, обрамленной юными кустиками. Обернувшись, он поднял палец. – Вот что. Не пытайся объяснить мне мой же опыт. Это капец как раздражает.

Я вздрогнула, потому что именно это я и делала неоднократно. Начиная от заверений, что мы все занимаемся уборкой, до заявлений, что его опыт ничем не отличается от опыта остальных. И я ведь прекрасно знала, как это раздражает, потому что Паркер постоянно докучал этим мне.

– Вас понял. Никаких объяснений.

– Принято, – он подмигнул. – Увидимся за ужином.

Когда Леонард ушел, я уселась на освободившуюся скамейку. И только полностью расслабившись в окружении зелени, я вдруг поняла, что успешно выдворила его из садового модуля.

Глава двадцать вторая

ЖУРНАЛЬНАЯ РЕКЛАМА НА ФАЗЕ ПОДЪЕМА

Автор: Питер Барт

27 декабря 1962 г.

Специалисты по журнальной рекламе, несколько месяцев пребывавшие в довольно мрачном настроении, кажется, немного повеселели. Бизнес, по их словам, идет в гору. Разумеется, такая ситуация коснулась не всех. Однако во многих журналах, по предварительной оценке, показатели рекламы в первой половине 1962 года могут оказаться значительно выше уровня 1961 года. Таким образом, десятилетний спад, начавшийся после падения метеорита, подходит к концу.

Через пару недель после моей… беседы с Леонардом и Флоренс я спустилась по лестнице в кухонный модуль, чтобы подготовить кухню к традиционному понедельничному собранию.

И, кстати, после того как мне на это указали, я внимательнее взглянула на списки дежурств. Оказалось, что Леонарду назначали только уборку и кухонные дела. Флоренс была ответственной за уборку, прачечную, кухню и коммуникационный модуль, так что она, по крайней мере, могла работать по своей специальности. И вот еще что. Удивительно, но мужчинам никогда не приходилось готовить кофе на собрании.

Рождественские украшения, которые для нас подготовил ЦУП, все еще никто не убрал. Под потолком свисали петли серебристой гирлянды. В углу светились семь лампочек электрической меноры[69]. Конечно, она не сравнится с настоящими свечами, но я была рада и этому.

Паркер уже был на кухне. Своим обычным четким и угловатым почерком он писал на одной из маркерных досок повестку дня. Он сдержанно мне кивнул, а затем перешел на следующую строчку. Строки у него были разделены в точности одинаковыми интервалами. Мне за свою карьеру частенько приходилось писать маркером на доске, и меня поражало, как он умудряется писать так ровно.

– Почему у тебя такой хороший почерк?

Я открыла шкафчик и достала пачку молотого кофе.

– Я был летчиком-испытателем.

Он взглянул на следующий пункт в своем плане.

– И как это связано?

– Мне приходилось писать отчеты на планшете, привязанном к моей ноге, и одновременно выводить самолет из штопора… – он постучал маркером по доске. – А эта штука даже не двигается.

– Вот как. – Я вылила остатки вчерашнего кофе в регенератор. – Должна признать, мне это в голову не приходило.

– Да тебе многое…

– Мне многое в голову не приходит, – закончила я за него.

Паркер фыркнул и оторвался от своего планшета. На мгновение его лицо озарила широкая улыбка с ямочками на щеках, и мне (как-то неловко это признавать) даже захотелось еще раз вызвать у него эту улыбку. Если бы только я могла придумать, как сделать так, чтобы Паркер всегда был счастлив, этот полет стал бы намного проще.

Глядя на мерцающие лампочки меноры, я вытерла кофейник изнутри.

– Слушай, Паркер… Я хотела извиниться.

Я поставила кофейник на место, стоя к нему спиной. Сзади поскрипывал по доске маркер. Ну конечно. Конечно, он даже не собирался на это никак реагировать. Я со вздохом покачала головой и вытащила из кофеварки фильтр.

Даже не знаю, с чего мне пришло в голову мириться с этим человеком.

– По поводу?

Я так быстро развернулась, что подействовала сила Кориолиса, и я потеряла равновесие. Мне пришлось ухватиться за рабочий стол. Вчерашняя кофейная гуща рассыпалась по поверхности из нержавеющей стали и по полу.

– Блин.

– Не очень похоже на извинение, – он оторвал взгляд от доски. – Тебе помочь?

– Нет. Спасибо. Я просто идиотка, – я бросила фильтр с гущей в компостер и схватила тряпку, – но ты это и так знаешь.

– Йорк, – он вздохнул и опустил планшет, – я могу о тебе сказать много нелестных вещей, но ты точно не идиотка.

– Хотя бы честно.

Я протерла пол и сложила тряпку, собирая рассыпавшуюся гущу. И тут я запоздало поняла, что в случае с Паркером это был комплимент. Ну, почти. Он не считал меня идиоткой. Я снова вздохнула и присела на корточки.

– Прости, что тогда наговорила все это про твою жену. Что пыталась тебя задеть. И вообще.

– Я же тебя просил не говорить больше о ней.

– Я… – В его голосе было столько льда, что я раскрыла рот от изумления. – Я знаю. Прости. Я просто хотела извиниться. Я больше не буду поднимать эту тему.

Зачем я вообще все это затеяла? Я собрала гущу в ткань и осторожно поднялась на ноги. Как только разберусь с кофе, уйду отсюда. До собрания еще было время. Чистым углом тряпки я вытерла гущу с рабочего стола.

За моей спиной Паркер вытащил скамью. Металлические ножки громко царапали кухонный пол. Он со вздохом сел и с грохотом бросил планшет на стол.

– Спасибо.

На этот раз я не стала резко оборачиваться. Я вообще не повернулась. Я не сводила глаз с тряпки и вытряхивала гущу в контейнер компостера. Мне пришлось закусить губу изнутри, чтобы не заплакать. Господи. Мне было мерзко от своей слабости. Этот человек принес мне столько страданий, что даже толика доброты вызвала у меня слезы.

– Что мне сделать, чтобы ты перестал меня ненавидеть?

– Я не… Ладно, так было. И довольно долго. Но сейчас я тебя вовсе не ненавижу. Клянусь Богом, Йорк. Я тебя не ненавижу.

Складывание тряпки вчетверо требовало моего полного внимания. Грубый хлопок комкался под моими большими пальцами, когда я разглаживала складки.

– Но и особой любви ко мне ты не испытываешь.

– Уверен, это у нас с тобой взаимно, – Паркер прочистил горло. – А мне что сделать, чтобы ты меня перестала ненавидеть?

– Перестать вести себя как мудак?

Он хохотнул.

– Прости, солнышко. Это у меня в крови. Но я постараюсь себе напоминать, что ты у нас нежный цветочек.

– Вот, – я бросила тряпку на стол и повернулась: – Вот об этом я и говорю.

Паркер раскрыл рот. Он дважды моргнул и только потом закрыл его.

– Я же шучу.

– Такое чувство, что это не шутка.

Он вскинул руки в воздух.

– Ради всего святого. Я не несу ответственность за твои чувства. Для меня это просто шутка.

– Нет ничего смешного в том, чтобы говорить женщине, будто она неженка и потому не может с чем-то справиться. Нам это постоянно говорят люди – мужчины, – чтобы поставить нас на место. Это оскорбительно.

– А называть меня мудаком не оскорбительно?

– Оскорбительно, – тут у меня уже руки затряслись от гнева, – но я и не шутила.

– Конечно, для этого ведь нужно обладать чувством юмора, – Паркер взял свой планшет и встал со скамейки: – Спасибо, что извинилась. Буду дорожить этим вечно.

Он вернулся к доске, а я крепко зажмурилась. Господи. Какая я все-таки идиотка.

* * *

Когда на кухню спустилась Флоренс, я уже варила кофе и была практически спокойна. А вот моя коллега широко улыбалась. Она сняла руку с лестницы и помахала над головой кучкой бумаги.

– Принесла утреннюю газету!

– Не помню, когда в последний раз я радовалась газете.

– Ой, эта тебе понравится, – она подняла свободную руку вверх, словно рисуя в воздухе заголовок: – Первая полоса: «Доктор Мартин Лютер Кинг получил Нобелевскую премию мира».

– Мазл тов[70]! – я хлопнула в ладоши. – Как я рада, что его работу оценили по заслугам.

– Здорово, – Паркер отошел от доски и встал за Флоренс, заглядывая через ее плечо в газету: – Он первый?

Флоренс покачала головой. Она не стала спрашивать, что он имел в виду. Черт, да даже я поняла, о чем он. И я была рада, что он спросил. Мне тоже было интересно, просто не хотелось низводить доктора Кинга до его расы. Хотя, конечно, мне было любопытно.

– Не-а. Первым был Ральф Джонсон Банч[71], – она передала Паркеру половину листов. – Эльма, тебе письмо. Честное слово, я не читала, но скажи мужу, что, если он и дальше будет такое писать, у нас телетайп сломается от его пыла.

– А говоришь, что не читала.

Я покраснела, но румянец исчез, когда я взяла у нее письмо. Флоренс аккуратно обрезала весь «мусор».

Это было логично, но ведь в этом мусоре содержались самые важные части письма. Но все равно. Это все еще было письмо от Натаниэля. Я отнесла его к столу и села на свое место. Остальные пока еще не пришли.

Дорогая Эльма!

Мне уже не терпится показать тебе нашу новую квартиру. Как ты и просила, здесь много зелени. Вообще-то окна выходят во дворик, где растут яблони, азалии и живая изгородь из бирючины. Спальня на первом этаже, она уютно прячется за деревьями, так что можно даже не закрывать шторы и все равно сохранять уединение. Предвкушаю, как ты увидишь, какой здесь красивый свет по утрам.

И Флоренс это письмо показалось пылким? Это она еще «мусор» не видела.

С лестницы соскользнула Камила, а Терразас с Рафаэлем выбежали из трубы, ведущей в тренажерный зал.

Камила подошла к рабочему столу и жадно, как ребенок, протянула руки к кофейнику.

– Кофе.

– Разве не ты говорила о его токсичности? – Флоренс взглянула на нее поверх своей чашки.

– Не существует ничего более токсичного, чем я, пока не выпью кофе.

Камила с тихим стоном налила в чашку дымящийся напиток.

Паркер фыркнул.

– А где Фланнери?

– Здесь, – Леонард спрыгнул по трубе на кухню: – Извините. Я научничал.

– Я понимаю, конечно, что это не мой родной язык, но разве есть такое слово?

Терразас перекинул ногу и уселся на скамью напротив меня. Он согнул свое длинное тело пополам и склонился над чашкой.

– Разумеется, – Леонард прямиком направился к кофейнику. – Могу проспрягать.

Паркер вернулся к доске и быстро начеркал рядом с пунктами повестки дня:

– Я научничаю. Ты научничаешь. Он/она/оно научничает…

От того, что все слова были слишком близко, на доске образовались случайные предложения, и я, не сдержавшись, рассмеялась. Я указала на доску и прочитала вслух:

– Я научничаю график дежурств. Ты научничаешь Марс. Он/она/оно научничает утилизацию отходов.

– Неправильно, Йорк, – Паркер указал на себя. – Я научничаю график дежурств. И согласно этому графику… ты научничаешь на кухне.

Флоренс захлопала в ладоши.

– Мне нравится, когда Эльма научничает на кухне. Снаучничаешь свой шахматный пирог?

– Снаучничаю его по полной.

Я шуточно отдала ей честь, и по спине у меня пробежала приятная дрожь. Я ведь с Юга, так? О, да. Так что, если кто-то похвалит мой шахматный пирог, я буду готова печь этому человеку пироги до скончания веков.

– Хорошо, – Паркер ухмыльнулся. – Еще ты научничаешь расчеты для промежуточной коррекции курса. Терразас и Авелино научничают кислородные приборы и проверяют системы «пчелок». Шамун, ты научничаешь очистку воды у нас и на «Пинте». – Паркер шел по списку, широко улыбаясь: – Фланнери, ты научничаешь утилизацию отходов. Грей научничает в прачечной и коммуникационном модуле.

Порой одно-единственное слово все меняет. Да, конечно, Леонард и Флоренс уже обращали внимание, что в их обязанности входит одна лишь уборка, но от добавления «научничания» стало только еще заметнее, что Леонард, кроме уборки, ни за что не отвечал. Все его лабораторные изыскания проходили в свободное от работы время.

Я открыла было рот, чтобы на это указать, но тут же представила, как Паркер заявит, будто он пошутил. Я не то чтобы трусила, но у меня сейчас вообще не было сил выслушивать его усмешки. К тому же Леонард и Флоренс просили меня не вмешиваться.

Хотя, конечно, на самом деле виной всему были трусость и усталость.

Я закрыла рот и немного обмякла на скамейке. Напротив меня Рафаэль толкнул Терразаса локтем. Тот выпрямился и прочистил горло.

– А мы можем с Леонардом поменяться? – он постучал пальцем по носу. – У меня с пазухами что-то. Не хочу надевать маску.

Паркер опустил планшет.

– А с «пчелкой» проблем не будет? Вы там будете в невесомости.

– Гм, – Терразас мельком взглянул на Камилу, которая так и сидела, наклонившись над своей чашкой кофе. – Ну, ладно. Просто Леонард тренировался на кислородных приборах, а не на «пчелке», так что… наверное, проще будет поменяться? Конечно, если Леонард не против.

– Я могу.

Леонард сдержанно кивнул, едва сдерживая улыбку.

Паркер обвел троих мужчин взглядом, а затем опустил глаза на свой планшет. Он прочистил горло.

– Нет.

Он отложил планшет и наклонился, опершись на стол.

– Потому что я хочу, чтобы они вообще забыли о том, что на корабле есть Фланнери, пока не доберемся до Марса. Там он мне нужен. Вдруг что-то пойдет не так и потом найдутся его отпечатки пальцев? Вы как думаете, что будет с этим делать ЦУП?

– Да хорош, – Терразас покачал головой, – мы все иногда ошибаемся.

Улыбка сползла с лица Леонарда. Казалось, и всеобщая радость куда-то испарилась вместе с ней.

– А мне ошибаться нельзя, – он вздохнул. – Значит, утилизация мусора.

Паркер выпрямился и покачал головой.

– Ты и правда в кислородных системах шаришь лучше, чем Терразас, и я это знаю. – Он вздохнул и провел рукой по своим коротко стриженным волосам. Его ладонь остановилась на залысине на макушке. – Мне жаль. Но придется следовать указаниям ЦУП.

Глава двадцать третья

НА ПОЛПУТИ К МАРСУ

Специально для «Нэшнл Таймс» 28 марта 1963 г.

Хотя мы и так живем в эпоху чудес научно-технического прогресса, совершенно особенным чудом кажется вчерашнее сообщение, полученное от команды первой марсианской экспедиции. Оно пролетело через пустоту космоса, преодолев примерно половину расстояния, которое разделяет Землю и родственную ей планету. Космонавты этой миссии – настоящие первопроходцы, шагнувшие в царство, где, насколько нам сейчас известно, никогда не существовало ни намека на жизнь. Человеческий организм – продукт эволюции. Его миллионами лет формировали уникальные условия нашей планеты – сила тяжести, атмосфера, устройство океанов и суши. Но в космосе правит не гравитация, а невесомость. Там нет кислорода, которым можно дышать, нет земли, по которой можно ходить, нет воды, в которой можно плавать. И все же космонавты могут жить и функционировать в этой причудливой среде благодаря тому, что на их корабле (в безопасном и герметичном коконе) воспроизводятся все основные компоненты обычной земной жизни. Однажды наступит день (и многие из юных землян вполне могут дожить до этого момента), когда космические лайнеры будут ежедневно отправляться на Марс, как сегодня отправляются самолеты в Чикаго, Лондон и Токио. Когда это время придет, для нас это будет столь же обычным делом, как пересечь Атлантику за одну ночь. Но сегодня, когда первая экспедиция на Марс еще в самом разгаре, когда отважные космонавты делают то, чего никто до них не делал, невозможно остаться безучастным к происходящему.

Надежно пристегнувшись ремнями к своему креслу на мостике, я смотрела в обзорный иллюминатор, как будто снаружи можно было разглядеть какой-то знак, свидетельствовавший о прохождении половины пути. Мне казалось, будто сто шестьдесят дней, разделявших нас теперь и от Земли, и от Марса, должны быть отмечены золотыми вратами или каким-то другим экстравагантным символом. Но вместо этого у меня были только распечатка данных с Земли и секстант.

Паркер, кажется, занимался калибровкой правого рычага управления. Он методично перемещал его по всему диапазону движения, плотно стиснув челюсти.

– Мне нужны заданные координаты, чтобы уточнить наше положение.

– Минуту, я определю смещение.

За последние три месяца висевшее между нами напряжение заметно спало и теперь едва фонило. Когда же мы были заняты работой, оно и вовсе чудесным образом исчезало. Я радовалась и таким скромным подаркам судьбы. Я навела секстант на звезды, отмеченные ЦУП. За время полета я привыкла к огням в небе. Мне больше не нужны были подсказки вроде «арки до Арктура» или «спешки к Спике». Бело-голубая Спика смотрела своим немигающим взором прямо на меня.

Я записала угол, повернула цапфу секстанта на пару градусов и сняла новые показания: мне нужны были два последовательных измерения в пределах 0,003 градуса. Потом я сверилась с распечаткой данных ЦУП.

Их расчетные данные совпали с моими числами.

– Судя по расчетам, крен 8,37, тангаж 61,33 и рыскание 339,87.

– Принято. Крен 8,37, тангаж 61,33 и рыскание 339,87.

На мгновение он прервал работу на традиционный ритуал обмена данными.

Через мгновение из интеркома послышался голос Флоренс из коммуникационного модуля.

– Принято. Крен 8,37, тангаж 61,33 и рыскание 339,87.

Она записывала все данные и отправляла с помощью телетайпа на Землю. Из-за задержки связи нам приходилось действовать более или менее самостоятельно, но в ЦУП все равно стремились все перепроверять по возможности.

Паркер продолжал подготовку к включению ракетного двигателя.

– Вперед, Йорк. Давай полную корректировку.

– Сейчас… МДУ[72]/управление и навигация; плюс 0,97, минус 0,20. – Хотя я выпаливала цифры и буквы без особых проблем, какая-то часть моего мозга все равно посмеивалась над этой тарабарщиной. – Время старта 026:44:57,92; плюс 0011,8, минус 0000,3, плюс 0017,7; тангаж 277, 355, 015; дельта-VT 0021,3, 00:3, 0016,8.

Передо мной стояла задача вычислить скорость «Ниньи», а также ее местные вертикаль и горизонталь по отношению к Земле. Чуть позже в качестве точки отсчета я уже смогу использовать Марс.

Паркер с Терразасом по очереди записывали данные и щелкали переключателями на панели управления. Флоренс повторяла данные за ними. Я сделала небольшую паузу, дав возможность коллегам меня догнать.

В этот момент ожил канал связи со штурманом «Пинты». В кабине раздалось потрескивание и зазвучал голос Хайди с ее швейцарско-немецким акцентом.

– «Нинья», вы по каким звездам вычисляли?

– Чтобы выровнять показатели гироскопа и индикатора, по Веге и Денебу. А ты?

– ЦУП тоже дал такие рекомендации, но у меня почему-то не выходит четких показателей.

Я кивнула, чувствуя внезапное облегчение от того, что я совсем недавно посвятила довольно много времени изучению звездных полей и теперь могла ей помочь.

– Какие у тебя показатели?

– 331,2 по оси вала и 35,85 по оси цапфы. Я вижу Вегу, но Денеб не показывается.

Я наклонилась вперед и выглянула в иллюминатор. От «Пинты» отражались прозрачные солнечные лучи, отчего корабль мерцал на фоне звездного неба. Как и у нас, их командный модуль был обращен внутрь, в нашу сторону, и с него открывался вид на «Санта-Марию», которая плыла между двумя кораблями, только чуть позади. Проблема была очевидна, но еще мне стало ясно, почему Хайди не могла с ней справиться.

– Видимо, вам нужно либо что-то сделать с креном, либо нацелиться на другие звезды. Мне кажется, тебе «Санта-Мария» мешает.

Еще через мгновение Хайди вернулась. Голос у нее был ровным и спокойным. Такой бывает у космонавта, который только что выругался с выключенным микрофоном.

– Спасибо, «Нинья». Я ее не заметила.

– От вас видно только ее теневую сторону. Она ведь почти невидима.

Я чувствовала, как на меня смотрят Паркер и Терразас. Никто из них меня не перебивал, но Паркер так стиснул пальцы, словно не мог больше терпеть. Я должна была выдать ему новые цифры. Я выключила микрофон и повернулась обратно к ним.

– Выравнивание по крену 007, 144, 068.

Не отрываясь от работы, Паркер выглянул в иллюминатор.

– Похоже, с этим запуском нос будет смотреть почти прямо на Землю.

Теперь, когда у Паркера все было готово, нам оставалось только ждать. Несмотря на задержку связи, центр управления полетами должен был сперва подтвердить мои расчеты, и только после этого Паркер мог запустить двигатели. «Пинту» ждало то же самое, только за них отвечали другой оператор и другая команда вычислителей.

Кто сейчас дежурит в ЦУП? Там должна быть целая группа людей, занимающихся вычислениями. Может, Кэтрин Джонсон или Басира, когда-то бывшая моей соседкой по парте. Хелен все еще состояла в корпусе космонавтов, так что она математикой заниматься не будет. Хотя она все равно могла сейчас быть в ЦУП и наблюдать за нами. Или, возможно, она, напротив, не хочет этого делать.

Натаниэль точно был там. Я склонила голову к иллюминатору, как будто могла его разглядеть. В ответ на меня смотрело лишь суровое небо с немигающими звездами.

В командном модуле раздался голос Флоренс.

– Цитирую ЦУП: «Нинья», даем добро на корректировку курса. Вперед и счастливого пути».

Паркер кивнул и положил руки на рычаги управления. Он быстро выдохнул, будто пытаясь справиться с нервами, и от предвкушения у меня перехватило дыхание.

– Терразас, скажи экипажу, что нас ждет двадцать одна секунда корректирующего импульса.

– Принято. – Терразас взял микрофон и вдруг заговорил голосом Бака Роджерса. – Дамы и господа, в этом захватывающем выпуске капитан Стетсон Паркер и его бесстрашная команда готовятся к корректирующему импульсу продолжительностью двадцать одна секунда. «Горячий» вопрос заключается в том, все ли члены экипажа пристегнулись по приказу или кто-то не торопится это сделать, хотя палец капитана уже приближается к кнопке запуска? Все ближе. И бли-и-и-же.

– Payaso[73]. – Паркер, хоть и покачал головой, все же расплылся в улыбке. – По моему сигналу. Через пять, четыре, три, два, один… Пуск!

«Нинья» вздрогнула. 1, 2, 3, 4, 5, 6… Низкий рев двигателей отдавался вибрацией в металлических, пластиковых и стекловолокнистых материалах, из которых был построен корабль. …10, 11, 12, 13… Звезды развернулись в такт запланированному крену, и я так сильно сжала свой карандаш, что его грани впились в костяшки пальцев. …16, 17… Сиденье подо мной дребезжало, а маршевые двигатели толкали нас вперед. …18, 19, 20, 21.

Двигатели заглохли, и наступила тишина. Меня швырнуло вперед, и я повисла на плечевых ремнях. Паркер убрал руки с пульта управления.

– Доложите.

Терразас изучил датчики скорости и относительного расположения, терявшиеся на фоне огромного множества приборов.

– Прямо в яблочко.

Вздохнув, Паркер запрокинул голову и улыбнулся.

– Посмотрите наверх.

Прямо у нас над головами в море чернильного мрака плавала крошечная голубая горошина. И где-то на этом шарике был мой муж. Он только через пятнадцать минут узнает, что у нас все в порядке.

* * *

Можно подумать, что прохождение половины пути спровоцирует какие-то изменения на корабле, но все продолжалось по-старому. Менялся список дежурств, мы жонглировали обязанностями, а космос за бортом оставался все таким же чернильно-черным. На этой неделе мне попалось любимое дежурство, в садовом модуле. О, конечно, мне нравилось дежурить на кухне, но от пребывания в душистом влажном воздухе садового модуля из моего тела уходило все напряжение.

Склонившись над одной из грядок с редиской, я вытащила маленький красный шарик. К нитевидным белым корням прилипли зернышки почвы, наполняя воздух пряным ароматом. Я постучала по редиске, стряхивая остатки земли обратно на грядку. А ведь когда-то мне бы не понравилось, что земля забивается под ногти и окрашивает кончики пальцев.

Камила сидела с ногами на скамейке в центре модуля. На коленях у нее лежала книга.

– Можно тебя потом украсть ненадолго?

– Конечно. А зачем?

– Мне кажется, что уже пора отжать изюм, и чужое мнение лишним не будет, – она потянулась, подняв руки над головой: – А тебе уже приходилось с таким сталкиваться.

Я потрясла облепленным землей пальцем.

– Ну как. Миртл делала вино из изюма. А я только дегустировала.

– Все равно. Из нас всех у тебя больше всего опыта.

– Не надо было тебе рассказывать эту историю, – я поморщилась, вспомнив крепкий, терпкий ликер. – Изюмное вино у Миртл было не очень. По сути, просто самогон. К тому же ты ведь не пьешь.

– Это в лекарственных целях. А еще… у меня есть секретное оружие, которым не могла похвастать Миртл.

Я положила в корзину еще одну редиску и остановилась, взглянув на Камилу. На ее лице застыло отчасти самодовольное, отчасти блаженное выражение. Губы крепко сжаты, брови приподняты.

– Вот как?

– У меня есть лаборатория. И, в частности, дистиллятор.

– Значит… ты хочешь создать концентрат и сделать еще хуже?

Бренди, которое было сделано из изюмного вина на Луне, было… мучительным. Камила покачала головой, закрыла книгу и опустила ноги на землю.

– Я могу сделать водку. А в ящике для специй есть можжевельник. И цитрусы.

Я смотрела на нее, все еще не понимая, куда она клонит.

– Я могу сделать джин.

В горле у меня забулькал смех. Джин. А оливки на корабле есть?

– Ты гений, и…

– Что за хрень, Йорк? – В садовый модуль неслышно вошла Флоренс, сжимая в руке кипу бумаг. – Ты мне только начала нравиться. Мне почти стало тебя жаль. Но ты дерьма кусок.

Я уронила редиску. Корнеплод отскочил от края высокой грядки и покатился по проходу. Сердце у меня сжалось.

– Что?

– Вот что. – Она бросила кипу бумаг прямо на грядку с редиской, немного придавив ботву.

Камила вскочила на ноги.

– Эй! Осторожнее.

Ну конечно. Она переживала за редиску, но меня защищать и не думала. Я сглотнула, пытаясь убрать вставший в горле комок, который мешал мне дышать. Флоренс стояла слишком близко. Она так плотно сжала челюсти, что ей, казалось, должно быть больно, и сверлила меня взглядом, который, как лазерный луч, пронизывал насквозь.

3,14159…

Я перевела взгляд на листы на грядке, чтобы больше не видеть этой ненависти на ее лице. Письмо от Натаниэля. Ребра словно сжались вокруг легких. Над линиями «мусорного» текста маршировали карандашные пометки. Она его расшифровала.

…26535897…

– Я…

Я закашлялась, пытаясь сломать клетку, мешавшую мне дышать. Мне удалось только вытолкнуть воздух из легких, и, пытаясь вдохнуть, я захрипела.

Камила прошла мимо Флоренс и ухватила меня за руку.

– Эльма. Дыши. Медленный вдох. На счет раз, два, три и…

– Ой, вот только не надо с ней нянчиться, – Флоренс ткнула пальцем в письма. – Она за нами шпионила. Отправляла зашифрованные сообщения.

Камила фыркнула.

– Я тебя умоляю. Что она рассказала? Что Паркеру нельзя доверять дежурство на кухне?

Флоренс схватила бумагу с грядки и зачитала:

– «Я понимаю твои переживания по поводу дежурств, но у ЦУП есть все основания назначать обязанности по своему усмотрению. Ты даже не представляешь, насколько тут плохи дела. Я, конечно, этому рад, но мы вам все преподносим в розовом свете, чтобы поддержать ваш моральный дух. Просто поверь, что…»

Я вырвала письма у нее из рук. Бумага громко зашуршала, когда я прижала их к груди.

– Это личное.

– Какого черта ты делаешь на этой миссии?

Флоренс шагнула в мою сторону, и я невольно отступила.

Камила отпустила мое запястье, но ее рука зависла в воздухе. Она словно держала за руку привидение. Сердце у меня бешено колотилось за щитом из писем. Я покачала головой.

– Это просто… Чтобы мы могли… Это ведь мой муж. Я по нему скучаю. Вот и все.

– Он главный инженер! – Флоренс погрузила пальцы в почву: – Ты думаешь, что можешь ему все рассказывать о наших ссорах и о том, как мы бесимся от приказов? Ты думаешь, об этом никто не узнает?

– Это не… – Впервые в жизни я испытала облегчение от того, что кто-то знал о моих проблемах с тревогой. Так я могла все объяснить. – Это все тревога. Он… он помогает мне с ней справиться. Вот и все.

– Кажется, ты говорила, что у тебя больше нет с этим проблем. Как все-таки обстоят дела, Йорк? Либо ты совершенно здорова и отправляешь зашифрованные сообщения без всякой на то причины, либо ты полная невротичка, которой нужна плакательная жилетка.

Колени у меня тряслись так сильно, что мне пришлось ухватиться за край грядки, чтобы не упасть. Я взглянула на Камилу в надежде, что она сможет все объяснить, но она сурово сдвинула брови. Она смотрела на меня так, будто увидела впервые. Я покачала головой.

– Центр управления полетами меня не посылал… То есть, они меня, конечно, сюда послали, но я не шпионю. Натаниэль не разглашает никакую конфиденциальную информацию.

– Ах вот как? – Флоренс вытащила руку из грядки и скрестила руки на груди. На синем фоне ее летного комбинезона расцвело пятно. – Тогда с чего вдруг новости для нас подвергают цензуре?

– Ты о чем?

– «Все преподносим в розовом свете»? Ты сама не заметила, что из новостей у нас одни радужные пони? Думаешь, это совпадение?

– Я не… – я опустила взгляд на письма, – не знаю.

Но я все-таки знала. Ну конечно, Натаниэль пытается что-то изменить. Разве он не говорил перед нашим отлетом, что готов пожертвовать всеми на корабле, лишь бы я была в безопасности? Разве я не писала ему, что страсти на корабле накаляются? Разве я сама не сказала, что мне почти хочется, чтобы с Земли до нас ничего не доходило? Конечно, он не стал бы распространяться о чем-то личном.

Но он все равно пытался «помочь». Прямо как я. А получилось только хуже.

Глава двадцать четвертая

9 апреля 1963 г.

Дорогая Эльма!

Прости, что это письмо полностью, скажем так, «в открытую». У меня только что была очень интересная встреча с Клемонсом. Он деликатно предположил, что так всем будет лучше. Полагаю, здесь больше нечего добавить.

Квартира, вроде бы, неплохая, хотя я не очень много времени там провожу. Николь на пару месяцев прилетела с Луны и теперь помогает мне с обстановкой. Они с Миртл, судя по всему, решительно настроены сделать все, чтобы тебе здесь было уютно. Мне кажется, они переживают, что я слишком ушел в холостяцкую жизнь. Миртл мне сделала выговор за состояние кладовки, можешь себе представить? Но вообще, ты же знаешь, что я по утрам обычно ем только подсушенные тосты.

Все как будто стремятся окружить меня заботой, пока тебя нет. Гершель пытался меня заманить на Песах, но у меня не получилось, так что он теперь сам ко мне собирается, под предлогом, что мне требуется помощь в подготовке к приезду Томми. То есть, Томаса. Я ему сказал, что это вовсе не обязательно, но… семья есть семья, да?

Надеюсь, у тебя все хорошо.

С любовью,

Натаниэль

Я не понимала всей важности наших зашифрованных сообщений, пока мы не перестали ими обмениваться. Натаниэль что-то недоговаривал. Они с Гершелем отлично ладили, но с чего бы вдруг мой брат решил его навестить? И, тем более, отказался проводить Песах с семьей?

Паркер прочистил горло.

– Хочешь отправить какой-нибудь ответ?

Я не стала бросаться в него бумагой. Не стала закатывать глаза. Не стала фыркать. Я просто положила письмо Натаниэля на кухонный стол и попыталась изобразить фирменный смертоносный взгляд моей мамы.

– Это обязательно? ЦУП все равно все мои письма просмотрит. Если там будет какой-то шифр, они его заметят.

– Я только выполняю приказы, – Паркер поднял руки. – Честно. Если хочешь, я могу попросить Грей.

– Она меня ненавидит.

Он пожал плечами. Ну конечно, его же это никак не касалось. Наверное, Паркеру казалось абсолютно естественным, что меня кто-то ненавидит.

– Теперь только нам двоим разрешено пользоваться телетайпом. Кто из нас тебя меньше бесит?

Под столом я крепко сцепила руки на коленях. Ногти впивались в ладони. От несправедливости и желания закричать меня трясло. Возможность свободно выражать свои мысли помогала мне быть более экологичным членом команды и работать продуктивнее. Это любому пошло бы на пользу. А они пришли в бешенство, потому что я говорила с мужем… о чем? О сексе? О своей тревоге?

Но никакие оправдания тут не сработают. Я попыталась сделать глубокий вдох, но ребра снова взяли легкие в тиски, и воздуха мне не хватило. Я разжала руки и опустила ладони на колени.

– Я бы предпочла, чтобы ты отправил сообщение.

Паркер хмыкнул, удивленно вскинув брови. Понятная реакция. Я и сама себе удивилась.

– Я верю, что ты не будешь ни о чем распространяться.

От этого осознания мне стало так неловко, что я заерзала на стуле. Паркер, не моргнув глазом, мог использовать против меня любые общеизвестные сведения, но он никому ничего не сказал о моих проблемах с тревогой. Даже несмотря на свои же попытки не допустить женщин к участию в космической программе.

Он кивнул и подвинул мне свой блокнот.

– Я его порву после отправки. ЦУП все равно все прочитает, но так хоть на корабле у тебя будет какое-то личное пространство.

– Спасибо.

Я взяла блокнот и ухватилась за привязанный к нему механический карандаш. Прокатывая под пальцами гладкий корпус, я наклонилась над чистой страницей.

Дорогой Натаниэль!

Прости, что доставила тебе неприятности. Но я рада, что Миртл и Николь помогают тебе с квартирой и особенно с кладовкой. А еще здорово, что в Песах ты не останешься один. Я знаю, что по утрам ты не особенно голоден, но, по словам всех врачей, включая мою маму, это самый важный прием пищи. Вряд ли отсюда я смогу как-то повлиять на твои привычки, но попытка не пытка.

Надеюсь, ты не рассчитывал, что я буду тебя защищать. Мама всегда говорила…

Я замерла, не отрывая карандаша от бумаги. Мама всегда говорила, что он так испортит себе желудок. А еще из-за всех этих переработок он иногда забывал поесть, и ему нужно было об этом напоминать. Кто теперь его остановит и заставит пойти домой? Поесть? Ну… возможно, Миртл и Николь что-то пытаются с этим сделать. Но теперь тот факт, что к Натаниэлю собирается Гершель, вызывал у меня еще больший ужас. Я прикусила нижнюю губу, размышляя, как бы спросить поаккуратнее.

…Мама всегда говорила, что ты заработаешь язву, если не будешь о себе заботиться. Будет обидно, если Гершель тебя обнаружит больным. Я помню, как мама тебя заставляла выпивать по утрам стакан молока вместе с тостами. Поднимешь за меня стаканчик? Сухое молоко у нас на корабле не имеет ничего общего со свежим. Мистер Йодер на амишском рынке продает свежее фермерское молоко, и оно мне даже иногда снится.

В последнее время мне в основном снятся яркие сны про Землю, но ничего такого. Какие-то мелочи вроде стакана молока или троллейбуса, которого приходится дожидаться на углу улицы. Или запах твоего лосьона после бритья.

Я снова остановилась. Если продолжу тему с лосьоном, то придется написать о том, какая у него после бритья была мягкая и гладкая кожа, какой теплый у него подбородок, когда я касаюсь его шеи. Ничего этого не могло оказаться в письме, которое будут читать все подряд. Иногда муж снился мне… в более плотском контексте. Но у меня не было другой возможности, кроме как пересказывать банальные сны, чтобы дать ему понять, что у меня все в порядке.

Да, не идеально. Да, я зла. Да, я расстроена. Да, мне стыдно. Да, все это так, но все равно я справлялась лучше, чем можно было ожидать. С другой стороны, злость всегда помогала мне выбраться из тревоги.

Я поняла, что могу испечь довольно приличный шахматный пирог даже без настоящих яиц. Но вот о лимонном безе не может быть и речи. Может, на следующую миссию они смогут послать несколько несушек.

С любовью,

Эльма

Видимо, я вздохнула, потому что Паркер оторвался от книги – что-то на французском – и вопросительно приподнял бровь.

– Все нормально?

Я чуть ли не огрызнулась на него в ответ, просто по привычке. Даже набрала в грудь побольше воздуха, собираясь высказаться о том, как «удивлена» его заботой, но вовремя остановилась. На самом деле он не пытался меня подколоть.

– Мне обидно.

– Представляю. – Он закрыл книгу и наклонился вперед, упершись локтями на стол. – Не знаю, поможет ли тебе это… Но мне кажется, что любой мог бы сделать что-то в этом роде.

У меня словно язык примерз к небу. Мне вообще можно что-то на это ответить? Я облизала губы и выбрала самый безопасный ответ.

– Может, предложить ЦУП санкционировать шифрование для супружеских пар во время долгих полетов?

Паркер поджал губы и кивнул.

– Я это отмечу в следующем отчете.

– Тогда почему ты не даешь мне писать Натаниэлю напрямую? Центр управления полетами все равно прочитает письмо раньше него.

– Потому что, хочешь верь, хочешь нет, но я выполняю приказы. Даже если я с ними не согласен. Это моя работа.

– Ты нарушил правила, когда отпустил нас с Камилой на «Пинту».

– Это… – Паркер провел рукой по редеющим волосам. – Слушай… Скорее всего, они быстро сдуются. Просто не высовывайся пару недель, а потом они наверняка сделают послабление.

– Так же, как со стиркой?

Я придвинула ему блокнот.

– В смысле?

– Просто стирка до сих пор входит только в женские обязанности.

Он закатил глаза.

– Йорк, дело тут только в области компетенций. Большинство мужчин вообще не стирают, тем более так часто, как это делают женщины.

– Хочешь сказать, что люди, которые умеют управлять современными самолетами, не в состоянии научиться опорожнять фильтр сушилки? – Я потерла лицо. Кажется, я умудрялась перевести в ссору разговор с Паркером на любую тему. – Прости. Я просто немного устала.

Он пару секунд изучал мое лицо. Голубые глаза двигались так, словно он проводил предполетную проверку. Наконец, он наклонился вперед и взял блокнот обратно.

– Я сделаю пометку в отчете о смене дежурных в прачечной.

Я почти буквально ощутила горечь в своем голосе.

– Спасибо.

– На это, во всяком случае, не ты одна жалуешься, – Паркер отодвинул стул и встал. – Пойду отправлю твое письмо. А ты пока можешь заняться своими обязанностями.

– Так точно, сэр.

На самом деле мне больше всего хотелось залезть в свой спальный мешок и не высовываться из него до самого Марса.

Но в целом все было нормально.

– Йорк… – Паркер стоял у подножия лестницы, глядя на мое письмо Натаниэлю. Мне хотелось вырвать его у него из рук. – Сегодня вечером ты дежуришь на кухне. И на следующей неделе тоже.

– То есть?

Был вторник. Списки дежурств менялись по понедельникам, а на этой неделе я отвечала за уборку и санобработку.

– Компетенции, – он постучал пальцем по блокноту. – Кто еще из команды сможет приготовить седер?[74]

Я так удивилась, что не могла сформулировать ответ, а Паркер уже исчез наверху лестницы.

Чем отличается эта ночь от других ночей?[75] С ответом на этот вопрос у меня впервые не возникало никаких сомнений.

* * *

Прошло примерно две недели с Песаха[76]. Я плотно закрыла люк на «пчелке»: нужно было доставить Камилу на «Пинту», где она теперь бывала каждые две недели. Извечный гул «Ниньи» стих. Я оттолкнулась и подплыла к креслу пилота.

В иллюминаторе был виден борт «Ниньи» из сырого металла. Угол наклона корабля после последнего маневра оказался очень удачным: солнечный свет огибал «пчелку», и необработанный металлический корпус казался серебряным и отполированным до блеска.

– Пристегнулась?

Я села в кресло пилота и ухватилась за ремни.

– Я готова, – Камила кивнула, а потом прочистила горло. – Ну… ты как?

– Нормально, спасибо. А ты? – По ее интонации можно было догадаться, что она ждала более развернутого ответа, но я придерживалась максимально нейтрального разговора. – «Нинья», говорит «Пчелка». Даете добро на отделение?

Мне ответил Терразас.

– Подтверждаю, «Пчелка». Путь свободен.

– Начинаю отделение.

Я щелкнула переключателем, который управлял креплением шлюза. Послышался негромкий лязг, и мы отплыли от корабля. Теперь нужно было подождать, когда нас будут разделять метра два, чтобы запустить тормозные двигатели и оттолкнуться еще сильнее. Как только нас с «Ниньей» будет разделять достаточное расстояние, я поверну челнок и направлю ее к «Пинте».

– Счастливого пути, «Пчелка». Конец связи.

Раздался щелчок, и жужжание микрофона стихло.

Камила снова прочистила горло.

– Раз ты не приходишь ко мне в медицинский модуль, я решила спросить здесь. Только давай без этих светских ответов. Как ты?

Во время первых полетов на Луну у нас были врачи на Земле, с которыми мы могли обсудить вопросы здоровья. Их было куда проще избегать, чем врача, который находился с тобой на одном корабле.

– Как я? Я управляю кораблем в открытом космосе. – Я активировала тормозные двигатели, и небольшой тягой нас вдавило в плечевые ремни. Я бы предпочла вообще обойтись без этого разговора, но меньше всего мне хотелось обсуждать это сейчас, во время полета. Хотя нет. Это неправда. Было бы хуже, если бы Камила подняла тему за ужином. Но она ведь всего лишь выполняла свою работу. – Я расстроена и подавлена, но все стабильно.

– Это хорошо, – Камила повернулась немного в своем кресле, заглядывая мне в лицо. – А что бывает, когда ты… нестабильна?

Зубы у меня, казалось, заскрежетали сами собой.

– Я не могу спать. Меня тошнит. Я потею.

Расстояние между «пчелкой» и «Ниньей» росло. Скоро весь борт большого корабля залил резкий белый свет, и на нем пролегли длинные тени. Полет до «Пинты» занимал около двадцати минут. Судя по всему, это будут очень долгие двадцать минут.

– Когда у тебя в последний раз были такие симптомы?

Если начистоту, у меня и сейчас бывали проблемы со сном, но далеко не каждую ночь. Да и кошмары меня не мучили, просто я никак не могла угомонить свой мозг. В голове у меня крутились случайные мысли и не давали мне покоя.

– Давненько.

– До или после отлета с Земли?

– После. Но такое было только один раз. – Тот факт, что я вообще отвечала на ее вопросы, я считала победой. Было ли мне неприятно? Да, весьма, но было бы глупо полагать, что она мне поверит, если я солгу. Когда-то я бы так и поступила, но мы всегда были друг у друга на виду, поэтому сложно было бы не заметить даже небольшие изменения в поведении. Блин, какая-то старомодная и закостенелая часть меня даже была почти уверена, что Терразас с Рафаэлем… состояли в некоторых отношениях. – Камила, у меня правда все в порядке. Не могу сказать, что все чудесно, но я справлюсь.

– Знаешь что: я тебе поверю, но только если ты пообещаешь, что придешь в медмодуль и дашь мне провести парочку простых тестов на стрессоустойчивость. – Она склонила голову набок: – Паркер за тебя переживает.

Я рассмеялась, и звуки моего смеха отскочили от иллюминатора как камень.

– Ого. Ну, если уж Паркер переживает. – С другой стороны, он ведь сделал так, чтобы я устроила настоящий седер, так что, может, он и правда переживал. – Седер очень помог.

– Хорошо. Хорошо… Рада слышать.

Я с запозданием поняла, что понятия не имею, каких святых праздников здесь не хватает Камиле.

– А ты как? Тебе как-нибудь помочь? Провести какие-нибудь… обряды?

Она покачала головой.

– Погоди. На самом деле есть кое-что. Можешь звать меня просто Кэм? Не Камила?

– Кэм. Принято. А еще что-нибудь…

– Только не думай, будто бы я не заметила, что ты поменяла тему.

Я наклонилась вперед. Мое внимание привлекло белое облако у топливных отсеков.

– Что это?

– Эльма…

Кэм проследила за моим взглядом и резко втянула в легкие воздух. Из корпуса «Ниньи» что-то просачивалось, образуя широкий конус тумана. Он застыл снежинками в космическом вакууме и поплыл в нашу сторону.

Я включила микрофон.

– «Нинья», говорит «Пчелка». С левого борта рядом с топливными отсеками что-то выделяется. Я сейчас развернусь, чтобы получше рассмотреть.

– «Пчелка», говорит «Нинья». Что выделяется?

Я была на все сто процентов уверена, что Терразас уже был в состоянии повышенной готовности, но голос у него оставался таким же ровным.

– Белый шлейф. Похоже, из одного источника. Секунду, я сейчас подойду поближе.

Я подтолкнула челнок вперед, легонько активировав двигатели. Подобравшись к топливным отсекам, я старалась держаться от тумана подальше и развернула корабль так, чтобы из иллюминатора хорошо было видно белый столб.

Кэм повисла на своих плечевых ремнях, тоже пытаясь получше разглядеть, что происходит. Мне приходилось быть очень внимательной, чтобы сохранять одно и то же положение по отношению к «Нинье», но это не мешало мне доложить обстановку.

– «Нинья», говорит «Пчелка». Похоже, вытекает все из маленького прокола. Такого маленького, что мне отсюда отверстия не видно.

– Принято, «Пчелка», – на этот раз мне ответил Паркер. Очевидно, Терразас связался с ним сразу после того, как мы обнаружили проблему. – Я отправил Авелино вниз посмотреть на приборы. Надо понять, откуда утечка.

Я немного изменила положение челнока в пространстве. Теперь мы оказались перпендикулярно «Нинье» и смотрели на нее спереди. Я надеялась, что так смогу разглядеть, в чем дело. Это могла быть вода из топливных отсеков, кислород из этого модуля или охлаждающий состав. Ни от одного из этих вариантов не приходилось ждать ничего хорошего. Топливные отсеки решеткой опутывали трубы. Эти трубы охлаждали отсеки, когда на них падал прямой солнечный свет. Шлейф начинался тоненькой ниточкой на стыке одной из труб. Я посмотрела, куда эта труба вела. О, проклятье.

– Это система охлаждения. У нас утечка аммиака.

Глава двадцать пятая

РАННИЙ ПРИХОД УРАГАНА ТРЕВОЖИТ ЖИТЕЛЕЙ ФЛОРИДЫ

Метеорологическое бюро готовится к урагану при помощи «Лунетты»

Автор: Р. Харт Филлипс

Специально для «Нэшнл Таймс» Майами, штат Флорида, 7 мая 1963 г.

Замеченные на прошлой неделе мощные погодные аномалии вблизи Французских Антильских островов, в 2 400 километрах от Майами, вновь привлекли внимание жителей Флориды к деятельности Метеорологического бюро США в области наблюдения за ураганами. Благодаря совместной работе с сотрудниками обсерватории на космической станции «Лунетта» синоптики могут точно прогнозировать и контролировать поведение этого необычайно раннего урагана.

Никто не паниковал. В этом было огромное преимущество в командной работе МАК. Мы так много времени посвятили тренировкам, готовясь к столкновению с различными проблемами, что в нужный момент могли легко отбросить все лишнее и сосредоточиться на работе.

Я села за кухонный стол с бумагой и карандашами наготове. Передо мной громоздилась стопка справочников. Рафаэль, Леонард и Паркер стояли у маркерной доски. К ней была приклеена скотчем схема системы охлаждения. В коммуникационном модуле Флоренс слушала нас по интеркому и передавала разговоры в ЦУП. Еще она открыла канал связи с «Пинтой», чтобы наши коллеги с другого корабля тоже могли все слышать.

Терразас сидел в командном модуле на тот случай, если нам понадобится вывести корабль на свет или наоборот. А Кэм подготовила скафандры для выхода в открытый космос. К счастью, мы поддерживали на кораблях уровень давления в 0,34 бара, как в лунной колонии и в скафандрах для выхода в космос, так что нашим космонавтам не нужно было тратить несколько часов на декомпрессию.

– Думаю, придется заменить этот участок трубы. – Рафаэль ткнул в то место, где я обнаружила утечку. – При таких температурах на заплатку рассчитывать не приходится.

Леонард кивнул и тоже поставил палец на этот участок схемы.

– Но в качестве временной меры это был бы оптимальный вариант, пока мы точно не узнаем, в чем в проблема. Если это пробоина от микрометеорита, это одно, а если отказ материальной части – совсем другое.

– Почему другое?

Паркер до этого долго молчал, дав возможность двоим ученым обсудить ситуацию.

– Микрометеорит – штука разовая. Конечно, в нас всегда может еще что-то попасть, но это дело случая. При отказе материальной части ситуация может повториться, и это уже указывает на серьезную комплексную проблему.

От слов «серьезная комплексная проблема» я похолодела. Если у нас в системе охлаждения неисправность, есть шанс, что нам придется поставить на миссии крест и чапать домой. Вот только… мы сейчас находились в той точке, что, вероятно, нам все равно придется сначала лететь к Марсу, откуда можно было совершить гравитационный маневр.

Я с шумом выпустила воздух из легких и начала делать пометки для расчетов на этот случай.

– В чем дело, Йорк?

Слух у Паркера был на зависть острым для человека, который всю жизнь провел в окружении самолетов и ракет.

– Просто делаю расчеты на случай худшего, если нам придется все сворачивать. – Я подняла голову от своих записей, хотя вывела еще только половину уравнений, и пояснила: – Гравитационный маневр.

Паркер коротко кивнул, сигнализируя, что понял меня. Во время подготовки мы не раз прорабатывали такой сценарий.

– «Пинта», говорит «Нинья». У вас системы в порядке?

– Так точно. – По межбортовой связи до нас с треском донесся голос Бенкоски. – Я голосую за вариант с микрометеоритом.

«Пинта» немного развернулась, направив на нас свой телескоп, но они все равно не могли разглядеть лучше меня. Мы могли апеллировать только догадками, пока кто-то не увидит проблему собственными глазами.

– Готовимся ко всему, – Паркер изучал схему на доске, уперев руки в бока. – Авелино, соберешь все необходимое для замены трубы. Фланнери, ты подготовь заплатку, вдруг там обнаружится что-то неожиданное. Грей? Сообщи ЦУП, что мы планируем экстренный выход в открытый космос.

– Я уже им вовсю печатаю, – Флоренс фыркнула в микрофон. – Поверить не могу, что получила докторскую степень, чтобы работать машинисткой.

– И прачкой, – Паркер ухмыльнулся. – Дай знать, когда они ответят.

– Ты думаешь, что все, кроме тебя, идиоты?

– Ага, – Паркер повернулся ко мне: – Йорк, подготовь план полета на самый пессимистичный прогноз.

Можно было бы выдать какую-нибудь шутку, но время поджимало, так что я просто кивнула и продолжила работу. Прекрасно, что я могла справиться с такими расчетами, но мне все равно не хватало родных и точных цифр для полной уверенности.

Связь с Землей отставала примерно на пятнадцать минут. Сейчас Натаниэль уже должен быть в центре управления полетами. Они с командой работают над возможными решениями. В одной руке он крепко сжимает карандаш, рукава рубашки закатаны до локтей. Клемонс выпускает облако сигарного дыма, и оно клубится вокруг моего мужа, пока тот измеряет помещение шагами, пытаясь решить проблему.

Карандаш продолжал бегать по странице. Я корректировала курс и представляла, что муж шагает у меня за спиной. Разум порой творит странные вещи, когда мы ищем утешения.

– Пришел ответ. – Было слышно, как у Флоренс на фоне гремит, выплевывая команды, телетайп. – Готовы?

Я подняла глаза от расчетов, как будто могла ее увидеть. В какой-то момент, пока я работала, Леонард и Рафаэль ушли. В комнате остались только я и Паркер. Он стоял по стойке «вольно» и смотрел на динамик.

– Можешь говорить.

– Бобиенски предлагает поставить на этот выход две основные цели: выявить причину пробоя и по возможности залатать дыру. Если это невозможно, нужно попробовать заменить поврежденный участок трубы. Мы хотим сократить время выхода в открытый космос, поэтому сначала идет попытка поставить заплатку.

Я нахмурилась. Кларенс «Пузырь» Бобиенски был помощником Натаниэля. Почему ответил не Натаниэль? Конечно, я знаю, что Клемонс не хотел, чтобы мой муж работал на моих полетах, но здесь ведь совсем иная ситуация. Это был его проект, и он оставался главным инженером миссии.

– Ну, мы и сами на этом остановились, так что это обнадеживает, – Паркер развернулся и схватил свой блокнот. – Скажу, чтобы Авелино и Фланнери одевались.

– С этим не торопись. Я не закончила читать.

Паркер приподнял одну бровь, как будто Флоренс могла это увидеть.

– Продолжай.

– ЦУП говорит, что в космос должны выйти Рафаэль и Терразас. Они хотят, чтобы Кэм оставалась в медмодуле, ты отвечал за управление кораблем, а Леонард с Эльмой помогут им надеть скафандры.

– А что говорит Натаниэль? – вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела осознать, что это плохая идея. ЦУП передавал все через оператора, и попытки с ними спорить только приведут к всеобщему раздражению. – Простите. Неважно.

– Нет… – Паркер повернулся и взглянул на меня, положив свободную руку на бок. Другой он постукивал блокнотом по бедру, отбивая неровный ритм. – Выходить в космос должен Фланнери, а не Терразас. Попроси их, чтобы они пояснили свой выбор, и скажи, что мне нужно мнение доктора Йорка. А еще скажи, что у Фланнери больше опыта работы в открытом космосе и с клеящими материалами, чем у Терразаса, и я считаю, что выйти должен он.

Об этом всегда стоило помнить во время общения с задержками во времени: нужно включать в одно письмо все, что тебе приходит в голову, потому что перебрасываться кучей сообщений не выйдет.

– А, черт, – Паркер покачал головой: – Я сейчас приду и сам им напишу. Так будет быстрее.

– Рада, что ты это понял. Поднимайся.

Он вышел из кухни и оставил меня наедине с числами.

* * *

Кэм вошла на кухню, засунув руки в карманы докторского халата.

– Как успехи с расчетами?

– Почти все перепроверила…

Я провела карандашом по листу, изучая длинные уравнения, описывающие путь до Марса и обратно на Землю. Бак Роджерс мог с легкостью изменить курс, но в реальной жизни существовала гравитация. И это означало, что быстрее всего будет выполнить гравитационный маневр вокруг планеты. Проблема заключалась в том, что это все равно займет много времени.

– Кофе будешь? – спросила Кэм.

– Спасибо.

Даже при наилучшем раскладе нас отделял примерно год от дома. Самый неблагоприятный сценарий – это необходимость сворачивать миссию, но, если система охлаждения выйдет из строя, нам придется перейти на борт «Пинты» и бросить «Нинью». А если что-то пойдет не так с «Пинтой», то у нас уже не будет запасного корабля, который мог бы нас спасти. На борту «Санта-Марии» была куча вещей, которые нам понадобятся на поверхности Марса, но жилых помещений там не было. Может, Рафаэль и ЦУП придумают способ взять «Нинью» на буксир, чтобы мы могли использовать ее хотя бы как склад.

Кэм поставила передо мной чашку с дымящимся кофе. Послышался стук пластика о металл. Запах был обманчиво прекрасным и обещал насыщенный вкус с горчинкой. Я придвинула чашку поближе к себе, наслаждаясь ароматом.

– Эльма… Паркер попросил меня поговорить с тобой.

Кэм повертела свою кружку в руках.

Я перевела взгляд с уравнений на ее лицо. Между бровями у нее пролегла морщинка, а в глазах ясно читалось беспокойство. Я отложила карандаш.

– О чем?

– Прежде всего, я хочу, чтобы ты знала, что все в порядке, – она плотно сжала губы. – Но центр управления полетами говорит, что Натаниэль в больнице. У него открылась язва, которую он проигнорировал, и врачам пришлось провести операцию. С ним все в порядке, он просто ушел на небольшой больничный, как и положено. Но с ним все в порядке.

2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 23…

– Эльма? Ты меня слышишь? Он в порядке.

– Какой же он… мужчина. – Его последние письма вдруг обрели смысл. Теперь я поняла, почему к нему заходил Гершель. Почему Николь и Миртл пополняли кладовую. Почему его не было дома: – Откуда ты знаешь?

– Паркер спросил у ЦУП про Натаниэля, и они отправили ответ. Здесь я должна добавить, что к ответу была приложена рекомендация ничего тебе не говорить.

Кэм приобняла кружку руками.

– Разумеется. – Мышцы под летным комбинезоном напряглись. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не ударить кулаками по столу. …29, 31, 37, 41, 43… Я тяжело сглотнула и попыталась говорить спокойно и ровно. – Странно, что Паркер не послушался.

Кэм подняла руку и погрозила мне пальцем.

– М-м-м… Паркер никого не ослушался. Он и правда тебе ничего не сказал.

Я фыркнула, отчего моя мать пришла бы в ужас.

– Ну, тогда я не стану его благодарить, – я убрала руки со стола и постаралась выпрямить спину, хотя мне очень хотелось сгорбиться и закрыть голову руками. – Он должен был мне сказать. Я про Натаниэля.

– Зачем? Что бы ты отсюда сделала?

– Я… Я ведь его жена. – Под столом я прижала ладони к коленям. Если бы я была дома, то заметила бы, что он не ест. Точнее, он бы вообще не пропускал приемы пищи. И я уж точно не допустила бы, чтобы все дошло до операции, – пилить я его могу из любой точки галактики.

– Ну, он в порядке. Должен вернуться к работе через неделю или что-то вроде того. Сперва на полдня, – она потянулась ко мне через стол, и ей на лоб упала прядь темных волос. – Тебе что-нибудь нужно?

Учитывая, что это спрашивала Кэм… и спрашивала она меня, здесь подразумевался «Милтаун». И, господи, да, мне очень хотелось, чтобы его мягкий туман заглушил тревогу, которая зудела у меня под кожей. Я облизнула губы и выпустила воздух из легких настолько медленно, насколько могла.

– Нет. Он будет мне мешать считать. – Я положила руку на листы с уравнениями. – Мне сейчас нельзя тормозить. И у меня все нормально. Спасибо, но все нормально.

* * *

Где-то на втором часу выхода в открытый космос, после того как Терразас с Рафаэлем настроили свет, чтобы разглядеть брешь, но до того, как они начали заменять поврежденный участок трубы, Паркер прочистил горло.

– Терразас справляется. – Он кивнул в сторону иллюминатора, хотя отсюда нам не было видно ни одного из двоих мужчин. – Я не… Вот поэтому я нечасто подвергаю решения ЦУП сомнениям.

– О.

Знаю, гениальный ответ. Но я так удивилась, что Паркер вдруг начал со мной настоящий разговор, что боялась, ну, не знаю, его отпугнуть. Или что-то вроде того.

– Иногда ты оказываешься так близко к проблеме, что не видишь картинку целиком. – Он начал возиться с регулятором громкости на динамике, хотя дыхание Терразаса и Рафаэля и так было прекрасно слышно. – Шамун с тобой поговорила?

Я кивнула, но тут же поняла, что он на меня не смотрит.

– Да, – казалось, что говорить что-то еще рискованно, но все-таки необходимо. – Спасибо.

– Я бы прибил Клемонса, если бы он проделал такую же фигню с Мими.

– Как… – я осеклась. Если он сам что-то сказал о своей жене, это еще не давало права делать это самой. – Что ж. Я это ценю.

– Хорошо. Она в порядке… Теперь проводит примерно по часу в день вне легкого.

– Это же замечательно. – В какую параллельную реальность я попала? Паркер добровольно говорил со мной. О своей жене. Полагаю, это все потому, что Натаниэль попал в больницу. – Это трудно… знать, что он болеет, а я ничего не могу сделать.

– Да, – Паркер поджал губы, а шея у него как-то странно дернулась: – Да. Но у МАК есть доступ к медицинскому обслуживанию мирового класса. О нем хорошо позаботятся.

Так, у меня возник вопрос… Может, Паркер отправился на эту миссию, чтобы обеспечить жене наилучший уход? Или он сам пытался себя в этом убедить, чтобы не терзаться чувством вины, оставив ее?

Если уж на то пошло, я тоже пыталась себя в чем-то убедить. Была ли эта моя история более правдоподобной? Достоверной?

– У меня брат его навещает.

Паркер повернулся и взглянул на меня.

– Который из Калифорнии?

Видите ли, такие проблески доброты со стороны Паркера сбивают меня с толку. Хотя, наверное, человек, у которого жена лежит в «железном легком», не станет идентифицировать Гершеля, как того, «у которого полиомиелит». Я кивнула, стараясь поддержать разговор, как будто его можно было растянуть на весь оставшийся полет.

– Ага… Натаниэль как-то упоминал, что Гершель собирается к нему. Я тогда не поняла, с чего бы.

Паркер фыркнул.

– Похоже на правду. Мими как-то написала, что стала «лучше спать». И только когда я ее расспросил, выяснилось, что в легком был скрипучий болт, который не давал ей заснуть. Сказала ли она мне об этом, когда проблема еще была актуальна? Ага, десять раз.

Я рассмеялась, и он округлил глаза. Возможно, Паркер впервые видел, как я смеюсь, находясь наедине с ним. Меня так и подмывало ему сказать: «Знаешь, у меня вообще-то есть чувство юмора», но я девочка уже взрослая, так что не стала этого делать. А еще я трусиха, потому что боялась утратить эту толику доверия, которую мы обрели.

– Интересно, что они о нас говорят.

– Ну, – Паркер перегнулся через подлокотник своего кресла, – одно могу тебе сказать. Твой муж ненавидит…

– «Нинья», говорит EV1. У нас проблема.

Разговор прервал голос Рафаэля, сухой и профессиональный.

Паркер, словно робот, тут же переключил внимание на него. Он щелкнул по пульту управления, чтобы Рафаэля слышал весь корабль, и одновременно ответил:

– Продолжайте, EV1.

– У Эстевана скафандр застрял в аммиачных трубах. Насколько могу судить, за скобу калибровочного кольца между голенью и ботинком на правой ноге зацепился кронштейн трубопровода 4F.37. Я сейчас смотрю на это дело и никак не могу понять, как это случилось. Застряло все намертво. Поэтому хочу услышать ваши идеи.

Я схватила справочник по аммиачным трубопроводам, который мы прихватили с собой из технической библиотеки. Широкоформатные схемы остались в инженерном модуле, и я была готова поспорить, что Леонард уже их изучал.

– Вас понял, Авелино. Мы сейчас начнем думать над решением, – Паркер бросил взгляд на меня и кивнул, увидев, что я листала книгу в поисках нужной страницы. – Можешь сказать, какой у вас сейчас расход?

– Со всеми скрубберами CO2, O2 и аккумуляторами… у меня осталось часа три.

– Терразас?

Повисла пауза, которую заполнил статический шум. Я выглянула в иллюминатор, но за ним виднелись лишь безжалостный свет звезд и далекая голубая точка – Земля.

Терразас прочистил горло.

– У меня скорее часа два.

– Понял. – Хотя Паркер ничего такого не сказал, держу пари, что его посетила та же мысль, что и меня: увеличенный расход кислорода был типичным для космонавтов с маленьким опытом выхода в открытый космос. Им приходилось тратить больше усилий даже для того, чтобы оставаться на месте. Тем не менее Паркер продолжал говорить своим спокойным голосом командира: – Что ты уже пробовал?

– Вращаться. Трясти. Тянуть. Выкручивать. Материться.

– Отличная техника. На скольких языках? – он выключил микрофон и переключился на связь с лабораторией: – Фланнери, дай мне несколько вариантов.

На одном канале Леонард спрашивал:

– Он может пролезть и перерезать Т-образный зажим?

На другом канале Терразас перечислял:

– На английском, испанском и португальском. Еще что-нибудь можете посоветовать?

Паркер снова переключился на Терразаса, когда Леонард еще не закончил говорить.

– Для академической ругани хороша латынь. У вас есть аварийные ножницы… Фланнери спрашивает, получится ли перерезать Т-образный зажим.

Рафаэль ответил:

– Если честно, я даже не могу полностью понять, как тут конструкция соединяется. Боюсь проделать в скафандре Эстевана дыру. Мы можем отсоединить трубу?

– Понял. Ждите, – Паркер снова вернулся к Леонарду: – Фланнери. Ты слышал?

– Да… Этот участок несъемный. Боюсь, лучше всего перерезать трубу. Она сейчас разгерметизирована, так что потеря аммиака дальше не грозит.

– Скажи, насколько сложно будет все отремонтировать.

– Не очень… легко. Но это выполнимо, – Леонард вздохнул, – Рафаэль это хорошо знает.

Логично. Рафаэль был нашим инженером и знал «Нинью» лучше остальных. Я продолжала листать руководство, но все, что я видела, только подтверждало заявление Леонарда о том, что, скорее всего, придется перерезать трубу.

– Принято, – Паркер быстро провел рукой по лицу и повернулся ко мне: – Ты говорила, что нам придется бросить «Нинью», если система охлаждения не вернется в строй? Нельзя что-нибудь придумать?

– Если у нас не будет системы охлаждения, корабль перегреется прежде, чем мы достигнем Марса, даже если мы это сделаем максимально быстро. – Я поерзала под плечевыми ремнями, слегка дрейфуя в крошечном пространстве. – Но я не знаю, какие внештатные ситуации нам грозят, если возобновить работу системы.

Он снова наклонился к микрофону.

– Фланнери, если им придется перерезать трубу, чтобы освободить Терразаса, что у нас будет с охлаждением?

– Мы остановим подачу аммиака, поэтому утечки не будет. Нам должно… Да, должно хватить общих запасов, чтобы восполнить то, что мы уже потеряли, если поделить все между нашим кораблем, «Пинтой» и «Санта-Марией». Дай мне минутку, я поговорю с Уилбуртом Шёнхаусом на «Пинте».

– Принято. Надо все решить до момента Х. На возвращение им потребуется тридцать минут. – Паркер откинулся на спинку командирского кресла и снова потер лоб. – Вот черт. Йорк, начни делать расчеты на случай, если мы все окажемся на борту «Пинты».

Я кивнула, понимая, какое непростое решение ему предстоит принять. В сложившихся обстоятельствах, поскольку мы могли перейти на борт «Пинты», жизнь Терразаса была важнее аммиачной системы. Хвала богу за ЦУП и их правила полетов. Благодаря им все решения на случай непредвиденных обстоятельств были приняты заранее. Из уравнения можно было убрать эмоции и быстрое реагирование. Поэтому у нас был необходимый резерв, ведь мы размышляли о том, что может пойти не так, еще до того, как влипли по-настоящему. И все-таки…

Как будто нам на тренировках не хватило ситуаций, когда приходилось бросать кого-то на верную смерть.

Я перебрала справочники и достала том 44B.

– ЦУП уже продумал, что делать, если останется одно судно, так что… Да. Я доработаю их предложение.

Паркер коротко кивнул и снова включил микрофон.

– Авелино, Терразас? Вам нужно сохранить кислорода на тридцать минут для возвращения, так что у вас есть час, чтобы что-то придумать, прежде чем будем перерезать трубу.

– Принято. Будем работать над решением.

Терразас ответил:

– Так точно. В этом захватывающем выпуске наша бесстрашная группа космических авантюристов сталкивается с ГНЕВОМ КОСМИЧЕСКИХ ТРУБ. Прямо сейчас отважный герой Рафаэль Авелино готовится освободить своего незадачливого приятеля из коварных тисков космических труб.

После этого Рафаэль пробормотал что-то по-португальски, на что Паркер рассмеялся. Но его смех стих, как только он выключил микрофон. Паркер снова потянулся к переключателю, словно собираясь связаться еще с кем-то, но тут же отдернул руку и положил ее на колени. Стиснув зубы, он смотрел в иллюминатор и стал ждать, слушая бормотание Рафаэля.

А что до меня, то я делала расчеты. Хотя, если честно, делать было почти нечего, поэтому я изучала уравнения, чтобы в случае чего поделиться подробностями.

В комнату ворвался голос Леонарда.

– Все нормально. Я хочу еще раз это обсудить, когда Рафаэль с Терразасом вернутся на борт, но мы почти уверены, что, если мы потеряем слишком много аммиака, я могу сделать новый. Возможно. Но это самый неблагоприятный сценарий, и все будут счастливы, если мне не придется этого делать.

– Отличная работа. А почему мы не хотим, чтобы ты это делал?

– Аммиак токсичен. Не стоит пренебрегать вероятностью, что он попадет в систему подачи воздуха. – Слушать, как он говорит о работе, было почти так же интересно, как слушать Натаниэля. – Я подумал, что могу это сделать в «пчелке», в марсианском скафандре. Тогда все должно пройти гладко. Но, возможно, это вообще не понадобится.

– Понял. – Паркер выключил микрофон и сел, уставившись в пустоту. Шли минуты. Он вздохнул и снова потянулся к микрофону, переключив канал связи на медицинский модуль. – Шамун, держи меня в курсе их телеметрических показателей, ладно? Если у Терразаса будет заканчиваться гидроксид лития, им нужно будет вернуться раньше.

– Я не свожу с них глаз. Все в пределах допустимых параметров.

Можно подумать, что во время выхода в открытый космос наибольшее беспокойство вызывает кислород, но это просто расходный материал, который можно взять с запасом. На самом деле в открытом космосе нужно думать о таких вещах, как очистка от углекислого газа и время автономной работы. Кислород – наименьшая из проблем. Вы перегреетесь до того, как у вас кончится воздух.

В какой-то момент я разобралась со всеми уравнениями и присоединилась к Паркеру. Мы вместе смотрели в пространство перед собой и слушали, как работают Рафаэль с Терразасом. Это были бесконечные попытки высвободить скобу калибровочного кольца, перемежавшиеся беспорядочными португальскими ругательствами.

Наконец Паркер сел прямо.

– Тридцать минут. Надо закругляться, – он стиснул зубы: – Даю разрешение перерезать трубу.

– Трубопровод точно разгерметизирован? Трубы как стальные.

Паркер еще только переключался на канал связи с техническим модулем, а Леонард уже ответил:

– Тут показатели ровно на нуле. Этот трубопровод – часть стационарного оборудования. Думаю, поэтому трубы такие жесткие.

– Понял. – Паркер взглянул на меня, и мы с ним разделили момент редкого взаимопонимания. Состав для выхода в космос оказался неправильным. Леонард должен был быть там, а не сидеть в техническом модуле, – это не его специализация. Конечно, он готовился, чтобы в случае чего подстраховать Рафаэля, но бо́льшая часть его подготовки была посвящена именно выходам в открытый космос. Мне было ясно, что Паркер жалеет о своем решении согласиться на предложенный ЦУП состав. – Авелино, Леонард говорит, что показатели на нуле. Он думает, жесткость может быть связана с тем, что эти трубы – стационарная часть системы охлаждения.

– Принято, – Рафаэль коротко рассмеялся, – Я просто нервничаю от того, что придется резать мою малышку.

– Я же тебя просил так меня не называть. Ой… ты про корабль.

Какой же Терразас неутомимый шутник.

– Мы потом можем сделать ремонт, – Паркер вздохнул, склонив голову, словно молился, а не отдавал приказ: – Даю разрешение перерезать трубу. Повторяю. Даю разрешение перерезать трубу.

– Принято. Перерезаю трубу и…

Рафаэль вдруг выругался по-португальски.

Паркер резко включил микрофон и наклонился к динамику, как будто так мог оказаться ближе к коллегам.

– Авелино, доложите.

За иллюминатором трепетали белые брызги. Они мерцали в солнечном свете, как когда-то мерцали над Землей звезды. Это было очень красиво, но сердце у меня ушло в пятки, когда я ткнула в иллюминатор пальцем.

– Паркер! Аммиак выходит.

Но в трубах ничего не должно было быть.

За иллюминатором проплыли комки побольше. Они вращались и на свету казались почти красными. Но солнце здесь не могло ничего окрасить в красный цвет: для этого нужна была атмосферная дифракция.

Мы смотрели на замерзшую кровь.

Глава двадцать шестая

ЭСТЕВАН ТЕРРАЗАС (1924–1963 гг.)

Канзас-Сити, штат Канзас, 7 мая 1963 г.

Второй случай смерти в марсианской миссии произошел немногим больше месяца после того, как корабли прошли половину пути. Критики отмечают, что смерть Эстевана Терразаса является признаком некомпетентности сотрудников МАК. Анонимный источник из руководства организации сообщает, что капитан Стетсон Паркер возражал против выхода Терразаса в космос, отмечая, что тому не хватает опыта, но директор Клемонс отклонил эти возражения.

Директор МАК назвал смерть Терразаса несчастным случаем. По имеющимся данным, космонавт застрял в аммиачной системе охлаждения во время ее ремонта. В попытке его освободить другой член экипажа перерезал трубу. По трагической случайности неисправный датчик показал, что трубы пусты, и когда металлическую трубу перерезали, ее острый конец под давлением отскочил к скафандру Терразаса и проделал в нем брешь. Герметичность скафандра была нарушена, и Терразас оказался в космическом вакууме.

Мы с Кэм парили у входа в шлюз. Опять.

Я не могла придумать ни одной рифмы. В голове звучал лишь звук, который благодаря Флоренс доносился из всех динамиков корабля. Точнее, звуки. Голос Леонарда, который помогал Рафаэлю добраться до шлюза.

– Так, протяни вперед правую руку, и там у люка будет поручень.

Другим звуком было прерывистое дыхание Рафаэля – звук, который издает человек, пытающийся сдержать рыдания. Воздух выходил из его легких рывками и с шипением прорывался сквозь зубы. Потом наступала душераздирающая тишина: он задерживал дыхание, пока воздух снова не выходил с еле слышным всхлипом. Но когда он говорил… Боже, его голос был профессиональным и совершенно спокойным.

– Подтверждаю. Взялся за поручень.

– Хорошо. Я положу руку тебе на талию, чтобы подстраховать.

– Принято.

После этого снова начался цикл сбивчивого дыхания.

Я положила руку на холодный металл внутреннего люка шлюза и наклонилась к иллюминатору, чтобы увидеть мужчин. Скафандр Леонарда казался лишь темным силуэтом на фоне еще более темного неба. Его лицо затерялось в тени.

– У Рафаэля местный трос пристегнут. Защелкнут. Черное на черном. Я подбираю наши страховочные фалы и прохожу в люк.

Мысленно я повторяла его движения, щелкая застежкой и сдвигая замок так, чтобы на индикаторе появилась сплошная черная линия.

– Я убираю свой страховочный фал, чтобы все забрать внутрь.

Сбоку от меня Кэм крутила в руках полотенце. Мы тренировались работать с недееспособными членами экипажа, но между симуляторами и реальностью лежит огромная эмоциональная пропасть.

Я скрутила свое собственное полотенце в жгут, и к звукам, наполнявшим корабль, добавился шорох белой махровой ткани.

Чтобы как-то заполнить повисшее молчание, я сказала очевидное.

– Когда Рафаэль проморгается, я помогу Леонарду снять с него скафандр.

– Хорошо. – Кэм проплыла мимо аптечки, которую заранее закрепила в специальном гнезде в стене коридора. – Если он станет проявлять агрессию, у меня есть успокоительное.

Леонард продолжал тихо комментировать свои действия.

– У нас обоих фалы зафиксированы, так что я сейчас проведу тебя внутрь.

– Принято.

Ничто в голосе Рафаэля не намекало на его агрессивность. Но такую возможность нельзя было исключать, и к этому нужно быть готовым. В иллюминатор левого борта стало видно, как в тусклом свете шлюза появляются их силуэты. Если бы не полоски на их костюмах, было бы невозможно сказать, кто есть кто. Вот только Рафаэль хватался за стены, а Леонард помогал ему точными, выверенными движениями.

– Мы в шлюзе. Я тебя на секунду отпущу, чтобы закрыть люк, но ты привязан тросом к внутренним поручням.

– Принято.

Скафандры были такими громоздкими, что невозможно было разглядеть, как поднимается грудь Рафаэля. Когда он приблизился к нашему концу шлюза, свет скользнул по его изогнутому шлему и осветил запотевшее стекло. Его лицо едва просматривалось.

Я отодвинулась вбок от двери, чтобы не загораживать проход. Пока Кэм ждала у датчика давления, я складывала и разворачивала обратно свое полотенце, как будто пытаясь найти оптимальный способ его держать. Наверняка в МАК проводили какое-то исследование на эту тему. Или какой-нибудь аспирант защитил диссертацию на тему «извлечения максимальной пользы из махровой ткани».

Показатели датчика давления у меня над головой росли. Кэм открыла клапан, впуская в шлюз воздух. Он с таким громким ревом устремился через него, словно мимо нас проезжал товарный поезд.

Он почти заглушил голос Леонарда.

– Давление подтверждено. Мы почти на месте, Рафаэль.

– Приня…

Голос у него сорвался в кашель.

Сердце у меня подпрыгнуло в груди, как будто стремясь открыть шлюз. На тренировках все происходило быстрее.

Я зажала полотенце коленями, ухватилась за трещоточную рукоятку и надавила на нее. Пять нажатий, чтобы открыть пятнадцать защелок, удерживавших дверь.

Леонард увидел меня в иллюминатор.

Он ухватился за шлем Рафаэля и расстегнул защелки.

Все эти действия оказались против нас. Те самые меры, которые обеспечивали безопасность этого шлема, теперь нас тормозили.

Через динамики мы слышали, как Рафаэль вдыхает собственные слезы.

Я согнулась пополам, все еще сжимая проклятое полотенце между ног, и с силой оттолкнулась ногой от стены, чтобы открыть внутренний люк. Как только он чуть приоткрылся, я позволила инерции сделать все остальное и бросилась вперед с полотенцем наготове.

Рафаэль, слава богу, старался не шевелиться, хотя руки у него дергались и тряслись от стресса. Он не сопротивлялся, когда Леонард сдернул с него шлем. Судя по тренировкам, можно было предположить, что в собственных слезах утонуть не получится, но в шлюзе теперь плавало множество шариков соленой воды и соплей. Серебристые сферы покрывали его глаза, нос и рот.

Я хлопнула его полотенцем по лицу. Он отшатнулся назад, едва-едва отделившись от жидкости, и полотенце стало ее впитывать. Тогда Рафаэль пошевелился. Он поднял руку, направив полотенце ко рту.

Он кашлял и сплевывал соленую воду, а Леонард поддерживал его. За пределами шлюза Кэм подняла глаза на динамик.

– Паркер. Он тут. Рафаэль в безопасности.

– Подтверждаю. – Никогда я не слышала столько облегчения в одном-единственном слове. – Отлично сработано.

На этих словах Рафаэль утратил остатки контроля.

– Отлично сработано? – он отшвырнул полотенце. – Я его на хрен убил.

Я поймала его руки в перчатках и крепко сжала своими. Материал все еще пропитывал холод космического мрака, пронизывая меня до костей.

– Солнце… Я знаю, тебе тяжело. Я понимаю. Но ты не виноват.

– Вот как? А кто тогда виноват?

В динамике раздался голос Паркера.

– Центр управления полетами, – он вздохнул в микрофон: – И я. И Бог. И ты, да. И ты будешь нести бремя этой вины, я не стану этого отрицать, но эта вина не только твоя. Ты сделал все, что мог, чтобы уберечь Эстевана.

Когда Паркер произнес имя Терразаса, Рафаэль сломался. Вокруг его глаз снова скопились слезы. Леонард выхватил уплывшее полотенце и прижал его к лицу Рафаэля. Я отпустила его руки, и он вцепился в полотенце, рыдая и пряча в него лицо.

Я повернулась и выскользнула из шлюза, чтобы впустить Кэм. Голос у нее был холодным и бесстрастным. По этому голосу невозможно было догадаться, что глаза у нее покраснели и опухли.

– Не дергайся, и мы тебя вытащим из скафандра.

Если Рафаэль что-то и ответил, то из-за прижатого ко рту полотенца ничего нельзя было разобрать. Пока мы вытаскивали его из скафандра, он медленно обмяк и перестал на что-либо реагировать. Кэм продолжала тихонько бормотать всякую бессмыслицу, словно пытаясь его удержать силой своего голоса. В какой-то момент к нам присоединился Паркер и помог Кэм спустить Рафаэля в медицинский модуль.

Мы с Леонардом остались, чтобы убираться.

Когда я помогала ему выбраться из скафандра, он плотно сжимал зубы. Наш разговор сводился к списку действий, составленному МАК для окончания работы вне космического корабля. После того как последний ботинок оказался в своем отсеке, Леонард завис в воздухе, устремив взгляд на пустое место, где не хватало снаряжения Терразаса.

– Эльма? Можно я… – он закрыл лицо руками, – можешь…

Горло мне обожгли слезы, которые я так долго сдерживала. Я оттолкнулась и приняла Леонарда в свои объятия. Мы вместе парили в невесомости, медленно вращаясь, а наше горе складывалось вокруг нас в созвездия.

* * *

Рафаэль спал в медицинском модуле.

Мы вчетвером сидели на кухне и пили горячее какао, которое для всех приготовила Флоренс. Леонард съежился под серым одеялом рядом с Кэм, которая смотрела в свою чашку так, словно ожидала, что та с ней заговорит.

Я обхватила свою кружку ладонями. Так они должны были согреться, но вместо этого все еще мучительно ныли. Даже через несколько часов ладони все еще болели от прикосновения к скафандру Рафаэля. По крайней мере, я пыталась себя в этом убедить. На самом деле у меня болело все тело. Как будто от горя у меня все суставы замерзли так же, как…

Я сглотнула и подняла кружку.

Паркер спустился по лестнице. Веки у него покраснели, а под мышкой он держал бутылку. Опустив голову, он подошел к столу и поставил в его центр бренди.

Флоренс выпрямилась и потянулась к бутылке.

– Как тебе удалось пронести это на борт?

– Что пронести на борт? – Паркер устроился на краю скамейки, рядом со мной: – Центр управления полетами строго запрещает употребление алкоголя на кораблях МАК, чтобы избежать недоразумений на почве культурных разногласий.

Кэм фыркнула и пододвинула кружку Леонарда к Флоренс.

– Терпеть не могу, когда мне приходится оправдываться. Это лекарство.

Я тоже пододвинула свою кружку вперед.

– То, что доктор прописал.

Паркер опустил голову на обе руки и заговорил, обращаясь к столешнице.

– Надо обсудить, что делать с телом.

– Только не пакет.

Из кружки Кэм выплеснулось немного какао.

– ЦУП хочет, чтобы мы использовали именно его, потому что Терразас уже замерз.

– Нет. – Я покачала головой. Ярость поднималась во мне, и я с благодарностью ухватилась за эту энергию. Черт возьми, Натаниэль сказал, что мы больше не будем… но ведь его сейчас не было на работе? Я стиснула зубы и проглотила вставший в горле комок. – Я не рекомендую этого делать.

– Согласен, – Паркер по-прежнему не отрывал взгляда от столешницы. – Судя по твоему отчету, это травмирует уже травмированный экипаж.

– Паркер… – Кэм потянулась через стол и коснулась его локтя, упиравшегося в твердую поверхность: – Мы все измотаны и пребываем в состоянии шока. Возможно, лучше немного подождать.

– Знаю, – он выпрямился, и лицо у него было по-военному спокойным, – но надо все решить до того, как Авелино проснется. Не хочу, чтобы он слушал, как мы это обсуждаем, так что давайте делать свою гребаную работу и искать решение.

Леонард плотнее натянул одеяло на плечи.

– Эстеван все еще остается в аммиачных трубах, так что придется разрезать трубу до конца, чтобы его вызволить. В этом участке больше не должно остаться аммиака, – он сглотнул, – теперь.

– Его там не должно было остаться раньше.

Я выпалила это куда резче, чем мне хотелось.

Леонард примирительно поднял руки.

– Датчик показывал, что там пусто.

– Хватит, – Паркер опустил ладонь на стол: – Мы не ищем виноватых. Мы решаем вопрос, что делать с Эстеваном. На данный момент труба перерезана, и в ней нет аммиака.

– И нам все равно придется выйти в космос, чтобы починить систему охлаждения. – Я кивнула, пытаясь обрести спокойствие, которое мы все изображали. Как будто это была всего лишь очередная тренировка. – Я могу выйти вместе с Леонардом, чтобы… освободить трубы.

– А потом? – Флоренс встала и подошла к плите: – Мы его заберем внутрь?

Леонард оглянулся на нее через плечо, пока она доставала кружку.

– У него одна рука вытянута. Он не пролезет в шлюз. И еще придется постараться, чтобы его вызволить из труб… У него вокруг ноги застыл аммиак. Придется… придется потрудиться.

За исключением Рафаэля, Леонард был единственным, кто видел… проблему. Может, взять «пчелку» на разведку?

– А как насчет «пчелки»? Получится его поместить туда?

– С какой целью?

Лицо у Паркера было непроницаемым.

– Ну… тогда мы могли бы работать в условиях атмосферы.

Леонард кивнул.

– Да, я думаю, он может пролезть в большой люк. Только… – он вздрогнул, склонив голову набок: – Этот аммиак растает.

Флоренс поставила перед Паркером кружку какао.

– Значит, надень марсианский скафандр. Ты же говорил Паркеру, что так бы и поступил, если бы пришлось изготавливать новый аммиак.

– Ты слышала?

– Малыш, я все слышу. – Флоренс положила руку на плечо Паркера, пока он не потянулся вперед и не взял кружку: – У меня на этом корабле одна обязанность, и попробуй только скажи, что это стирка. Просто кто-то слишком глуп, чтобы это делать.

Паркер уставился в кружку.

– Надо решить, какая у нас конечная цель. – Он снова поставил кружку на стол, так и не сделав ни глотка. Поднявшись, он схватил маркер, снял колпачок и повернулся к доске: – Видимо, выбираем мы из этих вариантов.

На доске он написал:

Похороны в космосе

Хранение для похорон на Марсе

Хранение для похорон на Земле

Мешок

Последний пункт он вычеркнул.

– Минус один, – Паркер оглянулся на нас через плечо. – Какие еще есть варианты?

Мы все уставились на доску. Я начала было поднимать руку, но снова ее отпустила. Потому что, по правде говоря, мы не могли всерьез рассматривать мою идею. С полдесятка вещей может пойти не так.

– Йорк.

– Это не… – Кто-то может этой идеей вдохновиться. В этом и был смысл такого обсуждения: – Сожжение?

Губы Паркера на мгновение скривились, но он кивнул и записал мой вариант на доске.

– Еще?

Леонард поднял руку. Не знаю, с чего вдруг мы это делали. Прямо как школьники.

– Вместо наземного захоронения на Марсе, может, похороны при входе в атмосферу Марса?

Паркер кивнул, записал этот вариант и еще добавил: «похороны при возвращении в атмосферу Земли».

– Остальные?

Вентиляторы шумели в унисон с холодильником и тихим гулом, который издавал корабль при вращении кольцевого сегмента. Я сделала глоток какао. Оно было слишком сладким и облепило мой рот изнутри как клейстер. Я поставила кружку на стол и потянулась за бренди.

Не отводя глаз от доски, Паркер спросил:

– Есть идеи, чего бы он сам хотел?

– Лучше спросить Ра…

Кэм осеклась и уставилась на свою кружку.

– Не хочу его тревожить без надобности. Хватит того, что он чувствует себя виноватым. Не стоит на него возлагать еще и это бремя.

– Нет… Просто они были… близки, – Кэм закусила нижнюю губу, не поднимая взгляд.

Паркер вздохнул и потер затылок.

– Так, ладно. Давайте проработаем каждый сценарий. Шамун… Могу я тебя попросить все варианты представить Авелино и узнать, что он думает? Наверное, лучше, если с ним поговорит…

– Да. – Она кивнула, крепко сжимая кружку в руках. – В такие моменты я жалею, что не пью.

* * *

За исключением де Бера, весь экипаж «Пинты» перешел на «Нинью» проводить Терразаса. Оставлять корабль совсем без экипажа было небезопасно, и я была благодарна Бенкоски за его выбор. Мы сидели в саду двумя неловкими рядами и слушали, как Уилбурт и Грэм играют запоминающуюся мелодию на флейте и скрипке.

Мы с Флоренс притащили скамейки из кухни и стулья из медицинского модуля. Я выбрала место в заднем ряду между Бенкоски и Флоренс. Прямо передо мной между Кэм и Леонардом сидел Рафаэль. Он держал спину такой прямой, что на это было больно смотреть.

Перед ним, посреди грядки с редиской, мы соорудили что-то вроде погребального костра. Мы не собирались ничего сжигать. Но все равно использовали небольшие коробки и дверцу шкафчика, чтобы создать приподнятую поверхность над мягко колыхающейся зеленью.

Кэм завернула Терразаса в саван. Его тело лежало на доске, немного напоминая мумию. На углу савана, который закрывал его лицо, Флоренс вышила синей ниткой, выпущенной из его мундира, простой католический крест. Я взяла несколько старых перфокарт и отчетов, разрезала их, загнула края и скрутила цветы. Серо-бежевый бумажный букет мы положили ему на грудь.

Мне кажется, что, оказавшись так далеко от дома, мы изо всех сил цеплялись за любые доступные ритуалы и способы утешения. Хотя Терразас был католиком, я прочитала ему поминальный кадиш. Мы все могли попрощаться с ним. С Руби мы такой возможности были лишены. Точнее, таков был приказ. Как бы то ни было, я думаю, что нам всем это было нужно, и была искренне благодарна Паркеру за то, что он проигнорировал приказы ЦУП.

Грэм и Уилбурт закончили играть. Тишину нарушали только тихий шелест листьев и звуки нашего собственного неровного дыхания. Паркер встал со своего места в первом ряду и подошел к телу Терразаса.

– Не существует верного способа оплакивать чей-то уход. Но мы можем его помнить. И мы помним его очень хорошо. С Эстеваном Терразасом я познакомился во время войны. Мы тогда были на базе в Нормандии, заправлялись. Я флиртовал с девушкой, которая оказалась его сестрой. Несмотря на то, что я был выше его по званию и что они были во Франции на правах беженцев, он… намекнул, что я зря это делал, – Паркер криво улыбнулся и на мгновение встретился со мной взглядом. – Я всегда буду помнить, какой у него мощный правый хук. А еще я буду помнить, каким он был бесстрашным и верным. И каким payaso он бывал с друзьями. Я горд тем, что он был моим вторым пилотом. И еще больше горжусь тем, что он подарил мне свою дружбу.

Спина Рафаэля передо мной напряглась. Его плечи перестали двигаться, и, я думаю, он затаил дыхание. Я потянулась вперед и положила руку ему на спину. Рафаэль наклонился назад, и тут окружавшая его скорлупа спокойствия треснула. Он согнулся пополам и сжал рот обеими руками, но даже это не помогло сдержать рвавшийся из него крик.

Кэм повернулась, но прежде чем она оказалась рядом, Бенкоски уже обнимал Рафаэля своими длинными руками. Кэм притянула к себе их обоих, и они сжали Рафаэля в объятиях. Леонард проскользнул вперед и присоединился к ним, что побудило меня сделать то же самое. Все десять человек сплели вокруг Рафаэля объятия, замерев в неудобных позах и сгорбившись над скамейками, стульями и друг другом. Мы словно пытались создать своими телами щит, отражающий горе.

В подобные моменты не замечаешь ни минут, ни дыхания, ни чего-либо еще, кроме волн боли, которые проходили через нас и отступали. Рафаэль был не единственным, кто плакал.

Я была тому эмпирическим доказательством.

* * *

В условиях невесомости у гробоносцев роль не такая, как на Земле.

Рафаэль с Леонардом потянули за собой завернутое в саван тело Терразаса по коридору вниз. Если не считать случая в садовом модуле, скорлупа спокойствия, в которой закрылся Рафаэль, казалась нерушимой. Но внутреннюю боль можно и не заметить снаружи, так что его внешнее спокойствие никого не могло одурачить.

Мне кажется, именно поэтому Паркер отправил всех нас в смотровой купол, прежде чем внешний шлюз открыли. Он, вероятно, отправил бы туда и Рафаэля, если бы не было так очевидно, что он не станет подчиняться этому приказу.

Мы сгрудились у иллюминаторов по левому борту. Не сказать, что в космосе большое значение имеют левый и правый борт, но избавиться от привычки использовать эти обозначения не так уж просто. Хайди подплыла ко мне и зависла в воздухе, обхватив себя руками.

На земных похоронах обязательно завязалась бы светская беседа, на которой мы бы вспоминали о покойном. Последние два дня у меня так и чесались руки напечь пирогов, но я, хоть убей, не могла вспомнить, как завязать нормальный разговор.

Хотя, наверное, «хоть убей» – не самое подходящее выражение в этих обстоятельствах.

Смотровой купол выступал из основной части ровно настолько, чтобы оттуда просматривалась вся задняя часть корабля. Мы сейчас были на солнечной стороне, и корабль блестел на фоне чернильной черноты космоса. Невозможно привыкнуть к тому, насколько глубока эта чернота. Именно глубока. Это слово идеально подходит, потому что при взгляде на нее кажется, будто туда можно провалиться и падать, падать целую вечность.

И, кажется, именно это и предстояло Терразасу.

Затрещал динамик, и послышался голос Рафаэля.

– Дамы и господа. – Голос у него охрип, и он прочистил горло: – Дамы и господа! В этом захватывающем выпуске наш бесстрашный искатель приключений Эстеван Терразас отправляется в новое путешествие, чтобы исследовать глубины далекого космоса.

Из-под хвостовой части корабля выплыли бумажные цветы, а за ними – завернутое в саван тело Терразаса. Ткань парила и делала его похожим на электрического ската, который по инерции плыл теперь бок о бок с нами. Постепенно его скорость спала, и он полетел назад, словно проверяя состояние корпуса. О, смелый, бесстрашный искатель приключений.

Мне пришлось отвернуться от иллюминатора и прикрыть глаза. Господи… Мы ведь вместе летали на Луну. Мой первый полет в космос прошел в компании этого человека. Прошло так много лет, а я до сих пор помню тот полет так хорошо, как если бы он случился вчера.

– Погоди-ка… – Терразас кладет руку мне на плечо и показывает на что-то за иллюминатором: – Смотри.

Там ничего не видно, кроме этой бесконечной черноты. Умом я понимаю, что мы смотрим на темную сторону Земли. Мы входим в ее тень, и в небе происходит волшебство. Выходят звезды. Миллионы звезд в их ясном, пылком великолепии.

Смотри. Я снова открыла глаза, чтобы проводить Терразаса взглядом. Мы были повернуты к солнцу, и потому на небе не было видно звезд, но мои бумажные цветы отражали солнечный свет и казались невероятно яркими на фоне черноты космоса. Терразас развернулся, словно любуясь великолепным видом.

– О нет… – Флоренс подплыла к иллюминатору и прижала руку к стеклу: – Нет. Нет… Твою мать.

Она поняла, что произойдет, еще до того, как это случилось. И так мы все успели увидеть, как тело Терразаса ударилось об антенну, которая была направлена к Земле.

Глава двадцать седьмая

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗАБАСТОВОК И БЕСПОРЯДКОВ

ВЫНУДИЛО ПРАВИТЕЛЬСТВО ЧИЛИ

ВЗЯТЬ ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ ПОД КОНТРОЛЬ

Сантьяго, Чили, 20 мая 1963 г.

Растущая волна многотысячных демонстраций, устраиваемых гражданами в связи с нехваткой продовольствия, сегодня вынудила правительство перевести железнодорожное сообщение под контроль армии. Правительство также усилило охрану в стратегических точках и увеличило количество полицейских с водометами, патрулирующих улицы города.

Из-за повреждений на «Нинье» ЦУП переместил весь наш экипаж на «Пинту». После семи месяцев жизни с шестью другими людьми последние десять дней казались мне странными и вызывали клаустрофобию.

В понедельник утром экипажи обоих кораблей собрались на кухне «Пинты» для еженедельного собрания. Я прижалась к стене тесного помещения. Паркер с Бенкоски стояли, кажется, в конце комнаты, которую я совсем не узнавала.

Два корабля были идентичными. Во всяком случае, их такими построили. Но за семь месяцев пребывания на борту две совершенно разные команды все изменили. Некоторые различия сразу бросались в глаза, как, например, нарисованные Хайди на обшивке стен контуры Альп. С этим смириться было проще, чем с мелочами. Например, кофейные чашки стояли на третьей полке в правом шкафчике, а не на первой полке в левом. В ящике для столовых приборов ложки лежали между ножами и вилками, а не справа от них, где было их законное место. Гораздо логичнее ведь положить приборы в ящик в том же порядке, в каком они лежат на столе?

Возможно, самое странное заключалось в том, что маркерная доска у них стояла в противоположном углу комнаты. Не то чтобы это было сильно важно, но мне постоянно казалось, что я смотрю не туда, куда нужно. А Паркер поворачивался не в ту сторону, чтобы взять маркер.

– Так. Нам крайне важно восстановить систему охлаждения «Ниньи» вместе с антенной. Я понимаю, что экипаж «Пинты» хочет от нас поскорее избавиться, но мы все будем делать нежно, без резких движений и по всем правилам. Мы воспользуемся тем, что на корабле находятся сразу две команды, и объединим усилия. Теперь вот что. ЦУП составил план, который, по их мнению, должен сработать. Начнем с системы охлаждения. – Повернувшись к доске, Паркер написал два имени: – Йорк, мы с тобой идем на капитанский мостик «Ниньи». Хочу, чтобы ты выполняла роль второго пилота, так что начинай подготовку прямо сейчас.

В комнате вдруг стало жарко. Кровь прилила к моим щекам. Ощущения были такие, словно тебя, самого младшего в старшей школе, взяли в команду по кикболу[77]. Да еще и не в последнюю очередь, со скрипом, а первым делом.

С другой стороны – кого я обманываю? Кровь отхлынула от лица, и мне уже не было жарко. Паркер следовал правилам. Меня выбрал ЦУП, и Паркер подчинился этому выбору.

– Шёнхаус и Фланнери, на вас выход в космос. Авелино и Грей помогут вам с подготовкой. Де Бер, вы со Стьюманом… Да, Сабадос?

Острые скулы Дон, казалось, вот-вот проткнут ее кожу – так сильно они напряглись.

– ЦУП сказал, что выход должны совершить Уилбурт и де Бер.

– Спасибо. Я в курсе.

Когда Паркер снова отвернулся к доске, Бенкоски скрестил руки на груди и встретился взглядом с Дон. Она открыла было рот, но он едва заметно покачал головой, и она осеклась.

В углу отсека стоял, опершись на кухонную стойку, де Бер. Он стиснул зубы и опустил голову, глядя исподлобья. Леонард от изумления раскрыл рот буквой «О», а его щеки залил румянец.

– Де Бер, ты отправляешься на борт «пчелки», чтобы при возникновении непредвиденных обстоятельств мы могли быстро вернуть наших людей на борт и оказать им медицинскую помощь. Работаете вместе с Шамун. Можете внести все необходимые изменения, чтобы превратить пташку в плавучий лазарет.

Такая пара вызывала у меня беспокойство. Во время наших регулярных медицинских осмотров он не проявлял расизм столь же явно, как в разгар своей болезни, но какие-то «шуточки» все равно срывались у него с языка. Но ни одно из его оскорблений не появится в отчете для ЦУП, если не считать строчки вроде «неидеальное общение между вторым пилотом и специалистом медицинской службы».

– Авелино. Вы с Шёнхаусом и Фланнери отвечаете за тщательную проверку планов ЦУП по выходу в космос. Мы летим уже семь месяцев, и они не понимают, каковы здесь настоящие условия. Обращайте внимание на любую дыру. Любой дефект. Любую вероятность повреждения. Если у тебя будут какие-то сомнения, я тебе доверяю. Ясно?

– Не уверен, что кому-то вообще следует доверять моему мнению.

Рафаэль слегка пожал плечами, уставившись в пол.

– Ты ставишь под вопрос мой приказ?

Рафаэль поднял глаза.

– Никак нет, сэр.

– Тогда сядь и слушай, – Паркер ткнул маркером в сторону Рафаэля. – У тебя есть работа, и я вообще-то жду, что ты будешь ее выполнять.

Вряд ли это было справедливо. Рафаэль все еще горевал и находился в состоянии шока. Конечно, он не был виноват в случившемся, но он имел полное право проживать боль и сомнения в себе, которые сопровождали… Ой. Паркер помогал ему обрести цель. Черт. Мне больше нравилось на него злиться, но я все-таки должна признать, что он выбрал неплохую стратегию.

Паркер постучал ручкой по ладони и посмотрел на всех нас.

– Мы в миллионах километров от дома. Мы не собирались все вместе в одном помещении с тех самых пор, как семь месяцев назад покинули околоземную орбиту, так что позвольте мне вам кое-что напомнить. Первое. Я командир миссии. Второе. Бенкоски – заместитель командира. Если со мной что-то случится, вы подчиняетесь ему. И его слова вы ставите выше приказов ЦУП, потому что, сколько бы там ни собралось мозгов, они не видят всего того, что видим мы. Они не знают нюансов, а значит, совершают ошибки. Я сам допустил ошибку перед последним выходом в космос. Я знал, что Леонард лучше подготовлен, но не стал настаивать на своем. Поэтому я жду, что вы не станете молчать, заметив вероятность ошибки. Я жду, что вы будете работать над решением проблемы. А еще я знаю, что никто из вас не оказался здесь по ошибке. Двенадцать человек? В этой комнате? Мы и есть весь наш мир. Так что делайте свою чертову работу, а я займусь своей.

Такое странное чувство: мне хотелось аплодировать Паркеру.

22 мая 1963 г.

Дорогой Натаниэль!

Чувствую себя плохой женой, потому что мне рассказали новости о твоем здоровье, но у меня все равно ушло несколько дней, чтобы тебе написать. Прости, что так долго молчала, хотя ты наверняка понимаешь, с чем это связано. Мы очень много работаем, и мне не хотелось просить Флоренс или Дон проводить еще больше времени за телетайпом. В конце концов, Флоренс меня подстегнула, ЗА ЧТО Я ОЧЕНЬ ЕЙ БЛАГОДАРНА.

Ты, наверное, уже знаешь, что Уилбурту и Леонарду удалось частично отремонтировать аммиачную систему. Мы все с нетерпением ждем, когда она снова заработает на полную мощность. Отчасти нам хочется, чтобы все системы вернулись к нормальной работе, но больше всего нам не терпится вернуться домой. Экипаж «Пинты» был очень любезен, но из-за такой толпы на одном корабле мы все время спотыкаемся друг о друга. Можно было бы подумать, что такая ситуация поможет нам немного разгрузить обязанности, но мы как будто только создаем друг другу еще больше работы.

Наверное, у вас с Томасом будет так же, когда он приедет. Пожалуйста, скажи, что он все еще собирается к тебе на стажировку. Потому что так я буду знать, что у тебя все хорошо. А еще я надеюсь, что он будет следить за тем, чтобы ты нормально и регулярно питался.

Я вижу, как ты сейчас скривился. Да, я вижу это даже на расстоянии миллионов километров. Помни, что я могу на тебя ворчать хоть откуда.

Другие аспекты брака требуют того, чтобы мы были рядом друг с другом, поэтому я с нетерпением жду, когда мы снова окажемся в одном гравитационном поле.

С любовью,

Эльма

* * *

Есть что-то особенно приятное в том, чтобы делать основу для пирога. Берешь всего три ингредиента, и случается магия. Хотя я бы предпочла сделать настоящую масляную основу, маргарин, который у нас был с собой, мог долго храниться и был не самым плохим на вкус. С другой стороны, я уже так долго питалась в условиях космоса, что мои требования к вкусу блюд значительно снизились.

К счастью, то же самое происходило и с остальными, так что мой шоколадный шахматный пирог все еще успешно всех подкупал. Если повезет, он поднимет всем настроение. Мы пробыли на борту «Пинты» уже две недели, и в тесноте все чувствовали напряжение.

Я прижала миску к бедру и вилкой нарезала маргарин на кусочки, бросая их в муку. Начинку я уже приготовила, и она ждала на рабочем столе в виде шоколадного супа. Методом проб и ошибок я выяснила, что при использовании сухого молока консистенция получается удачнее, если дать начинке настояться перед выпеканием. Это один из тех аспектов жизни в космосе, которые МАК просто не могла предусмотреть.

Та же история с размещением двух команд на одном корабле. За моей спиной отдыхали на кухне некоторые члены экипажа «Пинты». Видимо, они предпочли это помещение для уединения, тогда как в смотровом куполе было здорово проводить время вместе с кем-то. Флоренс и Кэм я в последний раз видела как раз в куполе.

Дон и Хайди соорудили для кухни дополнительный столик из крышки ящика и коробки и теперь собирали на нем пазл с видом на венецианский канал. Де Бер потягивал кофе, изучая старую газету с родины.

Забавно, чего мы только не делаем для собственного комфорта. Спустя какое-то время колонки газеты, которые вы в нормальной ситуации ни за что не стали бы читать, становятся источником утешения. Я и сама порой зачитывалась статьями о бейсболе только потому, что в них встречались слова «Чикаго» и «Сан-Франциско».

Я перетерла масло с мукой в крошку и поставила миску на стол. Дальше нужно добавить четыре столовые ложки воды. Дома мне хватало и трех, но влажность на борту была такой низкой, что приходилось добавлять больше, чтобы добиться правильной консистенции.

По лестнице соскользнул Рафаэль. Едва он коснулся пола, как снова оттолкнулся и приземлился рядом с де Бером. Он ударил де Бера, который был выше его, рукописной табличкой по груди.

– Это ты сделал?

– Это мог сделать кто угодно.

Де Бер оттолкнул руку Рафаэля, и я смогла разглядеть надпись на табличке.

«Туалет для цветных».

Я швырнула мерные ложки на стол.

– Какой же ты говнюк.

– Эта штука висела у невесомого туалета. – Рафаэль вырвал из рук де Бера газету. – Vai pentear macacos[78].

Де Бер вскочил со своего места, отодвинув стул назад. Он был выше Рафаэля на добрых семь сантиметров и угрожающе нависал над ним.

– Не смей ко мне прикасаться.

– С чего бы это? Я для тебя слишком темный? – Рафаэль толкнул де Бера обеими руками в грудь. – Что, я тебя запачкал?

Де Бер тоже его толкнул. А потом они оба как с цепи сорвались, размахивая кулаками и поливая друг друга грязью.

Я бросилась к ним.

– Ребята! Хватит. Хватит! Это не…

Мне пришлось резко уворачиваться, когда они повалились в мою сторону. Дон выбрала другую, более полезную тактику и подбежала к интеркому на стене.

– Паркер. Бенкоски. На кухне драка. Нужна помощь, как можно скорее.

Мы с Хайди кружили вокруг мужчин. У де Бера шла носом кровь. Рафаэль нанес ему еще один удар в живот, но подошел слишком близко, и де Бер сгреб его как мешок. Они боролись и кружили по комнате, как пара разъяренных кошек.

Я потянулась за миской с шоколадной начинкой для пирога и вылила ее содержимое им на головы. Тягучая смесь попала на обоих, залив глаза и щеки. Отплевываясь, они отпрянули друг от друга ровно настолько, чтобы мы с Хайди протиснулись между ними.

Я прижалась руками к груди Рафаэля и попыталась загородить де Бера. Под моими ладонями лихорадочно билось его сердце. Я стояла так близко к нему, что увидела: он не просто разъярен. По щекам у него текли, смешиваясь с шоколадом, слезы.

– Пожалуйста, – я вцепилась пальцами в его летный комбинезон, пытаясь удержать на месте: – Пожалуйста, не надо.

– Де Бер! – вскричала Хайди.

Она пошатнулась и попала в мое поле зрения.

Мгновение спустя де Бер бросился на Рафаэля сбоку. Рукой я вцепилась в его летный комбинезон, так что мне пришлось ковылять вслед за ними.

– Какого черта тут происходит?

Паркер схватил де Бера, обхватил его рукой за шею и потянул назад.

Бенкоски же оттащил Рафаэля. Я отпустила его. Ладони у меня были липкие от шоколада.

И вот теперь адреналин дал о себе знать. Руки у меня тряслись, а пульс стучал позади коленей. Шея горела.

– Повторяю: какого черта тут происходит?

Каким-то чудом Паркеру удалось заломить руку де Бера за спину и поставить его на колени. Спереди его костюм был заляпан шоколадом.

Оба мужчины сердито уставились в пол, но проклятая военная «честь» заставляла их молчать. Они могли друг друга ударить, но не дай бог кто-то на кого-то настучит. Вот только свидетельств их драки хватало даже без следов шоколада.

– Йорк. Положение дел.

Паркер перевел взгляд на меня.

Наверное, я обладала не меньшей честью пилота, потому что мне не хотелось, чтобы у Рафаэля были неприятности. Если бы все начал де Бер, я бы ни секунды не колебалась, но табличку командование наверняка проигнорирует. Важно здесь было лишь то, что развязал драку Рафаэль.

– Йорк, когда я пришел, ты была в самой гуще событий, а я теперь весь в шоколаде. Положение дел. Немедленно.

Я со вздохом нагнулась и подняла табличку с пола.

– Де Бер это повесил на невесомый туалет.

Де Бер поморщился. Сперва я подумала, что это он из-за моих слов, но он с шипением втянул в себя воздух. Паркер еще сильнее заломил ему руку.

– Твоих рук дело?

Бенкоски, стоя за спиной Рафаэля, закатил глаза.

– Господи, Ван.

Как, блин, де Бера вообще допустили к этой миссии? Он ничуть не собирался отступать. Он вздернул подбородок, кивая на Рафаэля.

– Никто, кроме него, этого не видел. Может, он сам эту штуку туда повесил.

Тут Паркер наклонился к самому уху де Бера и переключился на африкаанс.

– Begin met ’n verskoning en laat my glo dit, of jy sal nie aan Mars raak nie[79].

Что бы это ни значило, де Бер немного побледнел. Он облизал губы и в замешательстве заморгал, почувствовав вкус шоколада.

– А он передо мной будет извиняться?

Мне захотелось влепить ему пощечину, но какой от этого был бы толк? Хотя искушение было велико. Меня удивило, что Рафаэль поддался такому искушению. Пожалуй, из всех нас он был самый уравновешенный. Хотя, с другой стороны, сейчас его возбудимость имела веское оправдание. Бедняга.

Рафаэль обмяк в руках Бенкоски, и казалось, что его уже не сдерживают, а просто помогают ему не упасть. Он поднял голову.

– Прости, что я тебя ударил. Мне стоило сообщить о своих тревогах командиру. Я прошу прощения за то, что создал проблемы. И за то, что испортил пирог Эльмы.

Я почти физически чувствовала, как вся гравитация в комнате устремилась к де Беру. Я бы не выдержала тяжести этих взглядов. Паркер не стал ослаблять хватку, и де Бер под давлением наклонился вперед.

Может, это Паркер заломил его руку еще сильнее. А может, он наконец понял, что ему никого не получится убедить в своей непричастности к табличке. Как бы то ни было, он резко выдохнул, опустив свободное плечо.

– Это была шутка.

– Очень смешно, – Паркер склонился над де Бером, но взгляд его был направлен на меня. – Оказывается, шутка тоже может быть оскорбительной. А еще. Это не извинение.

У меня перехватило дыхание. Де Бер не извинился, но неужели Паркер таким образом попросил прощения у меня?

– Оба наказаны, пока не остынете, – Паркер отпустил руку де Бера. – Бенкоски, возьмешь их на себя?

– Так точно.

Бенкоски отпустил Рафаэля и отступил на шаг назад, уперев руки в бока и рассматривая обоих мужчин.

Мы с Хайди и Дон неловко стояли, пока Бенкоски уводил Рафаэля и де Бера. Я подошла к рабочему столу и взяла полотенце. За моей спиной Паркер сказал:

– Йорк, в следующий раз не швыряй в них тесто.

– Это первое, что мне под руку попало.

– Конечно. Но жутко вкусный пирог насмарку, – Паркер прочистил горло. – Сабадос… ЦУП не докладывай. Не хочу, чтобы на Земле эта история попала в новости. Сами со всем разберемся.

* * *

Я смотрела на письмо, которое написала Натаниэлю, кусая нижнюю губу. Как бы мне ни хотелось рассказать ему о вчерашней драке, я разделяла мнение Паркера, что лучше нам сохранить ее в тайне.

Поток воздуха от вентилятора обзорного купола шевелил уголок бумаги. Леонард тоже был здесь, он изучал последние данные с орбитального аппарата, который летал вокруг Марса еще со времен зонда «Дружба». Когда с де Бера сняли ограничения, я старалась не оставлять Леонарда одного, но мне все-таки хотелось попасть в коммуникационный модуль, пока там дежурила Флоренс. К тому же Леонард был взрослым.

Я прочистила горло и оттолкнулась, подлетев к нему немного поближе.

– Я в связной модуль. Зови, если что-то будет нужно.

– Я справлюсь, Эльма.

Он поднял голову, и ему пришлось повернуть немного руку, чтобы не закружиться.

– Знаю. Просто…

Тот факт, что нас обоих посещали мысли о возможных проблемах, повис в воздухе гигантским красным флагом. Но я не придумала, как решить эту проблему. Пока не придумала.

Я развернулась в воздухе и оттолкнулась, двинувшись в сторону люка. С вынужденным объединением двух команд мы справлялись разными способами. Так, Флоренс занималась отправкой писем от членов экипажа «Ниньи», а Дон была ответственна за «Пинту». Из-за этого я писала неохотно, и, зная, что Флоренс перепечатывает наши сообщения буква за буквой, была немногословной. Мне не хотелось, чтобы у нее появилась еще одна причина меня ненавидеть, если ей придется работать сильно больше. Полагаю, письма от Натаниэля были такими короткими по той же причине. После той ситуации с шифрованием мы больше не могли обмениваться сообщениями с той же регулярностью.

Я отталкивалась от стен коридора и передвигалась в сторону коммуникационного модуля. Сложенное письмо лежало в кармане моего летного комбинезона. Передо мной прямо в проходе висел в воздухе Паркер. Я приблизилась и развернулась, ориентируясь на его положение в пространстве. Он едва отвел взгляд от того, что происходило внутри.

У него было такое напряженное лицо… Мне это совсем не нравилось. Я ухватилась за поручень и замерла бок о бок с Паркером. Внутри модуля Дон и Флоренс склонились над блоком связи, а Рафаэль и Уилбурт парили под ними, разглядывая внутренности телетайпа.

– Что…

– Мы потеряли связь с Землей.

Глава двадцать восьмая

Бортовой журнал первой марсианской экспедиции, командир Стетсон Паркер.

29 мая 1963 г., 11:47.

Протоколы связи завершены. Спустя два дня связь с МАК не восстановилась.

– Йорк. – Голос Паркера раздался так неожиданно, что я подпрыгнула, разбрызгивая грязь по всему садовому модулю, куда я ушла, чтобы не мешаться под ногами. – Прости. Не хотел… Есть минутка?

Прижав руку к груди, словно какая-то фифа из старых сериалов про Флэша Гордона, я повернулась к Паркеру лицом. Мне кажется, он мог разглядеть, как колотится под ладонью мое сердце, но, по крайней мере, голос у меня был ровным.

– Конечно.

– Нужно твое мнение по кадровому составу.

Я подошла к стеллажу с инструментами – якобы за веником, чтобы убрать грязь, пока она повсюду не разлетелась, но на самом деле мне срочно нужно было отвернуться, потому что у меня отвисла челюсть. Паркера интересовало мое мнение. Мое. В открытый рот со свистом проник поток воздуха. Я сглотнула.

– Продолжай.

Когда я снова к нему повернулась, на его лице читалось облегчение. Кто этот незнакомец? Паркер кивнул и сразу перешел к делу, вернувшись в образ уверенного в себе командира.

– В системе связи «Пинты» не обнаружили никаких неполадок. Мы по-прежнему получаем сигналы дистанционного наведения с «Санты-Марии», но с Земли – ничего.

Повисла пауза, и я поняла, почему Паркер так обеспокоен, пусть он и скрывал это с завидным мастерством. Связи с Землей не было уже два дня.

– Проблема может быть со стороны МАК.

– У них пять радиоантенн направлены на нас, а еще есть вспомогательные устройства для всех вспомогательных систем.

– Точно.

Так странно – лелеять себя надеждой, что с твоим кораблем что-то не так, когда ты находишься за миллионы километров от дома. Ну другой вариант означал бы, что на Земле случилось что-то ужасное. Еще один метеорит наверняка бы заметили, верно? Учитывая, что у нас теперь есть множество спутников и «Лунетта». Наверняка все обитатели Земли в порядке, просто какая-то проблема с электричеством.

– Так что все-таки есть вероятность, что проблема в нас. Лучший способ исключить эту возможность – полностью возобновить работу всех систем на борту «Ниньи» и заодно проверить нашу радиосвязь. Как думаешь, Авелино справится с выходом в открытый космос?

Я схватилась за веник и сгребла комочки почвы в одну небольшую кучку. Рафаэль ни с кем больше не дрался, но глубоко скорбел. С другой стороны, он был настоящим профессионалом и знал «Нинью» лучше, чем кто-либо другой.

– Да… Но, может, лучше выпустить команду из трех человек, как мы делали для установки солнечных батарей? Тогда, если у него возникнет какая-то проблема, двое других помогут ему вернуться на борт.

Паркер кивнул.

– Я думал примерно о том же. Тогда пойдете ты и Фланнери.

На этот раз из меня вырвался то ли смешок, то ли вздох. Как будто меня ударили в живот. Я присела и соскребла кучку грязи в совок.

– И откуда эта внезапная вера в меня?

– Прости. – Еще одно извинение! Я крепко сжала веник в руках на случай, если окажется, что тело Паркера захватил космический пришелец. – Я… Я знаю, что у нас с тобой… не все было гладко, но теперь, когда Терразаса с нами нет, ты стала старшим космонавтом. Мне лучше работается со вторым пилотом.

Он смотрел в пол, опершись на одну из высоких грядок. До меня внезапно (и слишком поздно) дошло, что он знал Терразаса дольше, чем кто-либо из нас. Паркер столь успешно скрывал свои чувства за военной маской спокойствия, что я даже не допускала мысли, будто он может по-настоящему горевать. Он просто продолжал делать свою работу.

Я выпрямилась, высыпала комочки почвы обратно на грядку с редькой и убрала веник с совком на место.

– Я тоже по нему скучаю.

На скулах у Паркера заиграли желваки, хотя поза оставалась расслабленной. Его взгляд был по-прежнему прикован к полу, но он одарил меня своим фирменным резким кивком.

– Хорошо. Я поговорю с Фланнери и Авелино, и тогда можно будет всем вместе подумать над планом выхода. – Паркер выпрямился и повернулся к двери, избегая моего взгляда. – Не буду больше отвлекать.

* * *

Мое собственное дыхание внутри шлема звучало почти так же громко, как шипение встроенных в скафандр вентиляторов. Я не сводила глаз с датчика давления, ожидая момента, когда можно будет открыть наружный шлюз. Шлюз, находившийся ближе всего к антенне, был слишком маленьким, и втроем мы бы там не поместились. Даже если бы у каждого из нас не было с собой оборудования для ремонта, нам бы все равно мешали жесткие, герметичные скафандры для выхода в открытый космос. Поэтому мы воспользовались одним из больших шлюзов в передней части корабля – он был предназначен для загрузки грузов в «пчелку».

Необходимое оборудование плавало вокруг нас, привязанное специальными тросами. Слышался металлический лязг. Показатели давления упали. Воздух вышел из шлюза, и все вокруг заполнила зловещая тишина. Я проплыла вперед, сражаясь с жестким скафандром, и отдраила люк. Потом я потянула его на себя, одновременно пристегнув страховочный трос к одному из поручней, которые усеивали поверхность корпуса на «Нинье». Замок пристегнут. Защелкнут. Черное на черном. После этого я вытащила наружу ящик с оборудованием и тоже его закрепила. Оттолкнувшись пальцами, я выплыла из просторного люка, ухватилась за один из поручней и спустилась по нему вниз, чтобы пропустить Рафаэля. Здесь я также пристегнулась тросом.

Оба троса мягко притягивали меня к кораблю. В бассейне нулевой плавучести этого не происходит из-за сопротивления воды, но в космосе тросы оказывают заметное притяжение. Как будто я нуждалась в напоминании, что я не в симуляторе. Ногти проехались по внутренней части перчаток, когда я привязывала ящик с инструментами к скафандру, чтобы таскать его за собой. Теперь, когда я все закрепила и перепроверила, можно было оглядеться.

Я парила в космосе, и комок горя и злости в моей груди немного разжался. Какая-то часть меня ждала, что космос будет синим. Это все из-за многих часов, проведенных в бассейне с имитацией корпуса «Ниньи». Но на самом деле космос был густо-черным. Если на корабле выключали свет к ночи, в иллюминатор было видно звезды, но между вами все равно была преграда. Сейчас, когда я вышла в открытый космос, я смотрела на него сквозь стекло, но зато поле видимости ничем не ограничивалось.

Неважно, сколько раз ты выходишь в космос, звезды никогда не теряют своего очарования. На фоне этой безграничной черноты они ослепительно сияли. Единственную границу рисовал корпус нашего корабля, сверкающий в солнечном свете золотом и серебром.

Когда Рафаэль протянул руку из шлюза, я задержала дыхание. Я не могла дышать, пока он не пристегнулся. Он отвернулся от меня, тоже глядя на необъятные просторы вокруг. Это один из немногих моментов отдыха, которые мы можем себе позволить во время выхода в открытый космос.

Пока мы ждали Леонарда, я вглядывалась в бесконечную черноту. Наверное, сколько бы еще раз я ни увидела звезды, этот момент всегда будет для меня священным. Я забормотала себе под нос:

– Baruch ata Adonai, Eloheinu, melekh ha’olam, she’hekheyanu v’kiy’manu v’higi’anu la’z’man ha’ze…[80]

Затрещал приемник, и раздался голос Паркера.

– Йорк, повтори?

– Я просто… – Молюсь. – Говорю сама с собой.

– На идише?

– Ну, вообще-то на иврите. – У него часто просыпалась любовь к языкам, но на этот раз мне совсем не хотелось вдаваться в объяснения. – Когда вернемся, я тебя научу.

– До этого момента постарайтесь не засорять связь.

Как будто это не он расспрашивал меня о языках.

Но мы все-таки вышли в открытый космос, не имея возможности проконсультироваться с ЦУП, и даже после трехдневного планирования Паркер наверняка чувствовал давление. За это я не могла его критиковать.

– Так точно, сэр.

Леонард наконец пристегнулся и развернулся, чтобы установить над люком шлюза теплозащитный экран. Люк останется открытым на случай чрезвычайной ситуации, чтобы мы могли быстро вернуться. Я молила бога, чтобы такая предосторожность нам не пригодилась.

Отвернувшись от шлюза, Леонард доложил:

– Нинья, говорит EV1. Все трое вышли в открытый космос и готовы к работе.

– Подтверждаю, EV1. Мы вас видим.

– Давайте за работу.

Голос Рафаэля был таким требовательным, что я тут же отодвинулась от люка.

Я двинулась за Леонардом, осторожно перебирая поручни. Мы перемещались к нижней части кругового коридора, и мои ноги летели за мной, заставляя чувствовать себя Супервумен. Разве что у нее не было троса, который не давал ей улететь в космос. Если трос оборвется… этого я очень боялась. Как бы мне ни нравились виды отсюда, невозможно не думать о том, что если ты упадешь, то это навсегда. Но этот страх означал, что я очень, очень внимательно пристегивала крючок и неизменно следовала всем правилам. Замок пристегнут. Защелкнут. Черное на черном.

– Вот из-за этого мой племянник думает, что я Супермен.

Паркер не стал отчитывать Леонарда за болтовню.

Я закрепила трос на очередном поручне и стала спускаться дальше. Если бы Томми меня сейчас видел, он бы визжал от восторга. В горле у меня встал комок.

– С моим все так же.

Впереди Леонард добрался до обрубка, на месте которого раньше была антенна. Он зацепился ногами за поручень и стал сматывать трос, удерживавший сумку с инструментами. Контейнер из майлара был узким, а в длину почти с человека. У Леонарда был запасной шест для антенны, который позволял не крепить ее вплотную к кораблю.

Мы с Рафаэлем замерли рядом. Я размотала трос своего фиксатора для ног и вставила штекер в один из маленьких механических широкоугольных приемников, которыми был усеян корпус «Ниньи».

Голенище фиксатора опустилось и заблокировалось. Появилась черная линия, подтверждая, что все в порядке. Но я все равно еще раз потянула замок на себя и покрутила в разные стороны, чтобы удостовериться, что он закреплен надежно. Потом я собрала волю в кулак, просунула носки ботинок в петлю ножного фиксатора и повернула пятку внутрь, чтобы она встала в ограничитель. Зафиксировав обе ноги, я прикрепила свою сумку с инструментами к поручню на корпусе.

Мимо меня проплыл Рафаэль. Его сумка лениво плыла в вакууме, слегка вращаясь. Через шлем сложно было что-то разглядеть, но мне кажется, что он смотрел в то место, куда попало тело Терразаса.

– Все нормально?

– Полный порядок. – Рафаэль двигался как оживший робот. – Просто анализирую порядок действий. Не вижу ничего такого, из-за чего нужно менять планы. Для начала удалим и закрепим поврежденный участок.

Я извлекла из своей сумки мешок для «мусора». Он был искусно спроектирован, и внутри его покрывала щетина, слои которой сходились в середине. Протолкнуть эти щетинки было несложно, но они помогали удержать дрейфующий мусор внутри. Очень удобно в условиях невесомости, когда руки должны быть свободными. Я вытянула из мешка выдвижной трос и прикрепила его к поручню, подвинув к приемнику, где Рафаэль и Леонард могли легко до него дотянуться.

Леонард повернул свой ножной фиксатор так, чтобы оказаться лицом к сломанному стержню, к которому была прикручена антенна. Рафаэль тем временем приступил к вылавливанию кабелей. Некоторые из них совсем оторвались, другие плавали в нескольких метрах от нас.

Леонард отсоединил от рабочей мини-станции у себя на груди торцевой ключ и приладил его к болту. Жесткие перчатки соскользнули с ключа, и он выругался на каком-то непонятном языке. Привязанный к станции ключ далеко улететь не мог, но сердце все равно замирает в груди, когда ты думаешь, что инструмент вот-вот уплывет в глубины космоса.

Я ухмыльнулась сквозь шлем.

– Это латынь или греческий?

– Греческий.

Я помогла ему зафиксировать обрубок антенны, пока он ловил торцевой ключ.

– Не хочешь перевести?

– Иди к воронам. – Леонард снова поставил на место ключ и заново закрепил ножной фиксатор. Ключ соскользнул, но Леонард его не отпустил. – Мне сразу по нескольким причинам нравится. Во-первых, какая ирония, что эти слова слетают с губ чернокожего.

Я уставилась на него, пытаясь все это сопоставить.

– Потому что… это греческий?

Он рассмеялся.

– Порой ты меня умиляешь. Нет. Из-за законов Джима Кроу[81]. Таким образом выражение «Иди к воронам» приобретает современное значение, которого не было в древнегреческом варианте. Что-то из серии: «Не бросай меня в терновый куст», – он вытащил болт из основания антенны и протянул мне: – Пожалуйста, скажи, что ты поняла отсылку.

– Так точно, Братец Космонавт[82].

Тут он громко загоготал, отчего микрофон у него даже зашипел.

Я залилась румянцем от облегчения, потому что, если честно, шуточка была на грани. Я легко могла бы сказать что-то в этом роде Юджину, но не была уверена, что наши отношения с Леонардом достигли той же степени близости. Я сунула болт в мешок для мусора.

– Так какое значение было в древнегреческом?

– Похороны тогда были очень важны, – Леонард приставил ключ к следующему болту и сперва убедился, что он держится крепко, – поэтому фразой «Иди к воронам» выражали надежду, что твое тело просто сгниет, став пищей для ворон.

Рафаэль рядом с нами замер. В руках он сжимал частично свернутый кабель.

– Если кого-то не похоронить, он лишается шанса на участие в загробной жизни и…

Я положила ладонь Леонарду на руку, давая сигнал замолчать. Хотя в скафандре он скорее увидел это движение, чем почувствовал.

– А хочешь я тебе скажу мое любимое ругательство на идише?

– Конечно.

И тут я вдруг поняла, что загнала себя в тупик. В идише было множество замечательных ругательств, но все они вращались вокруг смерти или погребения. А если и нет, то все равно были достаточно болезненными. Например: «Беда для человека – все равно что ржавчина для железа». Прочие касались концепций, которые, по мнению моей мамы, мне знать точно не следовало. Я подвинула мешок для мусора поближе, пытаясь скрыть свое замешательство. Что бы сказала тетя Эстер? И тут в голове у меня возникло целое море вариантов.

– A yid hot akht un tsvantsik protsent pakhed, tsvey protsent tsuker, un zibetsik protsent khutspe.

В шлеме раздался голос Паркера.

– Я пытался не влезать, но что это значит?

– Я думала, ты хочешь, чтобы мы не засоряли эфир.

Рафаэль распахнул глаза и продолжил сматывать кабель, как будто и не прекращал этого делать.

Паркер фыркнул.

– Ты меня искушаешь языками.

– Так всегда говорила моя тетя Эстер: «Еврей – это двадцать восемь процентов страха, два процента сахара и семьдесят процентов хуцпы[83]».

– Это все объясняет.

– Вот спасибо. Но имей в виду, что я еврейка с юга, так что процент сахара у меня выше.

Леонард передал мне следующий болт для утилизации.

– Ну, сахар-то весь снаружи, да? Никому не докажешь, что ты внутри вся такая мягкая и сладкая.

Леонард перешел на неформальные шутки вроде тех, что я слышала от Юджина и Миртл, и я расплылась в улыбке, чувствуя некое ликование. В последнее время мне не удавалось почувствовать себя частью команды, но теперь я была к этому максимально близка. Кстати, о команде…

– Рафаэль. Давай какое-нибудь португальское ругательство.

Рафаэль перевязал кабель, который держал в руках, и принялся за следующий.

– В Бразилии мы ничего не делаем, чтобы «покрасоваться». Мы делаем что-то para inglês ver[84].

Паркер присвистнул.

– Ай.

– Что это значит?

– Мы делаем что-то, чтобы это видели англичане.

* * *

С технической точки зрения, нам всем необязательно было находиться в коммуникационном модуле «Ниньи» или рядом с ним, когда через два дня после окончания ремонта Флоренс снова запустила систему связи. По правде говоря, все, кроме Флоренс и Рафаэля, могли спокойно остаться на «Пинте». Но вместо этого на борт «Ниньи» перешел весь ее экипаж под тем предлогом, что можно сэкономить топливо «пчелки», совершив один-единственный переход.

Садовый модуль нуждался в уходе. Кэм хотела убедиться, что в медицинском модуле все в порядке. Леонарду нужна была его газета. Мне для вычислений нужны были справочники.

Паркер смирился со всеми этими сказками.

В круговом коридоре царил сумрак: работала только треть светильников. Изначально мы планировали в первую очередь разобраться с ремонтом системы охлаждения, но Паркер и Бенкоски хотели убедиться, что с прекращением радиосвязи столкнулась не только «Пинта». А для этого нам нужна была еще одна работающая система радиосвязи дальнего действия.

Когда все показатели загорелись зеленым, Флоренс заговорила в микрофон.

– Так, «Пинта». Запускайте тестовый сигнал.

В связном модуле «Пинты» ответила Дон.

– Нинья, подтверждаю. Начинаем тестовый сигнал.

Я парила прямо над головой Леонарда, так что мне прекрасно были видны шкалы и индикаторы, подпрыгивающие в ответ на невидимые сигналы.

Так интересно, как один и тот же стимул может одновременно вызывать две разные реакции.

С одной стороны, я почувствовала облегчение, потому что с ремонтом мы однозначно преуспели.

С другой стороны, у меня все внутри оборвалось, как если бы отчаяние обладало силой тяжести. Если с сигналами «Ниньи» все в порядке, значит, проблема была на Земле.

Мы уже неделю были без связи. Час, два, а то и полдня еще можно списать на какой-то сбой. Но, учитывая, сколько у МАК ресурсов… – да сколько, черт возьми, ресурсов у целой планеты! – тот факт, что связи с ними так и не было, заставил меня похолодеть.

Натаниэль… что же происходит дома?

Глава двадцать девятая

Бортовой журнал первой марсианской экспедиции, командир Стетсон Паркер.

10 июня 1963 г., 23:13.

Завершен ремонт аммиачной системы «Ниньи».

Спустя четырнадцать дней связь с МАК не восстановилась.

Что выдает во мне еврейку и южанку, так это сила моего желания накормить окружающих. Понедельничные утренние собрания на борту «Пинты» проходили не за завтраком, как дома – то есть на «Нинье». Не знаю, почему у них на собраниях был только кофе. Может, Дон с Хайди пытались утвердиться в роли ученых и избегали домоводства. А может, у них в команде никто не любил готовить.

Но прошло уже две недели с тех пор, как пропала связь с Землей, и мне нужно было что-то приготовить.

Мало что доставляет больше удовольствия, чем запах свежеиспеченного печенья. Учитывая, что в составе у него были сухое молоко, обезвоженные яйца и искусственное масло, получилось неплохо. Маму бы привели в ужас мизерное количество слоев и несколько медовый вкус, но для нас такой расклад в какой-то момент превратился в норму.

Паркер и Бенкоски соскользнули по лестнице на кухню один за другим, словно катаясь на аттракционе в парке развлечений.

Бенкоски поднял голову и принюхался.

– Ну, не знаю, Стетсон… Я могу и передумать насчет разделения.

– Ты ее не получишь, – Паркер подошел к доске. – Но мы будем высылать гуманитарную помощь.

– Разделения?

Я ополоснула в раковине миску, в которой замешивала тесто.

– На собрании это обсудим, – Паркер взял тряпку и бросил мне: – Можешь намочить?

Тряпка шлепнулась на чистый рабочий стол, оставив на нержавеющей стали сероватое пятно.

– Конечно. – Я отставила миску и полностью посвятила себя заботе о нуждах нашего командира, прости господи. Выжимая тряпку, я ухитрилась ничего не сказать вслух. Хотя я, возможно, слишком сильно ее скрутила. – Держи.

Должна признать, в глубине души я надеялась, что попаду тряпкой в Паркера, но он ловко поймал ее в воздухе как ракета-перехватчик. Повернувшись к доске, он стер написанное.

– Бенкоски, устрой встречу для пилотов и штурманов после общего собрания.

– Я тебе секретарша, что ли?

– Ты мне второй пилот.

– Я бы мог возразить, что, раз уж ты на моем корабле, то это ты мой второй пилот.

– Тогда заместитель? Помощник командира? Правая рука? Да без разницы, – Паркер бросил ему ручку. – Это значит, что ты занимаешься документами.

Так вот зачем Паркеру второй пилот! Я покачала головой и вернулась к мытью посуды. Я так яростно терла миску губкой, что ее шуршание соперничало со скрипом маркера по пластиковой доске. Поставив миску на решетку УФ-стерилизатора, я вытерла рабочую поверхность. Даже удивительно, насколько мне становится лучше, когда на кухне чисто.

Я открыла дверцу духовки и проверила печенье. Хотя в теории духовки на двух кораблях были идентичны, на практике оказалось, что у нас, на борту «Ниньи», духовка грела сильнее, и на «Пинте» я все еще пыталась приноровиться. В кухню вырвались клубы горячего пара, наполняя воздух ароматом сдобного теста и масляной сладости. Сверху печенье подрумянилось и обрело красивый золотисто-коричневый цвет. Принято к сведению. Как выяснилось, более медленный и слабый нагрев хорошо сказывался на моей выпечке.

Я взяла прихватку и вытащила противень из духовки. А потом, то ли из щедрости, то ли из желания получить похвалу, я повернулась с печеньем к Паркеру и Бенкоски.

Паркер писал на доске штатное расписание. Как это часто бывает, первым делом я заметила свое имя. Напротив него были слова: «штурман-вычислитель/второй пилот».

Каким-то чудом мне удалось не уронить противень. Но из меня все равно вырвался писк.

Бенкоски обернулся.

– Ух ты… Ты просто ангел.

– Гм. Спасибо. – Я подошла с печеньем поближе, не сводя глаз с доски. Команды снова были разделены, и, кажется, нам предстояло вернуться на свой корабль. – Осторожно. Противень горячий.

Паркер сунул блокнот под мышку и взял печенье.

– Благодарю, мэм.

– Мэм? С каких это пор я стала мэм?

– Это только когда ты готовишь, – он помахал печеньем у меня перед лицом, а затем поднес к носу, с удовольствием вдыхая аромат: – Место женщины на кухне и все такое.

Я закатила глаза.

– Ну конечно. Эту работу я легко получила.

– А в остальное время ты штурман.

Я указала подбородком на доску.

– Или второй пилот?..

Бенкоски одной рукой хлопнул меня по плечу, а другой ухватил с противня печенье.

– Поздравляю с повышением.

– Погодите… Это насовсем?

Паркер пожал плечами, как будто ничего особенного не происходило.

– Тебе нужно расписание, где мы тасуем команды и ставим де Бера на один корабль с Фланнери и Грей?

Не может быть, чтобы он всерьез хотел сделать меня вторым пилотом. Женщин все еще не набирали для пилотирования больших ракет. Даже для спуска на Землю с «Лунетты». Даже в качестве вторых пилотов.

– А что с Авелино?

Паркер, не отрывая от меня взгляда, откусил кусок печенья и медленно разжевал. Проглотив, он большим пальцем убрал с губы крошку.

– Я в журнале ему одни хвалебные оды пою. Как думаешь, сейчас это справедливо?

Когда мы закончили с ремонтом антенны и сняли скафандры, один глаз Рафаэля был покрыт слезами. Он ничего нам даже не сказал. Если бы он не вел себя так тихо и периодически не застывал посреди какого-то действия, никто бы и не догадался, что его что-то беспокоит. Но второй пилот не мог себе позволить замереть, пусть даже на мгновенье.

А что насчет моей собственной тревоги? Я подошла к стойке и поставила на нее противень. С минуты на минуту начнут приходить остальные.

– Можно с тобой поговорить?

Паркер вздохнул и передал блокнот Бенкоски.

– Запиши все остальное.

– Я не секретарь.

– Не заставляй меня включать босса, приятель. – Паркер подошел ко мне и, опершись о стойку, откусил еще кусок печенья. С набитым ртом он спросил: – Ну?

– Я понимаю твое беспокойство по поводу Рафаэля, но… ты же знаешь мою историю.

– Думаешь, у нас тут сейчас найдется кто-то без тревоги? У нас уже две недели нет связи с Землей.

Я подвинула противень, выравнивая его по краю стойки, чтобы не смотреть на Паркера.

– Я к тому, что если ты доверяешь мне, то можешь доверять и ему.

– Что такое? А куда делось это твое «женщины столь же квалифицированны, как и мужчины»? «Моя тревога не представляет проблем»? А еще «ракеты достаточно безопасны, даже для дам»? Хочешь сказать, что ошибалась? Хочешь сказать, что ни на что, кроме готовки и стирки, не годишься?

– Нет. – Боже, ну какой же он мудак. Атакует меня моими же словами. – Я просто не понимаю, почему ты выбрал меня вместо Рафаэля.

– Значит, ты ставишь под сомнение мои решения? Впрочем, чему я удивляюсь?

– Видишь! – я развернулась на пятках и посмотрела ему в глаза. – Мы с тобой все время ругаемся. Почему ты хочешь, чтобы я стала твоим вторым пилотом?

Он наклонился вперед.

– Потому что ты не из тех, кто просто стерпит мои шутки. Потому что я видел тебя в кризисной ситуации, и ты до жути организованна. Потому что ты капец какой хороший пилот. Потому что я командир миссии, и это мой приказ. Есть еще вопросы, черт побери?

Все мое тело гудело, словно сердце превратилось в неисправный двигатель. Не знаю как, но мне удалось поднять подбородок.

– Да. Это что, комплименты?

Паркер рассмеялся, и, черт бы все побрал, у него был приятный смех. Он запрокинул голову, а на щеках у него выступили ямочки. Но потом смех резко оборвался, и он выпрямился.

– Нет. Это были критические оценки, – он показал мне остатки печенья. – А вот тебе комплимент: печенье чертовски вкусное.

Он закинул последний кусок в рот и как ни в чем не бывало вернулся к доске.

Я не успела еще толком справиться с потрясением, как на кухню из садового модуля пришли де Бер и Хайди. Я встряхнула головой, чтобы немного прийти в себя, и открыла ящик. Хотела взять лопатку, вот только оказалось, что это ящик для полотенец. Зачем хранить кухонные полотенца рядом с плитой? Но раз уж я наткнулась на них, то взяла одно и бросила в миску для подачи печенья. За моей спиной подтягивались на собрание остальные члены экипажей двух кораблей. По кухне неслись обрывки разговоров.

– …лучшая опера Россини…

– …а потом главный герой умирает в середине книги…

– …думаю, джин уже должен быть готов…

– Джин? Я могу выступить в качестве добровольца… – я оглянулась через плечо и увидела Кэм. Она разговаривала с Леонардом: – Ты подстриглась!

Я знаю, это глупо. Но она отрезала свои длинные темные волосы, которые спускались до середины спины, и подстриглась под машинку, так что ее новый имидж первым бросился мне в глаза.

Она зарделась и провела рукой по темному бархатному ежику. Теперь, когда вокруг нее не было облака волос, глаза у нее казались огромными.

– Я просто устала с ними бороться в невесомости.

– Может, мне тоже стоит об этом подумать. Хотя вряд ли Натаниэлю понравится.

Внутри у меня все сжалось. Все вокруг, даже такие мелочи, напоминало мне о том, что мы не имеем ни малейшего понятия о происходящем на Земле. Во Вселенной не хватает печенья. Я открыла непонятно расположенный ящик, в котором на «Пинте» хранили кухонную утварь, вытащила лопаточку и стала перекладывать печенье в миску.

Когда я закончила, все уже были в сборе, в разной степени готовности к собранию. Витавшие в воздухе ароматы кофе и печенья напоминали о доме. Я уселась рядом с Леонардом, который потянулся за печеньем с широкой улыбкой.

Де Бер двинулся было к миске с печеньем, но вдруг остановился. Уголки его рта опустились. Он сел рядом с Хайди с одной лишь чашкой кофе. Ну и зря.

– Ну что, ребята, – Паркер постучал по маркерной доске. – Вы можете обратить внимание, что мы снова делим экипажи по первоначальной схеме, но с парой корректировок. Йорк возьмет на себя обязанности второго пилота на «Нинье», а здесь Фёгели будет тренироваться с Шамун, чтобы освежить свои медицинские навыки. Шамун по-прежнему будет сюда прилетать в случае чего-то серьезного, но, надеюсь, нам удастся немного сократить количество вылетов на «пчелке».

Грэм поднял руку.

Паркер дернул подбородком.

– Говори.

– Мне просто интересно, если мы преследуем цель снизить количество вылетов на «пчелке», почему мы снова разделяем экипажи? Разве не лучше всем остаться здесь? Особенно учитывая обстоятельства.

– Наша цель заключается в том, чтобы все добрались до Марса, а потом вернулись на Землю в целости и сохранности, – Паркер постучал по доске: – До потери связи ЦУП хотел, чтобы «Нинья» снова полностью функционировала и была укомплектована экипажем, поэтому так мы и сделаем.

Де Бер заерзал на стуле, но Дон опустила ладонь ему на колено и сама подняла руку. Только ждать разрешения Паркера заговорить она не стала.

– ЦУП планировал распределить состав не так. Де Бер должен был перейти на борт «Ниньи» и присоединиться к отряду для высадки на Марс.

Ага. Так вот в чем дело. Меня пробила холодная дрожь. Опять я заняла чье-то место, а у де Бера нет никаких оснований идти на попятный.

Бенкоски шагнул вперед, резко махнув ладонью.

– На данный момент ЦУП не владеет информацией в полной мере, так что состав будет именно таким.

– Верно, – Паркер хищно улыбнулся и повернулся к де Беру. – После собрания у нас будет встреча пилотов и штурманов. Нужно обсудить предстоящую корректировку курса. Де Бер… Ты будешь конспектировать. Я теперь знаю, что у тебя хороший почерк.

* * *

Отталкиваясь ногами, я плыла по круговому коридору «Ниньи» в сторону капитанского мостика. В руках у меня был пакетик с куском шахматного пирога. Когда передо мной возник коммуникационный модуль, я ухватилась за поручень и по инерции скользнула внутрь. Флоренс парила в невесомости в своем спальном мешке. Она переместила мешок сюда на тот случай, если с Земли придет какой-то сигнал, чего не было вот уже три недели и один день.

Она продолжала вышивать, и теперь на звездном поле ее работы угадывалось созвездие Ориона. Флоренс вставила иголку в уголок.

– Чем обязана?

– Принесла тебе немного пирога.

Я подтолкнула пакетик в ее сторону, и он, вращаясь, поплыл через модуль.

Флоренс, широко улыбаясь, подхватила его.

– Я тебя обожаю.

Я фыркнула.

– По крайней мере, прямо сейчас, – она подмигнула, – если и дальше будешь привлекать меня своим пирогом…

– Пирог привлек.

– И нет тревог… – она открыла пакет и втянула ноздрями запах, – хотя я серьезно. Можешь считать, что тебе удалось меня умаслить. Чего надо?

– Ничего, – я осеклась, когда она одарила меня многозначительным Взглядом с заглавной буквы. – Ладно, раскусила. Ты прогоняла мой план по корректировке курса через компьютер?

– Каждый раз это делаю, все по протоколу. Кстати, ему ни разу не удалось тебя подловить, – она прищурилась: – А что?

– Просто… для подстраховки? Приходится работать без всех этих цифр с Земли…

– Все хорошо, Эльма. Ошибок нет.

Я сглотнула.

– Спасибо. Может, тебе как-нибудь помочь? А то ты тут в заточении.

Она пожала плечами, словно ей было все равно до изменения графика дежурств, согласно которому в коммуникационном модуле теперь всегда должен был находиться член экипажа.

– Хм. Зато мне теперь не нужно заниматься стиркой. И Паркер организовал мне сменщиков в лице Рафаэля и Леонарда.

– Все равно… Ничего не нужно?

Флоренс мягко похлопала ладонью по интеркому.

– Если что, я позову. И как только от них будет весточка, тоже.

Чем дольше сохранялось молчание, тем больше мы все переживали. Но вместе со страхом, растущим в груди, расцветала и доброта. Точно так же люди сплотились после падения метеорита.

Господи, пожалуйста. Пожалуйста, только бы не очередной метеорит.

– Ладно. Мне пора на мостик. Просто хотела занести тебе по пути пирог.

– Я тебе очень признательна, – она прицепила пакетик к стене. – Порадую себя, как закончу шить этот кусок.

Махнув рукой, я оттолкнулась и вылетела из коммуникационного модуля. Потом ухватилась за поручень, чтобы подняться на мостик. Мне хотелось там оказаться раньше Паркера, чтобы он не смог меня упрекнуть за опоздание.

Я влетела в люк командного модуля и остановилась, кусая нижнюю губу изнутри. Занять кресло второго пилота на мостике было не так уж страшно. Оно располагалось всего через сиденье от места штурмана. Но все-таки я остро ощутила отсутствие Терразаса. Я вцепилась руками в спинку его кресла. Что бы он сказал?

– В этом выпуске наши бесстрашные искатели приключений…

За моей спиной послышался вздох Паркера. Я застыла на месте, залившись румянцем, потому что он стал свидетелем того, как я занимаюсь глупостями. Он прочистил горло.

– Наши бесстрашные искатели приключений приближаются к Марсу… Он был хорошим парнем.

– Ага.

Паркер положил руку мне на плечо.

– Ты справишься, Йорк.

И конечно, глаза у меня тут же наполнились слезами. Я вытерла их рукавом, пока они меня не ослепили.

– Ну, у меня нет такого актерского таланта, – я обогнула сиденье и уселась на него. Всего на метр левее моего привычного места, а словно совсем другой мир. – Ты видел план корректировки?

Ну, разумеется, он его видел. Вопрос был почти оскорбительным, но мне нужно было чем-то заполнить повисшую тишину. Паркер опустился в свое кресло и пристегнулся.

– Вроде все в порядке. Просто немного отличается от первоначального плана полета.

Чего и следовало ожидать, и все же… Я не привыкла переживать за свои расчеты.

Рафаэль немного изменил конфигурацию командного модуля, чтобы мои штурманские приборы оказались в пределах досягаемости с кресла второго пилота. В числе прочего, он подключил карданный стабилизатор моего секстанта к разъему широкоугольного датчика. Так прибор был у меня под рукой, но мне не нужно было его держать. Это было скорее просто для удобства, потому что мы с Хайди уже рассчитали необходимые параметры для импульса, а Флоренс и Дон ввели эти данные в компьютеры на борту «Санта-Марии», которой предстояло произвести импульс автоматически, без человеческого участия.

Но что, если я опиралась в своих расчетах на ошибочные данные? Как в тот раз, когда во время тренировки я неправильно идентифицировала Алкаид и обрекла всех на верную смерть. Да, да, я знаю, что у нас были средства для подстраховки, но я терпеть не могу заниматься вычислениями, не имея возможности свериться с точными данными.

– Так, ладно… Установи крен на 198,6, тангаж на 130,7 и рыскание на 340.

Паркер потянулся к соответствующим переключателям. Моя работа в качестве второго пилота заключалась лишь в том, чтобы удостовериться, что все настройки выставлены правильно. Прямо сейчас от меня больше ничего не требовалось, но я пристально наблюдала за тем, как Паркер готовится к выполнению маневра.

Таймер отсчитывал секунды, приближая импульс. Я облизала пересохшие губы и придвинула к себе микрофон.

– Приготовиться к маневру. Десять, девять, восемь… – в этот момент все уже были готовы, – семь, шесть, пять… – рядом со мной Паркер обхватил рукой рычажный пульт управления. – Четыре, три, два, один…

Он запустил двигатели. Спинка сиденья бросилась мне в спину, и за стеклом иллюминатора показалось пламя, вырвавшееся из двигателей «Пинты».

Я с трудом втягивала в легкие воздух, преодолевая навалившуюся на грудь тяжесть. Отличное напоминание, что во вращающейся секции «Ниньи» гравитация была всего лишь на уровне марсианской, то есть, не слишком сильной. Десять секунд. Или целая вечность. Порой их не отличить.

Десять секунд, и все изменилось. Мы начали сбрасывать скорость, приближаясь к Марсу.

Глава тридцатая

Бортовой журнал первой марсианской экспедиции, командир Стетсон Паркер.

19 июля 1963 г., 01:05.

Экипажи «Ниньи» и «Пинты» завершили подготовку к выведению кораблей на орбиту Марса. 53-й день отсутствия связи с МАК.

Сперва я решила, что это сон. Я парила в темноте жилого отсека, когда послышался очень спокойный голос Флоренс.

– Паркер, ты мне нужен в коммуникационном модуле. Повторяю: Паркер в коммуникационный модуль.

Она была так спокойна, что я почти сразу заснула опять. Не было никаких сигналов тревоги. Никаких сирен. Ничего чрезвычайного, и голос у Флоренс был такой мягкий. Кэм прошептала:

– Это ЦУП?

Тут уж я проснулась. Я развернулась в своем спальном мешке и выглянула из своей капсулы.

Паркер парил посреди жилого отсека, натягивая поверх нижнего белья летный комбинезон.

– Пока не знаю. Оставайтесь здесь.

Я уже расстегивала ремни, не дававшие спальному мешку открыться, но замерла, когда мой мозг еще больше проснулся. Ну да. Не надо, чтобы все там толпились. Хотя заснуть я уже не смогу, терзаясь мыслями о том, что же происходит. Может, это просто звонок с «Пинты», хотя звонки посреди ночи редко бывают безобидны.

Все еще застегивая молнию на комбинезоне, Паркер оттолкнулся и подплыл ко мне.

– Йорк, – прошептал он, – ты идешь со мной.

Остатки сна как рукой сняло. Ему нужен был второй пилот на случай, если нам придется совершать какой-то маневр или бог знает что еще.

Я раскрыла мешок до конца и выскользнула из него. Подхватив комбинезон, я кивнула.

– Уже иду.

Он не стал ждать. Вместо этого развернулся в воздухе и направился к люку, ведущему в круговой коридор. Пока я натягивала летный комбинезон, остальные члены экипажа высунулись из своих капсул как суслики из норок.

В тусклом свете блеснули зубы Леонарда.

– Ты знаешь, в чем дело?

– Не больше тебя, – я застегнула комбинезон и тоже повернулась к люку. – Паркер сделает доклад об обстановке, как только что-то прояснится.

Доклад об обстановке. Сколько же в этих словах напряжения. Я направилась вниз по коридору к коммуникационному модулю, когда Паркер выскочил из-за угла и исчез в люке. Когда я подобралась ближе, извечный гул вентиляторов, казалось, стих, и на его фоне послышался грохот клавиш телетайпа – как хор ангелов, поющих осанну[85].

Baruch ata Adonai, Eloheinu, melekh ha’olam, hagomel lahayavim tovot, sheg’molani kol tov. У меня невольно вырвалась благодарственная молитва, хотя переживаний все еще хватало[86].

Когда я ухватилась за край люка и вплыла в коммуникационный модуль, на лице Флоренс были написаны ответы на бо́льшую часть моих вопросов. Или же вопросов стало только больше. Или и то, и другое одновременно. Она улыбалась, но глаза у нее были красными, как будто она плакала.

– Да, это ЦУП. Да, Натаниэль на связи.

– Слава Богу! – я схватилась за сердце – ну, прямо дева в беде[87]. Но, по правде говоря, чувство было такое, словно меня отвязали от рельсов. Я все еще не знала, почему у нас почти два месяца не было связи с Землей, но, по крайней мере, мой муж был жив и здоров. Я проглотила слезы облегчения и постаралась сосредоточиться на работе: – Что случилось?

– Протестующие, – Паркер склонился над телетайпом, читая выползавшие из него страницы. – «Первоземельщики» сбили спутники.

– Господи.

Флоренс оттолкнулась от стола и придвинулась ближе к телетайпу.

– Как, черт возьми?

– Видимо, теория заговора, согласно которой в МАК работал один из членов «Земли прежде всего», не столь уж безумна. Кто-то из вычислительного отдела вбил неправильный код, сбросив оба спутника с орбиты. Господи. – Он провел рукой по волосам, прикрыв лысину. – Еще они вывели из строя энергосистему Канзаса.

– Погоди… Кто это был?

Я тоже придвинулась к телетайпу, который продолжал трещать, как ребенок, весь день дожидавшийся отца с работы.

– М-м-м… – он прокрутил страницу. – Кертис Фрай, Дженнифер Линн и Тайлер Рихтер.

– Я их не знаю.

– По-видимому, новые сотрудники… – Паркер остановился. Страницы скользили через его обмякшие пальцы. Он вздохнул и повернулся к Флоренс, натянув на лицо совершенно безразличную маску: – Сообщи экипажу, что связь с Землей восстановилась. Вряд ли там кто-то спит. Йорк, помоги разобрать личные письма и подготовь обновленные списки дежурств. Я их посмотрю перед раздачей. А теперь прошу меня простить.

Паркер кувыркнулся и оттолкнулся, ловко выплыв через люк.

Тут вот какое дело. Я знаю, как Паркер реагирует на плохие новости. Я помню это с тех времен, когда у него была проблема с немеющей ногой. Он становится холоден и полностью сосредотачивается на работе. И я узнала зеленоватый оттенок его щек.

Когда Флоренс ухватилась за край стола и придвинулась ближе к телетайпу, мой разум сложил факты в непреклонное уравнение. Пришли личные письма. Канзасская электросеть вышла из строя. Его жена была в «железном легком».

Я уже была на полпути к люку, когда до меня это дошло. Жалость его убьет. Так зачем я полетела за ним? Не знаю. Или… Нет, я знаю. Есть такие моменты, которые никто, даже твой злейший враг, не должен проживать в одиночку. А я ведь была его вторым пилотом.

Коридор был пуст. Он успел забиться в какой-то укромный уголок, пока я пыталась сообразить, что к чему.

Укромный уголок… Я замерла у люка, ведущего в «пчелку». Звуконепроницаемый челнок.

В иллюминатор было видно салон, который освещался лишь солнечным светом, отраженным от «Пинты». Паркер беззвучно парил посреди него, свернувшись в клубок.

Я попыталась открыть люк, наделав как можно больше шума, чтобы успеть его предупредить о своем появлении. Но, когда люк открылся, наружу вырвался звук. Он ничего не смог бы услышать.

Я сказала, что знаю, как Паркер реагирует на плохие новости. Я ошиблась. Я знала, как он держит лицо. Но это… Рыдания сотрясали его тело и отрывистыми волнами отскакивали от стен корабля. Он парил посреди прохода, сжавшись в комок, словно не в силах сдержать собственного горя.

На мгновение я засомневалась. Он ведь не знал, что я здесь, и спасибо он мне не скажет. Но кого я могла позвать? Может быть, Кэм. Или Бенкоски, если бы мы все еще были на «Пинте». Да неважно. Я уже была там. Я решила пойти за ним.

– Паркер?

Он вздрогнул, подняв голову. Хотя он был повернут ко мне спиной, я видела, как он пытается натянуть на лицо привычную маску. Его дыхание срывалось на кашель и судорожные вздохи. Паркер вытер рукой глаза, и по кабине разлетелись вращающиеся шарики воды.

– Я нужен ЦУП?

Я покачала головой, но затем поняла, что он на меня не смотрит.

– Нет. – Закусив губу, я оттолкнулась и подплыла к нему вплотную. Я уже почти задала прямой вопрос, но он так и не давал мне разрешения говорить о его жене. – Электросеть… мне так жаль.

Он сломался.

Этот тонкий корпус контроля разрушился при входе в атмосферу, и Паркер рассыпался, сотрясаемый жестокими рыданиями. Я обняла его, как будто тем самым могла помочь ему остаться одним целым. Или рассчитывала, что хотя бы смогу потом собрать осколки. Паркер обмяк в моих руках. Одной рукой он впился мне в предплечье, словно пытаясь оттолкнуться.

Мы медленно вращались в темноте, а вокруг нас кружились свидетельства его горя.

* * *

– Прости. – Голос у Паркера был хриплым и севшим. Он вытер глаза рукавом. – О господи, я…

У него снова сорвался голос, и на мгновение его грудь содрогнулась от безмолвного плача. Он закашлялся и прочистил горло.

– Вот дерьмо. Прости.

– Как я могу тебе помочь?

– Подстрахуешь меня? – Он немного выпрямился, разворачивая конечности из тугого комка, и я отпустила его. – Я какое-то время буду в полном раздрае.

– Конечно, – по инерции он немного отплыл от меня. – Хочешь, я кого-нибудь еще к тебе приведу?

– Ну нет. Черт, и не говори никому.

– Хорошо. – Я закусила губу. Я оставила Флоренс со всеми бумажками, выползшими из телетайпа. – Флоренс может кому-то сказать.

Паркер парил в салоне «пчелки». Лицо у него было таким красным и опухшим, будто его искусали осы. Он покачал головой.

– Она не поймет. Там среди других писем есть сообщение «от» Мими. Просто… хех… ты не единственная, кто пользовался шифрами. Зато единственная, кто на этом попался.

– Ой.

– Бьюсь об заклад, тебе есть что сказать по этому поводу.

– Научишь, как не попадаться?

Он смеялся, пока его снова не захватили рыдания. Он вытер лицо.

– Я знал, что они могут что-то такое провернуть. Что им нужно, чтобы я не расстраивался, если она умрет, а поэтому они будут подделывать письма. Так что у нас был код. Он был везде. Даже в самых коротких сообщениях. Здесь его не было.

– Может, они что-то исправили…

– Не смей, – он выпрямился и ткнул в меня пальцем. – Не смей, мать твою, давать мне ложную надежду, Йорк. Вне «железного легкого» она не могла прожить больше часа. Максимум два. Резервного генератора хватает на двадцать четыре часа. Полторы недели без электричества? После такого она бы сто процентов включила в письмо код. Мими…

Лицо у него исказилось, когда он резко захлопнул рот, чтобы сдержать стон.

Я подплыла поближе, но он замотал головой, и я замерла.

– Я… Пойду прикрою тебя.

Он кивнул.

– Я приду сразу, как смогу.

– Не торопись.

Он то ли издал смешок, то ли всхлипнул и махнул мне рукой. Мне казалось, что неправильно оставлять его, и это было в новинку. Обычно мне хотелось оказаться как можно дальше от Паркера. Я опустила руку на спинку одного из сидений и повернулась к люку. Оттолкнувшись кончиками пальцев, я поплыла в другой конец кабины.

– Йорк?

Гул вентиляторов почти заглушал его голос.

– Да?

Я зацепилась пальцами за край люка, чтобы обернуться.

– Ты можешь… Помоги мне вечером прочитать для нее кадиш? Я… я не знаю слов и…

Паркер прижал к глазам основания ладоней и стиснул зубы.

– Да, конечно.

Он кивнул, не разжимая челюстей. Я выскользнула из челнока. Люк закрылся, скрывая собой все остальное.

Глава тридцать первая

ДВА КОСМИЧЕСКИХ СПУТНИКА ВОССТАНОВЛЕНЫ

Канзас-Сити, штат Канзас, 19 июля 1963 г.

Два связных спутника Организации Объединенных Наций, которые считались выведенными из строя в мае в результате террористических действий движения «Земля прежде всего», были восстановлены благодаря титаническим усилиям Международной аэрокосмической коалиции. Эти спутники не только поддерживали телефонную связь на Земле, но и были частью сети, которая обеспечивала поддержание связи с экипажами первой экспедиции на Марс. Космонавты и космонавтки оказались в полной изоляции от остального человечества, пока их корабли мчались по непостижимому космическому пространству. Весь мир взбудоражен новостью о том, что миссия продолжается и космонавты готовятся к выходу на орбиту Марса. В интервью по телетайпу командир экспедиции Стетсон Паркер сказал: «Обитатели Земли доверили нам эту миссию, и я с нетерпением жду возможности показать им величественную красоту нашей родственной планеты».

Письмо от Натаниэля жгло карман моего летного комбинезона, но я твердо решила его не читать. Паркер все еще не вышел из «пчелки», а нам нужно было заниматься работой.

Я стояла в передней части кухни рядом с маркерной доской. Там, где должен стоять Паркер. Слава богу, у меня был его планшет, который позволял скрыть, как сильно у меня тряслись руки. Должна признать, моя тревожность порой бывала нелепой. Она решила, что именно сейчас, когда я стояла перед четырьмя людьми – людьми, которых я хорошо знала, – самое время лишить меня воздуха.

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13…

Я прочистила горло. Во всяком случае, попыталась. Хорошо, что мне уже доводилось говорить с комком в горле.

– Вот список дежурств, который прислал ЦУП, но Паркер его еще просмотрит, прежде чем мы все зафиксируем. – Не то чтобы я верила, что проведенного «за просмотром списка» времени ему хватит, чтобы прийти в себя. – До тех пор, пока не придет время спускать посадочный модуль, делаем все то, что репетировали на «Лунетте». Так что эту неделю начнем с повторения материала.

Тут на кухню спустился Паркер.

– Спасибо, что начала за меня, Йорк, – он помылся, и за ним тянулся аромат лосьона после бритья. – Я сейчас разговаривал с Бенкоски, и у меня есть для вас новости.

Я протянула ему блокнот. Кивнув, он взял его, но на меня не взглянул. Он держал его в одной руке, как бы небрежно опустив руку вдоль тела, но костяшки его пальцев побелели, отчетливо выделяясь на фоне остальной кожи.

Я отступила было к обеденному столу, но Паркер меня остановил.

– Стой тут. – Потом он сделал эту штуку, которую всегда делал перед тем, как приступить к работе: повращал шеей так, что она хрустнула. – Так вот. У вас накопилось много вопросов, и я попросил Грей и Йорк ничего вам не говорить, пока не смогу напрямую связаться с ЦУП. Некоторые сведения они не смогли сказать напрямую, и, по правде говоря, они наверняка не хотят, чтобы я что-то рассказывал вам. Но пусть идут к черту. Вот вам доклад об обстановке.

Мои коллеги максимально сосредоточились. Леонард поставил локти на стол, сцепив пальцы под подбородком. Рафаэль поднял голову. Флоренс, прищурившись, склонила голову набок. А Кэм села ровно и выпрямила ноги.

– Члены «Земли прежде всего» действовали не одни. У них был соучастник в компьютерном отделе МАК. Еще они нанесли удар по канзасскому космодрому и вывели из строя энергосеть. Для этого они использовали оружие из бывшего Советского Союза. Мы еще не знаем, была ли Россия активным участником этих действий, но это не исключено.

Кэм подняла руку.

– А что с «Артемидой» и «Лунеттой»? Там все в порядке?

Паркер кивнул.

– Бразильские и европейские космодромы смогли справиться с трафиком, но все коммуникации шли через Канзас и наши спутники. В общем, ситуация такова, что ЦУП может с нами говорить, но они нас не видят. Когда будем выходить на орбиту Марса, нам придется полностью полагаться на наших штурманов.

На меня. На Хайди. Интересно, на «Пинте» Бенкоски сейчас читает такую же лекцию?

– Возможно, в обратном полете нас ждет то же самое, потому что строительство новых спутников – дело небыстрое, и, откровенно говоря, мы сейчас для Земли не самый приоритетный объект финансирования, – Паркер покрутил блокнот в руках: – Это значит, что наши штурманы-вычислители теперь стали самыми важными членами экипажа.

Привет, тревога. Рот у меня наполнился слюной – старый добрый предвестник рвоты. 3,14159… Я тяжело сглотнула и медленно выпустила воздух через нос.

– Мы с Бенкоски решили, что следующее решение должно быть принято совместно, так что сейчас тот редкий случай, когда я попрошу вас проголосовать. Вероятность возвращения домой живыми и невредимыми будет значительно выше, если мы совершим гравитационный маневр вокруг Марса и не будем садиться.

– Черта с два, – Рафаэль со свистом разрезал воздух рукой. – После всего, что мы прошли? Можете меня выбросить в шлюз, но я собираюсь на Марс.

– Да, – Леонард кивнул, – думаешь, они позволят мне вернуться и попробовать еще разок? Да ни за что.

– Два голоса есть. – Паркер повернулся к доске и нарисовал две галочки. Как будто нас было так много, что это было необходимо. Или, может, ему просто нужно было хотя бы на мгновение повернуться ко всем спиной. – Что скажут дамы?

– Я согласна с Леонардом, причины у меня те же, – Флоренс пожала плечами, – я проделала весь этот путь не для того, чтобы просто развернуться и полететь домой.

– Аналогично, – Кэм рассмеялась: – Не могу поверить, что вы думали, будто кто-то захочет вернуться.

– Йорк? – он поднял палец: – Погоди. Прежде чем ты ответишь, ты должна знать, что, учитывая новые условия, вы с Фёгели высадиться не сможете.

Флоренс фыркнула.

– Постой… Зачем я тогда вообще училась пользоваться этой проклятой штуковиной, если не для того, чтобы подстраховать Йорк?

– Этот аспект не выносится на голосование.

– Все нормально… – Именно таким был мой первый полет на Луну. Я просто, блин, ее облетела и вернулась на Землю. Я пообещала Натаниэлю, что вернусь домой. Так что, если это необходимо для того, чтобы мы все вернулись, так тому и быть: – Марс или ничего.

Паркер на мгновение словно уставился на пять отметок на доске. Я стояла рядом, и мне, в отличие от всех остальных, было видно его лицо. Глаза у него были закрыты. Он не стал рисовать шестую галочку, но очень медленно выдохнул.

– Что ж, было несложно.

Если не смотреть на его лицо, казалось, что он говорит легко и уверенно.

Открыв глаза, Паркер стер часть списка, который я нацарапала на доске.

– Так вот, насчет списка дежурств. Кое-что мы поменяем. Йорк понадобится время, чтобы убедиться, что наш план полета на сто процентов точен, так что ее обязанности мы перераспределим между собой.

Потрясающе. Я вперила взгляд в следы потертостей на кухонном полу, лишь бы не видеть, как в глазах коллег вновь загорается обида. Рафаэль заерзал на стуле.

– Я могу… Хочешь, я буду вторым пилотом?

Паркер повернулся и, поджав губы, взглянул на Рафаэля.

– Давай это обсудим после собрания. Пока я хочу, чтобы вы со Стьюманом занялись проверкой посадочных модулей. Надо убедиться, что все в порядке.

Я спрятала руки за спину, чтобы никто не увидел, как они трясутся.

– Я не против заниматься другой работой. Мне ведь нужно будет как-то отдыхать от вычислений.

– Ну тогда сделай гребаный перерыв. Или ты не знаешь, как это делается?

Он был в трауре. Во всяком случае, можно было притвориться, что эта его резкость была попыткой замаскировать горе. Дело было не во мне.

От этой мысли я даже подняла голову и повернулась к Паркеру. Дело никогда не было во мне.

Ощущение было такое, что комок тревоги у меня внутри растворился, превратился из твердого узла в пар. И вырвался в подобии смешка. Мне кажется, Паркер не меньше меня самой удивился этому смеху. Пусть думает, что я открыла в себе чувство юмора. Я вздернула подбородок.

– Я отдыхаю, когда готовлю. Так что оставь мне гребаное дежурство на кухне, а то, ей-богу, я буду печь пироги и не дам тебе ни кусочка.

Флоренс засмеялась.

– Тут она тебя подловила, Паркер. Хорошо так подловила.

– Что ж, – он хрустнул шеей и снова повернулся к доске, на этот раз с ухмылкой, – раз ты признаешь, что твое место на кухне.

– Ага, – я шлепнула ладонью по доске, – прямо рядом с тобой.

Дорогая Эльма!

Я тебя люблю. Слава Богу, у тебя все хорошо. Нет, я мало сплю в последнее время (равно как и все остальные), но Томас был молодцом. (И да, благодаря ему я не забывал есть.) Не знаю, что бы я без него делал. Обо всем остальном позже, когда разберемся с рабочими делами. А пока просто знай, что у меня все хорошо. Я люблю тебя. Я тобой горжусь.

И еще раз скажу: я люблю тебя.

Натаниэль

* * *

Когда я вошла в тренажерный зал, Паркер уже сидел на скамье для жима. Зал редко использовался поздно ночью, и, хотя «пчелки» были звуконепроницаемыми, гравитация, судя по всему, была для него важнее.

Он поднял голову и слегка махнул мне рукой.

– Спасибо. Что прикрыла.

– Это моя работа, – я села перед ним прямо на пол: – Что вы решили с Рафаэлем?

– Он поведет посадочный модуль на Марс вместе с Фланнери. Мне сейчас не стоит летать, а для того, чтобы вывести «Нинью» на орбиту, надо просто следовать твоим указаниям.

– Никакого давления, ага.

– Ой, прошу тебя, – он фыркнул, теребя торчащую из комбинезона нитку. – В самом начале я все пытался тебя довести. Ты непоколебима. Чувства юмора у тебя нет, но ты прямо скала.

У меня чуть челюсть не отвисла. Я? Непоколебима?

– Ты же знаешь, что меня рвало чуть ли не каждый день.

Паркер резко вскинул голову.

– Ты гонишь.

– А ты думал, на кой черт я сижу на «Милтауне»?

– Я не… Я думал, это просто женское, – Паркер пожал плечами и потер затылок. – Слушай. Прости.

Прошу, обратите внимание на мою силу воли. Я не стала спрашивать, за что он извиняется: за «чисто женское» или за то, что меня из-за него тошнило. В этот момент это и правда было неважно.

– Извинения приняты.

Лицо у Паркера исказилось, и он согнулся пополам, прикрывая рот руками. Я наклонилась к нему, когда его накрыло волной рыданий. И хотя он зажимал рот руками, было слышно, как рвется его горло. Я поднялась на колени и обняла его. Паркер положил голову мне на плечо.

Это продолжалось недолго. Он покачал головой, отстраняясь.

– Прости. Черт. – Паркер вытащил из кармана носовой платок и трубно, бесстыдно высморкался. – Не могу предсказать, что меня доведет.

Я кивнула и опустилась на пятки.

– Это ужасно. И всегда будет заставать тебя врасплох. В счастливые моменты тяжелее всего.

Он сглотнул и, стиснув зубы, отвернулся от меня. Он уставился на весы так, словно на всем корабле не было ничего важнее. После падения метеорита, когда мои родители – большинство моих родных – погибли, я постоянно это делала. Забывала о том, что они мертвы. Да и сейчас иногда забываю. А потом воспоминания обрушиваются камнями на мою голову. Я понимаю, что не могу поделиться с мамой какими-то мыслями. А папа никогда уже не узнает, что я была космонавткой. Что я сейчас космонавтка.

– Сколько сейчас твоим сыновьям?

– Шестнадцать. Мими в последнем письме говорила, что они постоянно спорят, кто из них поедет меня забирать, когда мы вернемся.

На его лице снова появилась гримаса, и он закрыл глаза, сморщившись так, словно мог силой засунуть боль как можно глубже.

Шестнадцать… Он пропустит их выпуск из школы. Когда он вернется, они уже будут учиться в колледже, но жестоко ему об этом напоминать.

Он сделал еще несколько коротких вдохов и открыл глаза.

– Знаешь, даже в этом легком она была такой хорошей мамой.

Кажется, у меня появилась идеальная возможность, чтобы о ней поговорить.

– Помимо кадиша у нас еще распространена практика, которую называют «шива». Это… Это период траура, и начинают его с рассказов о человеке, которого мы потеряли.

– Что-то вроде поминок.

– Наверное.

Паркер немного выпрямился и провел рукой по волосам.

– Мими была очень закрытым человеком.

– Поэтому ты никогда не говоришь о ней?

– По большому счету да. – Он вытянул руки, и его обручальное кольцо блеснуло на свету. Я раньше никогда не видела, чтобы он его носил. Справляться с горем нам помогают самые странные вещи. – После полиомиелита… Ей претило чувствовать себя обузой. Она это терпеть не могла. Ненавидела, когда на нее пялились. Но она была в ловушке. А еще она была ужасно умной. Если бы она не помогала мне учиться, я бы не попал в космическую программу. Но потом я стал первым человеком в космосе, и вокруг начали сновать репортеры.

Я поморщилась, вспомнив свое превращение в Леди-Астронавта.

– Они как пиявки.

– Из ее жизни могли бы сделать самую душещипательную историю века, – он поднял руку: – Я перестал носить кольцо. Я давал взятки. Я брался за любую денежную работу, чтобы обеспечить ей лучший уход у частных врачей. Перевез ее из дома. Я делал все, что мог, чтобы не привлекать к ней лишнего внимания.

Мы сидели друг напротив друга, и вокруг нас шептались вентиляторы.

– Какую музыку она любила?

– Рэгтайм[88], – уголок его губ приподнялся вверх в полуулыбке, – у нее было механическое фортепиано, и она коллекционировала катушки с нотами[89]. У нее даже был экземпляр с подписью Скотта Джоплина[90].

– Ого!

– Она и сама писала музыку. Из-за полиомиелита она больше не играла, но придумала, как мне установить инструмент, чтобы она могла делать отверстия для нот. Говорю тебе, она была ужасно умная.

– Звучит впечатляюще. – Было ужасно, ужасно любопытно узнать, как он объяснит свои интрижки. Он ведь явно любил свою жену. Совсем не мое дело, но, Боже, мне было очень интересно: – Я бы хотела услышать что-нибудь из ее сочинений.

– Когда вернемся на Землю.

Он чуть снова не потерял самообладание.

Я сказала единственное, что, как мне казалось, могло помочь ему успокоиться.

– Готов познакомиться с арамейским языком?

– Не с ивритом?

– Не в этом случае. – Он должен делать это стоя, но я не собиралась навязывать ему свою культуру. – Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba. B’alma di v’ra…

Паркер склонил голову.

– Yigtadel yigkadesh… Неправильно, да?

Он и впрямь ошибся, но у него все равно получилось лучше, чем могли справиться с первой попытки большинство евреев. Я произнесла медленнее.

– Yit-ga-dal v’yit-kadash.

– Yitgadal v’yitkadash, – эта попытка была на сто процентов успешной, и мне даже стало обидно, что он так быстро схватывает.

– Да будет великое имя Бога прославлено и благословенно.

Он кивнул, словно смысл этих слов ему уже был знаком. Учитывая, что это Паркер, так оно, скорее всего, и было.

– Она читала это в каждую годовщину метеора.

– Многие из нас так делают. – Я делала. Каждый год. Для мамы и папы, для моих теть и двоюродных братьев и сестер, а еще для сотен тысяч других погибших. – Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba. B’alma di v’ra…

Он потер глаза тыльной стороной ладони.

– Только не думай, что так можешь отвертеться и не учить меня идишу.

– Займемся этим, когда остальные будут на Марсе.

Он кивнул. А потом Стетсон Паркер, вдовец Мириам Паркер, урожденной Каплан, снова начал читать кадиш. У нас ушло много времени, чтобы прочитать всю молитву.

Мне кажется, она ему помогла.

3 сентября 1963 г.

Дорогой Натаниэль!

Если я и правда не напортачу, завтра в это время мы уже будем на орбите Марса. На самом деле я не очень переживаю насчет расчетов, потому что мы с Хайди трижды друг друга перепроверили, а Флоренс и Дон все прогнали через механический компьютер. Точнее, Дон все прогнала. У Флоренс дважды застряли перфокарты, и Рафаэль все еще пытается прочистить лоток подачи.

Но я думаю, именно поэтому я здесь и именно поэтому ЦУП не хочет, чтобы я высаживалась на поверхность. Как и Хайди. Мы не воспринимаем это на свой счет, хотя я должна признаться, что это непросто, учитывая, как близка теперь цель. Но все-таки я понимаю, чем они руководствуются.

Жаль, что ты не можешь увидеть Марс. Леонард настроил телескоп, и он весь последний месяц смотрит на планету. Он присмотрел пару потенциальных мест для высадки, но сперва нам нужно будет провести какое-то время на орбите. Слушай. Не знаю, почему я рассказываю тебе то, что ты и так знаешь. Разве что, может быть, я просто скучаю.

Марс прекрасен. Совсем не так, как прекрасна Земля. Мы всегда называем Марс Красной планетой, но у него скорее теплый лососевый цвет с дымчато-серыми участками и вкраплениями умбры. Я более чем уверена, что, когда мы отправим на Землю фотографии, эта палитра цветов станет пиком весенней моды.

Скажи Томасу, что я его люблю и очень горжусь тем, как он тебе помогает.

С любовью,

Эльма

* * *

Иллюминатор полностью заполнил Марс. Красные, охристые, умбровые оттенки и заплатка из белого льда на полюсе. Но мне некогда было разглядывать все это великолепие. Сначала нужно было вывести корабль на орбиту.

Паркер сидел в кресле пилота, и его руки твердо лежали на рычагах управления. Слава Богу. Думаю, он все еще был разбит, но на людях держал лицо. Последний месяц он был тише обычного. Реже отвешивал едкие комментарии. Но за штурвалом он вел себя уверенно.

Паркер включил общекорабельную связь.

– Приготовиться к маневру.

Из инженерного модуля отозвался Рафаэль:

– Бесстрашные искатели приключений готовы.

– Подтверждаю бесстрашие, – Паркер выключил микрофон и хриплым голосом спросил: – Начнешь отсчет?

– Так точно. – Может, он был не столь уверен в себе, как я думала. Я включила микрофон, не сводя глаз с секундомера и датчика высоты: – По моему сигналу. Десять, девять, восемь, семь… – По мере того как числа приближались к нулю, напряжение внутри меня только росло: – Шесть, пять, четыре…

– Запускаю двигатели.

– Три, два, один… пуск.

Взревели мощные двигатели «Ниньи», бросив меня на плечевые ремни. Краешек иллюминатора вспыхнул: «Пинта» и «Санта-Мария» повторяли маневр. А потом тяга ушла столь же внезапно, как и появилась.

Паркер убрал руки с пульта управления и сделал медленный выдох. Больше он свои нервы никак не продемонстрировал.

– Докладываю обстановку. Время воспламенения двигателя «дельта» 0, время горения 557, значение цапфы по углам, VGX минус 0,1, VGY минус 0,1, VGZ плюс 0,1, без балансировки, минус 6,8 на дельта-VC, жидкий кислород 39,0, плюс 50 на компенсацию.

– Подтверждено. – Я выключила микрофон и придвинула к себе свои расчеты. – Просто для информации, импульс был идеальный.

– И ты выключила микрофон, чтобы это мне сказать? – Паркер наклонился в своем кресле вперед и ткнул пальцем в иллюминатор: – Вот тут можно зайти на посадку, да?

Под нами простирались красные холмы. Наконец-то мы снова куда-то спускались. Леонард показывал на собрании фотографии, но это все равно что вместо живого выступления слушать радиопередачу. В свете заходящего солнца текстуры как бы обострились, а очертания холмов светились багряным золотом.

Паркер откинулся на спинку кресла и впервые за много дней расплылся в улыбке.

– Высота… 204 километра. А я хорош!

– А я думала, что ты просто руководствуешься моими расчетами.

– Но зато с какой точностью.

Я фыркнула и вернулась к работе с новыми поступающими данными. Позиционные показатели мы получали с посадочного модуля и орбитальных спутников, которые МАК заблаговременно отправила вперед. Паркер мог произвести идеальный маневр, но, пока мы не удостоверимся, что вышли на орбиту, я не могла быть полностью уверенной в своих расчетах. Карандаш в моих руках бегал по бумаге, обрисовывая наше положение, а под нами поворачивалась громадина Марса.

Кажется, все в порядке. Я прикусила губу и повторно произвела расчеты.

Результат тот же. Я обвела полученные цифры.

– По предварительным данным системы слежения за первые несколько минут, мы находимся на орбите 61,6 на 169,5. Орбита устойчива.

Паркер пододвинул микрофон поближе и внезапно заговорил голосом диктора, которым Терразас мог бы гордиться.

– Отважные искатели приключений, Леди-Астронавт только что объявила устойчивую орбиту. Добро пожаловать на Марс.

Глава тридцать вторая

ПО РЕЗУЛЬТАТАМ СОЦОПРОСА ОБЩЕСТВО

ПОДДЕРЖИВАЕТ ВЫСАДКУ НА МАРС

Завтра запланирована высадка на Марс первой марсианской экспедиции. По результатам нового опроса, проведенного Луисом Харрисом и вчера опубликованного в «Канзас Сити Пост», 51 % американцев (против 41 %) теперь выступают за высадку человека на Марс. Общественное мнение по этому вопросу значительно изменилось за последний год, в немалой степени из-за негативной реакции на движение «Земля прежде всего».

Возможно, мы переняли эту привычку от экипажа «Пинты», а, может, дело просто в том, что на кухне стоял самый удобный стол, но, как бы то ни было, мы с Рафаэлем и Леонардом теперь работали на кухне. Скорее всего, дело было именно в столе, потому что Леонард разложил на одном конце столешницы снимки и теперь разрабатывал схему посадки. Рафаэль, прищурившись и прижимая пальцы к виску, изучал руководство к посадочному модулю.

После целого дня за вычислениями глаза у меня начали собираться в кучку. Я закрыла папку и потянулась.

– Торт или пирог?

Леонард поднял руку.

– Пирог.

Но Рафаэль шлепнул его карандашом.

– Торт.

– Значит, я сделаю, что хочу. Я вас услышала.

Я перекинула ноги через скамью и встала. Если честно, с имеющимися у меня в распоряжении продуктами печь торты было сложнее, но я страшно тосковала по маминому бисквитному торту. Вот только я не знала, чем мне заменить сметану…

Рафаэль с глухим стуком опустил голову на папку.

– Мне тоже нужен перерыв.

– Больше похоже на сон, – Леонард сделал вид, будто сверяется с воображаемым ежедневником: – Хм… кажется, в повестке дня этого нет.

– Отстань от него. У этих модулей пульт управления жутко нелогичный с непривычки.

Я очень мучилась, когда училась пользоваться пультом управления на лунном модуле, но, как только поняла, что к чему, все стало предельно просто. Оставив папку с расчетами, я побрела к кухонному островку. Интересно, можно ли сквасить сухое молоко лимонным соком? Возможно, лучше все-таки испечь пирог.

Рафаэль хмыкнул у меня за спиной.

– Так это не шутка.

– Спроси Паркера, может, он отпустит тебя на «Санту-Марию». Расконсервируешь модуль. – С другой стороны, можно испечь простой шоколадный торт. И добавить корицы. – Гораздо проще запомнить последовательность действий, когда пульт у тебя перед глазами.

– Ты так говоришь, как будто сама имела с этим дело.

Я достала из шкафчика миску и оглянулась на Рафаэля через плечо.

– Я на Луне летала с таким же пультом управления.

У него отвисла челюсть.

– Puta que pariu[91]. Я же знал. Просто… Тогда какого черта его должен сажать я?

Я поставила миску на рабочий стол и полностью повернулась к нему.

– Это разные вещи. Я не летала в условиях атмосферы.

– Да, но… У тебя все равно больше летных часов, чем у меня в симуляторе.

Я была пилотом и чувствовала непреодолимое желание с ним согласиться. У меня и правда было больше летных часов. Я так сильно хотела спуститься на Марс, что почти чувствовала его вкус. Но я знала, почему этого не случится. Я указала на свою папку на столе.

– Открой.

Рафаэль закатил глаза.

– Да брось, Эльма…

– Я серьезно. Можешь решить хоть что-нибудь из этих уравнений?

Это… именно это делала Хелен, уступая мне свое место. Не сказать, что причины у нас были одинаковые, но, так или иначе, мы прогнулись под миром, изменить который нам было не под силу. Ее это не радовало, да и я не стану изображать восторг, но таково положение дел.

– Я остаюсь здесь и занимаюсь математикой. Но сначала пирог.

Леонард улыбнулся.

– Люблю пироги.

– Я тоже. ПИ-роги. 3,14159265… – Я подмигнула ему. – Кстати… О, славный пилот, ты уже думал, как назовешь посадочный модуль?

Рафаэль опустил глаза, разглаживая одной рукой страницы.

– «Терразас».

* * *

А вы помните, где вы были, когда человек впервые высадился на Марс? Я была на капитанском мостике «Ниньи», сидела в кресле второго пилота с карандашом и бумагой наготове. Паркер сидел рядом. Ему заняться было нечем. Мы смотрели в иллюминатор и слушали каналы связи. «Терразас» вошел в атмосферу Марса.

Остальные члены экспедиции оставались на борту. «Терразас» опустится первым, и, если все будет нормально, через две недели за ними последует экипаж «Пинты».

Голос Леонарда был ясным и ровным.

– Радиолокатор показывает 15,24 километра до перицентра. Визуальные показатели стабилизировались на отметке около 16,15 км.

Я добавила эти данные в журнал спуска «Терразаса».

– Подтверждаю. Советую выполнить маневр на рыскание вправо, 10. После этого даю добро на снижение с включенным двигателем. Конец связи.

– Подтверждаю, снижение с включенным двигателем.

У них было пять минут до начала спуска. До этого момента они просто находились на более низкой орбите, чем мы. Паркер сжал колени ладонями, как будто сам хотел вцепиться в пульт управления.

Через микрофон Леонарда до нас долетел далекий голос Рафаэля.

– Автоматические переключатели системы ориентации. Блок управления тормозной двигательной установки в карданном подвесе. Командная система управления отключена. Активация карданного подвеса. Шкала оценки скорости, 25.

Если не считать, что обзорный иллюминатор заполняла Красная планета, все было почти так же, как в симуляторе.

– По моему сигналу, 3:30 до зажигания.

– Подтверждаю.

Я смотрела на секундомер и проверяла их положение.

– Пуск. 3:30 до зажигания.

– Подтверждаю. Маневр наведения, четыре двигателя. Равновесие моментов. Дроссель привода регулятора тяги минимальный. Дроссель, автоматическое управление. Кнопка ракетного топлива, сброс. Кнопка ракетного топлива. – Голос Леонарда был холодным, пока он зачитывал Рафаэлю порядок действий. – Все в порядке. Выход с орбиты, сброс. Режим автоматического поддержания ориентации, три на контроль спуска. Показатели аварийной системы наблюдения – четыреста плюс один.

Перед моим мысленным взором встала кабина «Терразаса». Сейчас они летели двигателем вперед. Так они могли использовать их для торможения и при этом видеть планету в обзорный иллюминатор, корректируя траекторию движения. Потом они выполнят маневр по рысканию в 180 градусов и направят радиолокатор на поверхность планеты. После этого все будет зависеть от Рафаэля.

Но я все равно держала карандаш наготове.

Когда Рафаэль сказал: «Зажигание», Паркер поднял обе руки, скрестив пальцы.

Я наблюдала за данными радиолокатора.

– Со скоростью снижения у них все в порядке.

Паркер пробормотал:

– Боже. Не представляю, как Мими это выдерживала…

Я не отрывала глаз от радиолокатора, но протянула свободную руку и на мгновение сжала его предплечье.

– Она знала, за кого выходит замуж.

– Хех.

Словно в радиоспектакле без рассказчика, раздался голос Леонарда.

– Сбавить обороты… шесть плюс двадцать пять, сбавляем обороты.

Я прикусила губу. Они собирались уменьшить тягу через шесть минут двадцать пять секунд после зажигания, и это было совершенно логично. Но я не знала, куда себя деть. Это были самые длинные шесть минут и двадцать пять секунд в моей жизни.

– Сбавляем обороты. Высота полторы тысячи метров. Тридцать целых пять десятых метра в секунду. Стабилизация в норме.

Наконец-то, какие-то числа. Мне снова было чем заняться. Вычисления были несложными, и я могла произвести их в уме, но на всякий случай все равно внесла все в журнал.

– Даю добро на посадку. Прием.

– Подтверждаю. Девятьсот четырнадцать. Скорость 21,3.

Я кивнула, хотя Леонард меня не видел.

– Подтверждаю. Заходите на посадку. Девятьсот четырнадцать метров.

– Шестьсот десять метров. Шестьсот десять.

Паркер наклонился вперед, словно надеясь разглядеть их в иллюминатор. Под нами плыли красные и охристые облака. Теоретически «Терразас» должен был быть прямо под ними. Сколь бы тонкой ни была атмосфера Марса, след от входа в атмосферу был не таким ярким, как на Земле.

– Тридцать пять градусов. Двести двадцать девять метров. Снижение со скоростью семь метров в секунду. – Леонард докладывал таким голосом, словно объявлял ситуацию на фондовом рынке, а не посадку на незнакомую планету. – Сто восемьдесят три метра, скорость 5,8.

Я все записывала в своем журнале. Не то чтобы я могла как-то помочь, но мне нужно было чем-то занять руки. Я наметила дугу, по которой они спускались. То же самое я делала, когда Паркер выходил на орбиту.

– Сто семь метров, скорость 1,2. Вижу тень.

Приземление в атмосфере, пусть и разреженной, выглядит совсем иначе, но я понимала, что значит эта тень. Они почти спустились.

– Тридцать целых пять десятых метра, скорость спуска 1,1, движение вперед 2,7.

Кэм с Флоренс в хвосте посадочного модуля наверняка сейчас смотрели в иллюминаторы.

– Двенадцать целых и две десятых метра, скорость 0,76. Подняли пыль.

Я затаила дыхание и была почти уверена, что Паркер сделал то же самое. По правде говоря, казалось, будто бы весь корабль затих. Словно даже вентиляторы перестали гонять воздух, пока мы все ждали.

– Посадочные огни.

Впервые за последние десять минут мы услышали голос Рафаэля – совершенно невозмутимый.

– Отключение двигателя.

– Двигатель отключен.

Паркер издал ликующий вопль – такой, словно сдерживался аж с Земли. Я бросила свои записи в воздух, и листы бумаги парили вокруг нас, словно начинка для сувенирного снежного шара математика.

Из динамика где-то на фоне слышался восторженный хохот Флоренс. А за спокойствием Рафаэля наверняка скрывалась улыбка до ушей.

– Нинья, говорит база «Брэдбери»[92]. Модуль «Терразас» совершил посадку.

Когда я услышала новое имя базы, произнесенное вслух, у меня на глазах навернулись слезы. Господи. Они все-таки сделали это.

Паркер схватил микрофон.

– Рад слышать, Брэдбери. Поздравляю с прекрасной посадкой.

– Брэдбери, говорит Пинта, – голос Бенкоски звучал на фоне аплодисментов экипажа «Пинты». – Мы все… Примите поздравления. Жду не дождусь, когда мы к вам присоединимся.

– Спасибо. Виды здесь – это нечто. Издалека он выглядит совсем красным, но некоторые камни тут кажутся голубоватыми, – Рафаэль рассмеялся: – Леонард закатывает глаза от моих научных познаний. Надо нам заняться делом, а то он выйдет на поверхность без нас.

– Приступайте к работе. И ждем снимков, – Паркер выключил микрофон и повернулся ко мне, сияя улыбкой. Он поймал один из листов с расчетами, которые все еще кружились вокруг нас, и посмотрел на покрывавшие его цифры. – Ты молодец, Йорк.

– Это моя работа.

Широкая улыбка Паркера загадочно смягчилась. Теперь он смотрел на меня с чем-то вроде… нежности.

– Мне жаль, что ты не можешь спуститься.

Я пожала плечами и выглянула в иллюминатор, за которым медленно вращался Марс. Я бы хотела, чтобы это увидели Натаниэль, Рэйчел, Томас, Гершель, Хелен… И все-все-все…

– Не в этот раз. Но у меня еще будет такой шанс.

По возвращении на Землю я сделаю все, что в моих силах, чтобы направить в марсианскую колонию корабли, на борту которых окажется множество людей из самых разных слоев общества. Я уже довольно долго была Леди-Астронавтом и знала, что к чему. Теперь я стану Леди-Астронавтом Марса.

Эпилог

ОБРАЩЕНИЕ ПЕРВОГО ЧЕЛОВЕКА НА МАРСЕ

К ОРГАНИЗАЦИИ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ

Сегодня доктор Леонард Фланнери обратился к Организации Объединенных Наций с докладом по поводу второй экспедиции на Марс, которая должна состояться в ближайшее время. Доктор Фланнери возглавит экспедицию с целью создания колонии на Марсе. В своем обращении он призвал все страны к мирному сотрудничеству ради того, чтобы создать для человечества новый дом на нашей сестринской планете. По его словам, цель экспедиции не в том, чтобы заменить Землю, а в том, чтобы открыть людям новые рубежи и новые возможности. Будучи чернокожим, доктор Фланнери стал живым доказательством того, что в космосе все люди равны. Он также выразил надежду, что его опыт вдохновит представителей будущих поколений.

К доктору в его выступлении присоединилась его второй пилот, доктор Эльма Йорк, которая прославилась на заре космической программы как Леди-Астронавт. На ней был элегантный синий костюм, а дополняло образ жемчужное ожерелье.

Сегодня я совершаю посадку на Марс. Корпус посадочного модуля «Эстер» вибрирует, когда его касается атмосфера. Позади меня в кресле штурмана сидит Хелен. Она объявляет о приближении к поверхности Марса.

– По моему сигналу, 3:30 до зажигания.

– Подтверждаю. 3:30.

Во рту у меня пересохло, но руки крепко сжимают штурвал. Остальные члены экипажа молчат, но им открывается такой же вид на красную поверхность, летящую нам навстречу. Я отвожу взгляд и вместо этого смотрю на секундомер, чтобы быть готовой к сигналу Хелен.

– Пуск. 3:30.

– Подтверждаю.

Числа на экране сбрасываются, и начинается обратный отсчет.

Слева от меня в кресле второго пилота сидит Леонард. Он зачитывает все тот же порядок действий, что и Рафаэлю в тот первый полет.

– Маневр наведения, четыре двигателя. Равновесие моментов. Дроссель привода регулятора тяги минимальный. Дроссель, автоматическое управление. Кнопка ракетного топлива, сброс. Кнопка ракетного топлива… Хорошо.

Вместо ответа я щелкаю соответствующими переключателями. Все это похоже на посадку на Луну, но в то же время опыт совсем иной. Я собираюсь сесть на Марс. Последовательность действий мне знакома, но из-за марсианской атмосферы все происходит по-другому. Она слишком тонкая, чтобы в ней была возможна жизнь, и может нас убить за секунду.

– Так. Выход с орбиты, сброс. Режим автоматического поддержания ориентации, три на контроль спуска. Показатели аварийной системы наблюдения – четыреста плюс один.

Числа обратного отсчета стремительно тают.

– Зажигание.

Я сжимаю штурвал, запуская четыре реактивных двигателя.

Они с ревом оживают. Один из колонистов у меня за спиной взвизгивает. Я предполагаю, что от звука, потому что за наш полет мы уже не раз успели ощутить, как спинки сидений врезаются в спину. Гравитация вжимает меня в кресло, и я напрягаю брюшные мышцы, чтобы кровь не отлила от головы. Я осторожно разворачиваю корабль, и мы начинаем настоящий спуск.

Марс прячется под нами. За стеклом иллюминатора проносятся плазменные полосы. Я смотрю то на горизонт, то на показатели высоты.

– Сбавляю обороты.

Леонард кивает в мою сторону.

– Высота полторы тысячи метров. 30,5 метра в секунду.

Я начинаю считать в уме, но быстро переключаю внимание обратно на пульт управления. На этом корабле у меня одна задача, и с математикой она не связана. Сегодня я совершаю посадку на Марс.

– Девятьсот четырнадцать метров, скорость 21,3.

Сзади раздается голос Хелен.

– Подтверждаю. Даю добро на посадку.

И это хорошо, потому что на этом этапе команда «отбой» была бы довольно хлопотной для всего экипажа. Если вообще возможной. Я еще больше сбрасываю скорость, опуская посадочный модуль все ниже и ниже. На высоте в 305 метров я замечаю блестящий купол базы «Брэдбери», который выделяется на фоне ржаво-красного ландшафта.

Я и впрямь на верном пути, слава Богу. Я выравниваю корабль так, чтобы база была ровно в центре сетки, вытравленной на стекле обзорного иллюминатора. Горизонт ровный. Я сбрасываю скорость, но не очень быстро, чтобы не приземлиться мимо цели.

– Двести двадцать девять метров. Снижение со скоростью 7,6 метра в секунду.

Все еще довольно быстро. Я еще снижаю скорость, и пейзаж под нами обретает текстуру: острые пики и гладкие песчаные дюны. Опора линий связи «Брэдбери» манит к себе, но посадочную площадку занесло пылью. Было слишком наивно надеяться, что она останется нетронутой.

Под нами прокручиваются марсианские пейзажи, и по их контурам пробегает темный силуэт. Я расплываюсь в улыбке, приветствуя его, как старого друга.

– Вижу тень.

– Тридцать целых пять десятых метра, скорость снижения 0,9, движение вперед 3.

Я облизываю пересохшие губы и веду корабль вперед, пока мы не оказываемся над тем местом, где должна быть посадочная площадка. В нижней части иллюминатора кружится охристая пыль, словно Марс тянется поздороваться.

– Двенадцать и два метра, снижение 0,73. Подняли пыль, – голос у Леонарда такой ровный, словно он это каждый день делает. – Площадка здесь.

И правда, выхлопными газами сдуло пыль, и под нами обнажился красивый плоский квадрат, такой же кирпично-красный, как и остальной пейзаж. Я сбавляю тягу и опускаю.

Нас.

Вниз.

С глухим ударом ножки посадочного модуля опускаются, и перегрузка спадает. На приборной панели мигает лампочка, как будто статус полета неясен.

– Посадочные огни.

– Отключение двигателя. – Я отрываю руки от штурвала и ставлю его в нейтральное положение. А еще я снова могу дышать. Четыре щелчка переключателей, и я могу наконец сказать эти два прекрасных слова. – Двигатель отключен.

Нужно еще пройти кучу послеполетных процедур, но главное, что мы живы. Мы на Марсе. Пассажиры за моей спиной начинают ликующе кричать. На фоне их восторженных возгласов отчетливо слышен голос Натаниэля:

– Baruch ata Adonai, Eloheinu…[93]

А он еще говорит, что еврей из него никудышный…

Я широко улыбаюсь и целую секунду смотрю в иллюминатор на несущиеся над пейзажем клубы пыли под дымчато-оранжевым небом, но долг зовет. Я включаю микрофон и вызываю перелетный модуль.

– «Годдард[94]», база «Брэдбери». «Эстер» совершила посадку.

– Поздравляю, «Брэдбери», – по голосу Халима Малуфа слышно, что он широко улыбается: – Посадка прошла идеально.

– Спасибо, – он говорил правду. – Рада оказаться на поверхности.

Я отстегиваю ремни и чувствую, как болят мышцы лица. Все потому, что я улыбаюсь как дурочка. Марс. Я на Марсе. Леонард уже встал со своего кресла и теперь хлопает меня по плечу.

– Отличная работа, Эльма.

– Спасибо.

Я выбираюсь из кресла, неуклюже передвигаясь в марсианском скафандре.

Хелен наклоняется вперед со своего места, одной рукой все еще держась за пряжку ремня. Она смотрит в иллюминатор, чуть приоткрыв рот. Когда я встаю, она качает головой и быстро моргает, чтобы сдержать слезы. Заметив, что я смотрю на нее, она застенчиво пожимает плечами и похлопывает по своей папке с расчетами.

– Я всю дорогу с них глаз не сводила.

Я наклоняюсь над ее креслом и обнимаю ее.

– У тебя еще есть время. ЦУП предусмотрели пятнадцать минут на то, чтобы поглазеть.

Пятнадцать минут на поцелуи…[95] Я все еще не люблю эту песню, но идеи в ней неплохие. Я направляюсь в хвост модуля. Колонисты встают со своих мест и проходятся по своим бортовым инструкциям. Я иду по проходу, и Натаниэль поднимает взгляд, сжимая в руках шлем.

Его улыбка могла бы снабдить энергией целую планету. Правда, на данный момент население Марса составляет всего двадцать человек, но все же.

– Отличный полет, доктор Йорк.

– Что ж, спасибо, доктор Йорк. А пока ты его не надел… – я кладу руку ему на запястье, заставляя опустить шлем, наклоняюсь вперед и целую своего мужа.

И, честно говоря, мне плевать, что на нас смотрит вся планета.

Мы не единственная супружеская пара на корабле, так что я, возможно, спровоцировала на лобзания и остальных. Хелен с Рейнардом такие душки. Не уверена, что ЦУП планировал этот перерыв для поцелуев, но им следовало это предусмотреть. Во всяком случае, они хотя бы признали, что после того как мы преодолели миллионы километров пути, нам нужно было просто побыть людьми, пусть даже и всего пятнадцать минут.

А потом, как настоящие профессионалы, коими мы все и являемся, мы возвращаемся к работе. Мы очень быстро завершили послеполетные процедуры, подготовили багаж к выгрузке и трижды проверили герметичность скафандров.

Леонард встает у люка и отдраивает его.

– Дамы и господа… добро пожаловать на базу «Брэдбери».

Он открывает люк, и ветер заносит в салон янтарную пыль. Жаль, что я не могу почувствовать ее запах.

Я вкладываю руку в руку Натаниэля и сжимаю его перчатку.

Он наклоняется, упершись своим шлемом в мой. С выключенным микрофоном, чтобы его слышала только я, он говорит:

– Мне скафандр жмет в одном месте. Возможно, мне потом нужна будет твоя помощь.

В этот момент терморегулятор в моем скафандре словно выходит из строя, потому что меня бросает в жар.

– Я сделаю все, что в моих силах, как ученый и как твоя жена, чтобы справиться с этой проблемой.

– Эльма? – Леонард жестом подзывает меня к люку: – Окажешь мне честь?

– О… – лицо у меня все еще красное из-за… проблемы Натаниэля. – Ты ведь командир миссии.

Он подмигнул.

– Я уже стал первым. А ты – Леди-Астронавт Марса.

Я быстро моргаю, сдерживая слезы, массы которых теперь хватает, чтобы они стекали у меня по щекам, ныряю в люк и останавливаюсь на верхней ступени лестницы. Марс. Куда ни глянь, до самого горизонта простирается пейзаж в пыльно-лососевых, охристых и розовых оттенках с вкраплениями глубокого фиалково-синего. Три ступени вниз. Четвертый шаг, и правой ногой я ступаю на поверхность Марса.

Мои ноги стоят на поверхности Марса.

Я на Марсе.

А за моей спиной стоят и другие желающие поскорее оказаться на планете. Я отхожу от лестницы, чтобы освободить место остальным. Почему-то я ожидала (частично), что все это будет похоже на прогулку по Луне, но здесь гравитация сильнее. Пыль вздымается клубами, которые удерживает атмосфера, а не поднимается дугой, как в лишенном трения вакууме. Мне ужасно хочется остаться здесь и просто глазеть, но нам предстоит работа.

Нам предстоит работа здесь, на Марсе.

Я направляюсь к тому борту посадочного модуля, где находится грузовой отсек. Ко мне присоединяется Рейнард, и мы вместе начинаем отдраивать люк. Натаниэль с ящиком в руках машет мне рукой и идет в сторону базы «Брэдбери», и больше мы с ним до вечера не увидимся.

Когда я рассказываю о работе космонавтов на телевидении или радио, складывается впечатление, что это нечто очень эффектное. Но на самом деле мы тратим бо́льшую часть времени на уборку и техническое обслуживание. Сегодня мы занимаемся этим на Марсе.

На Марсе мы носим ящики с грузами. На Марсе мы закрепляем швартовочные ремни. На Марсе мы возвращаем к жизни базу, которая простаивала в ожидании четыре года.

Солнце сползает за горизонт, когда мы приносим под маленький купол «Брэдбери» последние ящики. Команда Натаниэля подготовила чертежи и планы по расширению базы, но для двадцати человек здесь пока вполне уютно. Наша первостепенная задача – построить второй жилой модуль, чтобы к нам могли присоединиться колонисты с «Годдарда».

Моя работа заключалась в том, чтобы доставить нас на поверхность Марса. Завтра серьезная работа ждет уже Натаниэля. У нас есть одна-единственная ночь, когда в нашей занятости царит равновесие.

Я забираюсь на борт «Эстер», чтобы убедиться, что все послеполетные процедуры завершены. Я стою внутри нее, такой пустой и безмолвной. Это ее первый полет, но теперь мне придется еще как минимум пять раз слетать на ней туда и обратно, чтобы переместить всех колонистов на поверхность. Я кладу руку на сиденье пилота, и на моем лице играет сентиментальная улыбка.

Я похлопываю по сиденью рукой, словно желая доброй ночи любимой тетушке, и возвращаюсь к люку. На поверхности Марса меня дожидается космонавт. Солнце исчезло за горизонтом, и лица не видно, но я узнаю позу Натаниэля.

Я сгораю от нетерпения, но не тороплюсь. Я закрываю люк и в точности следую порядку действий. Пять нажатий на рычаг, чтобы все пятнадцать защелок закрылись. Дождаться, когда показатели давления будут свидетельствовать о том, что люк закрыт герметично. Только после этого я спускаюсь по трем ступенькам и снова ступаю на поверхность Марса.

На Марсе. В какой-то момент я перестану осознавать, какое это чудо, но не сегодня. Я на Марсе.

Мы на Марсе. Натаниэль протягивает мне обе руки. Я беру их в свои, все еще улыбаясь, и наклоняюсь, как будто собираюсь поцеловать своего мужа, но на самом деле мы просто соприкасаемся шлемами.

– Я люблю тебя.

Да, можно было бы воспользоваться встроенной в скафандры системой связи, но в таком случае нас кто-нибудь может подслушать.

– Я тоже люблю тебя. – Слезы прочертили влажные дорожки на его щеках. – Ты уже смотрела на небо?

– Нет, я…

Я поднимаю голову, и все слова теряют смысл.

Над волнистым горизонтом Марса мерцает ночное небо. Звезды не ослепляют своим кристаллическим совершенством, как в вакууме космоса. Их свет проходит через атмосферу. Синие, красные, серебряные и золотые огни танцуют на фоне темного пурпурного неба. И среди этого танца мерцающий свет «Годдарда» дугой пересекает небосвод.

– О Боже, я не…

Я не видела звезд с поверхности планеты с 3 марта 1952 года.

А вы помните, где вы были, когда зажглись звезды? Я была на Марсе со своим мужем.

Благодарности

Прежде всего я хотела бы поблагодарить маму и папу. Спасибо, что вы разбудили меня и усадили перед телевизором в далеком 1969 году, чтобы потом я могла сказать, что видела первую высадку человека на Луну. Мне было шесть месяцев. Я ничего не помню, но мои родители всегда напоминали мне о том, что фактически я все видела. Мне кажется, именно это стало искоркой, воспламенившей во мне ранний огонь любви к космосу и космическим путешествиям.

Уже позже я смотрела съемки тех первых полетов. Я видела своими глазами запуск шаттла. Я ходила в НАСА каждый раз, когда мне выпадала такая возможность, а потому было бы халатностью не поблагодарить НАСА и всех сотрудников агентства. Все те, с кем мне доводилось там говорить, от ребят в программе #NASAsocial и техников космических скафандров до космонавтов и бухгалтеров, – это чудесные люди. И, кажется, все они знают, что у них одна из самых крутых работ на свете, и готовы поделиться этим чудом с окружающими. В особенности я бы хотела поблагодарить Бенджамина Хьюитта, Тома Маршберна, Челла Линдгрена и сотрудников лаборатории нулевой плавучести. Их помощь в написании этой книги неоценима.

Робин Фергасон – ученый, которая занимается изучением поверхности Марса. Она помогла определить места посадок для космического аппарата «Феникс», марсоходов миссии Mars Exploration Rovers, марсохода миссии Mars Science Laboratory, исследовательского аппарата миссии InSight и марсохода «Марс-2020». Накопленный ею массив данных и научные интерпретации позволяют определить места для возможной высадки, и именно она помогла мне доставить Эльму с командой на Марс. Она также поделилась со мной очень полезными сведениями о процессе поиска воды на Марсе, что позволило мне получить более четкое представление о том, чем будет заниматься Леонард.

Дерек «Колдун» Бенкоски помог удержать моих персонажей в рамках военного мышления. Бенкоски – летчик-истребитель, и благодаря ему я смогла разобраться в особенностях характера его вымышленного тезки и Паркера.

Стивен Гренэйд – настоящий ученый-ракетостроитель. Он помогал по максимуму сохранить научность в моих описаниях навигации в космосе и частенько играл в безумные игры с орбитальной механикой. Я писала ему что-то вроде: «Я определила положение Алкаида и Спики, одновременно нацелив секстант на Землю, и вуаля, у меня есть координаты для определения нашего вектора состояния. [Профессиональный жаргон.]»

А потом он отправлял ответ: «А что, если она оттарабанит вектор состояния так же, как числа указывали космонавты «Аполлона», то есть без целых и десятичных? “Плюс 0771145, плюс 2085346, минус 0116167, минус 15115, плюс 04514, минус 19587”. Для справки: примерно такие были координаты МКС[96] x/y/z в футах и скорость по осям x/y/z в футах в секунду по вектору М50 в декартовой системе координат в тот день, когда я задал им этот вопрос».

Шейна Гиффорд – бортовой врач, А ЕЩЕ она провела год в симуляторе условий окружающей среды Марса. Она помогла мне с описанием сразившей героев болезни, снабдив потрясающе красочными подробностями. Это ее можно поблагодарить за парящие в воздухе шарики поноса, хотя, возможно, «поблагодарить» здесь не самое подходящее слово… Она также обстоятельно рассказала мне обо всех аспектах жизни на «Марсе», и я позаимствовала из этих историй множество идей, включая эксперименты с приготовлением вина из изюма, а также споры с Землей в условиях двадцатиминутной задержки.

Челл Линдгрен устроил все так, что у меня появилась возможность понаблюдать за полным циклом моделируемого выхода в открытый космос в лаборатории нулевой плавучести, но этим его вклад не исчерпывается. Вместе с Кэди Коулман он помог мне значительно доработать сцену тренировок в бассейне нулевой плавучести и сцены выхода в открытый космос. Они с Кэди настоящие космонавты. А это, знаете ли, довольно крутая работа. Челл и в самом деле занимался ремонтом аммиачной системы на МКС, и во время работы над этой книгой я смотрела видеоматериалы на эту тему, прежде чем мы с ним встретились лично. Но одно дело смотреть видео, а другое – сталкиваться с такой задачей в реальности. Если бы не Челл, я бы никогда не узнала, что трубы под давлением становятся очень жесткими. Или что страховочные тросы немного тянут тебя к кораблю. Кэди поделилась со мной увлекательными подробностями о том, как в скафандре возникает воздушный пузырь, если надеть скафандр, предназначенный для кого-то более крупного. Они оба проявили чудеса терпения и уделили мне много времени. Все самые классные моменты в книге – их заслуга. За ошибки несу ответственность только я.

Кэри Лав – дизайнер скафандров, и она заметила в моем тексте пару ошибок, а также дала всевозможные советы по разработке дизайна. Если кратко выразить ее основной посыл, то разработчики современных скафандров опираются на катастрофы, случившиеся в прошлом. Поэтому в случае с американскими скафандрами упор делается на жаропрочность, а в случае с русскими – на защиту от проколов.

С португальским языком мне помогли Аморена Ноблис, Робин и Эрик Квакенбуш. Юнь-Чиу Ван и Вики Хсу (а также ее родители) помогли мне разобраться с некоторыми вопросами, связанными с тайваньским. Мой брат, доктор Стивен К. Харрисон – или, как я его люблю называть, Мартышка, – помог мне с описанием глобальных изменений рельефа в результате падения метеорита.

Чейни Бекман поделилась со мной информацией об иудаизме и помогла оформить празднование Песаха в условиях космоса. Она также превзошла саму себя и записала фразы на иврите, идише и арамейском языке, тем самым облегчив задачу с озвучиванием аудиокниги.

Огромную поддержку мне оказали мои коллеги по подкасту «Оправдания для писательства» (Writing Excuses): Брэндон Сандерсон, Дэн Уэллс и Ховард Тайлер. Моя помощница Алишондра Мичем также является послом Солнечной системы НАСА и потому смогла самостоятельно найти массу ошибок. Редактор Лиз Горински и агент Дженнифер Джексон помогли мне выстроить структуру этих книг, тем самым значительно их улучшив.

Я также благодарна своим бета-ридерам, на плечи которых легла тяжелая работа: это Алишондра Мичем, Кэтрин Бреннан, Чейни Бекман, Дерек Бенкоски, Кир Сэлмон, Стивен Гренэйд и Трейси В. Уилсон.

А еще моему мужу Роберту, который моет посуду и делает коктейли, а во время моих путешествий сохраняет баланс в нашей семье, несмотря на мой уход к звездам.

О правде и вымысле

Я щедро заимствую факты из реальной истории, хотя можно подумать, что в книге, которая рассказывает о полете на Марс в 1963 году, сделать это практически невозможно. И все же… Советский Союз запустил станцию «Марс 2МВ-3 № 1» в 1962 году. Во время запуска ракеты-носителя была допущена ошибка, в результате чего спутник сошел с орбиты и сгорел в плотных слоях атмосферы. Но технология для запуска подобного аппарата все-таки существовала. В то самое время. В реальном мире.

Сцена, которой начинается книга (где Эльма следит по радиопередаче за посадкой зонда на Марс), основана на истории аппарата «Викинг 1», успешно приземлившегося на Марсе в 1975 году. За эти тринадцать лет предпринимались и другие попытки отправить спутник на Марс, но многие заканчивались взрывами. Пожалуй, это самое крупное допущение в моей альтернативной истории: на деле неудач было куда больше. Выбраться из гравитационной ямы совсем не просто.

В романе есть места, где я ссылаюсь на реальные стенограммы космической программы «Аполлон». Под словом «ссылаюсь» я имею в виду вот что. В той части, где команда первой экспедиции на Марс покидает Землю, я вставила стенограмму радиообмена между экипажем «Аполлона 8» и центром управления полетами и вплела ее в повествование так, чтобы сохранить реальные разговоры по максимуму, без множественных художественных изменений. Я должна честно признаться, что я до сих пор весьма туманно представляю, что означает фраза «плюс по оси Y, плюс по оси Z». Впоследствии я показала описание этой сцены двоим летчикам-истребителям, нескольким ракетостроителям и еще парочке космонавтов. Я попросила их указать, где мои правки оказались невразумительными. Примечаний оказалось… много.

Кстати говоря, рацион для космонавтов и в самом деле предложил нутрициолог, который оказался ветеринаром.

В категорию жуткой реальности входит и «мешок», который Эльма и Кэм используют для тела Руби. Эта технология и в самом деле сейчас находится на стадии разработки, хотя в современном мире для нее предусмотрен механический манипулятор, чтобы космонавтам не приходилось трясти мешок своими руками.

Эпизод «Флэша Гордона», который разыгрывает экипаж «Ниньи», – это самый настоящий пилотный выпуск этой программы. Я когда-то работала в радиотеатре, и эта техника для имитации взрыва, для которой нужны шарик и рис, и в самом деле используется, а еще она удивительно эффективна. Это очень весело!

«Вечернее шоу» с участием Джека Пара было совсем не похоже на современный проект. На съемочной площадке царит особая энергетика, чем-то напоминающая сериал «Отряд “Стиляги”»[97], и тебя не покидает ощущение, что в кадре вот-вот появится девушка Джеймса Бонда в кожаных ботфортах. Если вам любопытно увидеть это своими глазами, зайдите на YouTube, найдите «Вечернее шоу» с участием Джека Пара» и посмотрите эпизод с Джуди Гарланд.

Мы живем в двадцать первом веке, когда легко забыть, насколько широко был распространен полиомиелит до появления вакцин. По оценкам Всемирной организации здравоохранения, на сегодняшний день живы от 10 до 20 миллионов человек, перенесших полиомиелит. Не далее как в 1988 году было зарегистрировано 350 000 новых случаев полиомиелита. В 2016 году их было всего 37. Не исключено, что благодаря вакцинам с этим заболеванием будет полностью покончено. Однако в 1950-х и 1960-х годах, когда происходит действие этой книги, полиомиелит был очень распространенной и страшной болезнью. Лекарства от нее не существует. Можно лишь устранить симптомы. Болезнь поражает людей по-разному. У кого-то наблюдается лишь небольшой жар. А кому-то пришлось оказаться в так называемом «железном легком». Сегодня еще живы некоторые люди, которым довелось побывать в «легком» во времена космической программы «Аполлон». Эти аппараты создают отрицательное давление, помогая воздуху попадать в легкие. Сегодня деталей для таких устройств уже не найти. На YouTube по запросу iron lung interview 1956 («железные легкие интервью 1956») можно найти интервью с Бетти Грант, больной полиомиелитом домохозяйкой.

Еврейская община Чарлстона – одна из старейших в Северной Америке. Бо́льшая часть первых поселенцев бежала от испанской инквизиции в Лондон и Нидерланды. Оттуда они мигрировали в Соединенные Штаты Америки. В частности, гостеприимным был город Чарлстон, поскольку хартия Каролины 1669 года прямо предоставляла свободу вероисповедания «евреям, язычникам и инакомыслящим». Житель Чарлстона Фрэнсис Сальвадор стал первым евреем, избранным на государственную должность в Америке. В 1774 и 1775 годах его избирали в провинциальный конгресс, где он и служил до своей смерти в Войне за независимость в 1776 году. Чарлстон оставался крупнейшим еврейским центром вплоть до середины 1800-х годов. Семья Эльмы могла переехать сюда в 1780-х годах вместе с наплывом ашкеназских евреев из Германии.

В этой связи очень интересно пересечение традиционной кухни американского юга и традиционной еврейской кухни. Рекомендую ознакомиться с книгой рецептов «Гамбо с клецками из мацы: кулинарные истории еврейского Юга» (Matzoh Ball Gumbo: Culinary Tales of the Jewish South) Марси Коэн Феррис. При всем при этом бисквитный торт на сметане, о котором грезит Эльма, – это рецепт моей мамы. Он уже ждет вас на моем сайте. Просто вбейте в строку поиска: MRK’s mom’s pound cake recipe («бисквитный торт по рецепту мамы Мэри Робинетт Коваль»).

Когда Эльма признается, что не говорит на идише, она лукавит, поскольку на этом языке она говорит только в семье. Кстати, именно поэтому он никак не выделен в тексте, в то время как языки, на которых говорят другие персонажи, прописаны курсивом. Идиш для нее родной и не менее знакомый, чем английский. Тем не менее, как это часто бывает с билингвами, которые не говорят на одном языке за пределами дома, она использует ту же структуру предложений и тот же словарный запас, что и в детстве. Ее история основана на биографии моей подруги из Чаттануги, чьи бабушка и дедушка дома говорили на идише с южным акцентом.

Бо́льшая часть газетных статей являются настоящими и часто соответствуют указанной дате. Я скорректировала их для соответствия хронологии событий в постметеоритную эпоху, но беспорядки, торнадо и социальные нужды существовали в действительности. Однако одно важное событие мне пришлось передвинуть. Это вручение Нобелевской премии Мартину Лютеру Кингу-младшему. В реальной истории он удостоился премии только в 1964 году. Перенос на два года назад связан с тем, что его марш на Вашингтон (или, в случае с нашей параллельной реальностью, на Канзас) также происходит двумя годами ранее из-за Метеорита. В обеих реальностях он получил премию за ненасильственную кампанию против расизма.

Порой попытка сохранить атмосферу определенного временного периода открывает перед писателем новые возможности, но есть риск, что проблемы той эпохи будут представлены особенно выпукло. Так обстоит дело с историей персонажа по имени Кэм Шамун. Первые трансгендерные организации были созданы в 1950-х и 1960-х годах. Бунт, состоявшийся в кафе «Купер До-натс» в мае 1959 года, стал одним из первых крупных протестов ЛГБТ-сообщества в США. Кэм должен был знать об этих событиях и… будучи военным и желая полететь в космос, он не смог бы осуществить эту мечту, если бы публично заявил о своей трансгендерности. Мне сложно было представить, чтобы Кэм говорил об этом с Эльмой или любым другим участником миссии, поэтому на протяжении всего романа я ввожу читателей в заблуждение относительно его пола. Но это послесловие рассказано уже не Эльмой, так что здесь я могу называть Кэма правильным местоимением: «он». И вы тоже можете.

Закончить мне бы хотелось рассказом о «Милтауне». Этот препарат появился на рынке в 1955 году и стал первым в американской истории психотропным лекарственным средством, получившим широкое распространение. К 1957 году в одних только США на него было выдано более 36 миллионов рецептов, и на него приходилась треть всех выписанных рецептов. Его представляли мягким и «чудодейственным» транквилизатором. К 1960 году «Милтаун» попробовал уже каждый 20-й американец. Впервые американцы осознали, что говорить о тревоге необходимо, так же, как и лечить ее. Если вы хотите узнать больше о «Милтауне», советую вам прочесть книгу «Тревожная эпоха: история сложных отношений американцев с транквилизаторами» (The Age of Anxiety: A History of America’s Turbulent Affair with Tranquilizers) Андреи Тоун.

И напоследок я хочу вас кое о чем попросить. Разговор, который состоялся у Эльмы с ее врачом в книге «Вычисляя звезды», – это разговор, через который пришлось пройти мне самой, когда я страдала депрессией. Я пошла к врачу, потому что начала узнавать себя в описаниях депрессии в литературе и в рассказах моих друзей. У меня нет социального тревожного расстройства, которым страдает Эльма, но оно есть у многих моих знакомых. Если вы узнаете в мучающих Эльму симптомах себя и еще ни с кем это не обсуждали, сделайте это. Прошу вас, не бойтесь обращаться за помощью. Бороться с гравитацией в одиночку очень трудно.

Об авторе

Мэри Робинетт Коваль – автор исторического фэнтези «Говорящие с призраками» (Ghost Talkers) и серии «Чародейские истории» (Glamourist Histories) из пяти книг. Она также является многократным лауреатом премии «Хьюго». Ее короткая проза выходила в онлайн-журналах Uncanny, Tor.com и Asimov’s Science Fiction. Коваль, профессиональная актриса кукольного театра, живет в Чикаго со своим мужем и коллекцией пишущих машинок, которая насчитывает более десятка экземпляров. Вы можете узнать больше о ее творчестве на сайте maryrobinettekowal.com или подписаться на обновления по электронной почте.

Примечания

1

Перевод М. Донского (здесь и далее прим. пер.).

2

Бейкер-стрит – одна из самых знаменитых и оживленных улиц Лондона. Мидтаун – центральный район Лондона и сердце британской столицы.

3

Долина Луары – культурно-географическая область во Франции по течению реки Луары, один из ключевых винодельческих регионов страны.

4

Психогенная рвота – заболевание, которое диагностируется у эмоционально нестабильных людей. Оно проявляется чувством тошноты и непроизвольным высвобождением содержимого ЖКТ, которое возникает в период нервного потрясения или переживания и проходит само по себе по мере снижения интенсивности эмоции.

5

Дядя Том – негр-невольник, главный герой романа Гарриет Бичер-Стоу 1852 года «Хижина дяди Тома». Многие читатели восприняли этого персонажа, как человека, не оказывающего сопротивления своему положению, но защищавшего рабов-беглецов. В результате имя героя превратилось в имя нарицательное и используется в качестве уничижительного прозвища для человека, находящегося в подчиненном положении и в то же время осознающего свой низший статус.

6

«Мистер Волшебник» (англ. Mr. Wizard) – реальная американская телепередача, выходившая с 1951-го по 1972 год. Создателем и ведущим был Дон Герберт. «Мистер Волшебник» занимался популяризацией науки и с помощью своих гостей объяснял детям различные научные явления, стоявшие за обыденными вещами. В предыдущей книге серии Эльма становится участницей этой передачи, в результате чего за ней закрепляется титул Леди-Астронавт.

7

Фильм «Внезапный» (англ. Suddenly) – кинофильм режиссера Льюиса Аллена, вышедший на экраны в 1954 году. По сюжету фильма президент США должен прибыть на поезде в маленький городок в штате Калифорния, а затем продолжить путь на автомобиле. За час до его приезда трое людей, представившихся агентами ФБР, заходят в дом, находящийся прямо напротив железнодорожной станции. Они объясняют, что посланы с целью обеспечить охрану президента, но скоро становится ясно, что это бандитская группировка во главе с киллером Джоном Бэроном. Их цель – убить президента во время его пересадки с поезда на автомобиль. Группа берет заложников. Мальчик-заложник подменяет настоящий револьвер на свой игрушечный, пугая им бандитов, а ремонтник, прикрываясь починкой телевизора, подводит к столу электричество и бьет одного из киллеров током.

8

Бак Роджерс – вымышленный персонаж, впервые появившийся в новелле Филипа Нолана Armageddon 2419 A.D., вышедшей в 1928 году. Новелла была переработана в комикс, а впоследствии Бак Роджерс появлялся в фильмах, телесериалах, радиопостановках и других произведениях. Приключения Бака Роджерса стали важной частью массовой культуры. Они разворачивались параллельно освоению космоса и сделали космическое пространство, в особенности для американцев, привычным местом действия фантастических романов.

9

SPAM – торговая марка консервированного мяса, производимого американской компанией Hormel Foods Corporation. Появилась в 1936 году.

10

Сидерическим или звездным периодом обращения планеты называется промежуток времени, в течение которого планета совершает один полный оборот вокруг Солнца по своей орбите.

11

Ты этого не делала. (порт.)

12

Четыре маха, честное слово. (порт.)

13

Можешь взглянуть на траекторию в журналах вычислителей, но это полностью изменит наши полеты. (порт.)

14

В каком смысле? (порт.)

15

Число Маха (M) в механике сплошных сред – отношение скорости течения в данной точке газового потока к местной скорости распространения звука в движущейся среде – названо по имени австрийского ученого Эрнста Маха. Сверхзвуковые самолеты способны совершать полеты со скоростью, превышающей скорость звука в воздухе (полет с числом Маха M = 1,0–5).

16

«Пинта», «Нинья» и «Санта-Мария» – названия кораблей первой экспедиции Христофора Колумба, во время которой, в 1492 году, была открыта Америка.

17

Кэтрин Хепберн (1907–2003) – американская актриса, которая была ведущей актрисой в Голливуде на протяжении 60 лет, а также номинировалась на премию «Оскар» двенадцать раз и была удостоена этой премии четырежды. Она, как и многие актеры Голливуда середины прошлого века, говорила с так называемым голливудским акцентом. В конце 1920-х годов звуковое кино постепенно сменяло немое. Всем актерам стало очевидно, что для успешной карьеры помимо качественной игры и внешности необходима еще и правильная манера говорить. Примерно в это же время среди преподавателей частных нью-йоркских школ набирал популярность так называемый «правильный английский язык» или «мировой английский язык» – разработка лингвиста Уильяма Тилли. Позднее такой говор станут называть «трансатлантическим акцентом». По сути, это результат скрещивания британского RP (Received Pronunciation или «нормативное произношение» – эталон британского английского, акцент королевы Елизаветы и Стивена Фрая) с американским акцентом северной части США.

18

В математике последовательность Фибоначчи – это последовательность, в которой каждое число является суммой двух предыдущих.

19

Джек Пар – ведущий ток-шоу, писатель, комик на радио и телевидении и киноактер. Он стал вторым ведущим «Вечернего шоу» (The Tonight Show – американское ночное ток-шоу, выходящее на канале NBC с 1954 года) и вел программу с 1957-го по 1962 год.

20

Фронтир в истории США – зона освоения Дикого Запада, расположенная на территории современных штатов Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана, Вайоминг, Колорадо, Канзас, Небраска, Оклахома и Техас, которая постепенно расширялась и перемещалась на запад, вплоть до Тихоокеанского побережья.

21

Рош ха-Шан'а – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю. С этого дня начинается отсчет дней нового еврейского года.

22

Sixty-Minute Man («Мужчина на шестьдесят минут») – песня группы Billy Ward and his Dominoes в жанре R&B, выпущенная в 1951 году и мгновенно ставшая хитом. В тексте песни лирический герой хвастается своими сексуальными умениями, обещая удовлетворять девушек по шестьдесят минут.

23

В лаборатории нулевой плавучести космонавты тренируются выполнять различные действия в условиях, близких к условиям работы при пониженной гравитации.

24

На самом деле, скорее всего, имеется в виду широкоугольный датчик.

25

Горе мне, кажется, я обосрался. (лат.)

26

«Затерянные в космосе» – американский научно-фантастический телесериал, который транслировался с 1965-го по 1968 год на канале CBS. Среди героев сериала был также робот модели B-9. Он был спроектирован таким образом, чтобы функционировать даже в самых экстремальных условиях, а при необходимости даже драться, поэтому отличался очень громоздким строением.

27

«Девяносто девять» (англ. Ninety-Nines: International Organization of Women Pilots; также 99s) – международная организация женщин-пилотов, основанная 2 ноября 1929 года в Кёртисс Филд, Вэлли-Стэйшн, Нью-Йорк для взаимной поддержки и улучшения положения женщин-пилотов.

28

Апартеид – официальная политика расовой сегрегации, проводившаяся правившей в Южно-Африканском Союзе и Южно-Африканской Республике Национальной партией с 1948-го по 1994 год. Эта политика включала в себя правила, которые ограничивали гражданские и человеческие права чернокожего населения на территории государства.

29

Против этой дворовой обезьяны? (африк.)

30

Я считаю, что это оскорбительно. Еще раз такое скажешь и останешься на Земле навсегда. (африк.)

31

И сколько у тебя всего в арсенале? (нем.)

32

Одиннадцать? Нет, двенадцать. Двенадцать, но говорить я могу всего на шести или семи из них. (нем.)

33

Сефардский язык, еврейско-испанский язык – язык сефардов, относящийся к иберо-романской подгруппе романских языков. Сефардский язык является фактически продолжением ранне-еврейско-кастильского диалекта. Начало образования этой разновидности испанского языка связано с изгнанием из Испании в 1492 году евреев. Пребывая в условиях иноязычного окружения и не имея статуса официального языка, он до сих пор сохраняет черты (главным образом в фонетике) испанского языка конца XV в. Функционирует как бытовой язык, проявляющий признаки вымирания.

34

В результате разрушения Римской империи началось разделение прежде единого еврейского народа на два субэтноса: ашкеназов и сефардов. Одна группа была локализована в Северной Африке и на Пиренейском полуострове, а другая – на территориях нынешних Италии, Франции и Германии. Отсюда проистекают и названия групп. Сефарды получили название по топониму «Сфарад», отождествляемому с Испанией, в то время как термин «ашкеназы» происходит от слова «Ашкеназ» – семитского названия средневековой Германии в средневековой раввинской литературе. В дальнейшем группы довольно долго оставались обособленными, развиваясь по своим законам. С течением времени в них накопились достаточно большие изменения в традициях, проведении религиозных обрядов и даже в языке общения, что фактически узаконило их отдельный статус.

35

Керноотборник – это специализированная техника для отбора образцов горных пород.

36

«Равенство порознь» (англ. separate but equal) – придуманная Верховным судом США в результате узаконивания расовой сегрегации доктрина. Верховный суд постановил, что разделение граждан на чернокожих и белых при сохранении равных условий не нарушает конституцию. На словах места общего пользования для черных обеспечивали «равенство порознь», однако на деле были худшего качества и плохо финансировались.

37

Сила Кориолиса – одна из сил инерции, использующаяся при рассмотрении движения материальной точки относительно вращающейся системы отсчета.

38

Традиционное пожелание на Рош ха-Шана, еврейский новый год. «Пусть будет записано и скреплено печатью решение, что у вас будет хороший год». (ивр.)

39

Шофар – еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного. Имеет очень древнюю историю и традицию, восходящую к Моисею. В него трубят во время синагогального богослужения на Рош ха-Шана, Йом-Кипур и в ряде других случаев.

40

То же пожелание на Рош ха-Шана, только с обращением к мужчине, а не к женщине.

41

S-IVB – американская ракетная ступень. Применялась на ракете-носителе «Сатурн IB» как вторая и на ракете-носителе «Сатурн V» как третья ступень. На «Сатурне IB» использовалась для выведения на низкую околоземную орбиту. На «Сатурне V» во время лунных полетов запускалась дважды: первый раз для выведения космического корабля «Аполлон» на опорную орбиту вокруг Земли, второй – для вывода «Аполлона» на траекторию к Луне.

42

УКВ – ультракороткие волны.

43

Эфемерида в астрономии – таблица небесных координат Солнца, Луны, планет и других астрономических объектов, вычисленных через равные промежутки времени, например, на полночь каждых суток. Звездные эфемериды – таблицы видимых положений звезд. Такие данные необходимы для определения местоположения космического аппарата.

44

Вероятно, героиня обладает синестезией. Это редкий психологический феномен, при котором человек соединяет сигнал от одного органа чувств с сигналом от другого, хотя для связи между ними нет никаких видимых причин. Чаще всего встречается именно графемно-цветовая синестезия – возникновение цветовых или фактурных ассоциаций на буквы, цифры и слова.

45

Оптический визир – прибор для ориентирования в пространстве, наблюдения и определения угловых координат удаленных объектов. Одно из главных средств для визуального наблюдения на борту космического корабля.

46

Отсылка на книгу Джеймса Барри «Питер Пэн». Так Питер объяснял Венди, где он живет: «От второй звезды направо и прямо до утра».

47

Тейлор Грант – пионер радиовещания. Впервые выступил на радио в Филадельфии в 1934 году, а впоследствии был ведущим программы «Хэдлайн Эдишн».

48

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб в виде плетенки, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами. Хлеб-халу едят в шаббат и на праздники.

49

Кугель – традиционное блюдо еврейской кухни, напоминающее запеканку или пудинг. Чаще всего его готовят из картофеля, лапши или овощей.

50

Женская служба пилотов (англ. Women Airforce Service Pilots, WASP («оса») – подразделение Военно-воздушных сил США, созданное 5 августа 1943 года в ходе Второй мировой войны.

51

Прекрати нести бред! (лат.)

52

Шифр Цезаря, также известный как шифр сдвига, – один из самых простых и наиболее широко известных методов шифрования. Это разновидность шифра подстановки, в котором каждый символ в открытом тексте заменяется символом, находящимся на некотором постоянном числе позиций левее или правее него в алфавите. При использовании шифра с ключом наряду с числовым показателем, задающим смещение, используется ключевое слово для изменения порядка символов в заменяющем алфавите. В качестве ключевого слова выбирается слово или короткая фраза. Все буквы ключевого слова должны быть различными.

53

Флэш Гордон – персонаж одноименного научно-фантастического комикса, впервые появившийся в 1934 году. Некоторые критики называют персонажа главным «конкурентом» другого популярного космического героя комиксов 1930-х годов, Бака Роджерса. Впоследствии о данном персонаже на основе комиксовых историй был создан целый ряд теле- и мультсериалов, полнометражных фильмов и мультфильмов, романов, радиоспектаклей и компьютерных игр. Радиоспектакли были особенно популярны в 30-е годы.

54

Отсылка на знаменитую фразу «У моего дяди есть сарай» (англ. My uncle has a barn), которая приписывается актрисе Джуди Гарленд и актеру Микки Руни, снявшихся в череде мюзиклов. По сюжету одного из мюзиклов у талантливых детей не было денег на реквизит для спектакля, и сарай дядюшки оказался очень кстати.

55

«Великий диктатор» (англ. The Great Dictator) – классический кинофильм Чарли Чаплина, хлесткая политическая сатира на нацизм и в особенности на Гитлера. Премьера фильма состоялась 15 октября 1940 года. «Великий диктатор» – первый полностью звуковой фильм в творчестве Чаплина – был очень нетипичен для США того времени, так как во время его создания США и Германия еще находились в состоянии мира. Аденоида Хинкеля (прямая пародия на Гитлера) сыграл сам Чаплин, говоривший на придуманной и очень смешной версии немецкого языка.

56

Для викингов было типичным сожжение тел на погребальном костре, где температура могла достигать 1500 °C, что значительно выше температуры горения при современной кремации.

57

Возможно, отсылка на случай с несостоявшейся миссией, которая постфактум получила название «Аполлон-1». Во время подготовки к первому пилотируемому полету по программе «Аполлон», планировавшемуся на 21 февраля 1967 года, на борту корабля возник сильный пожар, в результате которого весь экипаж погиб. В огне погибли астронавты В. Гриссом, Э. Уайт и Р. Чаффи. Помимо этого, известно, что некоторые космические аппараты сгорают при входе в плотные слои атмосферы. Пилотируемые корабли всегда снабжают надежными теплозащитными экранами, но при повреждении таких экранов можно представить ситуацию, когда космонавты просто-напросто сгорят заживо.

58

Линди-хоп – афроамериканский танец, появившийся в Нью-Йорке в 1920–1930-х годах. Линди-хоп развивался параллельно с джазовой музыкой и относится к свинговым танцам. Он вобрал в себя черты чарльстона, тепа и других танцев, существовавших одновременно с ним, и явился родоначальником целого направления.

59

Кадиш – молитва в талмудическом иудаизме на арамейском языке, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному избавлению и спасению. Поминальный кадиш, строго говоря, не является молитвой по умершему. Как поминальную молитву Кадиш стали говорить в начале средних веков, после частых случаев мученической смерти евреев при крестовых походах. Поминальный кадиш, не содержащий слов о загробной жизни или о воскресении из мертвых, как бы служит признанием справедливости небесного суда в духе талмудического указания «человек обязан благодарить за постигшее его зло, как за ниспосланное ему добро».

60

Да возвеличится и освятится Его великое Имя в мире, сотворенном по Его воле. (арам.)

61

Да явит Он Свое царство и взрастит спасение, и приблизит приход Своего Машиаха… (арам.)

62

При вашей жизни и в ваши дни, при жизни всего дома Израиля, немедленно… (арам.)

63

…в ближайшее время. И скажем: аминь. (арам.)

64

Да будет Его великое Имя благословенно вечно, во веки веков. (арам.)

65

Да будет благословлено, восхвалено, прославлено, возвеличено… (арам.)

66

…превознесено, уважено, почитаемо и воспеваемо… (арам.)

67

Валентайн Майкл Смит (или просто Майк) – главный герой философского романа «Чужак в чужой стране» (англ. Stranger in a Strange Land) за авторством американского писателя Роберта Хайнлайна. Роман был издан в 1961 году. Сюжет содержит массу историко-философских аллюзий и является жизнеописанием мужчины, воспитанного марсианами. Он вернулся на Землю и стал здесь новым мессией. В романе есть момент, когда Майк наблюдает за обезьянами и благодаря этому, наконец, понимает суть общественных отношений человечества, а также осознает, что собой представляет человеческий юмор. Скорее всего, Флоренс как раз дошла до этого момента в книге.

68

Юджин «Джин» Уэсли Родденберри (1921–1991) – американский сценарист и продюсер. Наиболее известен как создатель научно-фантастического телевизионного сериала «Звездный путь».

69

Менора – золотой семирожковый светильник или подсвечник на семь свечей, который, согласно Библии, находился в скинии собрания во время исхода, а затем и в Иерусалимском храме, вплоть до разрушения Второго храма. Является одним из древнейших символов иудаизма и еврейских религиозных атрибутов.

70

Мазл тов – популярное еврейское поздравление или пожелание удачи.

71

Ральф Джонсон Банч (1904–1971) – американский дипломат и правозащитник, лауреат Нобелевской премии мира за 1950 год. Первый афроамериканский Нобелевский лауреат.

72

МДУ – маршевая двигательная установка.

73

Клоун. (порт.)

74

Седер Песах – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах.

75

В ночь седера Песах обязательно читают Пасхальную Агаду – сборник молитв, благословений, комментариев к Торе и песен, прямо или косвенно связанных с темой исхода из Египта и ритуалом праздника Песах. «Ма Ништана» («Что изменилось») – это фрагмент Пасхальной Агады, который содержит четыре важных вопроса. И первый вопрос как раз звучит так: «Чем отличается эта ночь от [всех] других ночей?» Обычно ночь – это время, когда человек находится во власти тьмы, символ изгнания духовного упадка, невежества. Но эта ночь отличается от других. Царь Давид сказал о пасхальной ночи: «И воссияет ночь как день».

76

Песах – центральный иудейский праздник в память об исходе из Египта, один из трех паломнических праздников.

77

Кикбол – игра, изобретенная в США в первой половине XX века, быстро набравшая популярность среди молодежи. Правила схожи с бейсболом – одна команда пытается выиграть, возвращая мяч от базы до поля, а противники пытаются им помешать, помечая их «аут» с мячом до того, как они вернутся на родную базу. Однако вместо бит и маленького мяча в кикболе используется большой надутый резиновый мяч, что делает игру более доступной для детей.

78

Буквально иди чеши обезьян. (порт.) Эквивалент «иди к черту».

79

Советую начать с извинений, и они должны быть искренними, иначе ты и шагу на Марс не сделаешь. (афр.)

80

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, который творил чудеса для наших предков в те дни в это время… (ивр.)

81

Законы Джима Кроу (англ. Jim Crow laws) – широко распространенное неофициальное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период с 1890-го по 1964 год. Crow – в переводе с английского «ворон», отсюда и ирония.

82

Отсылка на «Сказки дядюшки Римуса» американского писателя Джоэля Чандлера Харриса, опубликованные в 1881 году. Одна из историй повествует о том, как Братец Лис делает из смеси смолы и скипидара черную куклу, планируя использовать эту куклу для поимки Братца Кролика. План удается, и Братец Кролик вскоре застревает в смоляном чучеле. Братец Лис готовится его прикончить. Беспомощный, но хитрый Братец Кролик начинает умолять Братца Лиса сделать с ним что угодно, но только не бросать его в терновый куст, что в итоге побуждает последнего сделать именно это. Поскольку терновый куст является родным домом для Братца Кролика, тому, в конце концов, удается успешно сбежать от Братца Лиса.

83

Хуцпа – человеческое качество, подразумевающее наличие в человеке смелости, наглости или дерзости на совершение различных поступков вне их морального контекста. Оно происходит от еврейского слова ‘u’pāh, что означает «дерзость».

84

Чтобы видели англичане. (порт.) Это выражение очень популярно в Бразилии. Оно берет начало еще в 1826 году, когда Великобритания и Бразилия подписали договор об отмене работорговли. Несмотря на это соглашение, торговля в Бразилии продолжалась. С тех пор это выражение используется в тех случаях, когда какие-то действия или договоренности являются притворными, таким образом скрывая истинные намерения одной из сторон.

85

Осанна (ивр. «Спаси же!») – торжественное молитвенное восклицание, изначально являвшееся хвалебным возгласом. Этим же возгласом евреи встречали Иисуса Христа при его торжественном входе в Иерусалим, ожидая от него благ, счастья, прощения и спасения.

86

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, творящий добро даже грешным, – за то, что даровал мне добро. (ивр.)

87

Дева в беде – архетипичный образ, героиня литературного произведения, картины, фильма. Девушка попадает в беду и нуждается в немедленном спасении со стороны героя.

88

Рэгтайм – жанр фортепианной американской музыки, оформившийся в последней четверти XIX века и особенно популярный с 1900-го по 1918 год. Это танцевальная форма, имеющая размер 2/4 или 4/4, в которой бас звучит на нечетных, а аккорды – на четных долях такта, что придает звучанию типичный «маршевый» ритм.

89

Механическое пианино (пианола) – разновидность пианино, автоматический струнно-клавишный музыкальный инструмент. В пианоле располагается вал, приводимый в движение рукояткой, а на поверхности вала по всему протяжению идут выступы, расположенные в определенной последовательности согласно нотам исполняемого музыкального произведения. Выступы вала последовательно приводят в действие молоточки, соответствующие клавишам пианолы, и таким образом извлекают музыкальные звуки. Позднее конструкция пианолы совершенствовалась и автоматизировалась, и в конце XIX – начале XX века появились пианолы, клавиши которых стали управляться при помощи бумажных перфорированных лент, через которые пускался поток воздуха на специальных пианолах, тем самым активируя клавиши, напротив которых воздух выходил.

90

Скотт Джоплин (1868–1917) – афроамериканский композитор и пианист, автор 44 рэгтаймов. Считается крупнейшим автором рэгтаймов, однако признание получил лишь после смерти.

91

Срань господня. (порт.)

92

Свое название база на поверхности Марса получила, судя по всему, благодаря американскому писателю Рэю Дугласу Брэдбери (1920–2012), который приобрел широкую известность благодаря роману «Марсианские хроники».

93

Благословен Ты, Господь Бог наш… (ивр.)

94

Это название – отсылка на американского ученого Роберта Хатчингса Годдарда (1882–1945). Он был одним из пионеров современной ракетной техники и создателем первого жидкостного ракетного двигателя.

95

Fifteen minutes for kissing. Строчка из песни Sixty-Minute Man («Мужчина на шестьдесят минут»).

96

Международная космическая станция, сокр. МКС – пилотируемая орбитальная станция, используемая как многоцелевой космический исследовательский комплекс; эксплуатируется с конца 1998 года по настоящее время.

97

«Отряд “Стиляги”» – американский криминальный сериал 1960–1970-х годов, посвященный противостоянию американского правительства и контркультуры того времени.

Content

Мэри Робинетт Коваль
Рок небес

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Эпилог

Благодарности

О правде и вымысле

Об авторе

Примечания