Феми Фадугба

Верхний мир

Femi Fadugba

THE UPPER WORLD

Copyright © Femi Fadugba 2021

First published as UPPER WORLD in English by Puffin, an imprint of Penguin Children’s Books.

Penguin Children’s Books is part of the Penguin Random House group of companies.

© Осипов А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Умопомрачительный роман, который перенесет вас в современный Лондон, а затем исказит саму реальность. «Довод» даже рядом не стоял».

Морин Джонсон, автор книги «Пусть идет снег»

Часть первая

Расстояние

Из записной книжки Блейза Аденона: письмо первое

К Эссо

Когда-то давным-давно в одной пещере жили узники.

Всю свою жизнь они стояли на коленях в холодной грязи, а перед глазами у них был только камень. Цепи обвивали им шею так туго, что они даже головы повернуть не могли – посмотреть, откуда идет свет… теплый, янтарный.

Каждый божий день они смотрели, как тени трепещут и пляшут на каменной стене, озаренной тем тайным светом из-за спины. Они рассматривали тени, давали им имена, молились им.

И вот как-то утром один из арестантов вдруг вырвался на свободу. Он обернулся к свету, ярко сиявшему в дальнем конце пещеры, и изумленно вперил в него взор, охваченный жаждой – жаждой понять, откуда свет исходит и куда ведет.

Друзья – те, что в оковах, – взывали к нему:

– Стой, дурень! Ты не знаешь, что делаешь! Если уйдешь слишком далеко, тебя ждет гибель!

Но он их не слушал.

Когда бывший узник выбрался из пещеры, он не узнал ничего – ни деревьев, ни озер, ни зверей, ни даже солнца. Там, снаружи, оказалось столько силы, что это было даже как-то неправильно. Но время шло, и он привык к своему новому миру и осознал наконец, что вся его прошлая жизнь, все, что он знал в пещере, было просто тенью – тенью этого нового большого места.

И он дал этому месту имя.

Он назвал его Верхним миром.

Человек бегом кинулся обратно, в пещеру, желая как можно скорей поделиться с остальными такой изумительной новостью. Но когда он рассказал им, что видел в Верхнем мире, его подняли на смех и обозвали безумцем. А когда предложил разбить их цепи и выпустить на свободу – его пригрозили убить.

Реальный человек по имени Сократ поведал эту историю 2300 лет тому назад в Афинах. Большинство слушателей решили, что это просто сказка, искусная метафора – и она о том, каким одиноким себя чувствуешь, пускаясь на поиски неведомого. Никому сейчас невдомек, дитя мое, что Сократ действительно верил в Верхний мир. А еще – что, когда он рассказал людям об увиденном там, его убили.

Глава 1

Эссо. Сейчас

Чтобы не принадлежать ни к одной банде и при этом влипнуть прямо посередь разборок между ними, нужно реально крутое сочетание идиотизма и невезучести. У меня на это ушло меньше недели – вот так-то! И случилось это еще до путешествия во времени.

Я встал на колени и пристроил локти на угол матраса, там, где простыня не задралась. Я устал, я один у себя в комнате, и мне позарез нужна поддержка оттуда – типа как свыше. Но вот досада: я никак не мог выбрать между Иисусом, его мамой, Тором, пророком Мухаммедом (и тем большим дядькой, на которого он работает), лысым азиатским чуваком в оранжевой хламиде… ах да, еще Иисусовым папой, императором Хайле Селассие, дедушкиной статуэткой вуду, Морганом Фрименом и той металлической чушкой на Луне из старого-престарого фильма «2001». Короче, чтобы подстраховаться, я решил молиться всей честной компании сразу.

– Дорогие святые Мстители, – забурчал я в переплетенные пальцы, – первым делом простите, что я был говнюком в понедельник. И что наврал маме про случившееся.

Понедельник (четыре дня назад)

Пока понедельник еще не слетел с катушек, я даже что-то там такое успел выучить в классе. (Ведь так, по идее, и должна работать школа все время?)

Средняя школа Пенни-Хилл торчит ровно на границе между Пекхэмом и Брикстоном. В сороковые, когда ее строили, это не составляло проблемы – зато еще как составило сейчас, когда на сцене появилась братва. Нынче ребята из двух соперничающих группировок толкутся по семь часов в день в компании друг друга, а остальным, кто к их теркам отношения не имеет, приходится на этом фоне еще чему-то учиться.

В классе у нас стоит четыре ряда по восемь парт. Потолок нависает на фут ниже, чем надо, так что, сидя в середине, как я, чувствуешь себя куренком в клеточной батарее. Мисс Пёрди вела у нас физкультуру и по совместительству математику. Вообще-то учить она умела – в том смысле, что реально знала, о чем толкует, и предмет свой любила. Потому в ее классе и было меньше всего драк и самые высокие оценки. Даже мои контрольные работы, бывало, возвращались с «четверками». Математика мне всегда нравилась – ну, до некоторой степени. Самая наивная часть меня как-то забрала себе в голову, что в один прекрасный день у меня непременно будет вагон денег – и математика поможет мне его заполучить.

На самом деле я просто всегда уважал тот факт, что дважды два – четыре, и неипёт. День-деньской мне приходилось скакать туда-сюда между голосом африканским, домашним, голосом типа «полугопник», голосом «читаем вслух на английской литературе» и еще специальным телефонным голосом, необходимым в тех случаях, когда надо прислать кого-нибудь починить роутер. И я ужасно пёрся с того, что на математике всего этого не нужно. Училка могла сколько угодно думать, что я бестолочь, но на дважды два это все равно никак не влияло – как ни крути, а выходило четыре.

А вот чего я никак не мог знать заранее, торча в классе тем понедельничным утром, так это что треугольники, которые мисс Пёрди чертила на доске, в конечном счете откроют мне глаза на целых четыре измерения. Да что там – если бы меня кто попробовал предупредить, что к концу недели я буду шнырять по ним туда-сюда, как какой-нибудь супергерой-телепат, я бы сказал ему, мол, ты, чувак, явно на крэке… ну и показал бы потом одну заброшку – квартиру в Льюишеме, где можно встретить единомышленников.

– Сегодня будем проходить теорему Пифагора, – сообщила Пёрди и обвела уравнение, которое только что написала. – А понадобится она нам, чтобы вычислить самую длинную сторону треугольника.

a2 + b2 = c2

Тут она скрестила руки на груди и с внушительным видом стала ждать, пока класс заткнется.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! – зашипела Надья, выворачивая шею и зыркая на двух девчонок, которые без умолку трещали у нее за спиной.

Надья в учительских любимчиках не ходила и вообще далеко не всегда так радела за занятия, но над нами уже висели пробные выпускные, и она совершенно не собиралась давать вот таким вот, кому на все наплевать, тащить класс назад.

Я тем временем сидел и таращился куда-то вдаль – и не просто так, а надувши губы и специальным таким серьезным взглядом, который целое утро тренировал перед зеркалом. Надьины глаза по пути обратно к доске неизбежно должны были скользнуть и по мне – я намеревался произвести самое выгодное впечатление. Нет, честно – это ж с ума сойти, как часто я на самом деле откалывал подобные штуки ради нее! Да я от шестидесяти до семидесяти процентов каждого урока тратил на то, что а) со зловещим видом буравил ей взглядом затылок; б) посматривал искоса и многозначительно, боковым зрением; в) мрачно дулся, надеясь, что она сама обратит на меня внимание… – чего все равно засечь никогда не удавалось, поскольку я, как и было сказано, все время таращился вдаль, как заправская модель на рекламе лосьона после бритья.

Пёрди тем временем вооружилась двумя разноцветными маркерами и снова повернулась к доске.

– Чтобы было понятнее, возьмем практический пример. Вот идете вы, скажем, через Берджесс-парк. Вошли вот тут, внизу, через южные ворота, а надо вам вот сюда, на самый верх, к Олд-Кент-роуд. Есть два варианта маршрута: первый – сначала вдоль боковой стороны, потом вдоль верхней. Это, как сказали бы вы, крутые парни, «длинный прошвыр».

Она честно подождала, пока кто-нибудь засмеется. Ну, хоть кто-нибудь… После долгого холодного душа из тишины она таки решила продолжить.

– Ну что ж, понедельник – день тяжелый. Ладно. Короче, длинный маршрут – это все время идти по дорожке, сначала вдоль бока, потом вдоль верха. Но есть и другой вариант – короткий путь, вот так, наискосок, прямо по газону.

Когда она соизволила отойти от доски, на коротких сторонах треугольника обнаружились цифры, а на длинной – знак вопроса. Поняв, что сейчас из класса будет выхвачена жертва для полного досмотра с раздеванием, мы испустили хоровой вздох.

– Начнем с самой короткой стороны треугольника. Кто мне скажет, что получится, если я возьму число три и возведу во вторую степень?

Надьина рука стрельнула вверх – единственная иголка в этом стоге сена. Пёрди ее проигнорировала – надо же и остальным иногда шанс давать, в конце-то концов! – и обратилась к тому, кто уделял происходящему куда меньше внимания.

– Роб, сколько будет три в квадрате?

Судя по взгляду Роба, устремленному прямо сквозь нее, мисс Пёрди была сделана из стекла.

«Пожалуйста, пусть он сообразит, что три на три будет девять!» – сказал я себе. Роб и Като были мои лучшие друзья. Да, я знал, что в математике он в целом не сечет. Если честно, он и в школе вообще не очень сёк. Зато спроси его, в чем разница между английским дриллом, нью-йоркским и чикагским, и он тебе мигом превратится в Эйнштейна. Или перескажи любой сюжет из вечерних новостей и – гляди-ка! – он уже на раз-два связал его с иллюминатами и их зловещим заговором извести всех черных, коричневых и восточноевропейцев одним махом. Он, кстати, сам был поляк. Но это еще ничего о нем не говорило.

Като, сидя сбоку от Роба, зашептал ему:

– Афганистан! Ответ – Афганистан, зуб даю!

– Афганистан, – повторил Роб, обратив к Пёрди самый свой горделивый лик.

Она моргнула, потом еще раза два или три. «Афганистан» напрочь отшиб у нее дар речи, но в конце концов закрыла рот и отвернулась – а что еще тут сделаешь?

Като, совершенно в кусках, рукавом вытирал слезы восторга – все в жизни вызывало у этого парня гомерическое веселье. Возможно, потому, что все в жизни давалось ему с исключительной легкостью. Роб прожигал его взглядом и цыкал зубом, пока слюни не потекли. Я частенько думал, что доведись мне, не дай бог, пропустить где-то с неделю уроков, и от нашей хрупкой дружбы камня на камне не останется, но спроси хоть кого в Пенни-Хилл, и тебе скажут, что это счастливое трио, Като, Эссо и Роб, – ну просто не разлей вода. Даже когда хулиганил кто-то один, забирали все равно всех троих. Словно у меня в паспорте были отпечатаны все три имени.

– Эссо? – Пёрди обратила на меня лишенный всякой надежды взор.

– Ну, просто берем число и умножаем на него же, так?

Я в общем-то не хотел, чтобы из ответа вышел вопрос, но в конце фразы как-то сам собой дал петуха. Она наклонила голову – ну, а дальше?

– Ну, и трижды три получается девять.

Но нет, она все же заставила меня пройти последовательно все этапы и отпустила, только когда чертово уравнение получило всю заботу и ласку, каких заслуживало.

– Ну и, значит, с, которое длинная сторона, равно пяти, – наконец заключил я.

Окончательный ответ я вычислил в уме за несколько секунд до того, и пока она записывала всю последовательность на доске, я прикидывал, стоит ли задавать естественно вытекавший отсюда вопрос. Мисс Пёрди сама сказала еще в начале урока, что Пифагор изобрел эту свою знаменитую теорему две с половиной тысячи лет назад. Две с половиной тысячи! Это ж еще до того, как бумагу придумали! Но как?

Проблема в том, что, как бы там взрослые ни говорили, идиотские вопросы существуют. Вообще-то большинство вопросов, которые я задавал, именно такой взгляд в ответ и получали – что, мол, за идиотский вопрос! То в школе тебя учитель осадит за то, что поднял тему, которой нет в учебном плане… То дома – мама, если вякнуть что-нибудь про отца. Стоит только начать предложение с «почему» или «как», и на тебе! – обязательно кто-нибудь испугался или рассердился.

Но стоило только вопросу как-то оформиться у меня в голове, и свято место уже никак не желало оставаться пустым. Хорошо еще мисс Пёрди продолжала мне улыбаться, да и вообще была рада, когда руку тянул кто-то не с первой парты. Да в жопу, подумал я и даже кашлянул, готовясь в бой. Что худшего может со мной случиться?

– А откуда вообще Пифагор взял это свое уравнение? – постарался спросить я как можно небрежнее, хотя на месте отсутствующего пока ответа уже разверзся кратер, увеличивавшийся в размерах буквально с каждой секундой.

Тут по моему уху что-то чиркнуло. Быстро, хрустко, но легонько. Это что… бумажка?

– Ботаааааан! – провыл Като, пальцами изображая круги вокруг глаз на манер очков.

Роб тоже покатился со смеху, а с ним и вся задняя половина класса. Все, пора заводить новых друзей, решил для себя я. Но тут ко мне повернулась Надья, и на физиономии у нее мешались в равной мере удивление и «ну, ты меня впечатлил». Этого оказалось достаточно, чтобы всякая неловкость исчезла без следа. Я едва успел надеть обратно мою фирменную ар-н-би рожу.

Следующие пять минут мисс Пёрди объясняла нам, как Пифагору удалось превратить свой задвиг на треугольниках в математический закон, которому вся вселенная теперь будет повиноваться до скончания своих дней.

В тот миг, когда она кончила свои разглагольствования, у меня в голове словно ржавый замок отомкнулся[1]. И – всего лишь во второй или третий раз в жизни – у меня появилось такое ощущение, что, может быть, – ну хотя бы может, и то хлеб, – я смогу когда-нибудь жить в мире, где все имеет смысл.

Когда Пёрди отвернулась, я вбил «Пифагора» в Google на телефоне. Оказалось, дядька был совсем двинутый – как большинство башковитых во все времена. В интернетах говорилось, что он организовал какую-то секту, где все клялись никогда не жрать черной фасоли и не ссать против солнца. О, а еще там поклонялись числу 10 и верили, что, если, типа, поднять капот того, что все считают реальностью, там, внутри, будет чистая математика – и это вроде как язык, на котором боги написали наш мир. Вроде как, ага.

Еще там были линки на его фанатов (одного звали Платон, другого – Сократ), на которых я кликать не стал. Оно и без того уже все какое-то глючное становилось. Телефон я поскорей отложил – хорошо еще Пёрди не заметила. Я у нее был в «хорошем» списке и покидать его не собирался.

Ну, тут как раз и ввалился Гидеон Ахенкрох.

Шапка была натянута на самые уши, но даже из-под нее было видно, что глазами он метет по полу. Как у всякого нормального парня в Пенни-Хилл, штаны у него болтались на заднице настолько низко, насколько вообще позволяла гравитация. Большинство девчонок придерживались того же подхода – только тянули в другую сторону, если вы понимаете, о чем я.

Роб, Като и я переглянулись. Взгляды говорили: да, я тоже чувствую. Это все неспроста. Сейчас будет ржака. И навострили уши, чтобы ничего не упустить.

– Гидеон, ты опоздал. Опять, – сообщила миру мисс Пёрди. – И никаких головных уборов в классе, будь добр. Снимай и садись, если не хочешь отправиться прямиком в кабинет директора. Опять.

Когда шапка покинула голову Гидеона, весь класс единодушно грохнул. По всему скальпу красовались кругленькие, размером с пенни, лысые пятна, и каждое сверкало так, будто он намешал глиттера себе в средство для волос. Ди, сидевший позади Гидеона, мог вовсю любоваться зигзагами береговой линии у него на шее.

Если бы поговорку про тихий омут и чертей в нем можно было воплотить в одном-единственном гопнике, этим гопником был бы Ди. Ди за славой не гонялся – она сама гонялась за ним. Если он удосуживался открыть рот, слушатели либо ржали как не в себя, либо согласно кивали, либо спасались бегством. Все в южном Лондоне знали, что Ди и его мелкий брательник с милым имечком Резня (оба из брикстонской банды под названием С. П. Д) – самые несветлокожие из всех светлокожих братьев, какие только появлялись на свет. Такое впечатление, что Young M. A.[2] кто-то убедил завести детей с Fredo[3], а потом специально нанял ученого, чтобы вывести из их ДНК все следы Криса Брауна[4]. Ди из двух братьев был поприземистее, но все равно насчитывал в длину не меньше шести футов и даже сидя заполнял собой класс целиком.

– Блин, эта стрижка – форменный отстой, – изрек он. – Ты только скажи, я пошлю ребят перетереть к твоему парикмахеру на дом. Никому нельзя так обращаться с моим одноклассником – кроме меня.

Он откинулся на спинку стула и расхохотался над собственной шуткой, блестя золотым зубом. Мы выдержали небольшую паузу и последовали его примеру – так оно всяко безопаснее.

Тут у меня в голове выскочила идея, как продолжить шутку. Нет, Эссо, сказала некая часть меня, не будь ублюдком. У Гидеона и так уже утро не задалось. Пусть его, иди своей дорогой.

Я таращился Надье в затылок, прекрасно сознавая, что она сказала бы мне то же самое, но оставшиеся девяносто девять процентов мозга уже радостно орали: Вперед, сынок! Дай людям, чего они просят. Господь смотрит на тебя!

– Да это ж его мама стригла, – громко выдал я. – Ей не с кем трахаться, так она хочет, чтобы и Гидеону было не с кем – вот и постаралась.

Класс снова грохнул – и еще громче прежнего. Прямо-таки гром раскатился. Я этой остротой порядком рисковал – учитывая, насколько запущен был мой собственный причесон, – но даже Ди милостиво кивнул в ответ: мол, жги, чувак, так держать. Миссия, стало быть, выполнена.

До девятого класса я как-то толком и не понимал, насколько смешнее твои шутки делает власть. Нынче я был всего в паре футов от вершины пищевой пирамиды в Пенни-Хилл, так что моим шуткам смеялись все – а уж если те и правда были смешные, так особенно.

А вот кто совсем не смеялся, так это Надья. Я наверняка тоже заработал изрядную дозу ее гнева, но основной заряд все равно достался Ди: ее взглядом сейчас можно было крошить вибраниум. Ди послал ей улыбку и воздушный поцелуй.

Меня всегда поражало, насколько эти двое ненавидят друг друга. До сих пор помню, как у Ди на уроке зазвонил телефон, и Надья, кинув взгляд на мисс Пёрди, которая явно ничего не могла с этим поделать, встала, выхватила у Ди этот чертов айфон и выкинула в окно второго этажа. И еще постояла, посмотрела, как он скачет по асфальту, будто галька по воде. Ди вел себя так, словно ему все на свете должны, а Надья – словно она никому ничего не должна. Так что да – молоко и апельсиновый сок. Не смешиваются. От слова «вообще».

Впрочем, не одна Надья отказалась веселиться. Мисс Пёрди стояла, скрестив руки на груди, а Гидеон так и сидел, свесив голову на грудь. Черт, вот ведь бедняга, подумал я, сам уже жалея о ляпнутом.

Но у Гидеона Ахенкроха были свои планы на конец урока. Он пружиной выстрелил из-за парты, а еще через долю секунды мне что-то крепко прилетело в лоб. Посмотрев вниз, я залюбовался, как славно катится по полу бело-оранжевый клеящий карандаш.

Гидеон что, правда запустил мне в голову клеящим карандашом?

Я вскочил и прогнал его цельных три круга по классной комнате. Дальше Гидеон сделал ложный левый выпад, а сам прыгнул в другую сторону. К тому времени, когда я провернулся до начальной точки, его уже след простыл в коридор.

– Я с тобой говорить не буду, кореш. Я тебя бить буду! – крикнул я ему вслед (по каким-то непонятным причинам «разборочный язык» у меня всегда выходил на верхах, почти писком, и с сильным американским акцентом). – Куда ты смылся-то! Ползи назад и давай перетрем, бро!

Позади кудахтали со смеху Роб и Като. Уж они-то лучше всех знали, что ничего я Гидеону не сделаю: во мне толщины с твой карандаш. Да любой семиклассник в Пенни-Хилл мог меня запросто на стенку намазать.

– Быстро в класс и сядь на место, Эссо! Сейчас же! – скомандовала мисс Пёрди, чье лицо было интересного неоново-розового цвета.

Так я схлопотал первое замечание.

И так началась самая безумная неделя моей жизни.

Среда (два дня назад)

Пенни-Хилл слишком бедна, чтобы покупать почтовые марки получше – максимум для отправлений второго класса. Так что, получив в понедельник выговор, я уже знал, что извещение доберется до дому не раньше среды, да и то в лучшем случае.

И верно, только настало утро среды, как через щель для писем и газет в двери проскользнул тот самый конверт. Естественно, я его сцапал, не успел он и пола коснуться. Открывать не позаботился, просто сунул на самое дно мусорки на улице и продолжил заниматься своими делами. Еще одна миссия выполнена.

Ну почти. Почтальон пришел на час позже, так что я уже на час опаздывал в школу.

Так я получил второе замечание.

Но и оно не сломало мне жизнь. Система – наше все: извещение Пенни-Хилл отправит в среду после обеда, а придет оно в пятницу утром. Остается надеяться, что чертов почтовик явится вовремя, то есть еще до того, как мне пора будет в школу. Но даже если и нет, ма к концу недели будет работать в ночь, так что можно рвануть домой в обед и слямзить письмо, пока она еще не встала.

Мы с ма довольно неплохо ладили в последнее время. Она даже начала рассказывать про всякие свои проделки, которые творила в моем примерно возрасте; видеть свою ма с вот такой, малость придурочной стороны – это, братва, реально круто. Еще того лучше, она доверяла мне содержать квартиру в чистоте в течение дня и запирать на два замка на ночь, а еще вопросы перестала задавать, когда я поздненько заваливался домой на выхах. Зачем все портить, когда оно вот только-только, а? Тем более время доставки я уже вычислил – как и отсутствие рисков, что она узнает. Вечером в среду я решил отпраздновать новообретенную непобедимость, отправившись в Вест-Энд на шопинг со Спарком. Новые эйрмаксы у него были совершенно чумовые. Если вдуматься, я вообще не помнил, чтобы видел Спарка в старых кроссовках или в чем-то другом, кроме черного спортивного костюма, – его он носил круглый год, видимо, в порядке униформы.

Так вот, Спарк как раз протягивал только что померенные кроссы восьмого размера кассиру в NikeTown; тот чин чинарем пробил ему сто шестьдесят фунтов. Спарк выудил карту из штанов, которые, даже в подтянутом до нужной отметки виде, все равно были слишком длинны на его короткие ножки.

После пятой карты и восьмой попытки картридер сдался. Спарку наверняка нелегко было держать в голове все эти ПИНы… тем более что большинство из них были не его.

Кассир хихикнул и повернулся ко мне.

– Видать, тебе придется взять своего маленького дружка на поруки, – изрек он.

На слове «маленький» у меня а) отвалилась челюсть, б) сделалось сердцебиение.

Спарк был кореш. И хороший человек – со мной, во всяком случае. Мы с ним жили в одном доме с шести лет, так что знал я его хорошо. Настолько, что, если бы ма столько раз не запрещала мне с ним тусоваться, мы бы уже стали двоюродными. Есть такая типа поговорка, что все мы таскаем ведро на голове, а окружающие, знают они о том или нет, каждый день выгружают нам туда своего говна. Большинство от рождения носят ведра большие, широкие, так что, даже выходя из себя, мы не обязательно сами все в говне – не переливается. Но бывают такие, вроде Кайла Спарка Редмонда, которых судьба одарила… ну, чайной ложкой вместо ведра.

Я тусовался с ним где-то раз в пару месяцев и обычно недалеко от дома – вот сейчас-то и вспомнил почему.

Спарк сграбастал у кассира из рук открытую коробку и запустил через весь магаз. Я быстренько ввинтился, зная, что выводить парня сейчас придется силой, оттащил от кассы и вон из лавки, пока он не пустил вечер псу под хвост для нас обоих.

К тому времени, как мы добрались до Тоттенхем-Корт-роуд, к нам присоединились еще пятнадцать человек Спарковых друзей – все с головы до пят в черном, – напрочь запрудив и без того многолюдный тротуар. Он мне еще до NikeTown говорил, что сейчас подойдет «ну, пара человек», – но не что вся банда подвалит. И они все были пекхэмские – Восточный Пекхэм, если точно, и все – еще буйнее, чем С. П. Д., с которыми мутил Ди. С некоторыми мы кивались при встрече, но я точно не произвел на них достаточно сильного впечатления, чтобы кто-то еще и имя запомнил. Один, косоглазый и с пластырем на подбородке, все пялился на меня – чего это, типа, шкет тут делает. Я пихнул Спарка локтем, тот шепнул ему словечко, и с этой отметки меня стали игнорить, как и вся остальная банда.

Те, кто вообще не с лондонских окраин, они как на все это дело смотрят? Либо у них со страху глаза велики, и, типа, стоит тебе выйти из метро на Брикстоне, как тут же попадешь под пулеметный огонь. Но я реально знаю людей, которые всю жизнь прожили в Южном Лондоне и ни разу не видели настоящего преступления. Тут уж скорее не бандита встретишь, а чувака с библией, с дипломатом или с пакетами бананов, которые для жарки, а никак не с огнестрелом – потому-то мама сюда и переехала в свое время. Либо же люди почему-то думают, что английские гангстеры – они совсем не такие серьезные, как те, которых показывают в видео с той стороны пруда – у американских рэперов. Может, это потому, что убивают у нас обычно пятнадцатилетние пацаны в трениках (как будто мышца и седина хоть кому-то остановила нож или пулю!). Или потому, что ребята тут предпочитают холодное огнестрелу, а люди склонны забывать, каково это – оказаться на дистанции обнимашек от мальца, а потом чик-чик и… Или есть еще такая ловушка – думать будто никто, у кого от рождения английский акцент, не может вдруг взять и пойти вразнос (хотя, казалось бы, вся британская история должна была их чему-то научить, но нет…).

Короче, не важно, кто тут прав, кто виноват, но правило для выживания в наших краях одно: с гопотой не путайся. Или, если ты типа меня и не путаться не выходит, раз уж ты с ними рос и периодически выходишь на проспект, то так: знай точно, что такое нарушение – и не нарушай.

Не знаю на самом деле, что я думаю про Спарка и его парней. Часть меня видит только продолбанный потенциал. Зато другая – сокровища слова, истории, такие настоящие, неподдельные, что всякий раз, как кто-то из них кидает в Сеть песню, тысячи ребят по всему Ланкаширу логинятся, чтобы послушать. Большинство рассекавших тем вечером по проспекту сверкали недавлеными прыщами на лбу и даже еще не выросли до окончательной высоты – и все же промеж себя они уже за одну эту неделю напродавали в Пекхэме больше крепкой наркоты, чем твоя аптека за цельный год. Это были не мальчишки… и даже не мужчины. Это были легенды местной гопоты, вот так вот.

У каждого за плечами развевалась гордая история: ордер на арест; обчищенный наркопритон; публичное «спасибо» в вечерних новостях. Мир списал их на свалку годы назад, так и не поняв, что при таком количестве железного лома вокруг кто-нибудь непременно дотумкает, как сделать из него копье… потом пушку… а потом и целую крепость. И, должен признать, держать осаду в форте вот с этим полком солдат, одним из суровейших в Лондоне… – это было круто. Безопасно… – и чертовски опасно в одно и то же долбаное время.

Однако мне срочно нужен был предлог, чтобы свалить прямо сейчас. Надо, надо было взять паузу и подумать хорошенько, как эта гоп-компания может испортить мне вечер, неделю, а то и всю жизнь! Надо было вскочить на двенадцатый автобус в обратном направлении и ехать, мать его, домой! Но я ничего этого не сделал. Потому что, шагая сейчас вдоль по улице, сквозь весь этот дым, я только о том и думал, только о том и мечтал, чтобы Спарк не решил вдруг, будто я нюня какая. Даже когда мы с ним были еще очень молоды и лупили, бывало, сдутым мячом об стену парковки, – даже тогда не было на свете ничего важнее. И, как и все остальные вокруг, я знал совершенно точно, что Спарк отдаст за меня жизнь, запросто, безо всяких спасибо-пожалуйста. И не важно, что он был самый малорослый и миловидный из нас, – я оставался с ним, потому что Спарк, при всех своих недостатках, был как раз тот парень, с которым хочется остаться.

– Бро, как только Финн поймет, как пользоваться Силой, мой человек обратится прямиком на темную сторону. Ждать недолго, – донеслось из авангарда.

– Чтобы кадр типа Бойеги [5] захотел в «Звездные войны»! – выразился кто-то рядом.

– Блин, прикинь, да? – отозвался первый, ухмыляясь во весь рот. – Пользоваться Силой, чтобы красть куриные крылья с тарелок в «Канторе».

Толпа захихикала.

– Джедайские примочки – чтобы заставлять девок давать ему свои телефоны, – встрял еще один.

– Световой меч – чтобы облить кого-нить из шланга.

– Это будет крутейший фильм полюбас. Люди будут в очереди стоять, чтобы увидеть его, – заключил тот, что начал разговор.

Тут его ухмылка погасла, как задули, а рука шлагбаумом тормознула идущего рядом в фулл-стоп.

– Я вон того кекса знаю. – Он еще пару секунд пощурился вдаль. – Это Резня, из С. П. Д. Он с этим говнюком Вексом на днях отметелили моего малого, Джи.

Паренек, обеспечивавший шествию музыкальное сопровождение через истошно орущую мини-колонку, прикрутил звук. Через крутящуюся дверь «Макдоналдса» провернуло высокую фигуру. Тощую. И светлокожую.

Господи, пусть это будет не Резня, безмолвно взмолился я.

Резня… над таким прозвищем ты ржешь, только пока не узнаешь, как герой его получил.

А покамест мы шли, татуировки на пальцах уже все нам сказали сами за себя.

Резня, кто ж еще – собственной персоной.

При виде нас глаза у него сделались с пол-лица – от паники.

Дьявол. Думай, Эссо, думай. Я живенько прокрутил все имеющиеся опции у себя в голове. Можно, конечно, дать деру. И жить дальше. А все будут шептаться и кидать полные омерзения взгляды, стоит тебе только высунуть нос за дверь. Можно сдрейфовать на зады компании, пригнуться и молиться, чтобы здравый смысл, сострадание или еще какое чудо не дали парням сделать, что они там собирались сейчас сделать.

Ну, или можно еще начать врать – промелькнула последняя отчаянная мысль.

– Да ну, это точно не он, – бросил я, прикрутив голос на пару тонов. – Может, пойдем обратно на Лестер-сквер, а?

Но команда жала вперед, словно это я их так, по спине похлопал. Им-то что! Небось никому не придется завтра иметь разборки с Ди в школе и объяснять, почему и кто отмордовал его брательника. Они, блин, для этого созданы, но я-то – нет. У меня не было ни боевых шрамов, ни полковых нашивок – и ни малейшего желания бегать до конца жизни со скоростью света.

– Ты че! – гавкнул первый, поравнявшись с Резней, и тут же вся стая принялась наперебой лаять то же самое.

– Ты че!

– Ты че!!

– Ты че!!!

Парень справа от меня состроил из пальцев лого, не узнать которое Резня ну никак не мог. Возвышаясь над нами на добрый фут, он выглядел сейчас как грейхаунд, которого осадила свора голодных питбулей. Нет, Резня, конечно, был достаточно стукнутый, чтобы одному ввязаться в драку против пятерых, – но не против пятнадцати.

Спарк был на задах и самое начало месилова проморгал. На физиономии у него отразилось натуральное «щас я все на хрен пропущу!». Он рывком кинулся в самую гущу и, проткнув ее на полной скорости, не замедлился, а, наоборот, хорошо оттолкнулся и аж взмыл у всех над головами с кулаком, нацеленным ровнехонько Резне куда надо.

Эхо от удара отдалось у меня в костях. Последовала минута молчания, пока вся улица оценивала степень позора, которым Спарк только что покрыл свою жертву.

– Че ты мне теперь скажешь, а? – поддел он ее дополнительно.

– Мочи его! – гаркнул кто-то еще, и еще один кулак прилетел Резне в висок.

Следующий – через верх, в корпус, который (корпус) к тому времени уже валялся, свернувшись в шар на асфальте. И еще. И еще. Все кровообращение, какое только было у Резни в лице, кинулось в следы от костяшек на лбу, так что остальное мигом сделалось эдакого изжелта-зеленого цвета.

Один из Спарковых корешей, который с длинными дредами, полез в свой гуччивский карман. Ухмылка у него на роже была характерная: человек уже явно все решил, счастлив по самые помидоры, но чисто из любезности дает мирозданию еще пару секунд – вдруг оно извернется да и выкинет на-гора хоть какую-никакую причину, по которой Резне нельзя сочетаться законным браком с этим вот славным ножичком.

И мироздание действительно извернулось, потому что мимо побоища как раз прошествовали три до глупого симпотные герлы. Кожа у них только что собственным светом не сияла, а судя по загеленным до состояния полного стояния волосам, происхождение свое они вели из Восточного Лондона.

– Аааааахренеть! – хором орнули сразу двое из банды, а дальше цепная реакция побежала уже сама.

Две, что повыше, тут же напялили скучающие лица, зато коротенькая не успела спрятать улыбку, зубастенькую такую. Все внимание мигом переключилось с Резни на них.

Кроме моего, ясное дело. Мое – нет.

Вот потому-то, когда Резня зарыскал глазами по сторонам в поисках спасения, он неизбежно заметил меня.

Черт.

Я поскорее отвернулся, надеясь, что он меня не узнал, но, ежу понятно, опоздал. С какого бы он меня не узнал-то? Я реально всю его жизнь толокся где-то рядом, с тех, можно сказать, пор, как Ди учил его управляться с настоящим взрослым великом, который с педалями. И я сейчас ничего, вот совсем ничего не мог ни сказать, ни сделать, чтобы Резня вдруг поверил, будто я здесь совершенно ни при чем. Вот бы паспорт какой достать, а там виза – «податель сего – безвредный мимокрокодил». Или сайт расшерить, чтобы там английским по белому говорилось бы, что я никакой не зарегистрированный гангстер и во все остальные дни веду чинную незаметную жизнь. Нет, я был здесь, и Резня видел, что я здесь, и теперь я был – враг. Вот так оно и работает: оказался не в то время не в том месте, и все – не отмоешься.

Провонял.

Не успел я обработать следующий пакет данных, как раздался хруст костяшек об челюсть – костяшки были Резни, а челюсть – Спарка. А дальше Резня медленно прошагал мимо стены пацанов, и шаги его стали длиннее и быстрее, и потом еще длиннее, и если у банды еще были какие-то надежды его догнать, скоро от них ничего не осталось. У Спарка было больше всего мотивации припустить за ним, но он сейчас сидел на кортах, держался за подбородок и бормотал что-то на тему, что Резня и его люди – трупы, трупы.

А совсем скоро Резня будет то же самое говорить про меня.

Глава 2

Риа. 15 лет спустя

Я вышла на позицию бить штрафной и мимоходом бросила еще один, последний взгляд на заляпанные грязью ботинки вратаря. Она проветривала перчатки в направлении дальнего угла ворот – предупреждала, что, мол, готова нырнуть за мячом на всю ширину, сколько ее там есть, если понадобится, но ноги говорили другое. Ноги говорили правду. Они стояли плотно, на всей стопе, широко расставленные и свидетельствовали, что вратарь твердо намерен не сходить с места.

Хренового вруна поймать легко. Достаточно просто подождать, пока он сам свалится в яму, которую вырыл для других. С врунами второй лиги уже требуется некий навык. Главное – внимательно следить, не изменится ли вдруг паттерн движения, когда ты задашь совершенно невинный вопрос. Он должен измениться. Но единственный способ изловить действительно крутого вруна – и тут я имею в виду реально стандарт Лиги чемпионов, таких врунов, что повенчаны со своим враньем и сами себя в нем убедили, – это смотреть на ноги. Ноги, они, видите ли, не врут. На поле или вне его, это закон природы, и обдурить его невозможно. Никто не дает себе труда натренировать ноги обманывать – потому что туда попросту никто не смотрит.

Когда я объяснила все это моей сводной сестре, Оливии, она решила, что я ей пудрю мозги. А потом, на следующий день, она в классе наклонилась подобрать с пола стилус и заметила любопытный факт: ноги у всех смотрели носками в дверь. Как будто ботинки были стрелками компасов и показывали туда, где все на самом деле хотели быть. Дальше по дороге домой она увидела, как полисмен допрашивает какого-то чувака на Рай-лейн, и поняла, что он стоит на точно таких же характерных стопах, как всегда стоят копы… и как копы, видимо, вообще всегда стоят, даже когда они в штатском. Не самое бесполезное знание, если что. Ну, и чтоб совсем уже понятно было, вечером перед сном по телевизору крутили повтор «Кто хочет стать миллионером», так она сказала, что всякий раз, как участник правильно понимал вопрос, у него откуда ни возьмись возникали счастливые ноги. Не пляшущие, нет – чтобы плясать, нужно головой думать, – а именно счастливые: такие беспорядочные взбрыкивания, которые стопы откалывают сами, без разрешения свыше.

– Двадцать секунд, Риа! – крикнула судья Джиббси (на губе у нее без дела болтался фиолетовый свисток).

Арктический ветер кидал дождь параллельно земле; капли даже не били – они жалили. Как и на большинстве тренировок, трибуны стояли пустые, но на поле предвкушение так и бурлило. Все не сводили с меня глаз – гадали, наломаю я дров или нет. Надеялись, что таки да.

Я привыкла играть в соревновательные игры. Но не к тому, что все в них до ужаса серьезно и важно. Всего через несколько недель я узнаю, прошла я в команду, метящую на Кубок школы, или нет. От этого каждая остававшаяся у меня секунда тренировок превращалась в шанс произвести впечатление или его испортить. И вот теперь, милости просим, штрафной. Либо вечное спасение, либо гнить на скамейке запасных. Точка была прямо сразу за границей вратарской площадки, но под диким углом влево.

– Шкала рисков, – скомандовала я и просканировала графики, которые повыпрыгивали на контактных линзах.

Визуальная аналитика играла в подготовке очень серьезную роль. Cantor’s (компания, которая сначала изобрела печатаемых на 3D-принтере кур, а потом как-то незаметно захватила монополию на весь потребительский ландшафт) делала реально лучшие симуляторы с дополненной реальностью и вот только что подгрузила 32К-апдейт, который выглядел пугающе резко. Единственный сектор гола, который симулятор раскрасил зеленым, был как малюсенькое пятнышко в верхнем левом углу. При таком ветре, который с шансами собьет мяч с курса, удар должен быть уже за гранью совершенства. Линзы подкинули еще уйму всего на анализ: процент взятых вратарем мячей, ветровые вектора, градиенты удара. Но всего они все равно не скажут.

– Десять секунд, – предупредила Джиббси.

Она вела обе школьные команды, и мальчуковую, и девчачью, а это значит, заправляла каждой тренировкой, выстраивала каждую игру – без ее ведома ни одна травинка на поле не поляжет. Более того, ей одной принадлежало право решать, какие пятеро из двадцати пятерых нас войдут в конце года в царствие юго-восточных Donnettes Seniors. Одной только мысли о том дне, когда я открою конверт с цифрой зарплаты на подписанном нашими донами официальном бланке, было довольно, чтобы отрастить еще одну ногу. Полный фулл-тайм контракт означал, что можно не беспокоиться ни об университете, ни о результатах экзаменов, ни о дополнительных еженедельных занятиях с преподавателем, первое из которых должно было состояться через полчаса.

– Проиграй мне предыдущий, – велела я. – Тройная скорость.

На линзы подалось видео высокой блондинки с фамилией Кеннеди на свитере. Съемка была с матча Американской лиги двадцатилетней давности и показывала, как девушка бьет штрафной с той же самой точки, что и я. Видеть, как гол ложится точнехонько в нужный сектор, было очень утешительно. То, что за примером пришлось лезть так далеко в архивы, – куда менее.

– Пять секунд.

Я знала, что психологиня команды шептала бы сейчас мне в ухо, если б могла, какой-нибудь очередной душеспасительный вздор системы «помоги-себе-сам», который всегда лился из нее, как из крана: «Забудь про поле, Риа. Про траву, про мяч, про все. Цель – только внутри тебя. Если сумеешь попасть в нее там, мячу ничего другого не останется…»

Хрен там, подумала я. Мне нужно в точности знать, что происходит вокруг. Потом препарировать это и применить себе на пользу. Я бросила еще один, последний взгляд на оборонительное звено.

– Три.

Прожектора вдруг начали меня слепить; сердце заколотилось с такой силой, что, честное слово, я слышала гром крови в сосудах ушных раковин. Возможно, это мой последний в жизни штрафной, вдруг дошло до меня. Последний раз, когда Джиббси делает ставку на меня. Последняя неделя в клубе. Мысль моя рассеялась по тысячам вариантов будущего, где удар прошел мимо и все развалилось к чертовой матери. Если я промажу, Тони, мой приемный отец, – он оставит меня дома? А Поппи? Она станет за меня бороться? Или просто, как все остальные, возьмут и…

– Две.

Воздух ворвался глубоко в легкие. Я наклонила голову, слепила «снежок» вокруг мяча. Я видела цель и понимала, что точный удар в нее изменит все.

– Одна.

Шаг вперед, один, другой… дальше раскатиться в бег… ниже… и удар. Мгновение спустя носок поцеловал мяч, и я проводила его глазами в полет.

Судя по тому, как все шестеро защитников шарнирно повернули головы, они готовились к пробивному удару. Мяч, однако, взял левее и прошел в дюйме над хвостом на макушке нашего капитана, Марии Маршел. Попав в угловой сустав ворот, он отклонился и со свистом ткнулся в сетку в глубине.

Гол.

Верхний угловой, который у вратаря нет ни единого шанса взять.

– Ты же моя гребаная красотка! – прошептала я себе.

Голкиперша так и стояла, широко расставив ноги и глядя на меня. Как и было предсказано, она даже с места не сдвинулась.

Джиббси свистнула длинный, на полное время, разорвав повисшее над полем молчание.

– Два – один. Отличный рабочий день, леди.

О, как я была с ней согласна.

Но какого хрена они все молчат? Даже девчонки из моей собственной команды, которым вообще-то полагалось с ума сходить после такого припоздавшего триумфа, едва отреагировали – ну, если не считать пожатий плечами и закатывания глаз.

В прошлом году, когда я играла за команду старой школы (до того, как ее закрыли и я перевелась в школу «получше», но без спортивной программы для девочек и вынуждена была искать себе клуб по месту жительства), все было по-другому. Там если ты забивала такой крутой гол, тебя погребало под целой кучей вопящих, визжащих девчонок. Но, как все неустанно мне напоминали, SE Dons были «профессиональной командой», а не какой-то там школьной. Здесь только ветеранам типа Марии полагалось бить пенальти… не говоря уже о том, чтобы забивать их.

А уж никак не мне, присоединившейся всего два месяца назад и в жизни не игравшей в клубный футбол.

Ну, хотя бы Джиббси качнула в мою сторону шапочкой по пути к боковой линии – самое близкое к одобрению, что я вообще от нее видела. Я кивнула в ответ с язвительной улыбкой. Перед тем, как поле опустело, я заработала еще пару вялых хлопков по спине, которые милостиво приняла. Времени злорадствовать или ныть не было: впереди ждал насыщенный вечер.

Дождь шел того поганого свойства, когда непонятно, то ли он уже вот-вот выдохнется, то ли так и будет сеять до скончания века. Я натянула капюшон поглубже и вытерла себе сухую полоску на скамейке запасных, прежде чем сесть. Девчонки одна за другой выходили из раздевалки и вливались в змеиное кубло на парковке. Все собирались на сегодняшнюю еженедельную тусовку – аншлаговый концерт, который все будут смотреть из свадебного зала в Дептфорде, через все те же контактные линзы, которые помогли мне сегодня забить гол. На тусы я не ходила после той, самой первой. Я тогда держалась на безопасном расстоянии от столпотворения на танцполе и даже умудрилась пару раз пообщаться один на один с девчонками, которые не под неоном. Но команды – это дело такое… В них я чувствую себя неловчее всего, а самые дружелюбные тёлы превращаются в сущих монстров. Еще один закон природы: где соберутся двое или больше во имя соревновательных видов спорта, там начинаются заморочки и жестокость в промышленных масштабах.

С тех пор я всеми сборищами манкировала, чем и заработала себе репутацию «некомандного игрока». Через два месяца такой петрушки я заметила, что полузащитники как-то меньше мне пасуют… И стала на всякий случай меньше забивать.

Когда поток забитых голов подыссяк, тренеры перестали меня играть. Вот так на ровном месте я и «уронилась» в резерв, хотя изначально вела по количеству голов. И даже редкие победы вроде сегодняшней лишь добавляли команде причин надеяться, что там я и останусь.

С этим точно пора было что-то делать, поэтому я с энтузиазмом поперлась со всеми на эту тусню. На самом деле я даже организовывать мероприятие вписалась. Только сначала надо было еще оттрубить часовую консультацию с преподом по математике-физике.

Однако последний прожектор успел медленно погаснуть, и вообще прошло уже двадцать минут от предполагаемого урока, а нового тьютора так нигде и не было видно.

Я уже полезла было в карман за телефоном, поделиться с Оливией своими горестями (эта была тысячная… нет, миллион первая), как со мной поравнялась Мария, уже переодевшаяся. Они с девчонками, кажется, собирались позависать до времени на территории стадиона, а потом двинуть на концерт.

– Эй, там какой-то парень на воротах тебя спрашивает, – она ткнула пальцем в маячившую вдалеке фигуру.

– Ну наконец-то, – проворчала я.

Если бы тьютор пришел вовремя, пришлось бы торопиться, но я хотя бы была на вечеринке почти к началу. Так я опаздывала уже на добрых полчаса.

– Да, кстати, – сказала я, кусая ноготь (разумнее будет сказать Марии сейчас, а не после, по факту), – я сегодня чуть-чуть припоздаю.

– А, – ответила она, слегка растерявшись. – О’кей, никаких проблем. Я все поняла. Решать тебе.

Она уже даже пошла прочь, но вдруг обернулась с подозрительно сияющей физиономией.

– Хотя если ты думаешь, что будешь опаздывать больше, чем на четверть часа, скажи сразу, и тогда я смогу тебя заменить.

Трудно было не заметить эдакого особого ударения на слове «заменить». Иди убейся об стену, вот что я хотела ей сказать. Но вместо этого выдала дежурную улыбку.

– Не настолько. Но все равно спасибо.

К воротам я шла не в самых лучших чувствах. Нет, на приемную маму, Поппи, за то, что записала меня на дополнительные занятия, я не злилась – привыкла, что нам, приемышам, вечно суют в глотку какие-то классы: то одно наверстай, то другое. Провалив аттестат, я потеряю шанс подписать контракт с SE Dons и, вероятно, не только его. Разумеется, новый тьютор просто обязан был сегодня опоздать. На самый первый урок, да. Особенно после того, как я ему написала «в 19:00 РОВНО». Я ведь не шутила.

Пришлось взять паузу – и заодно себя в руки. Мой социальный работник сказала, что тьютор будет слепой. Я заверила, что отнесусь к этому очень по-взрослому и вообще что «не замечаю чужой слепоты»… крайне бестактный коммент, если хоть немного включить голову.

У него оказалась свежая стрижка и мальчишеская улыбка; лет тридцать – тридцать пять по моим прикидкам. Поперек груди на куртке – Avirex, из той же патентованной черной кожи, что и его старомодные эйрмаксы. Так и вижу, как ему кто-то отмочил комплимент (наверняка лет десять назад), что, мол, круто выглядишь, и он так с тех пор и ходит. Услышал шаги, повернулся в мою сторону.

– Привет, – я подошла поближе и только потом добавила: – Я – Риа.

И увидела – ноги. Очень скользкие, изворотливые ноги.

Вся эта фишка с «ноги не врут» началась с маминого фото у меня в ящике шкафа. Я про настоящую маму. Ей там лет примерно сколько мне; сидит на парковой скамейке в симпатичном платье, улыбается в камеру. Но дело там в том, что происходит пониже колен – вот над чем я долго ломала голову. Правая пятка оторвана от земли и смазана, будто она ей стучала, когда сработал затвор. А носки, выглядывающие из белых босоножек, смотрят как можно дальше от объектива. Я годы провела, пялясь на нижнюю часть снимка и пытаясь понять, отчего же ей так некомфортно. Я все открытые лондонские парки обрыскала – искала эту зеленую скамейку с перекрестными планками. После того, как платный запрос в даркнете подтвердил, что мамы больше нет (как мне все и говорили – исчезла с лица земли через месяц после моего рождения), я уже почти отказалась от мысли хоть что-нибудь еще о ней разузнать.

Итак, мой новый тьютор стоял столбом, сфокусировавшись на мне, а толпа девчонок во главе с Марией смотрела в нашу сторону и хихикала на парковке. Ясное дело, неловкостью шибало даже дотуда.

Я хоть и сама отнеслась к нему настороженно, но сочувствие все равно промывало себе путь. Где-то между седьмой и девятой приемной семьей я приучилась бояться первого впечатления – и того, что производишь ты, и того, что производят на тебя. Я знала, как этот страх сковывает тело. И насколько не помогает, когда над тобой еще и смеются вдобавок. В свою очередь выключив весь остальной мир, я сосредоточилась на новом человеке и сделала голос как можно мягче.

– А вы, вероятно…

– Извините, моя вина, – он с улыбкой протянул мне руку. – Рад познакомиться, Риа. Можете звать меня доктор Эссо.

Глава 3

Эссо. Сейчас

Четверг (один день назад)

Натянув край рукава на палец, я нажал «4» на панели лифта и потащился наверх, игнорируя вой и вонь, издаваемые чертовой машиной. Площадка четвертого этажа, пара шагов – синяя дверь и номер «469» на ней. Пусто. Я вздохнул, чуть не потонув в этом облегчении. Ничего особенного меня тут не ждало, кроме имбирного запаха маминой жареной тиляпии. Никакой тебе банды. Можно пока о них даже не думать.

Ди сегодня в школу не пришел, но само его отсутствие выкрутило на максимум децибелы вопросов, которые и так гремели у меня в черепушке.

Прежде всего, узнал ли меня Резня? Или я переморочился насчет той полусекунды глаза в глаза? Наверняка же все понимают, что это Спарковы парни перед ним выеживались и подначивали на тему, кто здесь крутой гангста, а не я. Любые сомнения – фактор в мою пользу, так?

А возможно, вся С. П. Д. в полном составе ночь напролет просидела за планами, где и когда они будут меня мочить. Там всего-то и было, что оплеуха и пара тумаков, твердил я себе все утро и день, но кому как не мне знать, какая чувствительная это штука – эго гопника, и если кто-то снимал нашу встречу на проспекте и видео уже просочилось в интернет, социальные сети сделают это самое эго еще в сотню раз нежнее.

Еще я твердил себе, что мы с Ди всегда были крутые; наши ма даже в церковь ходили вместе в годы нашей молодости. Их семья жила в старом многоквартирнике на Рио Фердинанд; я много раз бывал у него дома и каждый раз еще дивился, какая же его мать простофиля. Когда Ди изгалялся над младшим братом или дрался на улице, стоило ей только глянуть на его детский снимок над теликом, как она тут же кидалась его обнимать-целовать, будто он – тринадцатый апостол.

Я познакомился с Ди, когда ему стукнуло тринадцать, и опасного в нем тогда был только язык. Между уроками в рекреации он травил героические байки о том, как какие-то брикстонские ребята с ножом грабанули взрослого дядьку на автобусной остановке или как полиция разгоняла месилово с разными видами оружия прямо возле его дома. Он без устали гнал про то, как пырнули «дворового Лиама», как пырнули Рейчел, как пырнули его двоюродного брата. И еще одного парня с соседней улицы тоже пырнули, и он умер, а потом еще и обосрался прямо посреди этой самой улицы. Вот после этой истории я и узнал, что люди, оказывается, срутся, когда умирают. А Ди после каждой такой кульминации ржал как не в себя, словно чем больше он видел насилия, тем смешнее ему становилось.

Вот так-то.

Роб выдвинул теорию, что с Ди как-то летом что-то такое случилось ужасное, потому что в сентябре, когда он вернулся в Пенни-Хилл, все зубоскальство как рукой сняло. И разбойные байки тоже. Он теперь не рассказывал истории – он в них жил. И с тех пор во всяком его фристайловом видео фигурировали непременно они с Резней: Ди на заднем плане в дыму кидал гангста-распальцовки, а Резня импровизировал концовку с Free Tugz, Free Bounce, Free Maxxy и сыпал именами десятка-другого парней, которые сейчас сидят в Фелтэме. Именами, которые до сих пор наводили страх на окрестные кварталы и чьих владельцев, пожалуй, пока не стоило выпускать. Но если Резня во всем этом был как рыба в воде, с Ди оно сочеталось куда как хуже. Словно его, Ди, туда бросили с берега, а он, вместо того, чтобы плыть обратно, просто перестал бороться, и его понесло течением дальше.

Я выудил из кармана ключ и только успел сунуть кончик в замочную скважину, как дверь сама собой распахнулась внутрь, да с такой силой, что чуть меня с собой не втащила. На пороге стояла ма – такая злая, какой я ее уже много месяцев не видел.

Я выпрямился. Что бы она сейчас ни сказала или ни сделала, хорошего не жди. А вот плохого – точно можно. Даже ужасного. Тут я опустил наконец глаза и увидал у нее в кулаке письмо с эмблемой Пенни-Хилл в шапке листа. Никак у них там марки первого класса завелись!

– «Уважаемая миссис Анжелика Аденон, – громогласно изрекла ма, – извещаем вас, что повторяющиеся нарушения дисциплины со стороны вашего ребенка привели уже ко второму выговору за эту неделю…»

Ключевые слова – «второй выговор» – она повторила еще раз: даже оба «р» раскатила для пущего яду. Моя ба в гробу бы перевернулась, если б увидела, как гнусно ма ее пародирует. Всякий раз, как ма меня ругала, она превращалась из нормальной девчонки из Южного Лондона в африканскую мегеру – но делала это плохо, неубедительно. И французское влияние в ее родном краю (Бенине), из-за которого она вместо «th» упорно выговаривала «z», да еще и плечами машинально пожимала перед каждой фразой, дела отнюдь не улучшало: ма трудно было воспринимать серьезно.

– Эссо Аденон, я последний раз тебя спрашиваю: где ты прятал школьные письма?

Она так и торчала на пороге, не давая мне толком войти в дом. Подождешь на холоде, пока я тебя не впущу, – думал, ты здесь живешь? Ха.

Я таращился на ламинатный пол по ее сторону порога – а конкретно на раздавленное зернышко риса возле тапочка. Материнский глаз – алмаз; слишком он в таких делах поднаторел – только погляди в него и, считай, уже что-то про себя выдал. И вот как, спрашивается, тут объяснишь, что ты сделал, да так, чтобы и себя невиновным выставить, и чтоб она из себя не вышла? Короче, я держал рот на замке и голову повесил пониже, в надежде, что скромность города берет.

– Если ты сейчас же не раскроешь рот, я тебя нашлепаю, – тем не менее сказали мне; фартук на ней так и ходил ходуном на каждом слове, просто от силы слов.

Я такие заходы уже несколько лет как перерос и в свои шестнадцать на ногах стоял твердо, не то что раньше, но она все равно не унималась.

– Думаешь, ты уже такой большой, да?! Вот те крест, я завтра же утром посажу тебя на первый самолет до Котоноу! Когда школьный совет вспомнит тебя проверить, ты уже будешь у дяди в деревне пол подметать. Метлой!

Девчонки из соседней квартиры разразились неистовым хихиканьем – подглядывали через щелку между занавесками на кухне. Сегодня для ма родина была настоящим раем с пальмами и ангелами; завтра Бенин мог превратиться в Алькатрас – и если я немедленно не начну хорошо себя вести, меня посадят на ближайший Ноев ковчег, следующий туда. Но на сей раз было у нее в голосе что-то такое – какая-то убедительность, говорившая, что, не ровен час, она и правда это сделает. Седины у ма в волосах было больше, чем у нормальных людей до сорока, и мы оба знали, кто в этом виноват.

– Мам, да я даже не виноват, мам! Это все учителя, они тупые! Они все время нам проблемы создают, на каждом шагу.

С тех пор, как сломался голос, а по телу хошь не хошь полезли волосы, у меня завелась эта долбаная привычка: всякий раз, как надо было думать о серьезном, мысли сами дрейфовали в сторону чего-нибудь сального.

Вот и сейчас, когда мне полагалось смиренно сокрушаться над своими грехами, в голове играли старую фантазию насчет Надьи. Ту самую, где она с двумя гигантскими кубиками льда и в минималистичном костюме зайчика с длинными ушками и очками ночного видения, и…

– Эссо!!! – ма уже почти посинела. – Сначала тебе хватает дерзости красть мою почту, а теперь ты меня даже не слушаешь?

Стоит ма начать пользоваться литературными словами типа «дерзость» – пиши пропало, сейчас пойдет вразнос.

Она умолкла на секунду, чтобы найти абзац, на котором отвлеклась. Линзы у нее в очках толщиной сделали бы честь и телескопу, а семейный врач годами упрашивал пойти к окулисту – зрение-то портится, – но что он там у себя в кабинете может знать?

Ма поднесла бумагу поближе к правому глазу, набрала воздуху и ударилась в перечисление всех проступков, за которые в Пенни-Хилл полагался выговор (где-то половину их я благополучно совершил за семестр, да только меня не поймали).

– Эссо, – вздохнула она в завершение. – Я-то думала, мы с тобой это уже переросли!

И правда, этот же самый разговор уже имел место в конце прошлого года, когда меня отстранили от занятий. И обещания (с моей стороны) были те же, да. Не лезть в неприятности. Чтоб оценки стали получше. И я в целом тоже.

Но всякий раз, как я честно пытался не нарываться, всякий раз, как клялся маме, вот прямо от сердца, что буду хорошим, неприятности каким-то образом находили меня сами – ждали под дверью комнаты, как лиса с дохлой крысой в зубах. Если б ма знала хотя бы половину того, что мои кореша замышляли или вытворяли в школе, она бы меня на руках носила. Невозможно быть тем, чем она хочет меня видеть. Совсем. И в тех джунглях, куда я отправлялся каждое утро, ничьи советы не были бесполезнее и даже опаснее, чем ее.

А допрос меж тем шел своим чередом.

– Я так и не получила письмо с твоим первым выговором. Думаю, ты его спер, как планировал спереть сегодняшнее.

Вранье. Чистой воды вранье.

Она бы все равно не полезла на самое дно корзины с бельем на первом этаже, где скрывалось от нее понедельничное письмо. И вообще почта в Лондоне пропадает сплошь и рядом. Не пойман – не вор.

– Мам, я реально не знаю, где может быть это письмо. Ну давай я весь дом прочешу – вдруг оно завалилось куда-нибудь между…

– Я не вчера родилась! – письмо полетело на пол. – Пойми, наконец, дурья башка, если тебя исключат, то пошлют в Центр, в компанию ко всякому быдлу на втором этаже. Хочешь свою фотографию на стенде «Разыскиваются»? – Она перевела дух. – Знал бы ты, на какие жертвы я шла, чтобы у тебя была жизнь получше! Лучше, чем у меня! А ты все псу под хвост!

Псу под хвост. Сочно сказано. Я даже задумался, какого черта до сих пор стою тут и выслушиваю это все, когда у меня, можно сказать, вопрос жизни и смерти…

– Ма, мне вот реально не до этого. Ты просто не понимаешь. И даже не хочешь понять. Да я сдохну раньше, чем тебя переспорю.

Ма прижала ладонь ко рту, глаза над ней сделались большие-пребольшие. Нет, я предполагал, что перешел некие границы, но только сейчас, глядя на ее лицо, догадался, что, кажется, перемахнул их эдаким эффектным прыжком. Перед ма сейчас стоял призрак – вот прямо на моем месте стоял.

– Ты превращаешься в него! – она покачала головой, словно сама себе не веря. – С ума сойти, что я сама дала этому случиться.

У меня сильно заколотилось сердце.

– Превращаюсь в кого?

– Сам знаешь в кого, – отрезала она, сразу и зло, и жалостно. – И если ты не сумеешь разорвать этот замкнутый круг, никакой лучшей жизни я тебе обещать не могу.

Играем карту «мертвый папаша», так значит?

Стены вокруг как-то смазались, меня даже зашатало. Это было принципиально новое дно, даже для нее. Па умер еще до моего рождения, и когда я спрашивал про него ма, она либо врала, либо меняла тему, либо вообще молчала. И вот теперь ей хватило наглости сделать из него табличку «Не влезай, убьет» и сунуть мне под нос. Вот реально, она правда думала, что мне сейчас только это и надо услышать? А ей вообще интересно, что мне на самом деле надо?

– Да пошла ты на х..!

Слова вырвались сами собой. Неизвестно, кто из нас больше удивился – она или я. На улице или по телеку, я всегда ржал при виде белых ребят, посылающих своих предков, и вот на тебе – я сам кидаю в мать х-словом.

– Что ты сказал? – она подождала ответа, чисто так, для проформы.

Рука взлетела.

И отвесила мне оплеуху.

ХРЯСЬ!

Пощечина эхом раскатилась по всему общему коридору. Наверняка и до нижнего этажа долетела. Ма тяжело пыхтела, уставясь снизу вверх мне в бритый подбородок. Я глаза опускать не стал, и когда она собралась продолжить, отбил ее руку в сторону.

– Не-а! Я не буду больше этого терпеть! – гаркнул я, нависая над ней. – Ты меня вечно шпыняешь, вечно твердишь, что я делаю не так, смешиваешь с грязью! Ничего, что я сделал за всю свою долбаную жизнь, не было для тебя достаточно хорошо.

– Эссо, – она кашлянула, пытаясь добавить в голос хоть какой-то силы, – я запрещаю тебе так со мной разго…

– Да мне плевать! – перебил я. – Ты на себя в зеркало вообще смотрела? Что ты со своей жизнью сделала. Говоришь, я себя несерьезно веду, отметки плохие получаю? А кто из универа вылетел? Кто ни на одной работе удержаться не может? Ноешь, что я с головорезами якшаюсь, а между прочим, это из-за тебя мы живем в этой дыре!

У меня уже слезы по щекам градом катились, и срал я, что соседские девки все видят.

– Я отца не знал, и я понятия не имею, что он сделал такого, что ты его так ненавидишь! Потому что ты мне, на хрен, так и не сказала! А вот что я знаю, так это что я ни хрена не хочу кончить, как ты!

Она рукой схватилась за грудь и моргала на утроенной скорости. Что бы там у нее внутри сейчас ни творилось, оно заставило ее попятиться. Восстановив кое-как равновесие, она запустила руку в карман – там же, на груди, – и вытащила сигарету и прозрачную зажигалку. Прыгнула искра, палочка загорелась… ма выдула в коридор, себе за спину, первое облако дыма.

Неслыханно.

Она никогда не курила при мне. И в доме вообще никогда не курила. И никогда еще не выглядела такой разочарованной и убитой, как сейчас. Настолько, что даже в глаза мне не смотрела. Настолько, что даже последнего слова в кои-то веки за собой не оставила.

Она посторонилась. То ли «входи сынок, не стой на холоде», то ли просто хотела докурить спокойно. Но учитывая, что бусины у нее в волосах так и не загремели мне вслед и рука не поднялась отвесить за такие комменты еще одну оплеуху, какие-то корабли уже горели. А мы оба были слишком большие гордецы, чтобы взять сказанное обратно.

Я протопал мимо двери в большую комнату дальше, к себе. Ма, видимо, смотрела новости, когда я пришел, – громкость у телика была выкручена почти на максимум, всё как она любит.

– Завтра температура понизится до минус пяти, а с восьми вечера ожидается сильный град, – сообщили оттуда.

Я слишком стремился в свою берлогу – где можно будет вовсю дуться и злиться, не таща за собой по наклонной мать, – чтобы уделить чувствам нормально внимания. Только уже плюхнувшись на кровать, я вспомнил, что у нас давеча было самое жаркое лето за всю историю, плюс угроза наводнений по всему Лондону на прошлой неделе. И вот, на тебе, еще и град! Может, Роб все-таки не вкуривает и вся эта шняга с глобальным потеплением реальна… ну, значит, ей нужен глобальный ребрендинг. Че-нить типа «Глобальный… сюрприз, суки!» звучит и лучше, и понятнее. Первые пару часов под одеялом я провалялся в том странном пограничном состоянии, где хрен поймешь, спишь ты или нет. Если и спал, организм это время за отдых явно не зачел. Если бодрствовал – стало быть, недостаточно, чтобы среагировать, когда дверь в мою комнату вдруг со скрипом отворилась посреди ночи.

Внутрь проскользнув темный силуэт – темнее, чем неосвещенный коридор за ним.

Ма, подумал я, но шевелиться не стал.

Она что-то положила на кровать – совсем легкое, не сильно тяжелее одеяла на ногах. По дороге на выход ручку двери повернула медленно, чтобы замок не щелкнул.

Уже несколько более бодрствующий, я пошарил там рукой вслепую… нащупал что-то книгообразное. Библию, что ли, она мне притащила? Нет, слишком тонкое. Тетрадь по биологии? Я всю неделю божился училке, что принесу ее на урок, хотя сам был на девяносто девять процентов уверен, что посеял ее в автобусе вместе с наушниками. На самом деле это, скорее всего, был очередной опус пастора Руперта «помоги-себе-сам», из тех, что он совал в глотки всей конгрегации цельный месяц. С «актуальным посланием для современного юноши», ага. Ясное дело, внутри у меня пусто, но это еще не повод грузить туда всякий мусор типа этого.

Рухнув обратно на подушку, я закрыл глаза. Никакая книга не изменит того, что мне уготовано завтра в школе, это уж как пить дать.

Книга, ха.

Книга может и до утра подождать.

Глава 4

Риа. 15 лет спустя

Это была моя идея, брать дополнительные занятия прямо в спорткомплексе – так они хотя бы не будут помногу откусывать от тренировок. Стоило лучше подумать, да. Свет в инвентарной на верхнем этаже стадиона был истошно белый и жрал глаза, а свободного места на полу (не занятого ломаным барахлом и воняющей мокрыми носками формой) было примерно с телефонную будку. От новоявленного сенсея-из-гетто меня отделял только импровизированный стол.

– Ты меня уж извини, но мы точно прозанимаемся полный час, – доктор Эссо пожал плечами. – Нам еще пахать и пахать.

Никакого раскаяния – наоборот, чуть ли не сияет. Приперся с опозданием на полчаса, хоть я ему и говорила, что должна уйти ровно по часам! Бешенство. Так и чувствую, как воткнутся в меня взгляды девчонок, когда я заявлюсь поздно и без уважительной причины. Мария – капитан и главарь банды по совместительству – притворится, что вовсе не злорадствует. Нет, как хотите, а я обещала и буду вовремя. Если для этого нужно будет объехать тьютора на кривой козе или пройти по нему ногами – что ж, значит, пройду.

Что-то с этим парнем было все-таки не то. Он уже отряхнул по большей части тот первоначальный нервяк, улыбался и болтал, но эти его ноги в первый момент встречи… они все никак не шли у меня из головы. Может, он просто малость ку-ку? Или стесняется? Или скрывает что-то…

– Так что ты получила на последнем экзамене по физике? – поинтересовался он, стаскивая барсетку и вешая на угол стола.

Отвечать ему я решила максимально коротко, как привыкла в классе… ну и заодно чтобы подозрения не выдавать.

– Четверку.

– А математика?

– Три с минусом. – Со второго раза можно и правду.

Я всегда довольно быстро схватывала большую часть математических тем… но всякий раз, увидев уравнение в первый раз, превращалась в шестилетнюю себя, которой непременно надо залезать на кровать с ногами, чтобы живущие под ней гоблины не схватили и не утянули туда, в темноту. С ума сойти, что порой вытворяют с нами простые закорючки на бумаге. Элементарный человеческий рефлекс – сначала испугаться, а уже потом думать.

– Логично, – сказал он, кусая ручку. – Те, кому тяжело с математикой, обычно и физику не очень тянут – потому что в ней много математики. Понимаешь, о чем я?

– Да, доктор Эссо.

Мой социальный работник называла его в имейле «доктор Аденон», но он был явно их тех, кто считает, что сразу сойдет за своего, если его будут звать по имени.

– Хотя я лично думаю, что людям трудно с математикой и физикой потому, – он завесил паузу, – что для них обеих нужно немало воображения.

И, словно услышав, как я про себя выразилась по этому поводу, продолжил объяснять:

– Физика хочет, чтобы, посмотрев на несколько строчек цифр на листке бумаги, ты сразу увидал более полную картину мира… да что там – других миров. Такое, чего просто не может быть. Физика на самом деле хочет, чтобы ты поверил в чудеса, – он пожевал немного нижнюю губу. – Звучит немного безумно, да, но, как говорил мой старик, это одна из тех вещей, в которые нужно сначала поверить, чтобы потом увидеть.

Судя по всему, он перевернул эту фразу. Сначала увидеть, и лишь потом поверить. Я помолчала подольше, делая вид, что глубокомысленно перевариваю весь этот вздор про физику, и его папу, и другие миры, потом спросила специальным таким искренним голосом:

– А вы брови выщипываете?

Он слегка споткнулся в полете.

– К-к-какое… это имеет отношение к тому, что я только что сказал?

– Никакого. Просто захотелось воздать им по заслугам – такие арки, супер. Я хочу сказать, у вас такое безупречное внимание к деталям.

– Нет, Риа, – досадливо ответил он, – я не выщипываю брови.

Про брови я на самом деле отметила только то, что они были кустистее моих подмышек в зимнее время. Но надо же подавать месть как следует – холодной и пассивно-агрессивной. Он как-никак это заслужил – мало того, что опоздал, так еще и всякую лапшу на уши вешает, псевдофилософскую.

Он тщательно выровнял стул и только потом продолжил.

– Знаешь что? Думаю, мы оба свернули куда-то не туда, – шмыгнул дополнительно носом и спросил, все еще слегка встрепанный: – Так что вы там сейчас проходите по физике в школе?

– Гм, – я восстановила в памяти урок у мисс Уайт сегодня утром. – Электромагнитные волны.

– Подходяще, – кивнул он. – Значит, начнем с электричества.

Да кто сейчас вообще такое говорит – «подходяще»?

Следующие двадцать минут я вслух читала все записанные формулы до последней цифры, а потом еще объясняла, что значит каждое уравнение и почему оно важно. Как будто они были реально важны! Самое худшее, что если я выражалась слишком неопределенно, он заставлял сказать все то же самое другими словами – так, чтобы даже шимпанзе-подросток понял.

– Когда электрический ток идет по проводу, – вещала я, – вокруг него образуется магнитное поле…

– Годится. И что дальше?..

Учитывая, что мы все это уже проговорили несколько минут назад… запоминание давалось мне как-то исключительно туго. Нет, дополнительные занятия мне и правда были очень нужны. Когда меняешь школу посреди года, не только теряешь старую футбольную команду и кучу одноклассников – нужно еще как-то совладать с перепутанным учебным планом и учителями, привыкшими, что дети им яблоки с дерева таскают. Вот прямо с яблони, семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки. С ума, блин, сойти.

– И обратное тоже верно, – добавила я, припоминая видео про работу электростанций, которое нам показывали в классе. – Если пронести мимо скрученного правильным образом провода магнит, в нем образуется электрический ток.

– О’кей, стало быть, электричество порождает магнетизм, а магнетизм – электричество. И с какой скоростью одно переходит в другое?

– А я откуда знаю?

– Риа, – рявкнул он несколько суровее, чем я ожидала, – у тебя все цифры приведены в последнем разделе учебника. Так что кончай валять дурака и вычисли мне скорость электромагнитного эффекта. Скорость будет одинакова в обоих направлениях, так что ответ понадобится только один.

– Ладно, – я забила в калькулятор на телефоне выуженные из учебника данные.

Машинка выдала ответ.

– Двести девяносто…[6]

– Округли.

– Ну… около трехсот километров в секунду.

– Да, черт возьми! – он как-то странно оживился. – Теперь забей это число в поисковик.

Я забила. Ни в одном результате не было ни «электричества», ни «магнетизма» – зато во всех было другое слово: «свет». Пришла, типа, в бакалею, а тебе вместо риса с горохом дают пиво.

– Чувак говорит, это скорость света.

Он откинулся на спинку стула, улыбаясь во весь рот.

– Совпадение, а?

– Не понимаю. Секунду назад мы занимались магнитами. При чем тут вообще какой-то свет?

Вопрос был совершенно невинный, но он так разулыбался, что я невольно подумала, дьявол, что же я наделала! Между ушами у меня уже тикал обратный отсчет до конца занятия, и этот чертов вопрос выставил еще одну баррикаду между мной и последним поездом, еще способным забросить меня куда надо вовремя. В голове развернулась реально важная математика, а не это вот все: если я хочу прискакать в зал в пределах десяти минут от начала, как обещалась, поезд с автобусом уже не проканают – оставался только «зубер». На дебетке лежало ровно восемнадцать пенсов, следовательно, остается надеяться, что а) водитель согласится рассчитаться мимо приложения; б) нала в кармане хватит хотя бы на полдороги.

Тьютор тем временем неторопливо перелистнул страницу учебника, но тут у него завибрировал телефон. Из заднего динамика зажужжала какая-то незнакомая песня.

– Извиняюсь, – он отвернул от меня экран и дважды кликнул; звонок смолк, лекция возобновилась. – На самом базовом уровне физика застряла где-то между сторителлингом и уравнениями. Это, грубо говоря, метафоры плюс математика.

Он вытащил из сумки серебристый гаджет в форме газировочной банки и водрузил на стол. Я видела рекламу такого на «Тьюбе» – Caster-5. В натуре он выглядел куда более неуклюжим.

– Математику мы уже всю раскидали, – доктор Эссо нажал светящуюся кнопку сбоку, – так что теперь осталось подобрать годную метафору: хорошую историю, которая поможет разглядеть во всем этом смысл.

– Точняк, – с пулеметной скоростью выпалила я в надежде, что он словит намек и начнет чесаться быстрее.

Без десяти минут восемь. Еще максимум пять, и я вылетаю.

– Представим, что «Миллуолл» играет за SE Dons прямо здесь, на стадионе Дэнгоут. – Девайс выпустил конус синего света, который сконденсировался в трехмерную проекцию стадиона, где мы сейчас сидели. – Теперь пусть две команды болельщиков сидят небольшими группками попеременно по всей окружности трибун. Осталась всего пара минут матча, игра была паршивая, и один из «доновских» от скуки начинает мексиканскую волну.

Проекция по мере описания менялась; визуал шел с нулевой задержкой.

– Если Caster-5 хорошо делает свое дело, ты сейчас должна видеть группу чернокожих подростков, которые вскакивают и садятся. Когда волна доходит до следующей секции, все то же самое повторяют белые фанаты «Миллуолла». И дальше оно все ходит кругами по трибунам такой идеальной зеброй. Вот так примерно и выглядит электромагнитная волна. – Он наклонился поближе к девайсу. – И так выглядит свет.

Появилась диаграмма.

– Свет представляет собой просто серию электрических и магнитных волн. Каждая волна порождает следующую, потом следующую и так далее, а световой луч движется вперед.

– С ума сойти, – безжизненно отозвалась я.

Нет, на самом деле объяснение было далеко не самое фиговое, да и пиротехника в гаджете не подкачала. В любой другой раз я бы так честно и сказала, но только не когда у тебя две минуты осталось, чтобы наконец слиться отсюда… ну, или всю оставшуюся жизнь разгребать последствия.

И, словно боги твердо порешили заставить меня сегодня ждать и мучиться, у него снова зазвонил телефон.

– Виноват. Я поговорю в коридоре. Две минуты. Обещаю.

И, не успела я выразить официальный протест или снова поднять тему «уйти пораньше», он был таков. Что бы там от него ни хотели, вопрос был достаточно щекотливый, чтобы усвистать по коридору метров на двадцать. Я сидела в комнате, одна, унылая, расстроенная, злая. Такая эмоциональная буря обычно тащит на хвосте самые бесстыжие идеи. Криминального, прямо сказать, толка.

Короче, я встала и полезла к нему в сумку. Интересно, каковы шансы, что у него там налик найдется? Солидные, как сказал бы всякий, рожденный настолько близко к миллениуму. Это всего лишь десятка, сказала себе я, расстегивая молнию (руки малость дрожали). Возмещу ему все сто пудов на следующей неделе. Если так рассудить… он мне вообще-то должен. Сам виноват, что я опаздываю, вот пусть и спонсирует часть дороги.

Даже не припомню, когда я последний раз что-то у кого-то крала – тем более у совершенно незнакомого человека. Ну да, неправильно, но что поделать. Чувствуешь себя полным говном. Дымящимся, теплым таким, сплошь в мухах. И хуже этой гадской логики, которой я оправдала свой поступок, было только то, что я же сама и заставила себя в нее поверить.

Так.

Первой на глаза мне попалась потертая коричневая тетрадь. В жизни ничего подобного не видела, ни в одном канцелярском магазине. Она же наверняка старше, чем сам доктор Эссо. Один угол обуглен до черноты, второй расслоился от времени; буквы на обложке так расплылись, что и не разберешь.

– Блейз Аденон? – пробормотала я.

Та же фамилия, что и у доктора.

Хорошо еще, что шаги я услышу заранее – прежде, чем он войдет. Но все равно, чем возиться с дневником, можно потратить время с большей пользой.

Дальше шел бумажник. А в основном отделении – хрустящая пачка банкнот.

Я вытащила на свет двадцатку… – и уставилась на нее. Фиолетовый король Георг в ответ уставился на меня. Смотрел, можно сказать, прямо в душу и обрекал на муки вечные. Это не ты, Риа, как бы говорило мне его величество, королевски качая головой. И ведь оно было право, черт его дери.

Нет, я так не могу. Отказать. Какие бы там последствия ни повлекло за собой опоздание, будем жевать этот кактус.

Это просто тусовка, сказала я себе, засовывая купюру обратно в бумажник. Еще одна удобная ложь, в которую я заставила себя поверить.

За дверью заскрипели по полу подошвы кроссовок. Еще секунда и…

Пальцы мои уже держались за молнию: дернуть вверх, отпрыгнуть, плюхнуться на стул…

Но тут я увидела ее.

Фотографию, поцарапанную, в боковом кармашке. Четыре ребенка за обеденным столом. Один – доктор Эссо, но потощее и посвежее лицом. Справа – девочка того же примерно возраста.

Девочка, которую я знала – потому что на дне ящика дома у меня лежала ее фотография.

– Спасибо за терпение, – изрек доктор Эссо, открывая дверь и шагая к своему стулу.

Примерно через две миллисекунды после того, как я застегнула сумку.

Какого дьявола, чуть не заорала я! Какой тут вести себя нормально, когда у тебя на сетчатке выжжено только что увиденное! Я так вцепилась в ручку, что та сломалась пополам, а доктор Эссо как ни в чем не бывало продолжил с того же места, где прервался.

– Самое паршивое, что парень, дотумкавший, что свет – это электромагнитная волна, сделал это тем же способом, что и мы – путем нехитрой математики. А потом ему пришлось ждать двадцать лет, пока кто-нибудь не проведет эксперимент, доказывающий, что он всю дорогу был прав. Можешь себе представить, как дико он себя чувствовал?

О, я могла. Я сама себя сейчас чувствовала крайне дико. Этот чувак знал мою мать! Настолько хорошо, чтобы таскать ее фото с собой. Руки мои под столом ходуном ходили, а на полу им вторили лодыжки – встань я сейчас, ноги бы подкосились.

– Я так понимаю, тебе идти пора, – сказал он, секунду помолчав. – Поскольку это я виноват, что мы позже начали, я вызову тебе такси, чтобы ты успела куда там тебе надо вовремя.

Да уж, мне точно было пора. Я даже про тусовку больше не думала – главное, выбраться из этой комнаты и уже как-то взять себя в руки.

Я всю свою жизнь гадала, кто моя родная мать, и выцветший поляроид под спортивными лифчиками в шкафу был единственным доступным ответом. Как бы часто она мне ни снилась, в реальном мире мать существовала только в виде отпечатка три на три на давно опавшем с дерева времени одиноком листке. Помню, я сижу на стульчике цвета истошно-розовой жвачки и гляжу снизу вверх на первую опекуншу, какую вообще помню.

– Где моя мама? – спрашиваю я, и сразу же: – Куда она ушла?

Десять лет спустя в этой клаустрофобической комнатенке вопросы никуда не делись. Те же самые вопросы. Только ответ сейчас сидел напротив меня в спортивном костюме.

Я оглушенно таращилась на него, изучая плывущие перед глазами контуры лица и думая, кто же он, к чертям, такой. С самого начала ведь знала, что с ним что-то не так, – но чтобы настолько?! И ведь даже неясно, откуда, когда, как он вообще добыл фото моей матери, Надьи Блэк.

– Да, – сказала я наконец, тяжело проглатывая что у меня там было в горле. – Насчет такси поймаю вас на слове.

Глава 5

Эссо. Сейчас

Пятница (сегодня)

Проснувшись в то роковое утро, я первым делом вспомнил про разборку с матерью вчерашним вечером. Чувствовал себя полным говном. Все не мог развидеть, как она стоит там, в дверях, тащит сигарету из пачки, а подол ночнушки треплет сквозняк. И какая была хрупкая, слабая, когда я потопал к себе – целая изможденная жизнь в этих глазах с набрякшими мешками. Учитывая весь этот бардак с Ди и Резней, неизвестно, успеем ли мы помириться и как… если вообще успеем. И от свирепой окончательности этого «если» у меня мороз по хребту пополз.

И как будто всего этого еще мало, сегодня была пятница – день «Фиш-энд-чипс-плюс-фильм»! Мое же собственное семилетнее «я» уничтожающе на меня пыхтело за этот дебильный таглайн. В восемь вечера нас с ма ждали два часа времени «только для себя».

Ага. Сегодня все два часа мы будем молча жевать и не смотреть друг другу в глаза на тесном диванчике в большой комнате – вместо того, чтобы весело ржать и орать в телик:

– Блин, бегите, идиоты!

Я сел в кровати, и тощая тетрадка на одеяле мигом пробудила ночное воспоминание: ма тихо входит и кладет ее туда. А от имени, написанного фломастером на обложке, я как штырь проглотил.

Блейз М. Аденон

Полное имя с фамилией – моего отца.

Почему она отдала мне ее сейчас – именно сейчас? Из-за тех грубостей, что я ей вчера наговорил, или еще из-за чего? Если это и правда его тетрадь, значит, она ее от меня прятала всю мою жизнь. Но на самом деле мне сейчас было глубоко наплевать. Сейчас я ей был даже благодарен. Кроме вот этой вот тетрадки от него осталась только пачка налоговых бланков (в комнате у ма) да один непарный носок (в моей).

Но вот эта фамилия – Аденон – печатными буквами на обложке вынесла меня вообще к чертям собачьим. Это же не просто какое-то там его имя – оно наше! Такая дверь в прошлое. Мои корни, можно сказать – черным по белому. Человек, ответственный за вторую половину моей ДНК, сидел сейчас запросто у меня на одеяле. На расстоянии вытянутой руки. Мой шанс узнать, кто он был такой… возможно, даже кто я мог бы быть такой.

Я жадно протянул к нему руку. Какая-то часть меня была совершенно уверена, что после первой же страницы у нас возникнет этакая магическая связь. Ну, не догоню, так хоть согреюсь. И от первых же слов на бумаге эти надежды затрубили в трубы.

К Эссо

Когда-то давным-давно в одной пещере жили узники…

Дальше все с каждой строкой становилось все чудесатее. «Трепещущие тени на стене», какой-то «Верхний мир»… какого-то Сократа кто-то казнил…

Никогда за всю жизнь мне не было от слов сначала так хорошо, а потом сразу же так хреново. В следующих нескольких письмах (все адресованы мне) речь шла о чем угодно, от путешествий во времени до атомных бомб и всяких измерений, увидать которые можно только с помощью математики. Половина напоминала ту шнягу про Пифагора у Пёрди на уроке в понедельник – только еще заумнее. Такую шнягу уж скорее ждешь найти в сай-фай-книжках, типа тех, что Надья глотала стопками на выходных.

«Разочарование» – это еще слабо сказано, если вы спросите, что я почувствовал. «На ушах» – уже ближе, но все равно недолет. Самый очевидный вердикт – что я только что ознакомился с бредом трехсоверенового психа, который сейчас, будь он все еще жив, наверняка проповедовал бы в матюгальник про конец света где-нибудь на Трафальгарской площади. И, главное, все это так серьезно, будто он и впрямь верил в то, что писал. Видать, па был реально не в ладах с головой, потому-то ма от меня все и скрывала. То, что она сказала мне вчера, – мол, что не хочет, чтобы я в него превращался, – до сих пор жгло, как чили-перец на разбитой губе. И сейчас вся эта скрытность злила меня лишь сильнее, да.

Нет, сейчас это реально слишком, решил я. Проблема папы будет ждать до вечера. Чтобы вылететь из дому вовремя, надо было посрать, помыться, почистить зубы и сожрать хлопья примерно одновременно. Смиримся, что отец, возможно, был стукнутый, и подумаем лучше, что день грядущий нам готовит.

Прежде чем выскочить из комнаты, я сунул тетрадь под подушку.

Утро на лестнице пахло холодом и африканским рисом в томате – видимо, из квартиры внизу, где жили чуваки из Ганы. Рис был на той стадии готовки, когда каждое промокшее в помидорах зернышко на дне кастрюли уже начинает обугливаться. Забив на завтрак, я подумал, что надо бы пришить того счастливчика, который сейчас будет все это оттудова отскребать, но тут три подряд СМС от Надьи резко поставили нечеловеколюбивые планы на паузу.

Надья:

Йо Э. Слыхала какое-то дикое говно насчет тебя и брата Ди.

Надья:

Ты там вообще в порядке? Какого хрена ты мне ничего не сказал?

Надья:

Напиши что как, а? xxxx

Непонятно, с какого это она так пристально меня мониторит? Вообще трогательно, да. Большой палец завис над экраном в ожидании годных слов. Я подождал. Потом еще подождал. Потом забил на это.

«Нет, ни фига не в порядке» – нормальный очевидный ответ, но тут пришлось бы дофига всего объяснять. Придется рассказывать, как я умудрился случайно спарашютировать прямо посреди уличной разборки. И почему от вылета из школы меня теперь отделяло одно-единственное взыскание. Сколько работы за последние месяцы ушло на то, чтобы продемонстрировать ей вот ровно нужную пропорцию загадочности и фана! Нельзя же просто так взять и разбить иллюзию, что я слишком крут, чтобы бояться. Сколько бы я ни подыхал от желания поделиться своими страхами с тем, кому не все равно, торопиться с этим было никак нельзя. Интересно, а когда вообще наступит «уже можно»? Вот неделю назад был золотой шанс, когда мы пошли с ней смотреть очередную фантастику, которую ей непременно понадобилось увидеть. Я мог удариться в лютую романтику – открывать перед ней двери, покупать втридорога попкорн, выложить, как я схожу по ней с ума с того самого дня, как она перевелась в Пенни-Хилл… А мог последовать типично бесполезному совету Роба и «просто быть собой». Спросить Като я даже не рискнул. В конце концов я выбрал стратегию примерно посередине между двумя одинаково жуткими опциями: не стал делать ничего. Я искренне мечтал, чтобы Надья не была мне настолько небезразлична. Я западал в ней даже на то, что, по идее, никак не должно было нравиться. Например, когда Надья слишком сильно смеялась, она хрюкала. Или у нее на темной стороне запястья было огромное родимое пятно. Или металлические скобки на зубах.

Ко второму этажу телефон уже опять был в кармане, а фокус внимания уварился, как рис в томате, примерно до двух слов: остаться в живых. Когда пятница кончится, наступят выходные, потом будут каникулы – целая неделя на то, чтобы залечь дома и придумать, как сгладить терки с Ди, Резней и прочими брикстонскими парнями, у которых я теперь в хит-листе. Нужно просто каким-то образом не попадаться им на глаза весь школьный день, только и всего.

Чем быстрее мысли, тем медленнее ноги, у меня так всегда. Как будто ты родился с ограниченным запасом скорости, и его теперь приходится по талонам выдавать мозгам и нижним конечностям. А часы ехидно подсказывали, что из-за этого нормирования я сейчас опоздаю на следующий 36-й автобус минимум на две минуты.

Последние два лестничных пролета я пролетел через три ступеньки, экономя на каждом по секунде. С каждым скачком рисовый аромат слабел. Когда я пробегал мимо Бомжа Дэйва, он замахал мне бутылкой (сука!) и заулюлюкал. Даже двадцать метров спустя я все еще слышал, как он наполовину ржет, наполовину кашляет, будто у него легкие набиты гравием.

Дорогу до остановки с обеих сторон окаймляло муниципальное жилье – точно такое же, как во всех прочих концах Лондона. Каждая башня закутана в шарф из сине-белого пластика; кирпичная физиономия – в прыщах тупых телеблюдец. Люди со всех уголков планеты сажали свои молитвы под этими коробками, ждали, когда мечты взойдут и заколосятся из бетона – если позволит нескончаемый британский дождь. Ничего другого я в жизни не знал. Нарм, Пекхэм – только это.

Заложив вираж на улицу, где меньше минуты отделяло меня от встречи с вожделенным 36-м, я едва не врезался в полузнакомую девчурку – едва в сторону взять успел, сам чуть не кувыркнулся. Она держалась за папину руку. Пухлая розовая курточка застегнута по самый нос – только маленький овал сверху, из него меня проводили глазенки. Только при виде этого теплого комка до меня дошло, что свою собственную куртку я благополучно забыл дома. А заодно что из-за пазухи у меня тянет характерным луковым запахом.

– Вот говно! – выразился я.

Утром я, конечно, залил дезодорантом яйца – зато про подмышки напрочь забыл. Надо бы, по идее, вернуться, но вместо этого я энергично похлопал рубашкой – авось мерзость выйдет с воздухом. Автобус уже тормозил на той стороне дороги – следовательно, у меня максимум секунд десять, пока он не отчалил. Прямо передо мной стройная тетка в светло-сером пиджаке и юбке карандашом переходила улицу, держа за руки двоих ребятишек. Еще с десяток, в одинаковой младшешкольной униформе, шагал следом. Я кинулся по диагонали через проезжую часть, надеясь выгадать время-пространство, и, оглянувшись, на предмет трафика, заметил матовый черный «Рейндж-Ровер» с черными же колпаками, несущийся к переходу. Многонациональный чувак с длинной худосочной бородкой сидел за баранкой, но глаза у него были в телефоне: явно думал, что спасение утопающих – дело рук самих пешеходов.

Между тем последний пацан в гурте (восьмилетняя версия Бенедикта Вонга, стриженная под горшок) все еще благостно семенил через дорогу с таким видом, словно сидел на коленях у своей мамочки – нет места безопасней во всем мире.

– Быстрее! – крикнула ему, оборачиваясь, тетка сопровождающая (он даже не почесался). – Я сказала, пошевеливайся! Мы не можем тут весь день торчать.

Но, судя по спокойной позе, машины она со своей точки не видела и искренне полагала, что ничего опаснее, чем опоздать на урок, пацаненку в жизни не грозит.

Сначала завизжали шины, потом из машины раздался задушенный вопль. Мальчишка замер как вкопанный посередь дороги, глаза в пол-лица, под стать «большому моменту» – самому, возможно, большому во всей его маленькой жизни.

Миллион разных мыслей копошился у меня в голове, залезая друг другу на плечи, пока сверху не нарисовалась одна-единственная: достань его раньше машины.

Я сделал выбор не потому, что хотел побыть героем. Я вообще, на деле, ничего не выбирал – просто дал сработать бездумному рефлексу, потому что ждавший меня в школе кошмар лишал настоящий момент всякой важности.

Если сейчас оглянуться, мне вообще, по-хорошему, надо было дальше бежать на автобус.

Часть вторая

Время

Из записной книжки Блейза Аденона: письмо второе

К Эссо

О Верхнем мире написано очень мало – в основном потому, что мы о нем мало знаем. Неизвестно, все ли люди могут туда добраться и есть ли какая-то разница между отдельными личностями, культурами или даже биологическими видами. Никто никогда не видел, где Верхний мир начинается и заканчивается – при условии, что он вообще где-то заканчивается. Мысль, что ты отправишься туда, наверх, один, страшна – но страшнее и трагичнее вообще об этом мире не знать. А потому я расскажу тебе то немногое, что знаю, дитя мое.

Прежде всего, чтобы увидеть его, о нем нужно говорить.

Речь влияет на то, что мы видим. В греческом языке, например, нет слова «синий». Вещь может быть либо «галазио» (светлый оттенок синего), либо «бле» (темный оттенок его же). Любой грек, перебравшийся на этот пасмурный остров, обнаруживает, что его словарь вдруг развалился пополам. Два ярких цвета засунуты в одно-единственное английское слово «blue».

Однако, как показало одно любопытное исследование, потерявшие практику родного языка греки перестают различать вещи цвета «галазио» и вещи цвета «бле». Теперь они в буквальном смысле видят лишь половину того, что видели раньше, а виноват во всем язык.

Подобно оттенкам синего, даже само время, и то относительно. Здесь оно идет быстрее, там – медленнее, и зависит это от того, где ты находишься и что понимаешь. А поскольку время, свет и все прочее во вселенной можно толком описать только языком богов, даже пара уроков детской математики даст возможность мельком заглянуть в Верхний мир. Но пока не начнешь говорить на священном наречии бегло, не надейся увидеть много больше.

И, наконец, загляни в ОКНО.

Наши братья и сестры на Востоке говорят, что в каждом щелчке пальцев заключено шестьдесят пять неповторимых мгновений. Современные физики с помощью ручки и бумаги докажут тебе, что число это еще гораздо больше. Только представь себе великое множество мгновений, содержащихся в одном-единственном вздохе. В одной улыбке. В одной грёзе. Как же разуму удержать почти бесконечное количество зерен, вкупе составляющих целую жизнь?

А никак.

Дабы обеспечить выживание человечества, природа давным-давно решила ограничить наше восприятие времени одним-единственным моментом. Один непрестанно меняющийся холст, экран, на который проецируются сиюминутные потребности – в убежище, в поддержании жизни, в продолжении рода. Великое Сейчас. Прошлое превратилось в мельтешащую туманную кляксу, а отвлекающие внимание от настоящего сполохи будущего померкли в непроглядной тьме. И все же способность к хроностезии (умственному путешествию по времени) никуда не делась – ее только выключили из розетки. Спрятали в расселине сознания, называемой ОКНОМ.

ОКНО – это воспоминание о прошлом или о будущем. Неповторимое для каждой личности и подчас настолько суровое или болезненное, что разум заставляет нас его забыть. Поскольку ОКНО – это такая линза, через которую мы воспринимаем истинное время, частенько можно услышать, что время в этих похороненных глубоко внутри воспоминаниях «замедлилось» или даже «вовсе остановилось». Полагают, что острый или повторяющийся шок может временно распахнуть твое ОКНО настежь, но доподлинно нам известно лишь то, что для безопасного пути в Верхний мир нужен Старший, который покажет тебе ОКНО – однако лишь после того, как ты овладеешь языком, который позволит тебе увидеть то, что находится по ту его сторону.

Через несколько месяцев ты покинешь свой мир и вступишь в наш, дитя мое. Тебе скажут, что то, что ты видишь физическими глазами, есть окончательная реальность и что люди, утверждающие обратное, вроде меня, – попросту дураки. Знай же, что помимо наших привычных кандалов и теплой пещеры есть и другой мир, и он яснее, чище и ужаснее нынешнего.

Глава 6

Риа. 15 лет спустя

Моя старая преподша по английскому как-то сказала, что «-cide» в глаголе «decide» – то же самое, что и в «homicide». Выбирая одно будущее, ты убиваешь все остальные, предупредила она. Решение – вообще безжалостное действие. Сидя на ковре между коленями у Оливии и рассуждая, что теперь делать со всей этой петрушкой с доктором Эссо (а заодно дергаясь каждый раз, как она заплетала новую нитку в новую косу), я прекрасно отдавала себе отчет, как она была права.

Оливии я рассказала практически все. Как вылетела со склада в ту же секунду, как доктор Эссо вызвал мне такси, потому что понимала, что ежели застряну здесь еще хоть секунду, то спонтанно самовозгорюсь. Как мама на его фото выглядела куда счастливее, чем на том, которое было у меня, – хотя там она даже не улыбалась. Как прискакала на вечеринку, опоздав в конце концов всего на пять минут, потому что «зубер» гнал как бешеный. Если так рассудить, это просто уржаться, как я из-за всего этого перенапряглась. Весь вечер меня мотало туда-сюда между желанием нырнуть в этот эмоциональный девятый вал и страхом в нем захлебнуться, а в голове при этом гудело от всяких больших мыслей. Девчонки из команды наверняка до сих пор судачили, что со мной не так, – отлично я восстановила себе репутацию, ага.

Оливия единственная знала про мой повторяющийся сон (который справедливо называла кошмаром) – тот, где у мамы были сплошь залитые черным глаза без белков; она тянула ко мне руки и плакала. У самой Оливии, если по чести, сны были еще страньше. Каждому приемышу снятся настоящие родители – даже тем, кому с ними, мягко говоря, не повезло. Особенно тем, кому не повезло. Уж она-то лучше всех понимала, почему я так повернута на том, чтобы найти ответы.

– Поверить не могу, что это все со мной происходит, – пробурчала я через плечо.

Где-то внутри у меня до сих пор сидел ребенок, который всегда верил, что сумеет найти дорогу назад, к мамочке, и то, что это вдруг возжелало стать правдой, было страшно, и волнительно, и удивительно до невозможности. Когда на все это я получила неохотное «ага», до меня наконец дошло, что не худо бы придержать лошадей и перестать уже звучать так возмутительно счастливой. Все последние четыре дня Оливия зеркалила мое возбуждение – откровение за откровением, улыбку за улыбкой, – но мрачных взглядов между ними спрятать не могла (не от меня, во всяком случае), и тогда я видела, сколько горя она таит внутри. Вот это и есть самое трудное, когда приходится расти, а кругом – жизнь-борьба: каждая твоя победа бьет прожектором в поражения тех, кто рядом. И вообще ни одна победа на вкус не похожа сама на себя. Я даже подумывала прекратить на фиг эти излияния, понимая, что она бы все на свете сейчас отдала, чтобы только оказаться на моем месте. Но мы были накрепко связаны друг с другом и пообещали ничего не скрывать. Я серьезно: через какую-то пару недель после первой же встречи (это было три года назад) мы поклялись на мизинцах никогда не ложиться спать, не поделившись всеми большими новостями за день.

С тех пор ничего не изменилось.

Состояние нашей комнаты, впрочем, упорядоченному мышлению не способствовало. Всем, что Оливия успела примерить за выходные, была выложена тропинка от гардероба до нижней полки нашей двухэтажной кровати. В каком-то более-менее приличном виде была только постель, да и то лишь благодаря самозаправляющимся одеялам, которые Поппи купила нам в этом году.

До следующих дополнительных оставалось ровно три дня, так что мне срочно требовался план. Нужно было прежде всего выяснить, что доктор Эссо знал о моей маме, – а следовательно, нулевым пунктом стоило раскопать всю информацию о нем самом.

– Голову малёк вперед, систер.

Оливия расчесала последний узелок, продернула нитку в готовую косичку и бросила ее мне на ключицу.

Я так долго просидела на полу по-турецки, что у меня правая ягодица затекла. Отбой был уже сильно давно, стояла ночь, а мы еще даже до затылка не добрались, не говоря уже о решении. Я предложила заплести Оливии косы в ответ, но она уже успела записаться на завтра в парикмахерскую – решила сбрить волосы до трех миллиметров под машинку.

– Я все равно думаю, что нужно просто взять и предъявить ему, – сказала она.

Никто не знал, как и почему доктор Эссо на меня вышел, но простым совпадением это быть не могло. Все его странное поведение… фотография еще эта… Я твердо намеревалась выкопать все, что его связывало с моей мамой, с ее жизнью… Тем более что теперь он как-то пролез и в мою.

– А вдруг он в ответ возьмет и нападет на меня прямо на уроке? – возразила я на блестящую идею Оливии. – Вытащит нож или еще что.

– А ты занимайся на стадионе, – пожала плечами она. – Там же везде охрана, не?

– Точняк. – С ножом это я все-таки немного перегнула. – Но что, если я ему предъявлю, а он вывернется? Или просто наврет.

В Сети я нашла на удивление мало информации. Профайл на сайте Открытого университета (ассистент кафедры); в био значится, что у него степень по физике от того же факультета. А вот чего я нигде не нашла, так это аккаунтов в соцсетях, аватаров или упоминаний в новостях. Не женился, детей не рожал, не общался с обычными, неуниверситетскими гражданами. Никакой живой информации, способной отличить его от банки фасоли. Зато фотография в бумажнике свидетельствовала еще об одном: он умел хранить тайны. Один неосторожный шаг с моей стороны, и он просто растворится, вместе со всеми ответами насчет моей ма.

– И даже если он мне правду скажет, – продолжала я, – как я пойму? Проверить-то все равно нельзя. Может запросто сдать меня в Опеку за попытку ограбления и тогда…

– Я все поняла, систер, – со вздохом перебила Оливия (но надо же было перетереть эту идею вместе с прочим никуда не годным мусором, типа «сказать Тони и Поппи»). – Возвращаемся к пункту раз.

Стоило в голове всплыть имени приемного отца, как тут же дверь скрипнула, и в комнату проникла его большая голова.

– Риа? – прошептал Тони, засовываясь к нам еще на дюйм.

Мы с Оливией шутили, что по его подбородку можно время определять: утром белый и гладкий; к обеду в тени; щетина к ужину и щетка после него.

– Можешь сделать доброе дело и купить маме рождественский подарок на выходных?

Так повторялось три последних года, но никогда – настолько рано в декабре. Рада за тебя, подумала я. По чести сказать, покупать подарки для Поппи – тот еще квест. Оливия в языках любви была дока и считала, что лично мой диалект – это как раз покупать подарки. Мне это и правда нравилось. Но даже при всем моем природном энтузиазме сочинить подарок для нашей приемной мамы было положительно невозможно. Что она ненавидит, знали все: ночные смены, грязную посуду в раковине, коммивояжеров. Нравились ей (ну, плюс-минус): жареные батончики «Марс» в кляре, быть мамой и, собственно, Тони – дней шесть в неделю. А вот насчет любить… Точно не картридж для 3D-принтера, который я подарила ей на прошлое Рождество и который оказался с предзагруженным шарфом из синтетического кашемира (дичь какая-то, ей-богу). Но и не цветочную вазу «в огурцах», которую подарила Оливия.

– Я тебе утром пришлю наличных. Найди что-нибудь милое… и уникальное. И меньше ста двадцати фунтов в идеале. А, и нам еще елка нужна – я тридцатку накину.

– Что-то еще желаете? – осведомилась я, втайне кипя.

Только этого мне сейчас не хватало.

– Пасип, Риа, – широко ухмыльнулся в ответ он. – Не сидите долго, вы двое. Покочи ночи, Лив.

Стены у нас в комнате были бумажные, так что пришлось подождать малёк и продолжить разговор шепотом.

– Так, – Оливия положила расческу на кровать. – Ты уже думала над тем, с какой стати у него в бумажнике вообще оказалась фотография твоей ма?

– Скорее всего, они в школу вместе ходили. Но это не точно. Все пока кумекаю…

– Это ладно, но не думаешь же ты, что он мог бы быть… – она даже замолчала на секунду. – Твоим папой?

Прямой, честный вопрос. У меня просто храбрости не хватило задать его самой. Возраста как раз хватает, а фото в бумажнике – это типа такой намек. Кто бы мой отец ни был, он как-то никогда на сцене особо не фигурировал. Может, просто потому, что на снимке у меня в ящике он физически отсутствовал. Что-то такое смутно привлекательное в этой идее было, если оставить за скобками, какой доктор Эссо был зажатый на нашей первой встрече. Умный чувак и посмеяться умеет. Я бы даже назвала его отзывчивым – если бы он не свалился мне на голову в худший вечер из всех возможных. Но сейчас лучше не откусывать больше, чем я смогу прожевать. Двойного разочарования я, возможно, и не переживу. Больше разузнать про ма, пусть даже вот настолечко, уже будет достаточно. Что бы там ни выкопалось попутно еще, будем разбираться по мере поступления.

– Я просто подумала, что в этом парне есть, возможно, больше… – Оливия наверняка заметила, как напряглись у меня горбылем плечи за последние несколько секунд.

Она прикусила язык, вздохнула и вернулась к процессу.

– Вперед наклонись, будь добра.

– Прости, – я порадовалась, что она сменила тему.

Дослушав диалог, ковер решил выдать нам люлей через динамик в полу.

– Вы провели шестьдесят… три… минуты… в неоптимальной… сидячей позе, – сообщил механический голос. – Рекомендуется совершить небольшую прогулку, а по возвращении принять лежа…

– Ковер, заткнись, – сурово скомандовала я собственным коленям.

И тут в голове взошла заря. Ответ, как раздобыть информацию про ма… – я на нем буквально сидела.

Спекс жил в точно такой же квартире (коричневая дверь, большая комната в сторону лестничной площадки), что и мы, только на этаж ниже. Его родители въехали в наш многоквартирник год назад, и с тех пор общественные мнения в квартале резко разделились насчет того, реальный красавчик Спекс или просто гик с баритоном. По совершенно непостижимым для меня причинам Оливия вбила себе в голову, что он для меня – идеальная пара. У нее вообще были куда более радикальные воззрения на мою личную жизнь, чем у меня самой, особенно в том, что касалось моего последнего (и единственного) бывшего, которого она ненавидела всеми фибрами всего. Я (даже год спустя) при этом считала, что он вполне приличный парень. Ну да, странный. Привыкнуть надо – точняк. Но в целом вполне достойный.

Спекс был выше меня на дюйм (пять футов десять дюймов на дутиках), но над Оливией, пока они обменивались любезностями, он прямо-таки нависал.

– Кстати, ты че, очки-то куда дел?

Эту тактику ведения переговоров она вычитала в интернете – назывался прием «сноу-джоб». По мне, так смахивало на специфическую услугу девушек по вызову где-нибудь в Альпах, но, как оказалось, речь шла всего-то о том, чтобы завалить оппонента сбивающими с толку вопросами и так добиться преимущества. От Спекса нам в конечном итоге были нужны ключи к цифровой жизни доктора Эссо. Откуда он знает мою ма, что он о ней знает и чего может хотеть от меня. Если знать подход, в даркнете можно найти почти что угодно, в том числе полицейские досье и архивированные статьи с упоминанием имени.

– Я их больше не ношу, – ответил Спекс.

– Гололинзы поставил? Стволовые клетки?

Громко лопнутый пузырь из жвачки тоже наверняка был частью тактики.

– Нет, просто не ношу.

Учитывая, сколько всего стояло на кону для меня, неудивительно, что терпеть эти танцы мне очень быстро надоело.

– Окончательная цена? – решительно встряла я.

– Восемьдесят.

– А когда добудем скан радужки, сколько времени уйдет на то, чтобы выудить данные из даркнета?

Спекс уставился на Оливию, удивление пополам с раздражением.

– Как я уже три раза объяснял твоей сестре, – он взялся за ручку двери, словно намекая, что она в любую секунду может захлопнуться, – для извлечения данных вам нужен кто-то еще. Цена только за скан радужки.

Оливия кинула на меня ободряющий взгляд и кинулась в атаку.

– Так ты в Кембридж в следующем году или куда? Че ты жмешься, мелкий мажор?

– Да, я дальше иду в Кембридж. Нет, я не мажор. А жмусь я, потому что обучение стоит двадцать три куска в год, а я не начну зарабатывать нормальные деньги, пока не выпущусь.

Желудок у меня подпрыгнул куда-то вверх, словно тоже чуял, как земля уходит из-под ног. Ответы так близко…

Ну куда мне полключа, чуть не заорала я. Что я буду делать с одним только сканом радужки?

Спекс наверняка заметил, как я спала с лица, и повернулся ко мне с куда более человеческим выражением.

– Прости, Риа. Я правда хотел бы помочь с данными, но… – он кашлянул. – Честно, у меня просто есть кусок нелегального оборудования, вот и все. Я даже не траппер толком. Я уж точно не скамер.

– Неубедительно, бро. – Грустные глаза я от него постаралась спрятать.

– Короче, – объявила Оливия. – Я так понимаю, нам просто стоит отнести наши деньги в другое место. Пошли, систер.

Она схватила меня за руку и потащила прочь, к лестнице, подмигнув по дороге, когда он уже видеть не мог. Правило номер три, почти вслух пронеслось у нее в голове. Всегда будь готов развернуться и уйти. В том-то и проблема. Я совсем не была готова развернуться и уйти. Найденное у доктора Эссо в бумажнике я развидеть не могла, как бы ни старалась. И как мне, спрашивается, жить дальше с мыслью, что я пошла на попятный на первой же лунке? Может, все-таки полключа – это лучше, чем ничего? Добыть скан радужки, насколько я знала, – самая трудная часть.

Не гони лошадей, сказала я себе. Метод малых шагов.

Сначала скан. Потом разберемся, как извлечь данные. А там и до ответов дело дойдет.

Я вырвала руку у Оливии, развернулась и успела сунуть кроссовку в щель двери, прежде чем Спекс ее захлопнул.

– Скан, – сказала я. – Говоришь, как близко его нужно держать к глазам?

Лицо я сделала максимально храброе, хотя ноге было реально больно.

К счастью, дверь он поскорее распахнул, заполошно спрашивая, цела ли я.

– Как близко, Спекс? – холодно повторила я, игнорируя расспросы.

– Двадцать сантиметров, – сдался он. – Максимум.

Он покачал между нами в воздухе маленький девайс, похожий на кружочек морковки с толстого конца.

– Держать неподвижно перед правым глазом, пока вот эта красная лампочка сзади не станет зеленой.

– Лады.

Я протянула четыре искрящиеся банкноты.

Не успел он цапнуть деньги, я задрала руку с ними над головой.

– И имей в виду, если твоя машинка не сработает, я вернусь и сдеру с тебя все сто двадцать. – Я сделала внушительную паузу. – За напрасную трату времени.

– Умолкни, дева, – сказал он и взял купюры. – Только будь осторожна, – добавил он уже более серьезно. – Этот твой чувак – сетевой призрак. А призраков имеет смысл опасаться.

Скача по ступенькам обратно, в свою квартиру, я думала над этими его словами. И над тем, что сказала английская училка, тоже. Решения-то мы принимаем каждый день, но никогда не знаем заранее, которое из них нас уничтожит.

Глава 7

Эссо. Сейчас

После столкновения я как-то естественным образом ожидал посмотреть в одну сторону и увидеть остановку с навесом тыквенного цвета и публикой, ожидающий автобусов 78, 381, 63 и даже 363. А на другой стороне дороги – барбершоп, потом «Вестерн Юнион», дальше паб и угловой магазинчик, торгующий фуфу (ганская такая еда, кто не знает) и топ-апами к «Устричным» картам: одинаковую вечную последовательность, повторяющуюся на каждой улице Нарма. Разнообразят ее только редкие магазинчики «все-за-фунт» да сетевые кафешки.

Еще я ожидал увидеть «рейндж-ровер» с вмятиной спереди и даже собирался накинуться на водилу с намерением тут же, на месте его засудить… или вздуть… или то и другое сразу. Я ожидал – нет, надеялся на самом деле увидать мальчишку сидящим в полной, мать ее, безопасности на тротуаре, приблизительно в том же количестве и качестве, в каком встретил его минуту назад. Вместо этого я и рук-то своих разглядеть не мог. Тьма поглотила их. А внутри этой тьмы гуляло эхо: полузнакомые крики, приглушенные голоса – достаточно громко, чтобы услышать, да вот только слов никак не разберешь. Разум за недостатком данных сам рисовал во мраке какие-то линии, какие-то строчки, а кругом – всяких демонических тварей с вот такими зубищами и когтями.

Сценарий А, думал я. Это все сон, и я жив.

Сценарий Б: я помер, и это все рай или ад.

Бусинка пота катится вниз по лбу…

За всеми этими эхо я слышал, как колотится сердце и укорачиваются вдохи. Ни разу не помню, чтобы в воскресной школе рай расписывали как голую пустыню и вопли над ухом. И это еще не говоря о палящем зное. Ох, можно это все-таки будет сценарий А? А?

Молния бьет в сотне метров передо мной. Вспышка такая яркая, что приходится отвернуться. Свет висит в воздухе еще несколько секунд после приземления, так что у меня есть шанс быстренько оглядеться.

Ладонь лежит на пепельной – пеплом усыпанной, да – земле. (Свет медленно угасает.) Она черная – чернее вулканической – и вся в трещинах толщиной с веревку. Вверху все мельтешит как сумасшедшее, хотя со всех сторон вроде бы пусто и плоско. Ну, или почти со всех. Это я еще назад не смотрел. Не оглядывался. Как-то не хочется. Потому что с того самого момента, как я здесь оказался, я знаю, что там что-то есть.

Весь напрягшись – даже кулаки сжав, – я наконец поворачиваю голову. В жизни не был на водопаде Виктория, на Бурдж-Халифе или там на Великой Китайской стене, если уж на то пошло, но вряд ли что-то из них способно вмиг сделать тебя таким незначительным, как эта… ну… штука. Ни человек, ни природа на такое просто не способны. Описать ее можно только как… колоссальную такую нить, плавающую над землей и тянущуюся дальше, чем хватает глаз. Она вьется туда и сюда, и сама вокруг себя, начинаясь где-то на уровне земли и поднимаясь так высоко в небо, что небось до космоса достает. И хотя свет давным-давно погас, я до сих пор ее ясно вижу, всю целиком, словно она сама слабо светится.

У меня внутри свербит любопытство пошиба «а че нет-то?» – из тех, что заставляет лезть вперед где-нибудь во сне. Потому что первый инстинкт – не бежать сломя голову и не выть с испугу, а идти туда, к ней. На ум приходит тот самый первый раз, когда ты смотришь на экран телика и вдруг осознаешь, что Power Rangers, на которых ты честно пускал слюни последние двадцать минут, – это просто строчка пикселей, меняющих цвет. Вот и эта нить тоже – она неким образом не единая нить вовсе, а, ежели присмотреться, состоит из отдельных объектов, висящих достаточно близко друг к другу, так что кажется, будто они соединяются, но на самом деле нет.

Все становится еще в разы страньше, когда до меня доходит метраж, и я понимаю, что самый близкий ко мне объект выглядит… блин, как человек? Что бы это такое ни было, на нем точно такие же клетчатые трусы, в которых я вчера завалился спать.

Я застыл. Надеясь, что вот, я открою глаза, и перед ними, а заодно и в голове, как-то прояснится. Не помогло. Следующие три объекта, которые можно разглядеть с этого места, все облачены в мой любимый угольного цвет спортивный костюм. И у каждого та же черная кожа и рост – моя, между прочим, черная кожа, и рост тоже мой.

– Это. На фиг. Безумие, – прошептал я, чувствуя, как глаза лезут на лоб. – Это же я.

Над головой плыла в воздухе еще одна вереница объектов – один достаточно низко, чтобы при желании, в прыжке с разбегу, можно было до пяток достать. Я сощурился в попытке разглядеть лицо. «Птичьи лапки» у глаз, да, но сходство есть – это вполне мог быть я лет эдак через пятнадцать-двадцать. Ну, по крайней мере, как я себе себя представляю. На ушах у этого старого меня – пара наушников прямиком из «Стар-Трека», и лого сбоку… Cantor’s? Как куриная забегаловка, что ли? Нет, все-таки сон, ясен же пень.

Как бы там ни было, пока робеешь, ни фига отсюда не вылезешь. Даже младенец знает: чтобы выскочить из кошмара, надо идти навстречу страху, чтобы разум взял себя в руки и сделал ноги – то бишь разбудил тебя от передоза ужаса.

Еще одна фигура на нижнем уровне привлекла мое внимание. Она – он? я? – щеголяла в блейзере «Пенни-Хилл» и в разномастных носках – совсем как я. Спину при этом имела сгорбленную, а к ней в комплекте – во-о-от такую выпуклость в районе ширинки. Я непроизвольно захихикал, потом заржал в голос. Дальше у меня слезы из глаз хлынули, и пришлось опереться руками о коленки.

Я протянул палец к чреслам моего клона – осторожненько, чтобы отдернуть, если вдруг что, – но вместо четырех с половиной дюймов горячей стали ощутил пустоту.

Проекция. В высоком разрешении, с самоподсветкой, но голимая проекция. Свет внутри нее пульсировал тусклый и зернистый, будто у голограммы садилась батарейка. Но, если уж на то пошло, откуда она вообще питается? Где начинается вся эта дикая штуковина?

Как всегда, есть только один способ выяснить.

Я вдвинул переднюю ногу на то же самое место, что у проекции, – прямо в нее – и мгновенно почувствовал колотье внизу, в пальцах. Кажется, это довольно рискованно, но здесь все равно нет никого, чтобы спасать меня от меня. Я всунул внутрь обе руки и вторую ногу – покалывание усилилось, как будто проекция накладывалась, навивалась поверх меня – и, наконец, охнув… голову, заранее хватая ртом воздух и ожидая сюрпризов.

Красные искры заполонили поле зрения.

* * *

Крики и смех за дверями классов… Я в школьном холле, воняющем «Деттолом», – все как обычно…

Непонятно, есть ли рядом еще люди, потому что я занят – таращусь прямо в огромные карие глаза Надьи. Одной рукой обнимаю ее за спину, а вторую, свободную, приложил эдак чашечкой к ее правой ягодице, круглой такой. Как будто только что ее сюда, к себе в объятия, и поймал.

– Я вижу, у тебя там уже все отлично, Э, – говорит она.

Я ухмыляюсь от уха до уха и…

* * *

Проекция вышибает меня вон.

Я снова стою на земле; раскаленный ветер кидает мне пепел в глаза и кнутом хлещет спину.

Видимо, этим стояк и объясняется. Горизонт распарывает еще одна молния. Я стою, рот до ушей. Теперь оно все куда меньше смахивает на кошмар. Первый блин вышел совсем не комом. Интересно, остальные проекции тоже такие милые? Их тысячи только вокруг меня – тех, которые хотя бы разглядеть можно. Я галопом направляюсь еще к одной, в нескольких метрах дальше по цепочке, в надежде перепрыгнуть прямиком к горячему завершению этой сцены.

* * *

Там ночь. И воздух внутри слегка пахнет… жареной курицей?

На краю поля зрения рдеет оранжевая серферская доска на крыше Пекхэмской библиотеки. Я в каком-то узком переулке, смутно знакомом, но точнее понять не выходит – слишком тут темно.

Градина прилетает мне в щеку, отскакивает, разламывается пополам на асфальте. Я поднимаю глаза: небо целиком состоит из них. Новые, еще крупнее, рушатся вниз, с каждой секундой все быстрей. Сквозь эту белую круговерть я различаю лицо. Это Ди. У него поперек скулы пластырь. Он жмет вперед, сам весь в кусках и готовый разнести на куски все, что попадется. За ним рысью скачет Резня.

Между прочим, они надвигаются на меня.

* * *

Из этой голограммы я выпадаю спиной об землю. Ладно, это уже больше похоже на старый добрый кошмар.

Валяясь навзничь, я пытаюсь как-то соединить концы с концами.

Погодная тетка на Би-би-си и правда говорила, что в пятницу по Лондону ударит суровый град. Это хотя бы объясняет, почему подсознание насовало граду мне в сны. Ну, и наши расклады с Ди и Резней, понятное дело, объясняют, откуда они взялись.

Но почему здесь? И почему сейчас?

Глядя на мерцающих Эссо, плавающих вокруг, я как-то даже не уверен, что хочу смотреть это кино дальше.

Однако придется. Да и как тут удержаться? К тому же, окунувшись в эту последнюю проекцию, я там кое-что заметил, интересное: молочная такая пленка, по которой я обычно определяю, сон это или нет, отсутствует. Я ощущал все происходящее всем телом, словно и правда там был. Там и тогда.

Я медленно двинулся вперед.

Каким бы стремным следующий опыт ни оказался, он все одно будет безопаснее и… знакомее, чем эта мрачная печка пустыни, куда меня занесло.

* * *

Там, внутри, все черно.

* * *

Странно. Я шагаю в следующую проекцию, и там все так же.

Короче, я сунулся еще в восемь, а в последних двух даже посчитал, сколько длится трип. Результат каждый раз одинаковый: семь секунд полного мрака. В нескольких были какие-то слабые звуки на заднем плане, но смотреть все равно решительно не на что.

Я побежал назад, к проекции с Надьей, и за ней, дальше, заметил еще одну фигуру. Это я, стою на ногах – в смысле, не лежу, – но весь скрючился, и лицо безобразное такое, сморщенное. Я такое делаю, когда у меня типа шок.

– Это же та авария с «Рейндж-Ровером»…

Интересно, а порядок голограмм… – он-то какую роль играет?

Шагаю внутрь.

* * *

Я таращусь на широкие полосы «зебры» на асфальте. Потом кто-то невидимый – женщина? – кричит:

– Престон! Нет!!!!!

Лопаются жилы, хрустят кости. От звука меня начинает тошнить, рот наполняется желчью. Поднимаю глаза – поглядеть, откуда несутся крики. Тетка, которая присматривала за малышней, застыла на тротуаре; лицо и блузка у нее в брызгах крови.

* * *

Из этой проекции я вылетаю, как пробка из бутылки, и старательно обхожу несколько следующих, чтобы не провалиться прямиком в продолжение кошмара. По спине ползают колючие мурашки. Я, само собой, не успел увернуться от машины, но если только что посмотренная картинка – правда, значит, и пацан тоже.

Это все не реально, напоминаю себе я. Это точно никакая не реальность. Но все равно прокручиваю снова и снова те несколько секунд до столкновения… Это туманное, призрачное выражение у него на лице перед ударом…

Внезапно жар словно выкручивают на пару отметок сильнее; я начинаю задумываться, можно ли тут задохнуться, в этом раскаленном воздухе. Если в этом месте, чем бы оно там ни было, существует смерть, – она, кажется, приближается. В голове крутятся мысли обо всех, кто остался позади – Роб, Като, Надья… Мама.

Даже несмотря на всю петрушку с Ди, которая по-любому ждет меня в школе, этого достаточно, чтобы остро заскучать по такой теплой и привычной Пенни-Хилл.

– Это просто сон! Должен быть сон! – ору я и сломя голову бегу подальше от всех этих невозможных вещей.

Ноги отказываются меня держать. Сверху будто гигантский нетопырь падает – сейчас закогтит, схватит, потащит обратно.

– Запомни, – пыхтя, твержу я себе, – это все сон, просто сон! – А внутри кричу благим матом, молясь поскорее проснуться.

Глава 8

Риа. 15 лет спустя

Просмотрела заметки, которые сделала перед занятием у себя в голове. Во-первых (и вопреки новому выпуску Daredevil), у слепых нет никакого особо продвинутого слуха или там обоняния: они просто привыкли немного больше слушать свои остальные, оставшиеся чувства. Во-вторых, слепые реально моргают, а значит, надо будет точно выверить тайминг сканирования. Если удастся, сделаю два. В-третьих, что важнее всего, большинство сертифицированных слепцов на самом деле не абсолютно слепы. И только приставив сканер радужки к самому глазу доктора Эссо, я узнаю, видит он мои манипуляции или нет.

Явился он в Канторовских кинетических наушниках (версия 2033 года), которые с непринужденностью фокусника засунул в переднее отделение рюкзака. Выйду я отсюда только с его биометрией в кармане – по-другому никак. План у меня был, и самое рискованное в нем – держать себя в руках вплоть до той отметки, когда придет пора привести его в исполнение.

– Вижу, вы опять брови сделали, – выдала я экстраобыденным тоном. – Не поймите меня превратно, я и свои частенько выщипываю. Но вы, я смотрю, реально фанат.

Мы с Оливией решили, что придется второй раз кряду корчить из себя акулу – никаких послаблений. Честно говоря, знать, что он не отошьет меня какой-нибудь шпилькой насчет моей собственной внешности, было весьма утешительно. С прыщом размером с горошину посреди лба и почетным школьным титулом «доска-два-соска» пуленепробиваемой я, мягко говоря, не была.

– Спасибо за комплимент, – с абсолютным покерфейсом ответствовал он. – Сохраняй тот же оптимизм, когда будешь подбадривать товарок по команде со скамейки запасных на выходных.

Ого.

Один-один.

Пришлось проглотить ком в горле, прежде чем отвечать.

– Если бы наша полузащита не была такой бандой ублюдков, голов у меня насчиталось бы куда как больше.

– Точно, – согласился он. – А если бы мой банк был пощедрее, я бы сейчас в «Ролексе» щеголял.

– Да, но… То есть типа… Ну…

Вежливо подождав, не скажу ли я что-нибудь еще, он махнул на свободный стул напротив своего.

– Ну-с, начнем?

Через пятнадцать минут я все еще сидела сиднем, так и не сумев пока завязать нужную дискуссию. Его физиономия была на фут дальше нужного, чтобы рисковать лезть за сканером. Надо подобраться гораздо, гораздо ближе, а для этого начать думать головой. Терпение, твердила я себе. У нас есть план, надо только потерпеть.

Он, как и следовало ожидать, заставил меня вслух прочесть домашнюю работу.

– Как бы медленно или быстро ты ни двигался в пространстве, – сказала я, – свет все равно будет двигаться на триста тысяч километров в секунду быстрее тебя. Невзирая ни на что.

ДАВАЙТЕ ЭТО ОБСУДИМ.

Я на самом деле реально кучу времени потратила на всю эту шнягу вчера вечером, но даже пропялившись на страницу полный час, даже близко не подошла к годному ответу. Если я выкажу интерес к этим его монологам-посреди-урока, это вряд ли так уж сильно его удивит. (Брови на лоб, да, косматые брови.) Пусть думает, что я занималась спустя рукава. Убеди взрослого, что тебе интересно то, что интересно ему, и он станет есть у тебя с руки.

– И? – он наклонился вперед.

– И в этом нет никакого смысла.

– Да ну?

– Я вот реально всю ночь голову ломала, зачем вы меня так мучаете.

Он хихикнул себе под нос.

– Звучит дико, я понимаю, но важно, чтобы ты уже сейчас разобралась с этой темой. – Он начал постукивать ногой по полу. – Так ты точно поймешь все остальное, что я собираюсь тебе рассказать.

В груди у меня сперло, шея напряглась так, что я ею пошевельнуть не могла. Мама? Это о ней он собирается меня просветить? Может, доктор Эссо специально сам меня нашел? Может, это из-за нее он здесь?

Так. Стоп. Надо сосредоточиться. Не фиг слишком долго купаться в смутных надеждах. Если один мимоходом брошенный коммент в состоянии развалить тщательно спланированную ловушку…

Порывшись в рюкзаке, он шлепнул на стол свой «кастер», улыбаясь, как малолетний мажор на Рождество. Я так до сих пор и не понимала, чего он так фанатеет со всей этой физики, но собиралась честно глотать все, что он говорит, – о чем бы он ни говорил.

– О’кей. – Я тихонько набрала воздуха и напомнила себе, что нужно пользоваться примерно тем же лексиконом, что и он. – В общем, я придумала свой собственный эксперимент – только чтобы доказать, как нелепо утверждение в вашем уравнении.

– Валяй, – сказал он с тем же энтузиазмом, который демонстрировал с самого начала.

– Ага. Короче, представьте, что на Данготском стадионе находимся только я, вы и моя сестра Оливия. Оливия сидит на трибунах, а мы стоим на средней отметке поля. У вас в руке фонарик; вы включаете его и показываете на ворота. А я по какой-то непонятной причине решаю побегать за пятном света.

Над столом появилась голограмма, почти идеальное отображение описанной сцены.

– Подходяще, – сказал он. – Я слежу за твоей мыслью.

Если он еще раз скажет «подходяще», я ему в лицо заору, подумала я, но вслух продолжала как ни в чем не бывало:

– Дальше представьте, что у Оливии есть этот девайс, который измеряет скорость света, исходящего из вашего фонарика. Нет никаких причин, чтобы она не смогла худо-бедно измерить эту вашу скорость света, так?

– Чистая правда, – кивнул он. – Приблизительно триста тысяч километров в секунду.

– Отлично, – кивнула я. – Едем дальше. Теперь допустим, что у меня есть свой собственный измеряющий скорость девайс. Понимаю, это самым идиотским способом притянуто за уши, но давайте вообразим, что каким-то чудом – с помощью реактивного ранца или еще чего – мне удается развить супербыструю скорость, пока я гоняюсь за вашим фонариком. Почти равную скорости света – ну, скажем, двести девяносто восемь тысяч километров в секунду вместо трехсот.

– Я все еще втыкаю, – сказал доктор Эссо. – Дальше.

– Ну, вот тут-то все и идет наперекосяк. Если я бегаю достаточно быстро, чтобы почти догнать световой луч, значит, световой луч движется лишь ненамного быстрее, чем я, так? Ну, всего на каких-то пару тысяч километров быстрее?

– Ты только не пойми меня неправильно, – вмешался он. – Твоя логика годится почти для чего угодно в физической вселенной – кроме света. Твой гаджет покажет, что свет все равно движется на триста тысяч километров быстрее тебя. И будет совершенно прав.

Он довольно ухмыльнулся. Я тоже. Я шла в полном соответствии с планом, успешно убеждая его, что голова у меня набита физикой, только физикой и ничем, кроме физики.

Но чувство у меня все равно было такое, словно я стучу его по темечку учебником.

– Так, давайте разберемся, – потребовала я. – С одной стороны, Оливия сидит совершенно неподвижно и регистрирует, что световой луч движется к сетке ворот на триста тысяч километров в секунду быстрее, чем она. При этом я несусь с умопомрачительной скоростью двести девяносто восемь километров в секунду и мой гаджет показывает в точности то же самое? Что световой луч движется на триста тысяч километров быстрее меня?

– Абсолютно верно.

– Но это на фиг бессмысленно!

– Как пытаться догнать закат – да! – снова ухмыльнулся он. – Или наполнить водой дырявое ведро. Чем быстрее ты льешь в него воду, тем быстрее она выливается наружу.

Он бы и третье сравнение на-гора выдал, кабы не понял, что я почему-то не смеюсь.

– Я все взять в толк не могу, врете вы просто или купили свою кандидатскую в переходе метро и в упор не понимаете, о чем толкуете, – рискнула я.

– Ну, тогда давай проведем еще один эксперимент, раз такое дело. – Он огладил ладонью бороду (наверняка думал, что следующая мысль будет до фига какая глубокая). – Представь, что прошло десять лет. И представь, что какой-то невероятной удачей ты оказалась на ток-шоу у Генри Кайла.

Дьявол, подумала я – это до меня вдруг дошло, что до конца урока осталось от силы минут пять. Надо как-то закруглить эту его байку и вернуть разговор на прежние рельсы – на те, где я могу оправданно стоять рядом и тыкать ему в лицо неким гаджетом.

– Слушайте, давайте обойдемся без этой истории, а? У меня в жизни достаточно проблем, чтобы вы туда пихали еще и это. И у меня есть вопрос из школы, который мне так и так придется вам задать.

– Ну почему ты так ненавидишь всякий фан? – Плечи его поникли, глаза погасли. – Я честно пытаюсь, пытаюсь… и ничего не работает.

Так, со злюкой я, кажется, все-таки чуток переборщила.

– Вы простите меня, ладно? – я сначала сказала, потом поняла, что вышло почти честно. – Я просто дурака валяю.

– Это рак, да? – спросил он совсем серьезно и озабоченно.

– Ч-чего?

– Рак смеховых желез?

– Фу, – я затрясла головой. – Вот это сейчас совсем гадко было. Не надо так шутить.

– Или, может, фангивит?

– Ага, док, – покорно согласилась я. – Он самый. Тут вы меня раскусили.

– Или перелом смехокости. Я слыхал, это уже совсем не шутка.

– О’кей, о’кей, я поняла. Жмите дальше со своим Генри Кайлом. И завязывайте с этими папашкиными остротами. – Странное такое, щекочущее чувство на слове «папашкиными»; пришлось задвинуть его подальше. – Только побыстрее, ладно?

Он преспокойно цапнул мою оливковую ветвь, хоть она вышла и порядком шипастая.

– Итак, – вворачиваясь всем телом в образ, провозгласил он, – что мы имеем. – Десять лет в будущее. Ты сидишь на этом красном диванчике в центре сцены. И тут – бам! – откуда ни возьмись появляется твоя старая капитан команды, Мария, – выбегает из-за занавеса. И счастливо так вещает, что твой муж – твой любящий, верный и вдобавок накачанный муж, за которым ты замужем уже четыре года, – на самом деле отец ее свеженького, только что родившегося мальчишки.

– Ну офигеть теперь.

– Имей в виду, ты ради него бросила карьеру в футболе и все такое. Ты на него троих других променяла. Он тем временем стоит на коленях, тычет тебе в обручальное кольцо пальцем, клянется, что он, да тебе – да никогда! Что вы, что вы! Камеры наезжают крупным планом на твое лицо. Аудитория гадает, примет ли она все за чистую монету? И его – примет ли она его?

– Да вы спятили! – сделала вывод я и выпрямилась. – Во-первых, я бы расцарапала рожу этой Марии. Во-вторых, я бы выбила из него генетический тест, и даже если бы тот пришел отрицательным, я бы своими руками выжала из этого разгильдяя правду по капле.

Не помню, кто первый нарушил молчание, но где-то через минуту прокрутки перед мысленным взором самого лютого эпизода за всю историю дневного телевидения мы с ним оба согнулись пополам от хохота.

– Между тем, твоя реакция полностью доказывает мой тезис, – заявил он, все еще корчась, потом кое-как взял более ровный, почти осторожный тон. – Мы видим благодаря свету. Мы так полагаемся на него, что все, им показанное, считаем чистой правдой. Всей правдой. А на самом деле ты об этом своем партнере ни фига толком не знаешь. Тебе ни разу в голову не приходило просмотреть его эсэмэски, когда он забывал телефон на столе. Ты ни разу не задумывалась, скольким еще чиксам подлюка-свет говорил то же самое «я тебя люблю».

– Ну ладно, – сказала я, потирая шею. – Нет нужды так сгущать. Я все поняла: свет – врет.

– Врет и не краснеет, – подтвердил доктор Эссо.

– И, надо понимать, вы мне сейчас скажете, что одна из хитростей света в том и заключается, что с какой бы скоростью ты ни бежал с ним ноздря в ноздрю, он все равно будет двигаться на триста тысяч километров в секунду быстрее тебя.

– Вот именно! – он вбил каждое слово в стол ударом пальца. – И я это не выдумал, чтобы тебя позлить. Люди сотни экспериментов поставили, чтобы доказать: это правда. Эксперимент Микельсона – Морли, тесты Кеннеди – Торндайка, потом Ивеса – Стилвелла. Загугли их всех – сама убедишься.

Он умолк, пожевал губу. Носки кроссовок под столом указывали почти вертикально вверх, словно он собирался на следующей реплике стартовать прямо сквозь потолок.

– Да будет свет! Свет существовал изначально, но до самого Эйнштейна мы как-то не почесались обратить на это внимание. Эйнштейн с помощью математики доказал, каким обманщиком может быть свет, но даже сегодня мы все еще узнаем о нем какие-то новые вещи, и чешем в репе, и диву даемся, почему он ведет себя именно так…

– Это все та самая шняга – квантовая физика, да?

Дикая версия, что ж поделать, – зато готовое объяснение всему, что сейчас в кино показывают.

– Не-а. Это на самом деле Эйнштейнова теория относительности, – сказал он очень мягко, чтобы не сбить меня с маху в полете. – Она про пространство – время и про то, как по-разному они себя ведут с разных точек зрения. Про то, что все, собственно говоря, относительно.

Эми, уборщица по будням, просунула голову в дверь.

– Извиняйте, что встреваю, – сказала она (две минуты до конца урока, хуже не придумаешь). – Риа, я помню, ты в Пекхэме живешь… Хотела предупредить, чтобы ты осторожно домой шла. По радио говорили, там снова стрельба. Тринадцать убитых. Люди Резни, судя по всему.

– Опять, – вздохнула я, когда дверь за ней закрылась.

– Ты его знаешь? – как-то жадно осведомился доктор Эссо. – Резню?

– Конечно. – Я даже растерялась, что он спросил – ему-то что с того?

Все в стране знали Резню и его парней. Он так часто мелькал в новостных приложениях, что его уже в начальные титры вносили. Хотя, наверное, меня не о том спрашивали.

– Не лично, естественно. А вы?

– Знаю, – носки кроссовок опустились на пол. – Знал в детстве. Он и тогда зажигал, если по правде. Хотя и не так, как сейчас. Совсем не так. Как бы там ни было, – добавил он уже более легким тоном, – большего я тебе сказать не могу, сама понимаешь.

Еще один волнительный коммент, который пришлось проигнорировать. Пока, по крайней мере. Я ухватилась обеими руками за сиденье стула, боясь, уж не откусила ли реально больше, чем смогу прожевать. Чувак с не внушающими доверия ногами, который держал в бумажнике фото моей матери и в детстве был на короткой ноге с Завьером Резней Тено? И повернутый на физике, к тому же… на первый взгляд. Об уравнениях он толковал, как большинство нормальных людей – о семье, и пальцы как на пусковых крючках держал, словно готов был их защищать, бедняжек.

– В общем, на сегодня, я полагаю, это все, – подытожил он.

Давай уже, Риа, крикнула я себе, мы уже достаточно его умаслили.

Сейчас или никогда.

– Ой, пока не забыла, – я кашлянула и вытерла мокрые ладони об задницу. – На классе по бренд-менеджменту сегодня училка сказала, что давно, в двадцатых годах, подростки все время делали эту штуку в социальных сетях – кажется, она «селфи» называлась. Ну, это когда руку вот так вытягиваешь и делаешь дурацкое фото себя в совершенно таком, неироничном ключе, очень всерьез.

– Было такое, – он улыбнулся и покачал головой. – Селфак.

– Так вот, мне для домашней работы задали сделать селфи с кем-то, кто родился до 2008-го.

– Круто, – одобрил он, потом до него дошло. – А, черт… ты со мной хочешь сфотографироваться, да? Слушай, я вообще-то не умею пользоваться камерой на моем телефоне…

Не успел он договорить, как я уже юркнула к нему под бок с телефоном наперевес.

– Так давайте на мой щелкнемся! Вот, держите так и нажмите любую кнопку, когда будете готовы.

Поверить не могу, что делаю такую идиотскую вещь (селфи же – дичь какая-то, если так рассудить), но это ради общего блага, понятно, да?

– Я буду делать знак мира. А вы – что угодно, чего вы там делали в те времена.

Пара секунд широко открытых глаз – вот и все, что мне нужно. Выхватив из кармана сканер, я поставила его доктору Эссо прямо против лица. Раз, молча начала считать я, два…

– А кнопку какую, ты говоришь, жать? – Разумеется, он отвел глаза за секунду до того, как лампочка стала зеленой.

– Да любую же! – взревела я, уже не владея собой.

– А, хорошо… Господи. Так, давай оба скажем «сыр» через одну…

Только сработай, а, взмолилась я про себя. Только сработай.

– Две…

Ну пожалуйста.

– Сыр!

Вспышку я едва разглядела. Как только огонек на сканере позеленел, я тихонько сунула девайс обратно в карман и вздохнула всем телом – от облегчения.

Оставалось еще найти кого-нибудь, кто сможет выкопать с его помощью досье доктора Эссо, но первый этап я с божьей помощью завершила.

Теперь пора отсюда убираться.

– Пока ты не ушла, Риа. – От звуков его голоса я подскочила уже на пороге – вот даже ручку дверную успела повернуть. – У меня есть к тебе один рандомный вопрос. Сугубо теоретического свойства.

Я молча ждала, взвинчиваясь все больше с каждой секундой.

– Мы сегодня довольно много говорили о будущем, – продолжал он. – А вот что насчет прошлого?

– Прошлого? – тупо переспросила я, гадая, куда это его понесло.

– Ну, то есть на самом деле я вот что хочу спросить: если бы ты могла отправиться назад во времени – в прошлое – и что-то там поменять, ты бы захотела?

Вопрос его долбанул меня куда сильнее, чем просто сумма слов. Может, потому, что был как гром среди ясного неба. Может, из-за смертельно серьезного тона. Или, ну да, может, дело было и в самом вопросе. Чтобы мама была жива и со мной, а не мертва и забыта, – где, в какой вселенной я бы от такого отказалась? Сердце чуть не заорало «ДА!» в ответ. Зато желудок, ухнувший куда-то вниз, понимал, что не все в жизни так просто. Я понятия не имею, что такое счастливая жизнь с мамой, одной семьей. И, что еще более важно, я не знаю этого человека и не доверяю ему.

– Врать не буду, – соврала я. – Я никогда о таком раньше не думала.

Но любопытство уже болталось между нами шалой ниточкой и ждало, когда за нее потянут.

– Какое отношение это вообще имеет к скорости света?

– Ну… – Он завесил одну из своих неприятных пауз (а я заметила, что на нем то же самое лицо, какое было при первой встрече, и еще посмотрела на ноги: они дрожали). – Такое, что свет – это ключ к путешествиям во времени. А путешествия во времени…

Он умолк, не закончив, не дав мне переварить, что я по этому поводу чувствую, – зато очень вовремя, чтобы взять себя обратно в руки.

– Поговорим об этом в следующий раз.

И застегнул куртку доверху. Каким-то образом я знала, что он на самом деле хотел сказать. Может, я и только что это разглядела, но смысл во всей своей гнутой, обманчивой логике был там, выписан у него внутри, с самого начала. Он пришел не просто так. Ему от меня что-то надо. И не зря он таскает меня лицом по всей этой математике, заставляя понять все до последней строчки, – потому что хочет, чтобы я поверила. Поверила в то, что для него – непреложный свершившийся факт.

Что путешествия во времени могут быть реальны.

Глава 9

Эссо. Сейчас

– Господи! Слава богу, ты жив!

Я бы сам не сказал лучше.

Голос шел из парящего сверху овального пятна. Я скрестил пальцы в надежде, что воздух, которым дышу, состоит из нормального земного кислорода. В глазах прояснилось. Мои молитвы услышали: педагогическая тетка стояла надо мной на коленях и улыбалась. Все отдельные черты лица выглядели гротескно преувеличенными: глаза слишком круглые; нос толщиной со спичку в переносице; губы, вполне в целом славные и пухлые, но в глубоких трещинах по краям. Однако в целом все смотрелось совершенно тип-топ.

Все-таки это был сон.

Картинка подгрузила больше деталей: со всех сторон надо мной нависали разномастные тела. Распростертый на спине на асфальте, я словно любовался собственными похоронами: лежишь себе в открытом гробу, парализованный, и пыришься, как какие-то незнакомые чуваки глядят на тебя сверху вниз – скорбят типа – и идут дальше.

– У тебя глаза стали такие темно-серые… – говорила педагогиня. – Я уже собиралась делать тебе рот-в-рот!

Она засмеялась, все еще держась наманикюренными пальцами за горло.

– Че, правда? – осклабился я.

Щеки ее залились краской, а я подумал, что не худо было бы сигануть взад по времени и выбрать в качестве первых слов новой жизни что-нибудь не такое сальное.

Сосредоточься, Эссо.

Школьная рубашка промокла от пота – в этом вашем мире снов все-таки печет, как в аду. На улице явно было меньше нуля, но жужжащая энергия того места хвостом притащилась за мной сюда, а в ушах до сих пор звенело: «Престон! Нет!!!» Я потряс головой и пошерудил в ней на предмет воспоминаний сразу перед столкновением. Когда подцепилось первое, остальные тоже хлынули – все сразу, быстро, с сердцебиением в режиме «минуту за секунду» в нагрузку.

Сон.

Это точно был просто сон.

– Где Престон? – полюбопытствовал я.

– Кто? – Ее лицо сморщилось.

Ну и что тут скажешь? Объяснить-то как? Вместо того, чтобы попробовать и не суметь, я своими силами оглядел толпу, силясь обнаружить хоть кого-то, отдаленно азиатской внешности – в идеале мальчишку возраста начальной школы и меньше пяти футов ростом. Группа детишек сгрудилась у входа в переулок метрах в двадцати дальше по дороге. Там-то искомое и обнаружилось. В самом центре, за спинами, стриженный под горшок, вельветовые брючки… – галстук, правда, висит двумя неджентльменскими хвостами поперек груди. Пацан, из-за которого меня чуть не убило, тихо сам с собою изображал сцену аварии: типа бежал в слоу-мо на месте, потом кидался вниз уточкой, маша руками, как училка.

Я его спас, дошло до меня.

Я реально спас мальчонку! И, плюс, я был жив. Учитывая, как погано все могло отыграться, неудивительно, что я чувствовал себя так волнисто.

Правда, разглядев, где он стоит, этот мальчонка, я разом протрезвел. Теперь, средь бела дня, было ясно видно, что переулочек – тот же самый, откуда перли на меня Ди и Резня сквозь град и пургу. Но если видение распластанного внедорожником Престона в итоге оказалось неправдой, может, и с этим тоже пронесет? Наверняка весь кошмар про Ди и Резню – это просто подсознание по-своему пыталось мне вдолбить, что у меня и в реальном мире есть дела, более того – дела опасные. В реальном мире меня, так на минуточку, только что стукнуло здоровенным «Рейндж-Ровером», и поездка в Гайд-хоспитал вполне может оказаться для меня последней. В реальном мире пора отрывать жопу от асфальта, и побыстрее.

Училка тем временем махала руками у меня перед глазами, стараясь привлечь внимание обратно.

– Я хочу сказать, то, что ты сделал, было так невероятно храбро! Ты ему жизнь спас. – Она оглянулась на предмет, нету ли кого поблизости. – И мою работу тоже заодно.

– Вы мне встать не поможете? – прервал ее признания я.

Вцепился в протянутую руку; второй, свободной, меня обхватили за плечи. Прямо слышно было, как полиэстеровая рубашка с хрустом отлипает от асфальта. Спина отчетливо щелкнула, когда хребет принял привычное вертикальное положение. Какой-то мужик из толпы, завидя, что мне типа трудно, кинулся помогать. Лысый такой, радостный и гигантского размера, в вареных джинсах и куртке под стать. Рассекал по Коммершиал-вэй, как по подиуму.

– Что вы нянчиресь с эрим парнем! Давай, друг, всравай! – заявил он и вздернул меня на ноги.

Явно из Ганы или из Нигерии. Головогрудь вся квадратная от мышц, у ганцев на этом пунктик, и «р» вместо «т». Был у нас такой парнишка, свеже из Нигерии, в школе. Реально самый умный в классе, но мы с него катались. Как скажет че-нить типа: «Айда порусуемся» или «Пошли бирь бурылки», – так все, угораюшки.

Короче, на губах у него висели воооот такие «облака с речью», как в комиксах.

– Как рры себя чувсрвуешь? Где болирр? Выше коленки? Ниже коленки?

Они с училкой жадно оглядели меня, в ожидании кровавых подробностей.

– Да в порядке я! – брякнул я, сам уже думая про третье и последнее предупреждение за то, что опять опоздал в школу. – Вроде бедро ободрал, и в голове эдак легко. Ничего серьезного.

На физиономии у училки расцвела идеально английская улыбка. Сверху такая вся вежливая и заботливая, а под ней – явное «тебя никто не спрашивает, идиот».

– «Скорая» уже едет, – тепло кивнула она. – Когда она будет здесь, мы позвоним твоим родителям, чтобы они знали, в какую больницу тебя везут.

– Подходяще, – сказал я, озираясь в поисках путей срочного отступления.

И наткнулся взглядом на того чувака в толпе. В кожаной куртке, застегнутой до носу, так что только верхнюю часть лица видать. Лица, которое я ни хрена теперь не забуду. Вот сразу и флешбэк в до крушения: тычет, сука, пальцами в телефон, пока мы с мелким несемся спасать свою жизнь… Сначала он замер: часть его явно хотела побыстрее сделать ноги. Потом вздохнул и таки протолкался через толпу зевак ко мне.

– Бро, ты извини, типа… Я пытался затормозить, да только не видел тебя до последней секунды.

Он пинком отправил вон одноногого голубя, клевавшего что-то возле ботинок, но птица припрыгала обратно. Это был один из тех наглых голубей, каких встретишь только в Пакистане да вот еще в Пекхэме. Ты их типа сам обходить будешь, потому что у них тут право свободного прохода.

Кекс тем временем продолжал забалтывать мне зубы все в той же продувной манере, да еще голосом, странно писклым по тону.

– Честно, парень, я ужасно рад, что ты в полном порядке! До больницы ж еще ехать и ехать.

Он поглядел на вмятину в капоте, потом на мою ногу – оценил вроде как ущерб тому и другому.

– В следующий раз типа смотри в обе стороны, прежде чем на проезжую часть шагать, лады?

Судя по тому, как все пялились мне на лоб, на нем уже дергалась жила. Если раньше мне было жарко, то теперь я только что огнем из ноздрей не пыхал.

Скажи что-нибудь, Эссо. Что угодно. Нельзя, чтобы этот отморозок вот так тебя опускал. Он сейчас всю вину на тебя на фиг перевесит.

Толпа выросла человек до пятнадцати, двадцати, может; ближайшие слушали и ждали, что я скажу. Но, как обычно, я был слишком пришибленный, чтобы восстановить репутацию. Все мои лучшие реплики всегда приходили в голову эдак через неделю после того, как они были нужны.

Я закрыл рот и стоял молча; праведный гнев внутри планомерно переплавлялся в стыд. Разочарованная толпа начала рассасываться.

Тут меня потянули за рукав – в как нельзя более подходящий момент.

– Спасибо, – сказали снизу.

Внизу обнаружился пацан, тот самый, которого я спас. Он еще и говорил гортанно так и мягким, сочным тембром – такой и серийного киллера разом умиротворит. Даже дурацкая стрижка под горшок, которая смотрелась бы нелепо на любом нормальном человеке, казалось, прибавляла ему прелести.

– Все в порядке, чувак, – наклонился я к нему. – Счастье, что нас никого не покоцали серьезно, да?

Дальше в голове булькнула параноидальная идейка и мигом вытеснила все остальные. Придется спросить. Дело в общем и так ясное, но лишний раз убедиться не помешает.

– Тебя же, кстати, зовут не Престон, так?

Гигант в джинсе, который так и торчал между мной и училкой, разоржался в голос и встрял в разговор, не дав ребенку ответить.

– Че за бред? Какой еще Престон? – видимо, он решил, что самое время оскорбиться за другого. – Друг, ты в лицо ему глянь. Мы оба знаем, что в Китае таких глупостей не делают.

Дальше в беседу ворвалась училка, героически заслонив ребенка собой.

– Ему едва девять лет! Думаете, это приемлемо – делать такие откровенно расистские замечания? Да вам стыдно должно быть!

– Расистские? – Он даже головой назад дернул, словно ему в рожу прилетело. – Я? Расистские? Это не вы ли вот тут только что перевели всех белых детей безопасно через дорогу, чтоб они рам пели и плясали, а несчастного китайского мальчика бросили умирать посреди проезжей части?

– Меня Том зовут, – преспокойно сообщил несчастный мальчик. – И я вьетнамец.

– Да-да, я в курсе, – отмахнулся большой дядя. – Но основной аргумент от этого силы не теряет.

У училки отвалилась челюсть. У нее мешок с отповедями тоже явно прохудился, так как ничего сказать на это она не нашлась.

Вот же говно, подумал я. Конечно, никакой он не Престон. Конечно, он живой. Конечно, все это был чертов сон. Большой дядька, может, и был кругом неправ, но идиотом он меня считал за дело.

Под нашу дискуссию по поводу детских имен и признаков расизма в современной Британии водила «Рейндж-Ровера» пятился назад, пока чуть не кувыркнулся через бордюр тротуара.

– Откуда ты к черту знаешь это имя?

Он шарил по мне диким взглядом, словно я был инопланетянин какой. И как раз, когда я собирался уже наконец подвести черту под всем сверхъестественным бардаком, случившимся со мной сегодня.

– Так это тебя зовут Престон? – осведомился я, так, на всякий случай.

Он затряс головой и шагнул к «Рейндж-Роверу», стоявшему выше по дороге.

– С меня хватит. Я пошел.

– Валяй! – крикнул ему в спину большой. – Катись в свой мусор 2018 года!

Он бросил взгляд на меня и подмигнул. Я не удержался и прыснул.

Мотор черного танка взревел, но прежде чем водительское стекло успело закрыться доверху, через щель выметнулся небольшой мохнатый терьер. Как раз в тот момент, когда этот длинномер катился мимо нас.

– Исусе! – гаркнул большой чувак.

Все порскнули на тротуар – все, кроме собаки.

Я рывком отвернулся, сжавшись в максимально тугой мяч, но слышать-то это мне не помешало – начиная с двух слов, которые орал парень в машине и которые звенели у меня в ушах с того самого мига, как я вынырнул из жаркого, как печка, сна.

– Престон! Нет!!!!!

Глава 10

Риа. 15 лет спустя

Даже в будние вечера матчи SE Dons были набиты зрителями под завязку. Мы с Оливией сидели на трибунах и сожрали всё до последней пары наггетсов, когда рефери объявил второй тайм, а толпа радостно заголосила. Снаружи по улицам мог сколько угодно клубиться смог, но внутри купивший клуб мегамагнат «Дангоут» словно все залакировал: блестели и кожаные сиденья скамьи запасных, и пара восьмизначных китайских нападающих, и новейшей модели «Бугатти» Дона Страпци, и седоволосый менеджер с физиономией злодея из «Бонда».

С пятьюдесятью тысячами фанатов кругом, активно обменивающихся теплом тел, это было не самое лучшее место для недельного разбора полетов, но школьному клубу полагались бесплатные билеты, и Оливия в кои-то веки дала мне самой выбрать место – вот я и решила, что мы можем заодно и мальчиков поддержать.

Мне наконец удалось найти человека – выудить данные из скана радужки. Оливии я рассказывать не спешила: догадывалась, как она отреагирует, когда узнает, кто мне помогает.

Прошло пять дней с той заявы доктора Эссо про свет как ключ к путешествиям во времени. Я никак не могла выкинуть эту шнягу из головы и была больше прежнего убеждена, что, говоря про то, чтобы вернуться назад во времени и что-то там изменить, он на самом деле имел в виду мою маму.

Доказательств у меня никаких не имелось, само собой. Единственное, за что можно было как-то держаться, это за грязную салфетку в кармане пальто, исчерканную с обеих сторон уравнениями. С самого начала дополнительных занятий они не шли у меня из головы. Даже странно, сколько времени я на них тратила – и какими важным они для меня стали. Я уже прошла весь путь от «не вижу смысла в ваших вопросах» до ответов, которые сами спрыгивали со страницы мне прямо в руки. Представляю, что сказала бы Оливия, если б узнала про мой новый бзик на домашней работе: доктор Эссо завлекает тебя в научную тоталитарную секту, ноги в руки и бежать! Я и сама должна бы себе твердить то же самое.

Вместо этого, пока она делилась со мной зубодробительными подробностями своей личной жизни, я комкала в кармане салфетку. Нет, не сегодня, пожалуй.

– На мне был тот корсет, который ты мне подарила, – ну, с аэрографеновой сеткой. Сама знаешь, я в день рожденья на ушах вся хожу, – она похлопала меня по руке. – Хотя да, ожидания были малость завышенные.

Я обхватила себя руками, понимая, что история может сделать крутой поворот в любую секунду.

– На самом деле, – продолжала вещать Оливия, – я еще из дому вышла, думая, что вот такой день мне ничто не испортит.

– Так, минуточку, – вмешалась я. – Красный флажок? Начинать надо с красного флажка, систер. Ты знаешь правила.

– Нет, ты будешь смеяться.

– Не буду. – Это я, конечно, соврала, но мы к такому привыкли.

– Его зовут… – она даже сморщилась, словно у нее зубы ныли. – Зовут его Рики Кристмас.

Как бы я ни старалась держать лицо, на этом этапе пришлось отвернуться, чтобы не загоготать совсем уж откровенно. Кстати, нам еще елку ставить, пластмассовую, дома на эти выходные.

– Да, я в курсе. – Чтобы самой успокоиться, она постучала по загеленным до состояния стояния ретроволнам на голове. – В общем, Рики Кристмас забрал меня из дому. И буквально через полминуты уже искал, где запарковаться. Между нашим двором и метро Куинс-роуд приличных ресторанов нет, сама знаешь. Но я старалась быть такая типа широких взглядов, без предрассудков. Говорю себе: не надо быть такой придирчивой, дай парню шанс.

От меня не укрылось, что свою въедливую совесть она озвучивала тем же голосом, каким при случае имитировала меня.

– Короче, Кристмас привел меня на вокзал. На вокзал, Риа! И вот мы типа идем мимо турникетов, мимо магазинчиков, мимо всего этого и приходим в такую его часть, которую я реально первый раз вижу.

– Чтобы не соврать, – я ущипнула ее за спину, – этот чувак получает десять баллов за оригинальность в моем списке.

Мою реплику она проигнорировала.

– И вот мы входим в темный ресторан, с виду заброшенный – почти кладбище, только пахнет свининой. И там – никого. То есть буквально мы двое, и этот кекс имеет наглость заявить официанту. – Тут она замолчала, чтобы немного прийти в себя. – Заявить официанту: «Столик для двоих. На имя Секси-Санта». И подмигивает мне при этом!

Я уже почти сползла с сиденья. Нельзя так смеяться, недолго ведь и лопнуть.

– Ты думаешь, это уже смешно? – пробормотала Оливия, сама давясь хихиканьем. – Тогда подожди следующего эпизода: когда он показал мне тату елки у себя на бицепсе.

В кармане у меня зазвонил телефон. Я выхватила аппарат.

Это был он.

Мне обещали вытащить все документы на доктора Эссо – социальные сети, полицейские приводы, больничные и муниципальные записи, налоги – и забесплатно. Это значило, что у меня будут ответы.

Ответы!

На то, кто я. Откуда я. Куда я.

С которыми большинство нормальных детей преспокойно растут и даже об этом не подозревают.

– Это кто… – Оливия выхватила у меня телефон, пока я несла его к уху.

– Отдай! – Я была готова отобрать его у нее силой.

Она, ухмыляясь, отвела руку подальше; парень сбоку совсем не обрадовался вторжению на его половину поручня.

– Только когда ты мне объяснишь, о чем собираешься с ним разговаривать в восемь вечера.

«С ним» – это с моим эксом. С бывшим бойфрендом, Линфордом.

Его мама работала на высоких чинах в «Кантор Корпорейшн», которая хранила все правительственные гражданские данные и куда, по его словам, можно было как-то проникнуть.

– Скажи мне, почему он звонит. Или я сама отвечу и скажу, что ты ненавидишь итальянские мопеды.

Только порвав в свое время с Линфордом, я обнаружила, как он всю дорогу бесил Оливию. Всякий раз, как он упоминал свою «Веспу» за шестнадцать кусков, на которой каждый день катался в школу, она делала вид, что ее сейчас вырвет.

Это его, правда, не останавливало. Просто Оливия видела, как долбануто и увертливо он себя вел все три месяца отношений в прошлом году. И постоянно мне втолковывала, что я заслуживаю большего.

Телефон продолжал звонить. Линфорд на том конце провода наверняка бесился, и от этого я бесилась еще больше. Вдруг он пошлет меня и передумает, не дозвонившись? Он и помочь-то согласился только потому, что мы в прошлом менялись слюнями и договорились, что останемся друзьями. То, что я просила его сделать, было технически незаконно. И ему явно хватит ума сдать на попятный, если решит, что я игнорирую его звонки.

Выложить все Оливии как можно скорее было единственным способом спасти ситуацию.

– Линфорд согласился достать для меня информацию, – завопила ее, все еще пытаясь схватить телефон. – Я завтра иду к нему за ней. Это все.

– А я, – она завела телефон за спину, куда я совсем уже никак не могла залезть, – иду с тобой!

Я села и воззрилась на нее. Ожидала, честно говоря, длинной лекции на тему: какого хрена я вообще это придумала, потому сделала и потом ничего ей не сказала.

– Сначала систерс, потом мистерс, не забыла? – Она прижала телефон к уху; мне с этого коммента малость полегчало, но я все равно держалась обеими руками за сиденье на всякий случай.

– Привет, это Оливия, – прорычала она в трубку. – Да, но ее прямо сейчас тут нет.

Я откусила себе ноготь по самую мякотку, молясь, чтобы она его не спугнула.

– Значит, завтра в восемь.

Она, наконец, протянула аппарат мне.

– Ну спасибо, – вздохнула я (и ведь чистую правду сказала).

– Чем спасибкать, лучше бы уже рассказала, что еще ты вытворяешь у меня за спиной.

Наверное, я слишком красноречиво ела пальцы. Ну, или она так, наугад пальнула. В любом случае Оливия была слишком умна, чтобы мне строить из себя тупицу… и вообще я уже почти неделю сиднем сидела на всех этих тайнах, и задницу мне порядком припекло.

Да и, по правде сказать, я сама помирала от желания все ей выложить. Чтобы она приняла эту мою одержимость домашкой по физике, как приняла линфордовский план. Тут ведь как – чем дольше ее маринуешь, тем сильнее она сердится. В общем, я вздохнула и полезла в карман за последним секретом.

– Ого, – выразилась Оливия, выхватив у меня салфетку [7].

С минуту она ее изучала, но без особого успеха.

– Так, а теперь ты мне объяснишь, какого черта носишь с собой канторовскую салфетку с уравнениями. И, что более важно, почему ты так странно и скрытно себя ведешь.

– Ничего не странно и не скрытно, – как можно небрежнее ответила я в надежде, что чем я меньше напрягусь, тем она меня меньше напряжет со всем этим. – Это просто домашка, я ее делала до твоего прихода, а другой бумаги у меня с собой не было. Тут про всякую дикую шнягу типа путешествий во времени – конкретно про растяжение времени.

– И ты во всем этом реально сечешь? – она вернула мне салфетку.

– Секу, – я задумалась. – Ну, процентов так на восемьдесят.

– Тогда давай объясняй.

Я кинула на Оливию подозрительный взгляд – вдруг она заболела?

– Думаешь, я не вижу, сколько ты в последнее время занимаешься? Слушай, я ведь не тупая – ты просто не хочешь из-за выпускных экзаменов упустить контракт с Dons.

Фффух. Она все еще думает, что это про футбол. И то слава богу. Настоящая-то причина такая ботанская, что продать ее было бы куда сложнее.

– И, кстати, не надо меня недооценивать. – Это она, видимо, разглядела у меня на лице тень сомнения. – Если я красивая и общительная, это еще не значит, что я не переварю чуток путешествий во времени и прочей математики.

– Ты эту фразу на Кристмасе отрабатывала? – привычно поддела я. – Тут побольше класса будет, чем в твоих шуточках про онанизм, если по чесноку.

– А мне плевать, – величаво парировала она. – Так. Путешествия. Математика. Объяснять. Жми давай.

– Ну, сама напросилась, – пожала плечами я.

Взяла чистую салфетку, подумала пару секунд и кликнула ручкой.

– Смотри. Паста в ручке – это источник света. Любая линия, которую я нарисую на салфетке, будет траекторией луча света. Теперь открой секундомер на телефоне. Нажмешь «старт», когда я начну рисовать. Потом «стоп» – когда я доведу линию по диагонали до угла листа. Поняла?

– Примерно четыре секунды, – сказала она, когда я оторвала ручку от бумаги.

– Супер. Теперь я нарисую еще одну линию. Начну с той же точки, только вести буду не наискосок, как в прошлый раз, а вертикально вверх.

– Две секунды, – сообщила она.

Я надписала показания над графиками.

– Как видишь, на диагональный луч у меня ушло ровно в два раза больше времени, чем на вертикальный. Почему так?

– Потому что он в два раза длиннее, не? – Пока что игра ее явно не впечатлила. – Свету нужно пройти расстояние в два раза больше.

– Точняк. И вдобавок потому, что скорость рисования – то есть скорость света – в обоих случаях оставалась одинаковой.

Она уже разинула было пасть, чтобы что-то сказать, но я сбила ее на взлете.

– Ты сама просила меня объяснить, не забыла? Дашь закончить или как?

– Спокойно, женщина. Я только подумала… А, ладно. Валяй дальше.

Она наклонилась обратно над бумагой.

– Нам так и так немного осталось. – Я взяла у нее еще одну, последнюю салфетку. – Значит. Теперь представь, что Тони едет на своей старой «тесле», ночью и с Поппи на пассажирском сиденье.

– Ага, стало быть, вся эта шняга – про мир, где Тони получил взад свои водительские права, – захихикала Оливия. – И, видимо, не выхлебал полбутылки вискаря перед тем, как сесть за руль.

А ведь может статься, что Тони любит залить за воротник, потому что ему тоже нравятся путешествия во времени, подумала я. Полбутылки крепкого – и все твои сегодняшние проблемы автоматом сгружаются на завтра. А если еще чуть-чуть добавить, можно позаимствовать завтрашние силы и растратить их благополучно сегодня.

Хотя… даже если ты не знаешь, где он, он точно где-то рядом. Им с Поппи единственным были небезразличны детишки типа нас с Оливией. И это Тони потянул там кое за какие ниточки с Джиббси (они в школе учились вместе, в Девоне) и устроил мне просмотр в Dons. Так что это Тони можно было благодарить за сиденья с подогревом, где мы сейчас гнездились, и – при условии, что я так и буду производить благоприятное впечатление на тренера, – за мой потенциальный полноценный контракт с клубом.

– Короче, – я попыталась вспомнить, где отвлеклась, – ах да… Тони едет по улице, Поппи на пассажирском. Она по ошибке включает фонарик в мобильном и светит себе прямо в глаза ярким белым светом. Дальше. Ты, – я для наглядности ткнула в нее ручкой, – стоишь на тротуаре, мимо которого едет «Тесла». Поскольку машина движется слева направо, а свет из фонарика Поппи – вертикально вверх (ей в глаз внутри машины), ты воспринимаешь траекторию светового луча как диагональную. Вот примерно так.

При этом, если ты посмотришь на все это с точки зрения Тони – то есть изнутри «Теслы», – картинка будет совершенно другая. Поскольку в машине все движется с той же скоростью, что и сама машина, телефон Поппи для Тони будет неподвижен. Он не движется ни назад, ни вперед, а находится все время в одной и той же точке пространства – на коленях у сидящей рядом с ним Поппи. Если Тони посмотрит вбок, световой луч будет просто бить вертикально вверх, от фонарика в глаза жены.

Я нарисовала для Оливии эту последнюю часть комикса.

– Видишь, к чему я веду?

Она промолчала. Парень рядом недовольно потряс головой уже в который раз, видимо, гадая, почему весь этот вздор нельзя было отложить на после матча.

– Так, суммируем. Ты и Тони видели одно и то же явление: световой луч от фонарика в глаза Поппи. Но ты при этом воспринимала траекторию света как диагональную – и, следовательно, в два раза более длинную, чем та вертикальная, которую Тони видел со своего сиденья.

Я положила вторую салфетку рядом с первой, чтобы Оливия могла оценить сходство.

– И если Тони утверждает, что свет достиг глаз Поппи за две секунды, то ты…

Она подняла руку – будем отвечать.

– Я скажу, что за четыре.

– Да, Оливия! – я победно выбросила вверх правый кулак, но она была занята салфеткой и не оценила.

– Выходит, что свету нужно разное время, чтобы добраться до глаз Поппи, – в зависимости от того, кого спросить. – Оливия так и сидела, слегонца остолбенев от своего же ответа. – Вот дерьмо.

– Я знаю, – скромно признала я, наслаждаясь, что она повторяет мою же собственную реакцию в момент осознания.

– А прав-то в таком случае кто? – Она так и прикипела взглядом к салфетке. – Свет попал ей в глаза таки через две секунды? Или через четыре?

– Тут начинается полная креза: вы оба правы. – Я взяла ее за плечи и развернула к себе. – Мы растем, думая, что где-то там есть такие большие дедулины часы с боем, отсчитывающие время, под которое марширует вселенная. – У меня у самой пульс зачастил, но я умяла большую часть волнения внутрь. – Но это реально не так. У нас у всех есть свои собственные часы: одни тикают быстрее, другие медленнее. И чем быстрее ты движешься, тем медленнее твои часы тикают в сравнении со всеми прочими.

Я ткнула пальцем в салфетку.

– Поскольку Тони был в едущей машине, он наблюдал то же явление, что и ты, но в два раза быстрее…

Я сделала паузу, чтобы следующая мысль бабахнула как следует.

– В машине прошло меньше секунд. Это значит, что для них с Поппи прошло меньше времени, чем для тебя. В буквальном смысле слова. Когда время вот так замедляется, это называется растяжением времени. В реальной жизни такое происходит сплошь и рядом, просто эффект слишком крошечный, чтобы мы это заметили. Но если тебе удастся развить околосветовую скорость, заметить получится. Ты увидишь, что время сделается совсем медленным, как едва текущая струйка воды из крана.

– А ты изменилась, Риа, – сказала она лишь наполовину в шутку.

Судя по физиономии, она успела перейти от любопытства к подозрительности, а когда – я пропустила.

– Вот еще. – Я отвернулась к полю, пока она не учуяла, как мне на самом деле не по себе. – Ты спросила, я ответила.

Она и так уже прожевала Линфорда и кое-как продралась через физику – для одного дня по-хорошему хватит. Выдавать на-гора, что салфетка имеет какое-то отношение к моей матери, было бы уже слишком. И я самой-то себе еще не отважилась этого сказать – вслух, по крайней мере. Нелепо же звучит, в самом деле. Любой шанс может схлопнуться, если выпустить его на свет слишком рано.

Я прямо загривком чувствовала, как Оливия пялится на меня, анализирует, оценивает – но виду не подала.

– И чтобы втереться в доверие к доктору Эссо, все это было реально полезно.

Она тоже не подала.

– Что ж, это честная игра.

И добавила после долгой паузы:

– Но когда он начнет завлекать тебя в секту, не говори, что я тебя не предупреждала.

Судья объявил конец игры.

Три – ноль.

Трибуны со счастливыми фанатами Dons вопили и хлопали. Мы встали и двинули к выходу.

Просачиваясь сквозь толпы к дверям, она вдруг повернулась ко мне.

– Один последний вопрос, сис.

Я напряглась, надеясь, что каплю пота у меня на лбу она не заметит.

– Это ваше замедление… растяжение времени, или как ты там сказала…

Я кивнула, испустив внутри гигантский вздох: допрос на личные темы наверняка всё. С остальным я уж как-нибудь справлюсь.

– Ты сказала, что растяжение времени заметно, только когда ты близок к скорости света. А что происходит, когда ты реально ее достиг? Что будет со временем тогда?

Единственное, что движется со скоростью света, – это сам свет. Чтобы добраться от Земли до Солнца, ему нужно восемь минут – так написано в учебнике. Но если чем больше скорость, тем короче время, сколько займет такое путешествие с точки зрения самого света?

– Я думаю…

Первый же пришедший в голову ответ был настолько странный, настолько экстремальный, что…

Ну, нет. Не может быть.

Но чем сильнее я сопротивлялась, тем ярче слепила глаза истина: для света путь в девяносто миллионов миль совершается в мгновение ока.

Для света пройдет… не пройдет нисколько секунд.

– Я думаю, оно остановится, – произнесла я и сама испугалась выскочивших изо рта слов. – Время остановится.

Глава 11

Эссо. Сейчас

В тубзике всегда иди в последнюю или предпоследнюю сральню. Это правило всегда мне верно служило – сколько я себя помню. К несчастью, оба нужника на первом этаже Пенни-Хилл были до крайности замызганные. Даже дай я себе труд вытереть сиденье, все равно был пятидесятипроцентный шанс, что стоит тебе сесть и поднять глаза к небу, как оно тут же наполнится летучими комьями мокрой туалетной бумаги, метящими прямиком тебе в рожу. А когда ты подтянешь порты и откроешь дверь, посмотреть, какого хрена, старшеклассников уже и след простынет.

Из-за небольшой проволочки с прямым попаданием в меня «Рейндж-Ровера» в школу я прибыл на двадцать минут позже нужного. Хорошо еще, что Пёрди, увидав меня как есть, слегка ушибленным и изрядно помятым, оставила меня в покое. До обеда все равно оставалось еще два часа, так что пришлось выговорить себе «можно выйти» у географички и удалиться в кабинку – вытрясать мозги. Бедная псина, которую соскребали с дороги, когда я уходил, отбросила длинную мохнатую тень на все мое утро. Ну, и плюс еще Ди и Резня, зажимающие меня в угол, никак не шли из головы – а ну как оно правда сбудется?

Хотя подробности видения уже начали тускнеть (и на том спасибо!), оно все равно крутилось в голове снова и снова: вот эти двое надвигаются на меня… градины стучат вокруг… Пекхэмская библиотека на фоне маячит. Уже не в первый раз за утро я чувствовал, что теряю контроль. Может, у нас с отцом все-таки было много общего. Мысль вроде бы проходная, но на ней я застрял. Это место, которое мне приснилось после аварии… очень уж оно походило на то, что он там у себя в тетрадке царапал. Верхний мир или типа того. Там же вроде как раз было про то, что время выглядит по-другому? Кажется, он даже черным по белому написал в одном месте про «скрытую энергию»… а во сне всю дорогу была эта жара, непонятно откуда исходящая. Что, если машиной меня вышибло из той «пещеры», про которую он на первой странице толковал?

Я потрогал больную сторону черепа. Меня очевидным образом глючило. Отцовские слова лепятся туда, где им совсем не место. Но даже каша в голове не объясняет всю эту шнягу с «Престон! Нет!!!». Никак не объясняет. Стоило только этому предвидению сбыться, у всего остального тоже выбора не осталось – стало реальным как миленькое.

Может, подумал я, улыбаясь и попутно заглядывая в следующую кабинку, отец был не такой уж и чокнутый. Может, он и тогда уже знал, что нечто подобное может случиться, и попытался меня предупредить. Но даже если это и не так, мне все одно имеет смысл не попадаться Ди и Резне. Я на самом деле еще из автобуса – просто на тот случай, если дерьмо окажется реальным – отправил СМС Спарку и выдохнул от облегчения, когда буквально секунду спустя от него пришло: «Брикстонские седня в Нарме? Больше ничо не говори». Четыре коротеньких слова, но приглядись получше и увидишь целую вселенную ненависти в промежутках между ними. Смешно – всякий раз, стоило мне кому-то сказать, что Спарк, дескать, мой кореш – они такие: «Спарк – это который… гангстер Спарк – ты же не про него, нет?» И после осторожной паузы: «Или про него?»

Он мне как-то ночью – мы были у него дома – признался, что из-за этих своих, как их… серповидных эритроцитов он шесть часов из каждых двадцати четырех проводит с жуткой болью. Может, он поэтому такой… безжалостный получился? Когда так привык, что тебе больно, без проблем делаешь больно другим. Я еще одно СМС ему послал – что про первое говорить никому не надо и это типа просто слухи, но вообще-то это был безмазняк: еще до заката целая свора стволов будет ждать одного его слова.

В общем, я пошел к самому дальнему писсуару – больше по привычке, чем повинуясь какой-то там логике. «Дэнни Б – жадная пилотка» значилось на стене, и в паре сантиметров справа тем же аккуратным почерком ручкой – номер телефона. Интересно, это один из друганов Дэнни Б пошутил или Дэнни Б сам писал?

Кори Маршал вошел, лыбясь в телефон. Шесть футов четыре дюйма роста, и это в пятнадцать-то лет. Не только самый козырный парень в школе, но и с шансами самый талантливый полузащитник Южного Лондона. Рядом с ним девки начинали заикаться, и даже парни становились какие-то несмелые и заискивающие.

Он подвалил к соседнему со мной писсуару, делая вид, что рядом никого нет, мы оба расстегнулись и пустили струю.

– Чыыыыааааа!

Это я не определился между «че», «ы» и «а» – вот оно и вышло как вышло.

Вместо привычного спокойного желтого цвета моча оказалась с красным. Меня это так выморозило, что шланг почти вырвался из пальцев и окатил край писсуара, пока я не вернул прицел на середину емкости. Хорошо еще Кори не задел. Его, видать, тоже заинтересовало, какого там творится. Он проследил глазами, так сказать, траекторию, и аж весь выпрямился, словно его электрошоком продернуло.

– Я…

Кроме этого одинокого жалкого слова, я из себя ничего не выдавил. А че тут скажешь так, чтоб не сделать еще хуже? «Кори, обещаю, в следующий раз, как ты заглянешь мне в писсуар, мы оба будем лучше готовы к этому»? Или, может, эдак зрело признать очевидное: «Я знаю, как это выглядит, Кори. Поверь, цвет моей ссанины волнует меня не меньше твоего».

Я все проверил после встречи с «Рейндж-Ровером», все тело, и крови тогда нигде не было. И никакой серьезной боли – уж точно не в районе паха. Это вот так выглядит внутреннее кровотечение? Может, это легкие… или печень? Черт. Точно нужно лучше биологию учить.

Пока я все это думал, Кори таращился прямо перед собой, словно его жизнь от этого зависела. Больше всего на свете мне сейчас хотелось доссать поскорее, застегнуться и отвалить. Не вышло. Я никогда не мог поскорее. До сих пор помню, как мне было лет шесть или семь, и к нам приехал мамин вроде как зять. Его в какой-то момент задолбало, что я вечно обливаю сиденье унитаза, как из лейки, а поскольку наставлять на путь истинный меня было некому (за отсутствием отца), он и решил сам вмешаться. Стоял такой за мной, держал меня за плечи и объяснял самым своим добрым голосом, что писать – это как на самолете летать.

– Самое трудное – это взлететь и потом приземлиться. Остальное само собой получается.

К несчастью, он отвалил обратно, в Бенин, не успев объяснить мне, как останавливать самолет в воздухе, посреди полета.

Я несколько раз пристукнул правой ногой, Кори тоже. Когда до обоих дошло, что мы чисто с нервяка подражаем друг другу, мы сразу прекратили. Я от смущения переступил влево, он в тот же самый миг – вправо; мы стукнулись локтями и прыгнули резко в противоположные стороны, чтобы как можно быстрее увеличить дистанцию. Он отвернулся и принялся буравить взглядом дверь, будто пытался открыть ее силой воли и заставить кого-нибудь войти. Никто, увы, не вошел, и он в отчаянии снова уставился в стену прямо перед собой.

Это, наверное, был самый долгий попис в жизни каждого. За ту минуту, что мы стояли рядом, произошло больше всего, чем за иную неделю.

Кори резко прервал процесс и застегнул молнию. Его дядя наверняка довел обучение до конца. Даже не глянув на раковину или мыльный дозатор, он ринулся к дверям и был таков.

Мой продукт к концу запаса стал почти нормально-желтым. У меня аж плечи обмякли. Смыв панику в сток, я еще пару раз дернул за ручку, чтобы точно ликвидировать все улики, и только потом пошел мыть руки.

В коридоре кто-то уже успел убрать знак «Осторожно, мокрый пол», несмотря на то, что под треснутой потолочной плиткой уже скопилась новехонькая лужа.

Интересно, подумал я… Но нет, не настолько. Секунду спустя телефон уже был в руке. С поликлиникой можно и повременить до выходных, но что у меня с нутром, нужно было выяснить прямо сейчас. Анонимный поиск: «кровь в моче, причины».

– Давай уже, грузись, – шепотом прикрикнул я на медлительную страницу.

– Здорово, Эссо.

Голос из-за спины был роскошен, как норковая шуба на шелку.

Надья.

Черт.

Пока любовь моей жизни обходила меня по кругу, я судорожно пытался нажать кнопку «х» в поисковом окне, но обычно достаточно ловкие пальцы превратились в куски сыра: они неуклюже тыкались в угол экрана, не цепляя ничего полезного. В результате я забил на это безнадежное дело и попытался по-быстрому сунуть телефон в задний карман, но промазал и уронил. Мы оба некоторое время любовались, как он скачет по полу и останавливается прямо возле ее пятки.

Экраном, конечно, кверху.

Я поскорее напрыгнул сверху, будто это была граната, способная в любую секунду расшрапнелить ее.

– Какого… – она растерянно посмотрела вниз, на нас, с таким лицом, будто ее сейчас стошнит. – Что ты там пытаешься спрятать?

– Эмм… ничего. – Однако, уже подымаясь на ноги, я углядел в вопросе скрытый билет на выход из тюряги. – Но там есть сиськи. Странно разглядывать на телефоне сиськи в одиннадцать утра в школьной рекреации, согласись.

– Гм… – она, конечно, удивилась, но через пару секунд добавила: – Ну, что ж, хотя бы честно.

Я проверил, на месте ли бедренный сустав (дважды), закарманил телефон и даже выдавил фальшивую улыбку.

– Я все равно опаздываю на урок, Э, – усмехнулась она и подняла одну хитрую бровь. – Может, ответишь на мою утреннюю СМС, когда закончишь серфить?

Надо было еще когда ей ответить, отвесил я себе мысленного пинка. Три года мы уже знаем друг друга. Три года она фланирует по моим дичайшим фантазиями и по матклассам заодно. Три, мать его, года! И один неловкий шаг может запросто разрушить так хорошо заложенный фундамент.

Я уже раскрыл было пасть, готовый окатить ее извинениями, придумать какую-нить причину, почему целый день не писал… или не проверял входящие… – но по этой дорожке мы уже ходили: холодная она и извилистая, и ни к чему хорошему все равно не ведет, окромя вот этой вот одинокой точки, где я и так уже торчу.

Тем временем, устав от бесплодности нашего сегодняшнего общения, Надья объявила:

– Ну, пока, Э. – И отвалила.

История для успевающих у них была в дальнем конце коридора – туда еще идти и идти. Я, само собой, таращился ей в спину всю дистанцию – соврал бы, ежели б сказал, что не таращился. Вот как, как она умудряется так шикарно выглядеть даже в школьной форме, а?

Пока я пускал слюни, случилось одновременно два странных события: снизу крепко пахнуло «Деттолом», а из комнаты 4А донесся взрыв хохота. Ровно те два ощущения из самого первого провала в… мир снов.

Дежа-вю, блин, подумал я.

Надья прибавила шагу, а до меня вдруг дошло, что она наверняка не заметила ни лужи, ни предупредительного знака, который почему-то убрали оттуда несколько минут назад. И в точности, как я и боялся, – как я, можно сказать, предвидел, – она въехала ногой в самый край лужи. Ноги полетели вперед, все остальное – назад, а череп – по прямой навстречу безжалостному полу.

А я оказался рядом, чтобы ее поймать.

Левая рука приняла ее под лопатки, правая – малек пониже.

Она тяжело дышала, растерялась. Вся жизнь, небось, перед глазами промелькнула… потом заморгала и наконец сфокусировалась на мне.

Перевела дух, ухмыльнулась.

– Я вижу, у тебя там уже все отлично, Э…

Каждый слог – четко, как по команде.

Тот. Чертов. Сон. Был. Реален. Он предсказал будущее не раз, а целых два – и с абсолютной точностью. Не виси у меня Надья всем телом на руках, я бы наверняка там же и отключился.

Она улыбалась мне – снизу вверх; я пялился в ее пронзительные карие глаза – сверху вниз. Я, блин, не только насновидел себе этот конкретный момент после встречи с «Рейндж-Ровером», так еще и помнил его по всем возможным ромкомам от начала времен. Девушка влюбляется в парня, парень пускает стрелу. Да, я еще с миром снов не разобрался – но мир яви уже подкидывал возможности. И какие!

Между тем пострадавшая нога собиралась в любой момент сдать под таким весом. Можно, конечно, потянуться своими губами к ее, но после этого мы оба рухнем. К тому же приходилось принимать во внимание телесные ароматы, настойчиво сочащиеся из-под мышки – такие, с нотами просроченной упаковки шпината… а самое паршивое, что чем дольше я их нюхал, тем больше потел – замкнутый круг, причем на редкость дерьмовый. Я ведь, между прочим, собирался держаться сегодня подальше ото всех, и уж тем более от женской половины человечества, так поди ж ты!

– Э? – Ей, кажется, немного надоела неудобная поза. – Ты не поможешь мне встать?

– Гм. Да. Понял, – пробурчал я и, собрав все, что у меня было, поднял нас на ноги.

Если б я только вовремя начал ходить в спортзал, как Като, сокрушенно пронеслось в голове, мы бы сейчас уже целовались.

– Эй, – меня снова попробовали вернуть к реальности. – Думаю, ты уже можешь отпустить мою задницу – теперь это вполне безопасно.

– Черт, виноват. – Я отдернул наглую руку и спрятал за спиной. – Я просто тебя, типа, поддерживал… чтобы ты обратно не упала.

Улыбка на все три с лишним десятка зубов несколько смягчила удар. Вот была бы она сейчас без брюк… – ну, всегда я об этом думаю. И теперь она об этом знает. И знает, что я знаю, что она знает.

Мы обнялись; она поблагодарила меня бессчетное количество раз.

Всю дорогу я притворялся, что ничего странного в том, чтобы подскочить и поймать ее за три секунды до того, как она, собственно, упала, нет. В какой-то момент мы оба посмотрели на лужу, в которую как раз плюхнулась с потолка еще одна капля.

– Я такого правда не предвидела, – сказала Надья.

– Я вроде тоже нет, – согласился я.

И даже сам почти себе поверил. Просто угадал, что она может поскользнуться, и решил спасти. Да, очень хотел посмотреть в эти изумительные глаза. Да, я это выбрал. Только вот главный вопрос – когда? Сейчас? Или тогда, во сне? Чем дольше я об этом думал, тем меньше смысла в вопросе оставалось. И тем неопределеннее было будущее – ну, как там все обернется с Ди и Резней… и могу ли я там вообще хоть что-то изменить. Последнее, что я подумал по дороге в класс 4С: вот ведь ирония какая! Я тут в само время каким-то образом заглянуть сумел, а поди ж ты, прусь на урок по истории для отстающих.

Глава 12

Риа. 15 лет спустя

Все у Линфорда в доме было такое… белое. Спиральные лестницы, стены, высокие потолки, кафель в подземном плавательном бассейне. Даже Линфорд, рассекавший посреди всего этого босиком и в джинсах цвета слоновой кости. Я даже не думала, что такие дома вообще есть в Лондоне, да еще в полумиле от нашего. Он меня никогда к себе не приглашал, пока мы встречались – уж не поэтому ли?

Технически это все еще был Восточный Далвич, но прозывался этот район «Пекерли-Хиллс» – типа как «Беверли», но не совсем, – потому как тут селились самые крутые черные профессионалы во всей Западной Европе. Родителей дома не было, старший брат тусовался в подвале, так что наверху мы с Оливией и Линфордом оказались одни.

Ждали, пока загрузятся файлы. Большинство из них – в формате «кью»: раззиповываться будут лет сто.

Где-то глубоко в этом сундуке с данными была зарыта мама. Я знала это, просто знала.

– Знаешь, вся эта шняга с растяжением времени, про которое ты гнала вчера… – сказала Оливия, пока все мы трое сидели перед громадным дата-порталом в кабинете у Линфордовой матери. – Она прямо сейчас со мной происходит. Вот секунду назад я подумала, что мы уже два часа пялимся на эту штуковину.

– Забавно, что ровно два часа как раз и прошло, – заметил Линфорд, даже не попытавшись не ржать.

И это когда Оливия вроде бы наконец-то протрезвела! Чертов бейквеллский пирог!

Идучи сюда, в кабинет, мы миновали кухню, а там на столе пирог стоял недоеденный, бейквеллский. Оливия уже успела загрузить себе в хлебальник целый кусман, когда Линфорд любезно сообщил, что его братец намешал в муку медицинского качества неон. Вышло так крепко, что десять человек его друзей, банко-нариков, выпечку не осилили. Сеть утверждает, что неон совершенно безвреден; его основная фишка в том, что он временно отключает ту часть мозга, которая проводит различия между гениальными мыслями и полным говном.

Вечер и так уже шел шиворот-навыворот. Оливии как бы полагалось сглаживать напряжение между мной и Линфордом и обеспечить немедленное отступление, как только у нас будут данные. Но в итоге это мы с Линфордом уже битый час нянчились с Оливией, а файлов доктора Эссо у меня как не было, так и нет. Я и без того себя всю неделю пинала, что храню от нее секреты, но сейчас, глядя как она катается по ковру… чувствовала себя немножко меньше виноватой.

– Мне уже начинать беспокоиться? – устало спросила я у Линфорда.

– Не. Пока до дому доберетесь, все уже выветрится. Кстати, – он повилял торчавшей изо рта палочкой от леденца, – ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?

– Нет, – покачала головой я. – Не до этого как-то. Дел много с этой всей…

– А я – да! – радостно перебил он и ударился в подробный пересказ того, как именно и при каких обстоятельствах познакомился с новой любовью всей своей жизни.

Всю дорогу я про себя тихо вздыхала.

Вот этого Линфорда я помню. Жалкий, тщеславный. Единственное средство от неуверенности в себе – высокомерие. Все как-то сразу нахлынуло… Насколько же розовее наши отношения выглядели в зеркале заднего вида – куда розовее, чем с пассажирского сиденья.

Но я все равно сидела и вежливо слушала. Плана Б для добычи данных доктора Эссо у меня все равно никакого не было. Я просила Линфорда об услуге, и услуга эта была незаконная. Хорошо еще, что никаких чувств к нему у меня не осталось. Думаю, он сейчас так выставлялся и флиртовал со мной только потому, что не умел никак по-другому подкатить к девчонке. В общем, безвредно.

– Пятнадцать минут до окончания загрузки, – объявил он и аж просиял: в голову пришла новая идея. – Хватит времени, чтобы закончить экскурсию по дому.

Начали снаружи, где Линфорд поминутно расписал мне тот счастливый день, когда он выговорил себе пятнадцатипроцентную скидку на свою матовую черную «веспу». Пятнадцать процентов от шестнадцати кусков – это вообще-то много. Но это все равно означало, что перед домом у него стоит скутер за четырнадцать с лишним тысяч. Безумие, блин. Не удивительно, что он только о нем и треплется, будто сам его родил.

За пять минут до конца загрузки мы пошли наконец наверх – через другую сторону дома, по лестнице, которая выходила в увешанный искусством холл. Прожектора над головой прилежно вели нас по коридору, рассыпая по мрамору искры на каждом шагу.

– Симпатичный розовый, – я показала на акцентную стену слева.

– Отпад, да? – подхватил Линфорд. – Забыл, как он называется. Всю ночь буду париться, если не вспомню. Хотя там еще несколько банок осталось в гараже – пойду потом посмотрю.

Он двинулся к первой картине.

– Знаешь что? – многообещающе начал он, вытащив изо рта леденец, чтобы облизнуть губы (весь вечер так делал, да… может, у нас и зима на дворе, но такого количества самоувлажнения не оправдывает ничто). – Даже притом что мы купили Дэмиена Херста и Модупеолу, вот эта Зита – все равно моя любимая.

Даже продай я обе почки, все равно не смогла бы себе позволить то, на что он сейчас показывал. Мы реально жили в двух совершенно разных мирах и на разной длине волны.

– Понимаешь, я че понял насчет искусства, – продолжал он. – Оно все – про метафоры. Работа художника – найти точные цвета и формы, чтобы вызвать у зрителя нужные эмоции. Когда все сделано правильно, картина сама тебя отправит к самым ярким моментам твоей жизни, назад. Вот эта девица, да? Она как раз про это говно. И, помимо всего прочего, она – с окраины, как мы.

Оливия так медленно закатила глаза, что хотя бы часть траектории Линфорд точно должен был засечь.

– Мой па – из худшего района в этом городе, ты это знаешь? – напомнил он ей. – Я сам родился на окраине, женщина. И я никогда не забуду, откуда я родом…

Пока он кидал понты, в холл просочился далматин в шипастом ошейнике и с жилами по всему телу, видными прям сквозь пятнистую шкуру. Псина прыгнула на него и уперлась лапами в ремень.

– Кто у нас хорошая собака, а, Дэйзи? – Он наклонился, извлек изо рта леденец и сунул ей в пасть, прямо на язык, в слюнявую пену, а потом, как ни в чем не бывало, – обратно в свою.

Меня аж передернуло при мысли, что с этим парнем я целовалась. Оливия при этом уссывалась от смеха. Впрочем, она только этим весь вечер и занималась.

Линфорд последний разок облизал покрытую собачьими слюнями конфету, подошел к лестнице и швырнул ее оттуда на первый этаж, на ковер. Мы проводили глазами ринувшуюся следом Дэйзи.

– Любит девочка апорты, – любовно улыбаясь, проворковал он.

Пикнули часы.

– Ну, круто, – он выключил таймер. – Загрузка завершена.

Вовремя. Были на волоске, можно сказать.

– Слушайте-ка, – заявила мне Оливия, поглаживая себя по брюху. – Вы идите, забирайте, а я в тубзик.

Почуяла, должно быть, что я сейчас следом пойду.

– Сис, все тип-топ, – крикнула она уже на полпути (шла по впечатляющей прямой, надо сказать). – Эта флешка важнее, чем мой животик. Пять минут. Максимум.

– Две минуты! – рявкнула я ей вслед.

Ну что еще могло пойти не так?

– Оливия! – взревела я раз уже, наверное, в двадцатый.

Сжимая в потной ручонке флешку, я с Линфордом на пару обыскивала эту гигантскую домину на предмет блудной сестры. Остался, собственно, только гараж.

– Странно, – сказал хозяин дома, глядя на гигантский шкаф с разными инструментами и материалами для «сделай сам».

У кого-то тут явно случились именины сердца: половина содержимого валялась на полу.

– Вот ей-богу, я его запирал.

Снаружи донеслись звуки веселья. Мы с облегчением переглянулись. Оливия.

Радость наша, увы, длилась недолго. Двинувшись было на хохот, Линфорд замер на пороге – физиономию его залил кромешный ужас. Я и сама практически расхохоталась, узрев, чем там занята Оливия, но сдержалась практически в последний момент – слишком многим я была Линфорду обязана.

– Красиво, да? – донельзя довольная собой, Оливия любовалась последним слоем знойно-розовой краски на рулевых рогульках самого ценного Линфордова имущества. – Эти большие розовые завитки на корпусе – метафора хаоса в жизни.

Мой бывший парень подавился. Я серьезно думала, что его сейчас вырвет прямо на придверный коврик. Но нет, он просто смотрел, разинув рот и закаменев шеей. А потом завизжал – на такой ноте, что нам с Оливией пришлось срочно заткнуть уши.

Началась цепная реакция. Где-то в доме истошно разлаялась Дэйзи. Загорелся свет в соседнем доме. Потом в следующем. Через пару секунд вся улица полыхала, как рождественская елка.

Желудок у меня сжало, как кулаком; мы с Оливией обменялись паническим взглядом. Всем известно, что происходит в таком районе, когда сенсор ловит крик. Особенно такой тщедушный и балованный, как сейчас издал Линфорд.

Как я и боялась, кругом заорали сирены. Сердце ухнуло куда-то вниз – я даже испугалась, что оно сейчас из задницы выскочит.

– Вечеринка с дронами! – завопила Оливия; она бросила кисть на дорожку и принялась отплясывать под бит, который, кажется, слышала она одна. – Дроны-пати, давай-давай! Дроны-пати, давай-давай!

Мне в кровь, должно быть, выгрузило полный бак адреналина пополам с паникой. У меня при себе были нелегальные данные. Оливия только что надругалась над собственностью местного резидента. Мы обе – не отсюда.

Я поспешно сунула флешку в карман… задумалась, не в тот ли, что с дыркой, полезла проверять и тут услышала жужжание.

Оно началось как такой неопределенный бесформенный звук, но уже через секунду высоко над нами завис черный металлический диск. Прискакал, как тарантул в ночи, на шести лапах, с вращающимися лезвиями вместо когтей.

– Кончай трясти жопой!!! – я затрясла Оливию, заставила увидеть меня. – Это полицейский дрон! Смываемся, быстро!

Не решив даже куда, я кинулась бежать и потащила ее за собой. Линфорд остался обниматься дальше со своим педальным конем. Дрон длинной дугой пошел вниз, на уровень улицы. Он уже был ближе, чем я рассчитывала, и двигался быстрее. За Оливию я реально боялась: на ней были ботильоны, и ее никто не заставлял дважды в неделю бегать спринт, как меня. Впереди, где-то в миле от нас, стояла высотка: если добраться туда, у нас будет прикрытие с воздуха – может, даже квартиру найдем, где спрятаться.

Оливия уже хрипела, пыхтела и хватала ртом воздух. На побледневшей коже блестел пот. Я неслась чуть впереди, на расстоянии, достаточно маленьком, чтоб была надежда догнать, но достаточно большом, чтобы не расслабляться и бежать реально (реально!) быстрее. Но от дрона нас отделяло хорошо если двадцать метров, и от ужаса у меня холодела спина. Я много чего слышала про эти штуки… и про «несчастные случаи» во время ареста тоже. Тут машина застонала – как дверь заскрипела – и громко щелкнула металлическими частями, вставшими на место. Обернувшись, я увидала, что она перегруппировалась в новую форму: роторы теперь торчали сверху, а с ребра красовались парные лазерные пушки.

Апгрейд, блин.

Вот как мы до этого дошли, а? Десять минут назад мы прохлаждались у Линфорда в холле, пялясь на искусство. Теперь наша свобода висела на волоске. А то, чего доброго, и жизнь. И все из-за куска бейквеллского пирога и пары розовых узорчиков на мопеде.

– Вы сопротивляетесь аресту, – сообщил дрон очень мускулистым голосом. – Отказ повиноваться не оставляет мне другого выбора. Будут приняты меры пресечения.

Никогда не думала, что все кончится вот так. Что нас с сестрой поджарит какой-то летучий паук в «Пекерли-Хиллс».

– Считаю до трех.

Далеко сзади разносились крики Линфорда.

– Не преследуйте их! – орал он вслед дрону, словно имел над ним какую-то власть. – Та, что впереди, ничего не сделала! – его голос уплыл. – И, кажется, она мне все еще нравится…

Я чуть не споткнулась, когда услышала это, но через долю секунды сосредоточилась обратно на хищнике. Замедлилась, пропустила вперед Оливию. С данными точно не прокатит, нам каюк, но так я ее хотя бы прикрою от лазеров. В конце концов, это я во всем виновата. И идея прийти сюда и влезть по уши во все это дерьмо принадлежала мне.

– Два, – объявил дрон, прицеливаясь одной пушкой, потом второй.

Прости, мам, молча взмолилась я. Что ж, сделала, что смогла. Мы с Оливией схватились за руки, зажмурились и побежали дальше так, ожидая в любую минуту механического «три».

«Трех» не случилось. Вместо этого случился… лай? Мы осторожно разжмурили глаза и, обернувшись, увидели Дэйзи, когтями корябающую мягкое пластиковое брюхо дрона. Обе пушки были уже откушены, детали валялись по всему асфальту. Линфорд догнал нас и теперь восторженно колотил кулаком воздух.

– Хорошая девочка! Хорошая девочка!!!

Собака радостно кинулась к нему, таща в пасти вилку аварийного выключения дрона. Спасибо тебе, боже, за собак, успела подумать я.

Мы с Оливией понеслись дальше и тормозить начали хорошо если через милю – когда увидели автобус, шедший в сторону дома.

Когда мы забрались на третий этаж автобуса, обеих уже можно было выжимать. Оливия обрушилась на сиденье рядом. Едва переводя дух, я подумала про бедного Линфорда… его бедный байк… его…

Дьявол! Флешка!

В кармане ее не было. Я потрясла штанинами, но она ниоткуда не выпала. В кроссовках нет. В носках тоже.

– Нет нет нет нет нет! – прошептала я, совершенно раздавленная.

Оливия постучала меня по плечу. Знала же, почему я в кусках, но рожу имела до омерзения преспокойную. Разжала кулак – флешка была там. Непонятно, где она ее подобрала – возле Линфордова дома или уже по дороге… Да какая, к черту разница.

Мы не обменялись ни словом. И обниматься тоже не стали. Но кивнула я ей смачно, из самой глубины души.

Никому не хватило терпения мариноваться дальше: в папку мы полезли тут же, на месте. Мы и так уже слишком многим рискнули, чтобы еще чего-то ждать. Кто знает, что еще может случиться, пока мы доедем до дома?

Я пристроила флешку рядом с мобильным, установила беспроводную связь. Экран осветился. Проскроллив сотни две файлов мы, наконец, наткнулись на видео, озаглавленное CCTV_01MD/ 9124-EVIDENCE.mp4.

Файл распаковывался минуты две, не меньше, потом все-таки открылся. Десяток детей стоял в обычном пекхэмском переулке, мимо которого я почти каждое утро ходила пешком. Одной из них была моя мама. Другим доктор Эссо. Остальных я не узнала. Они все просто стояли, молча, неподвижно, будто на фотографии.

А дальше началась пальба.

Глава 13

Эссо. Сейчас

Нас с Като в числе первых выпустили на ланч. Вторая и третья партии тоже как раз встали в очередь – она протянулась так далеко по коридору, что в конце перепуталась с очередью в девчачий туалет.

Роб пристроил поднос напротив наших.

– Че говорят?

– Все спокойно, бро, – ответил я, не глядя на него: весь обед глазел на дверь, ожидая, что вот-вот войдет Ди.

Пока что ни слуху ни духу – ни его самого, ни его парней. По слухам, они сегодня прогуляли все уроки. Четыре разные версии будущего крутились порознь у меня в голове, начинаясь каждый раз с наименее вероятного:

1. Резня и Ди спустят все на тормозах. Передумали и затушили бучу.

2. Если я с честью перенесу побои, все еще может обойтись без репутационных рисков. Может, еще и зауважают… и девчонки из Пенни-Хилл, опять же, внимание обратят. Даже, чем черт не шутит, Надья?

3. Я его сам побью. Скользящий с ноги, как у Кена в «Уличном бойце». Вроде я даже видел такой в исполнении одного чувака в Берджесс-парке. Наверное, да, видел.

4. Я на фиг спятил. Со всеми этими сегодняшними трипами, железно рассчитывать можно только на то, что да, я был с бандой, которая обработала Резню. Это означает, что дальше обрабатывать будут меня. Меня отпинают или даже ножом пырнут. Или еще чего похуже. Вот это я, скорее всего, в Верхнем мире и видел.

Ага, я стал называть всю эту шнягу Верхним миром – все одно лучше, чем «Мир снов с гнутым временем, жарой и молниями». Круче звучит на самом деле. Нет, я пока не на тыщу процентов купился на весь этот стафф, который папаня понаписал у себя в блокноте, но верил в него уже как-то больше, чем когда впервые прочел. И по балде себе дал, что не захватил тетрадку в школу, – может, там еще какие намеки сыщутся. Может, и у него тоже такое было, как у меня сегодня.

Сверху замигал флуоресцентный свет; все посмотрели туда. Остальные лампы на нашей стороне зала перегорели уже много недель назад – эта была, можно сказать, последняя надежда.

Като прочесал свой хайтоп черной пятерней и возобновил разговор.

– Йо, Эссо, а теперь расскажи все это говно с путешествиями во времени Робу.

– Вот же ты хрен долбаный! – огрызнулся я. – Поэтому тебе никто ничего и не рассказывает.

Като двинул ладонью по столешнице и издал этот свой фирменный ржач, когда щеки и глаза все в морщинку, а никаких звуков из пасти не выходит. Наивно, блин, было думать, что он способен мне чем-то помочь, ладно там хотя бы поверить. У него и так уже корчи начались к тому времени, как я дошел до канторовских брендовых наушников там, в Верхнем мире… но воспоминания уже начали размываться, и мне срочно нужно было с кем-нибудь поделиться, пока они не растаяли совсем.

Като назадавал мне уйму мучительно подробных вопросов, только чтобы потом подытожить:

– Босс, тебе сегодня машиной в рожу прилетело. Чем скорее ты замажешь свои синячищи «Виксом» и опрокинешь «Редбулльчик», тем скорее кончишь нести эту хренотень.

Еще бы по головке, блин, погладил.

Однако тут к нашему столу подвалило трио #магиячерныхдевок в лице Надьи и двух ее лучших подруг, Джанин и Кеми, и я порадовался, что хватило ума не выложить Като еще и про наши обжиманцы с Надьей в рекреации.

Был у нас в банде такой способ утешать друг друга, превращая чужие злоключения в нескончаемый поток шуток. Като в этом деле был лучший.

Надья, которой, по всем входящим, полагалось пройти мимо, не признав моего существования на этом свете, между тем остановилась и припарковала свой поднос рядом с моим. Ее товарки как по команде хлопнули пузырями из жвачки: сначала одна, потом другая. Кеми испустила очень долгий и очень громкий вздох, недвусмысленно давая понять всем присутствующим за столом, что она о них думает. Терпеть не могу эту бабу. Что угодно продаст за популярность. И презирает всех, кто не делает, как она.

– Я вас потом догоню, – бросила этой парочке Надья.

У обеих отвалилась челюсть. Потом, поняв, что мы тоже это видим, они живенько перегруппировали лица обратно в «нам на все насрать».

Я тем временем побыстрее вгрызся в сосиску, которую гонял туда-сюда по тарелке с самого начала обеда.

Когда Надья села, Джанин еще разок покачала головой и вытащила телефон, чтобы сфотографировать нас четверых за одним столом. Через минуту пруфпик будет во всех ее социальных сетях, рядом с тупым коллажем из поз с призывно прогнутой спиной и рандомными мотивационными цитатами под ними – как всегда, совершенно ни к селу ни к городу. А подо всем этим через минуту насыплется десяток ржущих эмодзи и гнусностей от других девчонок нашего года. Ничего настолько скандального в пикче «Надья + я» не было – но это случилось в первый раз. Это были перемены. А в Пенни-Хилл перемены – это уже скандал.

– Ты ни для кого это место не занял? – осведомилась Надья.

В отличие от Джанин и Кеми, еда у нее на тарелке еще была.

Мистер Суини (самый вонючий гад за всю историю средней школы) жадно смерил Кеми взглядом со своего патрульного стула. Она прошла мимо, вихляясь, как модель на подиуме, и послала ему воздушный поцелуй. Тот сделался красный, как помидор, и быстро отвернулся, махнув светлыми волосами.

Надья покачала головой на всю эту сцену – мы с ней явно думали примерно одно и то же – и переключилась обратно на наш стол.

– Вопросы, парни?

– Ты точно подумала, куда села? – осведомился Роб, пристраивая свои бледные плетеобразные длани сверху на ее поднос.

– Ну, я решила, что раз Э у нас в камере смертников, нехорошо, чтобы он жрал свой последний обед один с двумя такими отморозками, как вы, – ответила она.

Роб отдернул руки ровно перед тем, как мог бы крепко по ним огрести, и Надья ловко вдвинулась рядом со мной. Я прижал локти поплотнее к бокам, чтобы запереть, так сказать, вонь внутри.

– Камера смертников? – Като отвернул край своей коробки с едой. – Чота я не догоняю.

– Я ваще-та тоже, – подхватил Роб и, не успела Надья объяснить, добавил: – Это как-то связано с той шнягой про путешествия во времени, про которую вы трепались, когда я пришел? Почему я всегда последний узнаю про всякий стафф?

Ну, понятно, Роб найдет повод поныть.

– Путешествия во времени? – переспросила Надья.

Так, подытожим:

1. Роб и Надья оба знают про мои терки с Ди.

2. Като знает про эту дичь с путешествиями во времени.

3. Ни у кого (кроме меня) нет всех кусочков пазла, и всех это одинаково раздражает.

Но разворачивать теперь на четверых будет реально долго. Вчетверо больше оценок, вчетверо больше жизненно важных вопросов, ответов на которые у меня нет.

– Харэ, харэ. Если у меня реально смертный приговор и это мой последний обед, у меня еще и последняя просьба есть – тему давайте сменим, а? Ну пожалуйста.

– Так, стопэ, босс, – фыркнул Като. – Про приговор с этой отметки поподробнее. Ты ввязался в какие-то разборки, Эссо?

– Оставь его в покое, мужик, – сказал Роб, Надья благодарно кивнула, соглашаясь, и к тому времени, как я повернулся обратно к Като, он уже воткнулся по уши в свой телефон.

– Как насчет испытательных экзаменов, парни? Они уже скоро. – Не самый блестящий способ сломать лед между собеседниками со стороны Надьи, но уж всяко лучше, чем погода (это был мой план). – Я вот уже две недели вкалываю, а все кажется, что так – поскребла поверхность.

Вот в этом она вся, Надья. Может сидеть над учебниками до утра несколько дней кряду перед большим тестом, а потом вообще потерять интерес к школе. Послушание или бунт? Между этими двумя островами Надья Блэк плавала каждый день. Ее мама (очень любившая напоминать Надье, что она ее родила слишком рано) твердо вознамерилась превратить жизнь дочери в негативное фото своей собственной. И вот, с одной стороны, Надью тошнило от лейбла «чемпионка», который пыталась на нее прилепить мать, а с другой, она никак не могла заставить себя целиком отдаться амплуа королевы соцсетей, чего от нее ждали в Пенни-Хилл. Всего две недели за книгами перед вторым по величине экзаменом года явно тянули на «соцсети»… я даже задумался, уж не собирается ли она навсегда примкнуть к нам, отбросам, на острове бунта.

– Меня они особо не парят, – важно изрек я (если честно, я вообще не знал, где она, эта самая поверхность, какой там скрести по ней). – Но точно все сделаю супер, это будь спок.

– Ты че ваще, Эссо! – встрял Като. – Ты же все тесты сплошняком валишь.

Роб, естественно, сопроводил его коммент взрывом смеха.

– Пошел на хрен, Като, – я потер раненое бедро под столом свободной рукой (вторая тем временем вцепилась в поднос).

– Как ты сдал практические на той неделе? – спросила Надья, невозмутимо наблюдавшая за нашей перепалкой. – Я вот всегда думала, что ты типа тихий омут: делаешь вид, что ни фига не учишься, а потом – раз! – и в яблочко.

– Ну, я по искусству был в первой половине. И по сочинению тоже. Училка думает, что я и английский на пятерку могу, если займусь как следует.

– Круто. А остальные предметы? – с улыбкой поднажала она.

– А вот это уже грубо было, – отбрил я, надеясь, что такая суперуверенная отповедь заставит ее прекратить докапываться. – Не твое дело.

– Вы – просто банда дрочил, вы в курсе? – любезно ответила Надья.

– Так и есть, – закивал Като под всеобщий хохот. – Кстати, о сочинениях. Я, Эссо и Роб реально идем сегодня в подростковый клуб в Камбервелле на семинар. Присоединяйся к тусовке, типа.

– Это в который клуб? – прищурилась она. – Вы работать идете или чилить?

– Это смотря когда подойти, – влез в разговор я. – В начале обещали типа «закуски», – для пущего эффекта я эдак приобнял слово пальцами. – Но после этого – два часа писанины, да.

– И просто чтобы с самого начала было ясно, Надья, – ввернул Като в своей неповторимой манере, – под «закусками» мы подразумеваем кристаллический метамфетамин. Тема сегодняшнего собрания – «Мет и метафоры».

– Да идите вы, – сказала она.

– Может, ты бы предпочла «Крэк и характер: разработка персонажа»? – ласково уточнил он.

Она поджала губы – только чтобы не расхохотаться в голос.

– Пожалуйста, скажи, что вы просто про траву толкуете, а? – прошептала она мне на ухо.

– Ну конечно, – с готовностью подхватился я. – Роб спер косяк у своего старикана. Я-то, положим, не курю, но они утверждают, что одной затяжки хватит превратить тебя в первого Шекспира всего гетто.

– Но в таком случае разве не будет лучшей темой «Трава и затравка»?

– Хорошо зашла, Надья, – признал я. – С козырей.

Она улыбнулась и отправила в рот вилку картофельного пюре.

Стиль реально умножал все, что она делала, на два. Мне пришлось даже глаза отвести, чтоб не пялиться так откровенно.

– «Ганджа и станца»? – встрял с предложением Като.

Все задумались над приемлемостью темы, но не успели прийти к единодушному решению, как уже получили в лоб следующий вариант:

– Ладно… «Кетамин и кеннинг»?

– Это что еще за на хрен – «кеннинг»? Тромб в сосуде? – с отвращением… нет, не так – без должного уважения осведомился Роб.

Вот примерно такую же рожу я носил вчера за ланчем, когда он выдал нам, что Nines [8] – на самом деле никакой не рэпер, а суперагент, которого восточноафриканские спецслужбы забросили вперед во времени.

– Не, – радушно пояснил Като. – Кеннинг – это, точняк, из английской литературы.

Мы все недоверчиво покачали головами.

– Да ну вас в жопу! – рассердился Като. – Ну, «Игра престолов» же, там все звали кхалиси Мать Драконов, – помните? «Мать Драконов» – это кеннинг. Такой английский олдскул, где ты типа берешь одно слово и пишешь вместо него два других, чтоб звучало круче. Вот возьмем, например, мелкого Ди – Резню. Если бы он родился в Средние века, его кеннинг был бы типа, не знаю, Убийца Отчимов или вроде того. Дошло?

У меня че-та даже мурашки по хребту побежали от его коммента – прям встряхнуться пришлось. Каждый пацан к югу от Темзы знал, как Резня заработал свою погонялу, – пырнул ножом в брюхо материна второго мужа. В «Ивнинг стандарт» на другой день еще заголовок был: «Резня в Брикстоне» или типа того, не помню. Ему тогда было всего тринадцать, а отчим реально дал повод, и Резню сажать не стали. Но вон уже два года с тех пор прошло, и погоняла приклеилась… хотя Ди ее люто ненавидел, потому как, по слухам, тусил в это время где-то с какой-то герлой.

– Ну, не знаю, – все еще сурово хмурясь, осадил его Роб. – По мне, так прогон все это, бро. Ты сам это говно сейчас выдумал.

Надья демонстративно потянулась и громко зевнула, что, как нам еще предстояло узнать, служило у нее предупредительным выстрелом.

– «Кодеин и комедия», – лениво сказала она. – «Дурь и детали», «Занакс и синтакс»…

И пошла-поехала – дальше, и дальше, и дальше… Получая каждую новую пулю в череп, Като дергался, пытался прикрыть жизненно важные органы от обстрела, но без особого успеха. Лишь дойдя до «Опиоидов и оксюморонов», она остановилась и окинула довольным взором кучу искалеченных тел.

Не сиди сиднем, Эссо. Придумай что-нибудь… скажи что-нибудь… Аплодисменты, завершившие этот раунд, хотя бы дали мне время собраться с мыслями.

– «Кислота и каламбур»?

– Черт, – вздохнула Надья. – Как раз искала, что с кислотой поставить.

Непобедимый, пуленепробиваемый, я рискнул наконец скрестить с нею взгляд.

– Ну, знаешь, как говорят: пара, взаимно аллитерирующая, взаимно облитерирует.

– Во своооооолочьььь! – взвыл Като, паля в потолок из воображаемого ствола.

Роб на сей раз отказал ему в удовлетворении и ржать не стал.

– Пара? – Надья горделиво вскинула подбородок. – Малость самонадеянно, не? Пожалуй, сегодня тебе стоит позаниматься самостоятельно, Э. Можешь назвать семинар «Сорняки и спесь», раз уж эта секонд-хендовая трава так ударила тебе в голову.

– Ыыыыыысус-господь-наш! – возопил Като с раздутым до небес акцентом сразу всех африканских стран, куда не попадешь ни с каким британским паспортом. – И у нас есть паааабедител, лэди и жентмуны, у нас есть паааааабедител! Надья, Надья, просым, просым… на сцену забрать ваш прыз!

Надья сцапала фантазийный кубок из лап Като.

– Я так вам благодарна, – проворковала она самым мажорским голосом, помахивая ладошкой и милостиво озирая собрание подданных. – Для меня это большая честь. Прежде всего, хотела бы поблагодарить британскую систему образования в целом и моих бывших соседей в Манчестере – без них я никогда бы не выучила этих ужасно умных словечек и ничего бы не знала об этих восхитительно опасных наркотических веществах.

К концу благодарственной речи мы из последних сил держались друг за друга. Надья и сама, впрочем, едва не кувыркнулась со стула, цепляясь одной рукой за живот, а второй – за край стола. Я, впрочем, гоготал не вполне искренне: меня до сих пор корчило от полученной минуту назад отповеди. Самонадеянно, а? А все эти эсэмэски, как же… и сколько раз мы с ней зависали поболтать в рекреации, хотя говорить было особо нечего… и это видение после аварии, и потом как все реально отыгралось – я ей, на минуточку, жизнь спас! Что-то это все да значило, не? Самая вредная параноидальная часть меня даже задавалась вопросом, уж не заработал ли Като своим гонивом несколько очков вперед меня за последние пятнадцать минут обеда? Или мое поведение во время инцидента на мокром полу было чересчур щекотливым (типа шутка такая, если что)?

Тем временем Роб решил, что с него хватит. В конце концов, он уже четверть часа ни о чем не ныл.

– Это не только самый дремучий отстойный разговор, в каком я когда-либо принимал участие, но еще и на хрен проблематичный, – заявил он.

– Чего? – кротко поинтересовалась Надья.

Все участники беседы надели одинаковые заботливо-невъехавшие лица.

– Нам нужно типа поднять уровень дискурса. Ради нас самих, ради народа. Думаете, пацаны из Вестминстера сидят кругом стола за обедом и перетирают про вещества класса А?

– Во-первых, ответ утвердительный, – стремительно кинулась в атаку Надья. – Пацаны из Вестминстера знают толк в веществах класса А. Во-вторых… – этот коммент она открыла и остальной аудитории, – он сейчас правда сказал «народ»? Ты что, поляк, русский или где?

Мы грохнули. Роб между тем укоризненно качал головой, будто перед ним сидела младшая группа детского сада, которой полет его мысли просто не по зубам.

– Тебя часом не по ошибке в эту школу забросили? – вставил свои два пенса Като (все еще взревывая от смеха). – Про трудный выбор громче всех гонят те, чувак, кто его никогда в жизни не делал.

– Ну, спасибо тебе большое, – сказал я ему и, повернувшись к Робу, добавил: – И не надо мне говорить, мол, не спи брат, когда у меня уже три дня как бессонница.

Надья прижала обе руки к груди, словно мои слова подняли крышку с ее души.

– Стопэ, босс, – вмешался Като. – Ты че, щас спер строку у Wretch 32 [9] и типа хочешь сказать, она твоя?

– Ни фига, – с достоинством возразил я. – Даже не знаю, про какую ты ваще песню толкуешь.

Мой кадык начал пухнуть. Я ослабил воротник сбоку и поскреб шею.

– А вот и нет, это точно из его старого фристайла, – подтвердил Роб. – Ты сейчас голимо натянул, Эссо.

Надя отвернулась. Крышка с грохотом упала.

Еще через пару секунд неловкого молчания Роб переключился на Като.

– А если серьезно, эти твои кеннинги – реальный прогон, бро.

Като продолжил выступать адвокатом кеннингов. Он по праву гордился даром болтологии – мог «продать стринги монашке», по его же собственному выражению. Роб, со своей стороны, появился на свет с предзагруженными взглядами на мир и не имел в планах когда-либо их менять. Это означало, что все их споры всегда заканчивались одинаково: еще перед линией старта. К счастью, в этот конкретный раз их перепалка дала мне шанс перемолвиться словечком с Надьей.

– Сегодня у меня планировался свободный от уроков вечер, но я на самом деле могла бы зайти к вам. – Она вилкой мешала пюре и фасоль на тарелке в одну грузную кучу бронзового цвета.

Со времени прошлой реплики она как-то малость потеплела.

– Подходяще. Там будет весело, – совершенно искренне ответил я. – И, очевидно, познавательно.

– Очевидно, – кивнула она. – Кстати, почему бы нам вместо этого не пойти в Пекхэмскую библиотеку?

– Да, чего бы и не…

Я заткнулся прямо посреди фразы.

Потому что точно знал почему.

Как бы ни было дико планировать вечер вокруг того, что я видел в Верхнем мире, если Надья примется настаивать, мне как-то нужно будет до нее донести, что от этого здания мы намерены держаться как можно дальше.

– И там еще это куриное кафе вроде было недалеко? Ну, ты знаешь… Как оно там называется?

– «Морли’с»?

– Нет, такое я бы запомнила.

– А, – мне пришлось помолчать и прохихикаться. – Ты про «Кэти’с» небось говоришь? Ну конечно. Все знают «Кэти’с».

– Оно самое, да! Это прямо дикость. Когда мой отец получил первую работу в Лондоне, он как раз жил в однушке рядом с библиотекой. Я, помню, приехала к нему из Манчестера на автобусе на выходных, и первое место, куда он меня повел есть, было это самое «Кэти’с». Первой в Лондоне я съела их курицу.

– Вау, плюс очко твоему старику. Он знает, как побаловать девушку.

– Иди на хрен, Э! – Она притворилась, что сейчас кинет в меня комком пюре с вилки, пиджак распахнулся, и под форменной школьной рубашкой мелькнул розовый лифак.

– Мы определимся с местом попозже. Только не опаздывай на семинар сегодня, лады? Мне надо еще до восьми сбежать домой. У нас с мамой типа еженедельный киновечер.

Конец фразы я пробурчал уже совсем неразборчиво. Мне всегда было стыдно, что кто-то знает про наши с ма пятничные вечера вместе дома (с моих шести лет, да) с кино и доставкой какой-нить жранины… – но недостаточно стыдно, чтобы отменить мероприятие или соврать про него.

– О’кей, мамин мальчик… Круто, что ты так расслаблен насчет всего этого.

Она положила вилку, посмотрела в сторону и только после этого наконец произнесла:

– Я честно думала, что ты будешь жутко париться из-за всей этой истории с Ди.

– Реально, Надья, больше самого Ди меня парит все, что идет с ним в комплекте.

– Ты про что сейчас?

– Ну, ты же знаешь, как у этих гопников все устроено: конфликт не заканчивается никогда. Даже если, допустим, я изобью Ди – а это очень большое долбаное «если», – ссора на этом не затухнет. Пока кого-то из нас реально не покалечат. Или еще того хуже.

Спарк мне много чего порассказал про то, на что способны парни из С. П. Д. Потрясенное выражение на Надьиной физиономии, однако, свидетельствовало, что она вообще не в теме. Наверняка они все так часто видели Ди в школе, что автоматически думали, будто он ничем от нас принципиально не отличается.

Мои мысли уплыли обратно к сценарию номер четыре. Тому, где меня поколотили, пырнули ножом или хуже. Единственный вариант, как-то стыковавшийся с тем, что я видел в Верхнем мире.

Надья, должно быть, просекла мое настроение, потому что взяла и положила мне руку на локоть. Я прямо каждый ее палец почувствовал, его вес… После долгих недель обиняков – то я ей типа нравлюсь, то типа нет – я просто помирал от желания получить наконец понятный ответ. Вот, кажется, это он и был… пусть даже так, первое дуновение. По тому, как начался сегодняшний день, я бы в жизни не догадался, как далеко успею продвинуться к обеду. От Като с Робом это тоже не укрылось, но они продолжили делать вид, что вовсе нас не подслушивают.

Надья встала.

– Извини, мне идти пора. У меня индивидуальное с миссис Мвенза, и я уже почти опоздала. Но вечером мы все равно увидимся, да? Только будь до тех пор осторожен.

– Круто. Да, спасибо. Круто, круто, круто!

Прекрати орать «круто», чуть не прикрикнул я на себя.

– Я бы сейчас откупорил бутылку вустерского соуса, бро, – сообщил мне Като, задумчиво проводив глазами качающуюся туда-сюда на ходу юбку Надьи и все, что под ней, – и обильно намазал бы эту…

– Пошел ты, Като, – оборвал его излияния я, уже жалея, что дал ему увидеть меня в таком ужаленном виде.

Он заржал, так, чтобы услышали за соседним столом.

– Это была шутка, чувак! – он сделал серьезное лицо. – Ты же знаешь мою политику: только легкие отношения.

Я не ответил. Надо, чтобы разговор затух быстро и тихо. Терпеть не могу, когда Като мочит такие комменты, особенно в присутствии Роба. Прямо как семейные тайны направо-налево открывает… или задирает капот над мотором, который уже на ладан дышит, но все на нем все равно ездят. Еще больше меня бесило, что он на самом деле врал. Еще и дня не прошло с тех пор, как Като не мог придумать повод ввернуть в разговоре Надьино имя… хотя, как обычно, он положил на нее глаз только после того, как это сделал я. Если в его правиле про «легкие отношения» и было хоть одно исключение – так это она, Надья. Но я вообще-то, со своей стороны, не делал объявлений, что типа запал на нее, так что тут взятки гладки.

Хотя я-то уж поближе к цели буду, чем он. Наверняка. Она ни с кем больше в Пенни-Хилл не встречалась, и вот теперь еще руку на мою положила, когда я упомянул терки с Ди. А, и в эсэмэске еще утром было в конце «хххх» – четыре, как-никак, поцелуя, не хухры-мухры.

Четыре, мать его!

Роб в некотором недоумении взял поднос и поднялся.

– Бро, я тоже пойду. Мне еще малыша в бассейн забросить надо до урока.

Вот чего Роб ни фига никогда не стыдился, так это своей кишечной деятельности.

– Сорян, чувак, – сказал он, приметив некоторое беспокойство у меня во взгляде, – я тебя точняк встречу после школы, но прям щас у меня тут деликатная ситуация – оно, видишь ли, уже начало вылезать; надо бы аккуратно донести до сортира и по дороге не…

Я покачал головой, Като захихикал, и мы оба проводили глазами Роба, плавно, шажок за шажочком устремившегося на выход следом за Надьей. Хорошо, что она, кстати, не услышала последний коммент про легкие отношения – не ради своей безопасности, конечно, а ради Като… Целое оборонительное звено «Ливерпуля» не спасло бы его от прямой атаки с ее половины поля.

Но и это была еще не главная причина, почему я так обрадовался ее уходу.

Главная заключалась в том, что в столовку только что вошел Ди.

Глава 14

Риа. 15 лет спустя

На следующий урок с доктором Эссо я явилась такая злая и нервная, что почти говорить не могла.

Вторничную тренировку отменили: Джиббси решила поберечь наши ноги и поле заодно до матча на выходных. Это означало, что во всем здании, кроме меня и доктора Эссо, не будет никого. Даже коридорные флуоресцентные лампы, обычно бросавшие клочок света в складскую, сегодня не горели. Футбольное барахло… грязное окно… и человек с тысячей секретов.

После того видео я целую ночь рылась в его файлах. Чертово долбаное видео. Которое мы с Оливией смотрели в автобусе, зажав себе ладонью пасть, чтобы не взвыть в голос. Ради которого рисковали жизнью. Каждый раз, заново проигрывая клип, я бесилась все больше и больше. Почему Эссо сразу мне ничего не сказал? Зачем пудрил мозги, учитывая, сколько всего он на самом деле знал? Ну, теперь хотя бы понятно, с чего это он такой повернутый на нелепой идее возвращения назад во времени. Повернешься тут, когда все руки в крови! И чуть ли не еще больше напрягало то, чего я НЕ нашла в его файлах. Никаких семейных альбомов, никаких социальных сетей… нет учительской регистрации, а значит, он врал, чтобы выбить себе эти занятия со мной, – как врал и про все остальное.

Денег у него тоже было не особо. Еще в 2023-м он купил какое-то количество акций «Кантора» – задолго до того, как они начали печать кур на 3D-принтере и занялись кибернетикой, – и сделал себе миллионы. Дальше поступил совершенно идиотически – все их раздал. То есть вообще все. В основном школам нашего района, в том числе и некой Пенни-Хилл, которая с тех пор не вылезает с первого места в чартах министерства образования.

– Так, Риа… расслабься, – проворчала я себе под нос. – Мы заставим его все объяснить.

– Ты же знаешь, что я тебя слышу, да? – отозвался он. – В смысле, я тут.

Он таращился на меня, будто это я идиотка… будто не ему полагалось выглядеть глупо, когда я на него наехала.

– Ты себе не представляешь, как часто это со мной случается. Люди думают, что если я не вижу, как двигаются их губы, то я и звуков не различаю.

Он протянул мне через стол мою домашку.

– Отлично, – сказал он, как будто все это говно еще имело какой-то смысл. – А я тебе говорил, что путешествия во времени – это очень…

– Давайте займемся уроком, – отрезала я.

Он дернул головой, явно растерявшись, помолчал, вернул присутствие духа. Сказал:

– А… ну, круто.

Когда он снова начал говорить, у меня в руках уже был телефон, и я тапала иконку с видео. Один из многих Q-шифрованных файлов, из-за которых данные так долго грузились у Линфорда. Вот этот конкретный собирался грузиться восемьдесят четыре секунды. Ожидание было еще невыносимее, чем в тот раз, с Оливией в автобусе.

– Прежде чем мы продолжим, хочу сказать, что я тобой горжусь. Я знаю, что времени на тренировки теперь будет уходить больше, и это очень здорово. Что до школы, уверен, к летним экзаменам у тебя по нашему предмету уже все будет супер.

Я его не слушала. Я была занята. Уговаривала себя, что сломанную штангу от ворот, валявшуюся на полу, не стоит использовать в качестве наступательного оружия. После всего, что мы вместе увидели, Оливия настаивала, чтобы я вообще сегодня на занятия не ходила – правда, безопасность доктора Эссо волновала ее не меньше моей.

– Не буду врать тебе, Риа: оценки на экзаменах реально имеют значение. Без хорошей математики и физики тебе половина предметов в универе будет недоступна, а это сразу отрежет уйму вариантов с выбором карьеры.

Слушая вполуха, я смотрела, как он прячет руки под столом и продолжает все тем же заботливым тоном.

– Но там все даже еще сложнее. Без математики ты не сможешь продираться через ложь, которой они будут пичкать вас на социальных науках. Вам станут скармливать книжную статистику, убеждая, что общество сломано и уже не подлежит ремонту и что без их помощи от нас рожки да ножки останутся. Я, пока рос, больше боялся полиции у нас в районе, чем бездельников из правительства, которые сначала загнали туда людей, а потом всех сразу выгнали. Я просто ничего не знал.

Что бы он там сейчас ни гнал, для него это было реально важно – по всему видать.

– Слушай, есть вещи, которым я хочу тебя научить, – он показал пальцем на окно, в которое ритмично стучал бит дождя. – Вещи, которых никто тут не понимает. Которые я хотел объяснить с самой первой нашей встречи.

Тут даже я навострила уши.

– Риа, ты когда-нибудь задумывалась о том, что такое на самом деле математика?

Ну конечно, стоило мне решить, что вот сейчас, наконец, начнется про маму, как он съехал обратно на весь свой стандартный бред.

Шестьдесят секунд до конца загрузки. Целых шестьдесят секунд слушать этот вздор.

Он наклонился вперед. Я подалась назад.

– В некотором смысле математика – это просто странный на вид язык, который мы придумали у себя в голове, чтобы делать всякое полезное говно. Археологи не так давно откопали в свазилендских горах какую-то кость, которой сорок три тысячи лет. На ней было двадцать девять зарубок. Выходит, первыми из людей математикой пользовались африканские женщины, следившие за поведением луны – хрен их знает зачем.

Такой, блин, умный. И такой иногда тупой. Непроходимо тупой.

Струйка пота, щекоча, пробежала по боку. Почему-то эти его тронутые идеи до сих пор меня за что-то цепляли…

Сорок пять секунд.

– Дальше – уравнения древних египтян, с помощью которых строились пирамиды, – продолжал бубнить он. – Те же самые, которыми века спустя прославился Пифагор. А те чуваки, которые общались 256-разрядным двоичным кодом за столетия до изобретения компьютеров! – Слова хлестали из него неконтролируемым потоком. – Или тот мусульманский математик, который придумал числа от одного до девяти, чтобы купцы смогли разговаривать о деньгах, и все, чему научился, свел в один предмет под названием «аль-джабр»! Математику человек изобрел, чтобы упростить себе жизнь, но по дороге что-то случилось: наше создание начало ходить и говорить само по себе. И делать всякие неразумные, неестественные вещи.

Я подняла глаза от телефона: доктор едва не левитировал над стулом, а голос с каждым новым словом дрожал все сильнее.

– Ты только подумай, какое это безумие! Парень по имени Альберт Эйнштейн записывает рандомные уравнения про свет и время – те самые, с которыми мы сейчас работаем, – пока делает какую-то офисную работу. Потом люди, которым нужны большие пушки, берут его каракули и создают атомное оружие, которое убивает сто сорок шесть тысяч человек за раз. Сто сорок шесть тысяч человек! – повторил он, щелкая пальцами. – Раз – и нету! Да, у физики есть такие божественные силы. Она может объяснять прошлое, предсказывать будущее. Давать жизнь. И отнимать ее.

Пять секунд.

Сердце у меня тяжело колотилось о ребра.

– И в тебе эта сила тоже есть, Риа. И как только ты это осознаешь…

– Вы же знали мою мать, так? – Я положила телефон на стол экраном вверх.

И, не дождавшись, пока нижняя челюсть у него встанет на место, нажала:

– Вы оба были на месте убийства вечером пятнадцать лет назад.

– Откуда ты…

– Отвечайте на вопрос. И не смейте мне больше врать.

Я нажала «плей» на тринадцатисекундном клипе с камеры наблюдения. Раздались выстрелы. Крики. Бог знает, как там вообще умудрился кто-то выжить. Но он-то как-то выжил.

– Выключи.

Он, ясное дело, не мог видеть вспышку красного света, затопившую экран на полпути до конца, но держался за виски так, словно чувствовал ее.

– Пожалуйста, выключи.

Я и пальцем не пошевелила. Решила выстрадать до конца. И он пусть тоже страдает.

Бросила взгляд на его ноги. Все, других признаний не нужно. Подождала, пока тишина в комнате загустеет, и только тогда открыла рот.

– Мне нужны объяснения. Немедленно.

Он выпрямился.

– Пятнадцать лет… Все пятнадцать лет я ждал этого момента. Но все равно жалею, что у меня не было еще хотя бы одной недели – подготовить тебя…

Подготовить? К чему?! Я бы заорала, если бы не была уже напрочь парализована яростью.

Но, несмотря на отсутствие еще одной недели, передо мной сидел человек, пугающе готовый. Нет, не готовый даже… – хуже. Страшнее – он сам жаждал того, что вот-вот случится.

– Полагаю, пора мне рассказать, зачем я здесь, Риа, – возвестил он. – И что на самом деле случилось с Надьей.

Он вытащил из рюкзака записную книжку – ту самую потрепанную тетрадку, которую я там нарыла в день нашей первой встречи.

– Я даже не был уверен, что ты жива. Я собирался сдаться. Бросить тебя. Бросить все. – Он медленно выдохнул и положил тетрадь на стол. – Каждый день я думал сжечь эту вещь. Даже зажигалку подносил пару раз. А потом как-то вечером у соседей за стеной включился телевизор, и дикторша в новостях упомянула юное спортивное дарование из Пекхэма. Эта «будущая легенда футбола» – ее слова, не мои – никогда раньше не играла за клуб, но в первый же вечер забила два офигительнейших гола. Почти все пятнадцать лет своей жизни девочка находилась под опекой, сказала она. А фамилия ее была Блэк. Я сразу понял, что это ты.

Он смотрел вниз, в стол.

– Я нашел тебя и решил, что пара репетиторских часов в неделю будет идеальна, чтобы получше узнать тебя – чтобы убедиться, что это и правда ты. Но с первого же мига, когда мы встретились там, на улице… как только я услышал твой голос… – у меня чуть сердце не разорвалось.

Вот тогда-то ноги и выдали его – в тот, первый вечер. Я с самого начала была права. Но это только выкрутило сильнее страх, от которого я и так была вся парализованная.

Ты сюда не развлекаться пришла, Риа, напомнила я себе. Ты пришла получать ответы.

– Что насчет моей мамы?

Он проглотил слюну.

– Мы с ней вместе ходили в школу. В один класс. Пенни-Хилл, еще до того, как она превратилась в колледж естественных наук. С ней первой я вообще заговорил про весь этот стафф с путешествиями во времени.

Он помолчал, улыбнулся невесело.

– Она любила тебя, Риа. Больше, чем сай-фай кино и дэнс-челленджи в ТикТоке… и повторные показы «Моиши» [10]. Имей в виду, это последнее дорогого стоит. Она была сильная, Надья. Стильная. Иногда даже добрая.

Он не видел слез, бежавших по моим щекам. Я хлюпнула носом, и он тут же повернул лицо ко мне. Где-то между словами я незаметно перескочила от знания, что у меня когда-то была мама, к ощущению, что я ее реально знаю. Она любила паршивые ретро-телепрограммы. Она любила меня. У нее словно разом возникло несколько дополнительных измерений… В первый раз в моей жизни мама стала реальной.

– Так что с ней случилось той ночью?

Я навалилась животом на стол. Разобраться с эмоциями можно будет и позже, дома. Сейчас меня интересовали только факты. Детали.

– Маму забрали в психиатрическую лечебницу Святого апостола Иуды двадцать пятого октября… – я проверила дату на видео. – В понедельник после этой съемки.

Ноги его даже не шелохнулись.

– Там, на видео, была вспышка света, так? – сказал он. – Сразу после первого выстрела.

– Да, весь экран засветила.

– В этот момент со мной и Надьей что-то случилось. Я не знаю что. Я вырубился. О том, куда попал, помню только смутно и урывками. Зато помню, что пришел в себя и понял: все изменилось.

– Как изменилось?

Дождь упорно вколачивал тишину между его фразами.

– Я до сих пор очень многого не помню о той ночи. Меня закатили в «Скорую»… я слышал, как она кричит позади. Я тогда потерял зрение. А она – рассудок, – он печально покачал головой. – Хотел бы я лучше объяснить.

Я бы тоже не отказалась. Я жадно цеплялась за каждое его слово, драла их когтями в поисках смысла – и не находила ничего.

Он глубоко вздохнул.

– С тех пор Надья была только отчасти с нами. То есть, да, она точно знала, что происходит вокруг, но ее разум затерялся в чем-то слишком большом, чтобы мы, остальные, могли понять.

О, я знала, как это, когда тебя не понимают. Как бы я хотела быть там с ней… для нее… как бы хотела, чтобы она была здесь, для меня, сейчас.

– Только два процента населения Ю-Кей погибло от мутировавшего вируса в том году. Но среди них оказалась почти треть пациентов Далвича. Она каким-то чудом родила тебя. А вскоре потом…

– Умерла, – закончила я.

Он нерешительно кивнул.

– Я видел ее за неделю до смерти. Она что-то тихо писала за столом, но было видно, что ей нехорошо… Ну, то есть реально нехорошо. Сказала, что хочет сфотографироваться в каком-нибудь славном месте.

То фото у меня в ящике стола…

– Я ничего не видел, поэтому она сама выставила камеру, села на скамейку и целую минуту там устраивалась, чтобы сделать кадр.

Он хлюпнул носом.

– Сказала, что фотографируется для тебя. Не знаю, где сейчас этот снимок, но это был типа ее последний подарок миру, Риа. И она отдала его тебе.

Все, что он говорил, было чистой правдой. От ног до лица, все в нем свидетельствовало об этом. Я сидела в тихом шоке.

– Прости, что не рассказал тебе всего сразу, при встрече. Понимаю, мое поведение было… немного нечестным. Я боялся, что, если просто возьму и вывалю все на тебя сразу, а не постепенно, шаг за шагом, ты от меня сбежишь.

Даже сейчас в этой истории было слишком много пробелов. Столько всего нужно переварить…

– Мне надо было вмешаться, когда они госпитализировали Надью. Объяснить, что ее боль реальна… и тот странный мир, в который уплывало ее сознание, тоже, – он покачал головой с выражением абсолютного горя. – Но к тому времени, как меня самого выписали из больницы, они уже не хотели слушать мои доводы – уж скорее засадили бы в психушку с ней на пару, за то же самое безумие.

У него в очередной раз перехватило горло.

– Через какое-то время я совсем перестал говорить об этом с кем бы то ни было. Но я знал, что должен найти тебя, рассказать все, что мне известно. Мир, о котором мой отец писал в этой тетрадке, – тот же самый, который я видел в ту ночь, Риа. И который видела твоя мама, Надья. И единственный способ помочь тебе тоже его увидеть был через физику – чтобы ты сначала в нее поверила.

«Сначала ты в это веришь и только потом видишь сама», – его собственные слова на первом занятии.

Вот тогда-то и настал момент рассказать мне о месте, которое он называл Верхним миром. Вот тогда-то я перестала плакать и навострила уши.

Он описывал его так, будто он все еще существовал – до сих пор. Реальное место. В Верхнем мире, по доктору Эссо, нить человеческого сознания вплеталась в ткань пространства и времени. И если ты понимал математику реальности, ты мог действительно это увидеть своими глазами. То, как вся жизнь разворачивается перед тобой, от начала и до конца. Оттуда, из этого места, пришли и пространство, и время, и энергия, и вся физика, которой он меня учил.

– Я до сих пор помню его очень отрывочно. Отчасти по этим записям – я их отсканировал, чтобы можно было слушать, – признался он. – Никогда не забуду, какая там жара. Словно облако невидимой энергии тебя окружает.

– Зачем вы все это мне рассказываете? – Я отодвинула немножко от него свой стул – на дюйм, не больше; у меня и до этой телеги было переполнение буфера, а тут еще… – В этом нет ни малейшего смысла.

– И вместе с тем есть, правда? – очень твердо ответил он. – Риа, у тебя когда-нибудь бывали дежа-вю, настолько сильные, что ты бы поклясться могла, что уже это переживала? Такие, когда невольно задумываешься, что реальность… время – это нечто большее, чем ты всегда думала?

– Не знаю, – ответила я, решительно засовывая подальше воспоминания о тех моментах, когда именно вот это и чувствовала – то, что он говорил.

Их было много, таких моментов.

– Тогда ты, видимо, не задавалась вопросом, почему дежа-вю кажется нам настолько реальным.

Еще как задавалась на самом деле. И единственный ответ – ну ладно, пол-ответа, – пришел от Оливии. Она мне как-то сказала, что причина дежа-вю – в том, что, когда мы рождаемся, у нас вся жизнь проносится перед глазами в одной вспышке. А потом еще раз – перед смертью.

– Я это чувствовал, Риа. – Он обхватил себя руками, словно пытался не дать этой правде разорвать себя изнутри. – Оно все приходит из места, до которого можно дотянуться. Расположенного на изнанке вот этого, где мы сейчас. Над ним.

Нет, не так оно все должно было пойти, подумала я. Меня уносило все дальше и дальше от знакомого, привычного. Мне вообще-то полагалось до сих пор злиться на него. А ему – давать мне прямые логичные ответы. Но меня уже засосало по уши – слишком поздно, чтобы вернуться.

– Электромагнетизм, фиксированная скорость света, растяжение времени – все, чему я тебя учил, – это реальная физика. Любой учебник, любое научно-популярное видео онлайн тебе это подтвердят. Но сейчас я говорю о том, чего ты больше нигде не узнаешь. О возможности увидеть мир именно так, как его описывает физика, прикоснуться к нему.

Зазвонил его телефон. Он подпрыгнул, словно в него иголку воткнули. Полез в карман, нетерпеливо постукивая ногой. Не успел звук умолкнуть, как доктор уже опять ударился в проповедь.

– В последнем задании ты использовала «теслу», чтобы показать на примере, как мы путешествуем во времени.

Ну да, было дело. Те почеркушки на салфетке, когда мы трепались с Оливией на стадионе. Но здесь-то они при чем?

– Ты сказала, что на нормальной скорости у «теслы» более чем достаточно заряда батареи, чтобы хватило и на мотор, и на часы на приборной панели, – он по памяти цитировал мою домашнюю работу, дословно. – Но как только машина разгонится до околосветовой скорости (максимальной для себя), батарею перегрузит и на часы энергии уже не останется. Поэтому они замедлят ход, и для нашей гипотетической «теслы» это будет означать, что замедлится и само время. В общем и целом мы получим эффект растяжения времени.

– Точно, – пробормотала я, гадая, почему до сих пор сижу и слушаю его – человека, который весь прошлый месяц нагло врал мне прямо в лицо?

– И, наконец, ты сказала, что, если тебе когда-нибудь удастся достичь на этой «тесле» скорости света, время полностью остановится. Тогда начало, середина и конец поездки на автомобиле сожмутся в одно-единственное мгновение.

Со стола за спиной скатился мяч и ударился об пол. Я подскочила как ужаленная. Даже снаряжение и то уже решило, что с нас довольно.

Доктор Эссо и бровью не повел. Каждая переворачиваемая страница тетради падала на горло моему здравому смыслу, как нож гильотины, планомерно отрубая по кусочку. Этот чувак разбирал мой мозг по кирпичику – потому что хотел пересобрать его заново.

– Мы обычно воспринимаем жизнь в трех измерениях, – он дошел до страницы с загнутым уголком. – Но на скорости света всю твою жизнь сжимает в одну картинку, и ты видишь оба конца четвертого измерения – времени – сразу.

Он выгнул тетрадь от корешка, чтобы она не закрылась. Чем дольше я пялилась на жуткий карандашный пейзаж, раскинувшийся по страницам, тем сильнее ползли по коже мурашки.

– Пятнадцать лет назад я как-то сумел выглянуть в окошко твоей «теслы» и увидел вот это. – Его пальцы легли на страницу. – Верхний мир. Единственное место, где я могу не дать твоей маме угодить в психушку и умереть там смертью, которую можно было предотвратить. Где я могу не дать пулям попасть в людей, чтобы той ночью никто не погиб. И чтобы попасть туда, мне нужна твоя помощь.

Глава 15

Эссо. Сейчас

Учителя хорошо знают, что всякие терки и прочий гетто-стайл обычно случается во время обеда. Поэтому мистер Суини и мисс Рассел сидели на высоких стульях по разным концам столовки, внимательно вынюхивая малейшие признаки конфликта.

Краем глаза я заметил, как в зал вошел Ди. С ним был один из его парней, Маркус (который, по мне, выглядел как беглая версия Дюшейна из третьего сезона – правда, больше никто так не считал) [11]. Маркус был из тех суровых чуваков, которые с двоечниками вообще не мутят – сам круглый отличник.

Отделившись от Ди, он ушел в тот конец комнаты, где торчал мистер Суини, глянул по сторонам с дьявольской ухмылкой, сунул руку в карман и проорал во все горло:

– СВАААААЛКААААА!

Для тех, кто не в курсе: «Свалка» – это такая дебильная школьная игра. Свальщик – им может быть кто угодно – кидает на пол фунтовую монету, потом очень громко кричит: «Свалка!» – после чего толпа народу кидается черепом вперед месить друг друга кулаками, локтями, ногами и всем прочим, чтобы добыть монету. В плохой день тебе могут расквасить нос или отдавить пальцы. В хороший игра заканчивается парой царапин, кучей приколов и умеренным перераспределением денежных средств.

Но Маркус решил выпендриться и кинул два фунта. Это примерно как медленно проехать на грузовике с полным кузовом живых коз мимо прайда голодных львов. Перед Маркусом мигом навалило кучу-малу пацанов; остальные все повскакивали с мест, жадно следя, кто выплывет наверх, сжимая в потных ручонках деньгу. Даже мисс Рассел и мистера Суини засосало в бедлам.

Центр тяжести комнаты сместился в дальний конец зала, и во всей этой неразберихе я потерял из виду Ди.

Опустив глаза, я увидел, как волосы у меня на руках медленно встают дыбом – вообще-то такое только в кино с людьми случается. Что-то определенно на меня надвигалось, и даже сидя в тридцати метрах от свары, я упорно чувствовал, что соскальзываю прямиком в расставленную западню.

Не успел я и рта раскрыть, а Като уже был на том конце комнаты, пропихиваясь поближе, пока гора дерущихся за монету тел не обрушилась.

– Сука! – пробормотал сквозь зубы я.

Ясное дело, Като не видел, как колотится у меня сердце или стучат коленки снизу в крышку стола, но он же знал про мой расклад с Резней и про то, как я напуган! И все равно бросил меня и поскакал смотреть, как пацаны дерутся за два фунта.

Он уже который раз меня подставлял… Верить ему было ошибкой.

Я протянул руку за подносом, но тут на него упала тень.

Это был Ди – сверкал золотым зубом и цепурой поверх школьного джемпера. Он медленно оглядел меня с головы до ног – начиная с выступившего на лбу пота и заканчивая незавязанными шнурками. Лучше уж здесь и сейчас, успел подумать я, припоминая сегодняшнее видение в темном переулке, от которого кровь стыла в жилах.

– Завали хлебало, чмо. Ты был с теми пекхэмскими пацанами, которые напали на моего брата, – голос у него всегда был низкий и хриплый, будто он дробленое стекло по утрам с хлопьями жрал.

Ди в упор пялился на меня, выкатив исчерканные венами глаза и задрав брови на лоб.

– Я б тя прямо тут замочил, если бы мы были не в школе.

Все это он произнес совершенно спокойно – очевидные вещи, че; как квадратный корень из девяти. Я все никак не догонял, каким образом мы сумели перескочить из «дружим семьями» к «лютые враги» меньше чем за неделю.

Я попытался переключиться с перепуганного взгляда на добрые щенячьи глаза.

– Да там же все не так было, Ди! Спроси Резню – я же всем говорил, чтоб оставили его в…

– Не смей его так называть, – он повысил голос, потом обратно заговорил тише, типа чтобы продолжить прошлую мысль.

– Ты конкретно выказал неуважение моему малому бро. В Вест-Энде. И перед бабами. Ты ваще знаешь, сколько законов ты нарушил, бро? Думаешь, настоящий мужик тебе такое спустит?

Он взял с подноса пакетик с черносмородиновым соком и пробил фольгушку соломинкой. Этот парень что, собрался заставить меня смотреть, как он хлещет мой сок, и только потом поколотить? Ди, однако, не сунул другой конец соломинки в рот. Он внушительно посмотрел на пакет, потом на меня, потом опять на пакет, перевернул его у меня над макушкой и выжал все содержимое на скальп.

Холодная фиолетовая жидкость побежала за шиворот, на колени, в глаза, а Ди ржал – все громче и громче. Не думая головой, я вскочил со стула и оказался с ним лицом к лицу.

– Драка! Драка! Драка! – начали скандировать в паре метров, потом эхо запрыгало по всей комнате.

– Ди и Эссо будут драться!!! – заорали за столом позади.

Телефоны так и повыпрыгивали из карманов, готовые немедленно отправить лучшие моменты в Сеть. Еще зрители пополнили толпу, и тут меня накрыло почти что божественным откровением: вот он, мой звездный час! Разобравшись с Ди сейчас, я смогу избежать будущего, которое видел во сне. Во сне, над которым сначала посмеивался, а теперь… теперь почти в него верил. Фактор неожиданности всяко на моей стороне: Ди точно не думает, что я сделаю первый шаг. Я уперся ногами в землю – аж резина о пол заскрипела, – и, пока не успел себя отговорить, поскорее вмазал Ди в скулу с разворота, так сильно, что у меня кулак чуть надвое не развалился. Увернуться он не успел и поймал удар: голова улетела вбок, а все тело попыталось ее догнать.

Не прошло и пяти секунд, как он уже выпрямился, слегка контуженный, да, но живой и, к несчастью, на ногах. Сунул два пальца в рот, вытащил – в чем-то блестящем и красном, внимательно осмотрел.

– Вот же маленький говнюк, – выразился Ди, адресуя ругательство столько же мне, сколько и себе.

Ну что ж, план не сработал. Я начал прикидывать свой следующий ход, пытаясь параллельно предугадать его. Ди вроде достаточно умен, чтобы не тащить перо в школу. Или нет? Но даже без ножа непонятно, как далеко он готов зайти в драке. Он был быстрый, сильный и не знал пощады.

Я попятился назад, ища более безопасную позицию. Руки держи выше, ноги согни, корпус закрой, смотри в оба, пробежало в мозгу.

Физиономию Ди затопила волна ярости.

Он рванул вперед, держа кулак низко. Я достаточно смотрел по видео бойцовских чемпионатов, чтобы узнать тактику, и, точно как я и предполагал, кулак пошел вверх по дуге, заканчивающейся у меня на челюсти. Мне как раз хватило времени заблокировать лицо предплечьями.

Ди, однако, уронил тело в низкий бросок и погрузил мне кулак в брюхо – так глубоко, что где-то внутри влажно крякнули кишки. Из меня выбило весь дух, согнуло. Я стоял со спиной параллельно полу – хоть пинту ставь – и созерцал лужу сока на полу. Душу бы продал за глоток воздуха, ей-богу! Но легкие расширяться отказывались. Боль была такая, что даже говорить о ней и то страшно.

– Сосунок! – рассмеялся где-то вверху Ди. – Наши парни давно отработали этот дешевый трюк.

Он, ясное дело, знал, что я парализован от пояса вверх, так что времени даром терять не стал. Когда его коленка врезалась мне в висок, мозг пусто загремел в черепушке, как кольцо в выпитой банке колы. Оказывается, когда тебя бьют по голове – как следует бьют, я имею в виду, – реально видно звезды. Я, признаться, думал, это просто прикол такой, который рисуют в мультяшках смеха ради. Так нет, действительно видно. Яркие такие желтые искры везде. Ну да, и еще одна хохма: когда тебе врезали в два места сразу, мозг выбирает, где хуже, и дальше тебе больно только там. Так что после пинка в голову меня постигло большое утешение – живот я чувствовать перестал.

И рухнул на пол.

– Роскооооошно! – крикнул кто-то, поздравляя Ди, словно это был офигительный панчлайн в рэп-баттле.

– Прикончи его!!! – взвизгнул девчачий голос.

Каждый слог – долгий, как в слоу-мо.

Я лежал на спине, как черепаха. Надо мной, кажется, парили четыре телефона с горящими вспышками и штук десять лиц. Вместе с криками и горьким вкусом желчи во рту вернулась и боль – обвилась вокруг желудка и крепко сжала. В голове дергало, совсем как утром, когда мой череп повстречался с капотом «Рейндж-Ровера». Две травмы головы, а ведь еще только за полдень перевалило. Круто день начал, че. Пока я отплывал все дальше и дальше, лениво ожидая, пока Ди меня прикончит, где-то взвыл еще один голос:

– Глаза! Смотрите, его глаза!

И другой, в ответ:

– Они темнеют!

И все действительно стемнело.

* * *

Я все еще лежу на спине, схлопотав коленом в висок, но теперь кругом ночь и жарко, хуже, чем в сауне.

В меня летит, жужжа, блестящая пуля. Ну, «жужжа» – это преувеличение, конечно: она движется не быстрее шара в боулинге, но достаточно близко, чтобы я почти обосрался.

Еще пули; каждая вспарывает воздух, как акулий плавник – гладь воды. И одно за другим, будто на них направляют водящие прожектора на сцене, – лица.

Цели.

Мишени.

Первая пуля предназначена Спарку.

Вторая – Резне, который стоит напротив него.

Роб и Като тоже тут: рты распялены, и еще четыре пули летят к ним.

Рядом, на корточках – Надья; держится за живот, глаза зажмурены, щеки мокры от слез. Как будто молится, пусть это будет просто сон, всего лишь сон… пусть пуля, запаркованная в воздухе прямо против ее лба, испарится, исчезнет сама собой.

* * *

А секунду спустя на меня обвалилась школьная столовая во всем своем буйстве красок. Рубашка насквозь промокла от пота. Вся комната пропитана густой статической энергией, словно тяжкая влажность Верхнего мира протекла за мной и сюда.

Ди стоял надо мной в той же точно позе, в какой я его оставил – гадал, наверное, совсем я вырубился или еще нет.

Знай я, как все отыграется дальше, я бы остался на полу. Если бы главным моим приоритетом было спустить на тормозах расклад с Ди и Резней и вывернуть собственное будущее подальше от ночи, града и библиотеки, остаться на полу был бы единственный выбор. Но я все еще чувствовал на губах вкус черной смородины. И помнил рожу Ди, когда он лил сок мне на башку. Он мне никогда этого не спустит, и никто в школе не даст забыть, что он со мной сделал. Все говно, через которое я прошел сегодня и за всю эту неделю, встало передо мной как живое.

С меня хватит, решил я.

Я взвился с пола и налетел на Ди так стремительно, что он все еще лыбился, когда я его опрокинул. Даже еще не придя толком в себя после аварийного возвращения в реальность, я обрушился на него, как топор, осыпая безжизненное тело хуками с обеих сторон, так что они смазывались в один тошнотворный блюр. Все будто перешло на турборежим: я молотил его на такой скорости, что секунды не успевали щелкать и вминались друг в друга. Если бы не боль в руках, не знаю, когда бы я вообще остановился. Но я остановился и тогда увидел и услышал такое, что похолодел от ужаса.

Нет, сказал я внутри. Нет, только не это.

Столовая была тут как настоящая: я даже различал, как ко мне несется Суини. Мы были ни в каком не в Верхнем мире… так почему же кругом слышался гром градин?

Почему я таращился на Ди и видел дырку от пули у него посреди лба?

Вилка, упавшая на пол, звенела так долго и громко, что можно первые строчки погребального гимна пропеть, – все одно успеешь.

Рукава рубашки были усеяны красным крапом. Чем ниже к кистям, тем пятна делались больше. Костяшки, обычно приличные, гладкие, искромсаны так, что видно что-то белое под кожей. Я даже словами это никак внутри себя не описывал – то, что видел… только тупо смотрел.

Зато когда перевел взгляд снова на Ди, глаза у него были больше не закачены до белков, и кровавый тоннель через голову тоже пропал. Осталась только кожа – чистая, коричневая, целая.

Но не успел я переварить, что вообще произошло и почему я средь бела дня, ни разу не спя, вижу мертвых людей, Суини сграбастал меня за воротник и оторвал от Ди и от места преступления.

– Эссо! Мужик! – заорал из-за стола Като, возвращая меня к реальности.

Он колотил кулаком в воздух, как теннисист после эйса, – донельзя гордый собой и тем, что ни фига не сделал.

Но я как-то тоже не ставил себе происходящее в заслугу. Я до сих пор понятия не имел, что со мной случилось… и ничего не делал специально. Что я видел… – снова проблески будущего? И откуда взялась эта сверхчеловеческая силища? Такое ощущение, что я бил Ди на скорости света, а он при этом двигался, как сквозь студень. Кажется, на этот раз не просто я посетил Верхний мир, но, что куда страшнее, Верхний мир посетил меня. Я сразу и дрался, и смотрел видения средь бела дня и в здравом уме посреди школьной столовой.

Суини покрепче прихватил мой шиворот. Я все еще был достаточно близко от Ди и видел, что он начал приходить в себя. Никаких пулевых отверстий, зато вся рожа помята, распухла, и кровь течет из рассаженной скулы. Вот он с трудом поднялся на локти… Интересно, чего я чувствую больше – облегчения или разочарования?

Маркус тем временем протолкался во внутренний круг и вынужден был схватиться за что-нибудь поустойчивее при виде подельника в недееспособном виде на полу.

Суини, подхрюкивая, тащил меня прочь и ослабил хватку, только когда мы с Ди перестали быть на расстоянии прямого удара. Дорогу к дверям окаймляла длинная стена каменных лиц. Я знал, что они думают, потому что думал то же самое: говно стало реальным. Никто не был готов к тому, что случится дальше. Тот первый удар я отвесил, надеясь, что он свернет меня с траектории, показанной в Верхнем мире, уведет от этого будущего… Но что, если я сейчас прямо в него и вляпался?

Ди нетвердо поднялся на ноги, стряхнув Маркуса и учителя, которые пытались ему помочь. Влажно кашлянув, он сплюнул на пол кровавый комок и наконец выпрямился во весь рост. Мистер Суини наддал и буквально выволок меня из столовой. На пороге я успел оглянуться еще один раз – только чтобы увидеть, как Ди лыбится мне в лицо.

И напоследок, глядя прямо в глаза, он поднял обе руки и кинул знак банды – С. П. Д форева!

Часть третья

Материя

Из записной книжки Блейза Аденона: письмо третье

К Эссо

Много раз, еще в детстве, мне рассказывали про Еву – девочку из деревни, где все умели видеть время.

Легенда гласит, что в этой деревне дети рождались со способностью видеть прошлое, настоящее и будущее одновременно. Тепло материнского чрева они ощущали параллельно с холодом, текущим в их старые кости.

Потом в один прекрасный день там родилась девочка по имени Ева. В отличие от остальных детей ее возраста, Еву заботило только одно: холодный вечер, много десятилетий спустя, в будущем, когда она упадет с горного обрыва и погибнет. Эти мгновения свободного падения ужасно мучили Еву, но никто из односельчан не мог ее в этом понять. Для них всякий момент и всякая эмоция были прочно сшиты вместе, и умереть во вторник было не грустнее и не больнее, чем камушек, попавший в ботинок в понедельник.

Отчаявшись бороться с этой идеей фикс, Ева научилась особому трюку, уловке, чтобы забыть о смерти. Она вытеснила все видения будущего из главного чертога своего разума, а единственное ОКНО, в которое еще могла их увидеть, спрятала в воспоминании, обреченном на забвение. Упорно практикуясь, она овладела умением сужать взгляд разума до одного маленького ломтика времени, которое назвала «настоящим», и пообещала себе, что станет продвигаться в будущее, к своему последнему дню, только постепенно, шажок за шажком. С тех пор она жила с туманными воспоминаниями о прошлом и в счастливом неведении относительно будущего. Она даже умудрилась совершенно забыть о смерти – о ее неизбежности, зловонии и покое, – и это освободило ее от единственного страха, который она в своей жизни знала.

Ева радовалась.

Она плакала.

Любила мужчину.

Заботливо растила детей.

Она воистину жила так, будто у нее не было ни вчера, ни завтра.

Однако вскоре после рождения ее третьего ребенка в деревне случилась великая засуха. Стремясь найти воду для своих умирающих мальчиков, Ева отправилась в единственное место, где это можно было сделать, – в горы к северу от деревни, увенчанные снежными шапками. Родные и соседи упрашивали ее не ходить, говорили, что им всегда суждено было умереть от засухи, но Ева их слушать не стала.

Уже на подступах к вершине с ней случилось дежавю: холодное, острое ощущение, что она уже когда-то это видела. Отвлекшись, она поскользнулась на качающемся камне и безмолвно полетела навстречу смерти, что ждала ее через много миль внизу.

Деревенские, конечно, оплакали Еву, но горевали не больше, чем в тот день, когда она появилась на свет.

Глава 16

Риа. 15 лет спустя

Зимний холод вгрызался в мякоть пальцев. Но с дурацкими ключами от дома я колупалась так долго не от ветра или мороза. С самого конца занятия у меня все нервы были в огне – с тех пор, как доктор Эссо одним махом вывалил из грузового отсека все бомбы про мою маму… и про меня саму. Колени все еще были как вермишель, и в те немногие моменты, когда в голове прояснялось, я с такой амплитудой моталась между надеждой и ужасом, что буквально не знала, куда поставить ногу.

Так, Риа, охолони, скомандовала я, глядя, как латунный ключ в руке третий раз промазывает мимо скважины. Срочно нужен ночной разбор полетов с Оливией – только тогда я смогу успокоиться достаточно, чтобы выработать какой-то план. Правда, плечом открыв дверь и шагнув внутрь, я подумала, что экскурс в физику можно, пожалуй, и придержать.

То, что сказал доктор Эссо – насчет реальности, существующей в четырех измерениях, – в целом имело смысл. Перед самым первым занятием я ему послала пин с локацией – он показывал, где именно на карте я нахожусь в смысле широты и долготы. Это типа как первые два измерения. Потом сказала, что заниматься мы будем в складской на верхнем этаже – вот вам и третье, высота. И, наконец, мы договорились встретиться в определенный момент времени: четвертое измерение, которое он (вот ведь ирония!) проигнорировал и пришел, когда ему было удобно.

С помощью тех же самых четырех измерений я могла локализовать любое событие своей жизни – значит, не будет слишком притянуто за уши, если предположить, что мы все живем в этой четырехмерной матрице из пространства и времени, которую он сейчас вознамерился взломать.

А вот что реально взрывало мне мозг, так это какой след из хлебных крошек он проложил, чтобы подвести меня к этому выводу. Начинался след на самом первом уроке по электромагнетизму, который доктор Эссо сумел превратить в лекцию о природе света. Дальше он заставил меня преступить всякий здравый смысл, признав, что свет движется с одинаковой скоростью для всех (и ниипёт!), а вот время – нет. До следующей посылки я дошла сама: если двигаться достаточно быстро, время будет замедляться, а все путешествие сожмется в одну картинку.

Но тут доктор Эссо скакнул еще дальше, показав мне эту штуку из записной книжки – Верхний мир. Такое специальное место, где можно выйти из настоящего и попасть в любой другой момент времени. Место, где я могла бы (мне пришлось сделать паузу, прежде чем решиться хотя бы подумать об этом)… где я могла бы снова встретить свою маму.

И, может быть, даже спасти ее.

Его так о многом надо еще расспросить. Но я уже получила сегодня такой пакет крышесносных ответов, что почти обрадовалась, когда Тони текстнул мне, чтобы я немедленно жала домой.

Промо-скрин на стене возле входной двери показывал вместо прогноза погоды персонализированную рекламу для Тони: дом-твоей-мечты, сегодня – в Девоне. Я закатила глаза: голубая мечта этой недели, ага.

Свирепый сквозняк грохнул парадной дверью и приоткрыл кухонную. В коридор пахнуло пастушьим пирогом. Оттуда вышла Поппи.

– Здорово, – сказала она, стягивая рукавицы.

Ого, она покрасила волосы – на один оттенок темнее ее натурального рыжего. У нее за спиной Оливия, все еще в школьной униформе, на цыпочках вышла из нашей спальни в коридор и, пользуясь тем, что Поппи не видит, сделала мне знак.

Чего?

Жонглировать?

Ловкость рук?

Кого-то будем дурить?

За долгие годы передвижения по дому на цыпочках мы с ней выработали толстенный словарь тайного языка жестов. В нормальный день я бы в секунды расшифровала кодовое сообщение – но только не сегодня, когда в черепной коробке у меня и так погромыхивал набор загадок. Трижды повторив один знак и не добившись от меня ничего, кроме озадаченной морды, Оливия решила проартикулировать послание, но тут Поппи стремительно развернулась, и она невинно уставилась на свои ногти.

– Тони ждет тебя там, – Поппи ткнула пальцем в дверь гостиной.

По ту ее сторону над чем-то заливисто ржал телевизор.

Я не имела ни малейшего представления, во что вляпалась на этот раз, но сил гадать все равно не было.

В комнату мы вошли вместе и обнаружили Тони раскинувшимся по диагонали на диване. Открытая банка «Боддингтона» у него в кулаке бросала вызов сразу и гравитации, и геометрии: праведно стояла вертикально под храп владельца. На лбу играли блики от зажженной елки в углу, напоминая, что на заполнение четырех свисавших с нижних веток декоративных носков у меня есть всего одна неделя.

Поппи вытряхнула мужа из дремы, и он встал, медленно распрямившись во весь рост. От руки с банкой на полу получилась тень в форме молотка.

Вот ведь черт, дошло до меня. Именно об этом Оливия и пыталась предупредить: меня ждала вздрючка от Тони. Я устремила на него безмятежный взгляд, уже лучше готовая к сцене… пусть даже и не зная, за что меня будут дрючить.

– Ты со своим учителем тусовалась сегодня? – спросил он.

– Ну да, – тут я, наконец, занервничала. – А что?

– Кто-нибудь, выключите уже этот гребаный телик! – простонала Поппи.

Оливия пошла выполнять просьбу, а я постаралась встать попрочнее на обе ноги.

– Мне сегодня звонила Опека, – всех моих социальных работников Тони называл Опекой. – Она целый месяц пыталась дозвониться до твоего тьютора, чтобы добыть физическую копию его учительского сертификата или чего-то там еще. Ее задолбало, что он все время сбрасывает звонки, она сама полезла рыться в Канторовских записях, и знаешь че? А ниче. Вообще. Этот мужик – жулик.

Поппи горестно качала головой. Оливия грызла наманикюренные ногти.

– Исусе, – сказала я и постаралась придать рту как можно более достоверную форму удивленного «О».

Внутри бушевала паника. Что еще они успели узнать, билось в голове?

– Слушай, я знаю, что ты фанатка этого чувака. Не видал, чтобы ты так занималась с самого… – Он наморщил лоб и зарылся глубоко в закрома памяти. – Короче, вообще никогда не видал. Но Опека сказала, что тут без вариантов, и ты больше ни под каким видом не должна с ним встречаться.

– Да зачем бы мне, если он мошенник? – пожала плечами я.

Тони совсем не надо знать, что только сегодня доктор Эссо дал мне с десяток причин зачем. И таких, игнорировать которые никак не получится.

– Затем, что ты упертая и себе на уме, – объяснил Тони. – И часто слишком скора на прощение, – он лениво улыбнулся мне. – В общем, держись от него подальше. Если Опека выяснит, что ты с ним встречаешься, я…

Левый глаз захлопнулся первым; правый повоевал немного, но вскоре тоже сдался. Вот так просто – взял чувак и вырубился. Банка продолжала горделиво торчать вертикально вверх, а вместе с ней и все остальное тело.

– Тони! – зловредно сказала я, громко, но так, чтоб не криком. – Ты меня тут как раз отчитывал.

Глаза со щелчком раскрылись обратно.

Он выпрямился и проверил уголок рта: не успел ли напустить слюней.

– Гммм…

– Ты собирался рассказать мне о последствиях, если я снова буду встречаться с этим тьютором, – напомнила я, кусая губы, чтобы не смеяться.

– Я знаю, – с профессиональной невозмутимостью ответствовал он, гладко ввинчиваясь обратно в тему. – Если Опека узнает, что я дал тебе опять с ним общаться, они снимут у меня еще очков со счета. А мы сейчас себе этого позволить не можем.

Я слегка осклабилась, чтобы по сжатым челюстям он не догадался, какая ярость бушует у меня внутри. Естественно, деньги… – только это его и волнует.

Ну да, стоило мне отыскать хоть кусочек правды… стоило моим поискам длиной, блин, в целую жизнь начать приносить плоды, как вот он, Тони, откуда ни возьмись, – готов выхватить все прямо из рук. Я все поставила на карту, чтобы узнать, кто такой доктор Эссо, только чтобы эта свора повылезала из всех щелей (сильно позже, чем они были мне реально нужны), и заявила, что они, дескать, знают лучше.

Передо мной нарисовалось мрачное будущее, которого требовал Тони, – будущее, где я больше никогда не встречалась с доктором Эссо.

В этом будущем я больше ничего не узнала о маме и так и осталась гадать, реален все-таки Верхний мир или нет. Того, что мы с Оливией приносили семье в эти дни, едва хватало на продукты и коммуналку, а Поппи и так уже работала гораздо больше, чем позволял закон, – да, я все это понимала, честно. Но то, другое, было важнее. Как будто прочтя мои мысли, Оливия изобразила, будто забрасывает таблетку себе в пасть и мучительно глотает.

План Б, дошло до меня – к счастью, на этот раз гораздо быстрее. Мы придумаем план Б, сообщала мне сестра.

Довольный, что сказал достаточно, Тони плюхнулся обратно на диван, рядом с Поппи.

– Люблю, когда ты таким тигриным голосом говоришь, – промурлыкала Поппи, наглаживая ему бицепс, не прикрытый рукавом рубашки поло.

Отвернувшись к Оливии, я сделала вид, что меня тошнит.

Через два дня почта принесла письмо.

Я его уже раз тридцать прочитала, а Оливия – только первый. Скрестив ноги и сделав морду кирпичом, она сидела на нижней койке, завернув свой костлявый остов по максимуму в одеяло. Весь день она так круто разыгрывала из себя адвоката дьявола, что я уже начала сомневаться, а игра ли это вообще. Сама я мерила комнату шагами, то и дело прислоняясь к радиатору, чтобы подзарядить батарейки.

Тони все еще паниковал, что деньги, которые платила ему Опека за нас, урежут, и без обиняков велел мне ни при каких обстоятельствах не выходить на связь с доктором Эссо. Опечное начальство тоже было не настроено отнестись к обману легко… и вот от их настроения зависело реально много. Пока я не стану совершеннолетней, моей настоящей мамой была не Надья Блэк и даже не Поппи, а Саутваркский местный совет. Хватило одного клика со стороны соцработника, чтобы заблокировать всю входящую и исходящую коммуникацию между моим и доктора Эссо телефонами. Она даже дала себе труд предупредить Джиббси и школьный штат не пускать его на территорию.

Я уже почти сдалась, когда Эссо нашел обходной маневр: прислал бумажное письмо в старом банковском конверте.

Огромное облегчение – получить себе еще кусок правды в лапы… но ведь и страшно тоже. Непонятно не только, как и что ему теперь ответить… но и стоит ли отвечать вообще.

– Слушай, я все равно не думаю, что оно того стоит, – объявила Оливия. – Этот парень – псих.

– А я и не говорю, что нет, – кисло сказала я – вполголоса, потому что если нам слышно телевизор за стеной, то и Поппи с Тони могут с тем же успехом подслушать наш разговор. – Но если есть хоть малюсенький шанс, что он прав… Я должна знать.

– Ты последнюю страницу еще раз прочти, – покачала она головой. – Вернее, предпоследнюю. Ту, где он совсем серьезный и пытается уговорить тебя ответить.

Она встала и пошла послушать под дверью, не идет ли кто, потом сделала знак: давай, мол, читай.

После той ночи Надья говорила мало, но в те несколько случаев, когда она все-таки доверяла мне свои мысли насчет Верхнего мира, было видно, как сильно она в него верит. В последний мой визит она все твердила, раз за разом: «Риа тебе скажет… она всем скажет, кто готов услышать».

Ты тогда была совсем крошка… так что ее слова обрели смысл только сейчас. Ты справилась со всем, что я на тебя вывалил. И ты единственный человек на свете, которому надо найти ее еще больше, чем мне.

Я знаю, что ОКНО, через которое я пробрался в Верхний мир пятнадцать лет назад, все еще открыто.

В тихие ночи я, честное слово, даже чувствую, как влажный ветер оттуда течет через подоконник мне в голову. Мне очень нужно попасть туда снова, Риа. Я уже выжал все что мог из физики и отцовской тетрадки, но этого мало – я хочу знать больше. Потому что твоя мама была права: ты мне скажешь.

Я положила письмо рядом.

– Ну, что думаешь? – спросила Оливию.

– Слушай, – она покачала головой. – Мы вместе смотрели то видео с камер наблюдения. Оно упоротое. То есть я хочу сказать, реально упоротое.

– Что. Ты. Думаешь, – повторила я уже раздраженнее (и плевать).

– А вот что. У чувака запущенный случай этого, посттравматического стрессового какеготам. Он совсем плох на голову. В толк не возьму, как ты сама этого не видишь? Думаешь, это совпадение, что он, по его словам, попал в этот свой магический Верхний мир в тот же самый день, когда случилась вся эта шняга на видео?

Я покачала головой.

– И не странно ли, что кроме того греческого чувака двухтысячелетней давности доктор Эссо – единственный, кто хоть словом обмолвился об этом месте?

Нет, я знала, что объяснять ей это все будет сизифов труд, но не ожидала, что она еще и станет катить на меня сверху камни.

Убедившись, что не достучалась, она нажала сильнее.

– Он вообще дал тебе хоть одно доказательство?

– Да, и я тебе его уже показывала, – я постаралась найти ответ попроще. – Большинство физиков полагает, что время на самом деле устроено не так, как мы его воспринимаем…

– Рианна, я тебе не про математические доказательства говорю! А про реальные, из жизни!

Я хотела ей ответить, что это одно и то же, и даже почти рот открыла… но сентенция, признаться, звучала дико даже у меня в голове. Так, наверное, ощущала себя мама, когда пыталась объяснить…

– О’кей, а как насчет купленных им Канторовских акций, которые взлетели на 50 000 процентов? – бросила вызов я.

Она разгладила пижамные штаны и откинулась на стенку, всю в пестрых цветочных обоях (Поппи поклеила их в тот день, когда Совет сообщил ей, что дадут девочек).

– А так, что он любит азартные игры и однажды ему повезло. Даже сломанные часы дважды в день показывают правильное время.

Ты что, не понимаешь? Это все про мою маму! – готова была заорать я вместо того, чтобы перебрасываться такими вот недопеченными аргументами… но свернуть разговор было бы как-то эгоистично.

И даже нечестно.

– Слушай, судя по тому, как это выглядело, и по его собственным реакциям… это он вроде как виноват в том, что случилось. И потом все последние пятнадцать лет бедняга прилежно собирал любые ошметки физики, которые только дали бы ему поверить, что он может вернуться назад во времени и все поправить.

– Ну да, и кого лучше всего заманить в эту дикую авантюру, как не меня? – саркастически закончила ее мысль я.

– Я не об этом.

– Нет, Оливия, наверняка об этом, – я твердо посмотрела ей в глаза.

– Ты злишься, я понимаю, – она сделала вид, что не заметила моих переглядок. – Иди сюда, посиди со мной.

Покочевряжившись немножко, я шлепнулась рядом на кровать, почти не поморщившись, когда торчащая матрасная пружина ткнулась мне в ляжку.

– Слушай, систер, – Оливия подвинулась ближе ко мне. – Я понимаю, что ты хочешь понять, кто была твоя реальная ма. Вот честное слово, я бы убила, чтобы узнать столько же, сколько ты.

Я старалась поменьше говорить при Оливии про маму, чтобы не напоминать лишний раз, чего она сама лишена. Но, естественно, она во все въехала с самого начала. Она наверняка знала меня лучше, чем я сама.

– Но так дальше нельзя, – Оливия положила мне руку на плечо. – Это нездорово и небезопасно и даже не настолько логично, как ты, видимо, думаешь. Да и вообще у нас уже есть в этой жизни все что нужно.

– Ты про эту пару пончиков в гостиной? – я рассмеялась – хотя бы просто чтобы разогнать боль.

– Между прочим, да! Ты только не пойми меня превратно, они, ясное дело, не идеал, но Тони нас никогда и пальцем не трогал, а Поппи исправно кормит и одевает. Они о нас заботятся, и они у нас есть.

До доктора Эссо я больше всего на свете хотела, чтобы меня удочерили. И за эти последние годы привыкла видеть в Поппи и Тони практически родителей. А в Оливии – родную сестру. Но даже стань оно официальным, неужели это меня остановит от попыток искать мою настоящую мать? Есть ли у меня хоть шанс нарыть в пространстве-времени что-то большее, чем просто чье-то воспоминание о ней? Переписать целую историю ради одной-единственной женщины?

Я рухнула на подушку и закрыла лицо руками. Хоть в черную дыру сигай, лишь бы поспать уже наконец нормально. Мы помолчали немного, но я знала, что Оливия внимательно меня слушает. Мы с ней целый час могли промолчать на пару и потом твердо знать, что услышали друг друга.

Ведя пальцем по зерну деревянной планки, поднимавшей мою полку над ее, я наконец ответила:

– Да. Могло ведь все быть гораздо хуже.

Я очень многое на самом деле принимала как должное… И мне реально было что терять.

– Плюс, – сияя, добавила она, – у тебя все еще есть я!

И стиснула меня в безжалостно тугих объятиях.

– Ты же знаешь, я ненавижу обнимашки, Лив. Ну пожалуйста.

– Еще ты ненавидишь маленьких козликов и двойные радуги, – она сдавила меня еще туже. – Но заслуживаешь их всеееееех!

– Вечно ты надо всем ржешь.

Я так и не смогла себя заставить обнять ее в ответ… но уже устала срывать на ней злость. И от того, что устала, – тоже устала. Я не во всем с ней соглашалась – далеко не во всем! – но не могла закрывать глаза на тот простой факт, что, в отличие от доктора Эссо, она-то всю дорогу была на сто процентов честна со мной.

– Сначала систерс, потом мистерс, – кивнула я (ее же собственные слова на том матче).

Пусть она и не понимает, как меня вся эта ситуация мучает внутри, но что есть, то есть.

– Всегда! – она наконец-то меня отпустила. – И давай вернемся к прежнему раскладу: я – чокнутая сука, а ты – разумная?

Это меня вконец добило. Мы ржали, пока у нас не заболели щеки. В какой-то момент Поппи просунулась в дверь – проверить, не подавилась ли опять Оливия жвачкой.

Я пообещала, что не стану писать доктору Эссо. А она – что выкинет любые приходящие от него письма. Через некоторое время Q-шифрованный файл со всеми данными на него самоуничтожится – Линфорд предупреждал об этом. И я никак не буду этому препятствовать.

Однако втайне я припрятала конверт с его обратным адресом – до того дня, когда мне понадобится ответить. Зная, что не могу подставить Тони или сама рисковать вылететь из их дома к чертям, я буду вести себя примерно. Буду делать вид, что все отлично, а если Оливия усомнится, совру. Та часть, что все еще жаждет ответов, будет жечь меня изнутри и горячее, чем прежде, но я найду способ ее пригасить.

Так что пусть нормальная жизнь идет своим чередом.

Пока.

Глава 17

Эссо: Сейчас

Директор Крачли

Жирные квадратные буквы на латунной табличке. Мистер Суини, теперь сжимавший в клешнях мой локоть, казалось, боялся человека по ту сторону двери даже больше, чем я. Прежде чем постучать, он приложил к ней ухо и несколько секунд прислушивался.

Изнутри наконец донесся приглушенный голос, и, стоило Суини повернуть ручку, как из кабинета, будто конфетти, порскнули двое ребят на год младше, едва не врезавшись в него.

– Смотреть, куда прете, вы, двое! – рявкнул Суини.

Тот, что впереди, захлопнул рот, оборвав смех, и окинул меня оценивающим взглядом, соотнося мессидж на телефоне с обликом новопомазанного бандита, о котором там говорилось. Потом коротко уважительно кивнул. По роли полагалось, чтобы я ответил тем же – так я и сделал, словив краткое, но почти духовное ощущение превращения из пацана в мужчину. Кажется, в какой-то момент инцидента в столовой я перешел в категорию VIP-ов и теперь мог смело хлебать шампанское с остальными местными знаменитостями.

Всю дорогу до директорского кабинета я пытался проанализировать снизошедшее на меня чудо прикладной жестокости – тот странный проброс от публичного унижения до внезапной победы. Это были явные происки Верхнего мира, которому, кажется, было что мне предложить – помимо подглядывания за временем. Какое-то суперменское неистовство… Не иначе как я теперь первый супергерой из реальной всамделишной жизни. И из Нарма вдобавок – вот откуда-откуда… но да.

В голове все вертелась отцовская писанина из тетрадки – аж между ушами похрустывало. На каком-то этапе он же и сам небось проделал весь этот путь – от сомнений и недоверия к растерянности и вере. Я в итоге кончил, как он, и мать меня, между прочим, предупреждала. Но значит ли это, что я совсем спятил – или, наоборот, прозрел? Я попытался представить себе материну физиономию, если я расскажу ей про все, что случилось с тех пор, как она отдала мне тетрадку. Физиономия представилась, но реакцию предугадать не вышло. Что она на самом деле знала? Даже если ма не верила в Верхний мир, она хотя бы читала о нем в отцовском дневнике. И наверняка он что-то где-то о нем говорил, пока еще был жив.

Суини сердито зыркнул, заметив, что я ухмыляюсь, и втолкнул меня в кабинет. В общем, его можно понять. В моих паранормальных видениях в столовой веселого было мало: небо в пулях, летящих в Надью и моих лучших друзей… Ди с дыркой во лбу. И посреди этого сверхъестественного месилова единственное, что меня заботило, – это выбить душу из противника. Да что со мной такое происходит? В какого монстра я превращаюсь?

– Входите! – проревел директор из дальнего конца комнаты.

Верхнему миру придется подождать. Сейчас у меня другие задачи: сделать вид, что страшнее крачливских проповедей ничего на свете нет. Между дурными предчувствиями, сегодняшним многообещающим чатом с Надьей и тем, что сейчас случится здесь, в кабинете, мячей в воздухе у меня было не так уж много. Мало, прямо скажем. И уронить их я себе позволить никак не мог.

У Крачли в офисе полированного дерева было больше, чем во всей остальной школе. Я сел. Суини остался стоять. Я был до странности спокоен. Крачли не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к единственному рациональному выводу: Ди подстроил драку; я просто защищался. Сотня свидетелей может это подтвердить. Нужно просто молчать, и через десять минут я уже буду снова с друзьями – купаться в лучах обеденной славы и гадать, как бы так половчее дожить до завтра.

Крачли усадил свою медвежью тушу в крутящееся кресло и расстегнул твидовый пиджак, предоставив пузу свободно слиться вниз через ремень. Чтобы понять, как работают люди типа него и Суини, нужно знать, где их таких делают.

В далеком 2000-м десятилетний пацан по имени Дамилола Тейлор шел себе домой, в Норт-Пекхэм-Эстейт (недалеко от нашей квартиры по той же улице). Он занимался в Пекхэмской библиотеке и часть дороги прошел в компании Джона Бойеги – да, того самого Бойеги из «Звездных войн», о котором судачили Спарковы дружбаны в среду вечером в Вест-Энде. Рискну предположить, что юный Дамилола собирался заниматься дома всякими нормальными для десятилетки делами: поспать; навернуть мяса с рисом; сыграть пару раундов FIFA; доделать домашку, пока родители не вернулись.

Однако до дома он не дошел. Два пацана на год старше всадили ему в ногу осколок стекла и бросили истекать кровью в чужом парадняке. Реальная история, че. Тогда такие случались на каждом шагу, и вот правительство решило, что нельзя дальше игнорировать шумиху, да и просрать такую возможность просто жалко. Оно объявило войну черной-против-черных преступности Лондона. А Пенни-Хилл, как водится, оказалась ровно посередине между двух основных фронтов – Брикстона и Пекхэма. Дорогущая программа по предотвращению преступлений, родившаяся из пепла этой войны, называлась «Трезубец» – по совпадению, точно такое же имя власти дали флоту военных подлодок, готовых кидать атомные бомбы во врагов Британии.

Вот этот-то «Трезубец» плюс дополнительное финансирование и поддерживающие программы и привели в Пенни-Хилл чуваков типа Крачли и Суини.

– Итак, мистер… – директор сверился с докладными карточками у себя на столе. – Мистер Эссо Аденон. Кстати, чисто из любопытства, откуда у нас такое имя – Эссо?

– Из Бенина, – ответил я. – Страна такая, маленькая, между Того и Нигерией.

– Оно что-нибудь значит?

– Ага. На тамошнем языке оно означает «вчера» и «завтра».

– Так которое из них? – они с Суини аж вперед наклонились в ожидании ответа.

– Оба. Так мне, во всяком случае, сказала мама.

– Какая-то жуткая путаница выходит, нет? – он усмехнулся, и Суини, решив, что тоже можно, рассмеялся вслед.

Такое мы уже проходили. Не в первый раз меня просят разжевать им мое имя на кусочки поменьше, попроще, чтобы легче было глотать. И я давно знал, какую не-реакцию должен выдать, чтобы сократить до минимума этот утомительный долбаный смол-ток.

Дотумкав, что в его мажорском веселье я участвовать не намерен, Крачли откинулся на спинку кресла и швырнул папку через весь свой стол вишневого дерева. Она, по идее, должна была свалиться с моей стороны, но не свалилась. У тебя это уже раньше с кем-то было, чувак, пронеслось у меня в голове.

– Ну что ж, рассказывай, как тебе удалось вляпаться в эту передрягу, Эссо.

Подождав секунд пять или шесть, он повысил голос.

– Я задал тебе вопрос. Как ты умудрился затеять драку у меня в столовой?

– Ничего я не затевал, – огрызнулся я. – Можете спросить кого угодно – все знают, что это была не моя вина.

– «Это была не моя вина», – передразнил он. – Если бы мне давали по фунту всякий раз, как я слышу эту фразу, я бы не торчал тут с вами, лапочками, за тридцать фунтов в час.

Суини алчно ухмыльнулся, продемонстрировав пару передних зубов в пятнах кофе.

– Что вы мне скажете, мистер Суини?

– Я… ну, м-м-м-м… – промямлил тот, явно не ожидая, что от него потребуется еще что-то, кроме зубастых улыбок.

– У меня мало времени, – предупредил Крачли.

– Я… не уверен, кто был зачинщиком, сэр. К тому времени, как я взял Эссо под контроль, Девонти Тено уже лежал на полу без сознания.

– Ах, Девонти Тено. Еще один поразительный сюрприз. Через секунду мы к нему вернемся. А мисс Рассел – где она была, пока разворачивалась эта сцена?

– Она подоспела даже еще позже меня, сэр. На другой стороне зала устроили свалку – это игра у них такая, идиотская, «свалка» называется. Там все дрались на полу за однофунтовую монету.

– А. Я смотрю, вы осваиваете местный арго, Суини.

– Только чтобы делать свою работу, сэр. – Он даже покраснел. – Мы с мисс Рассел были заняты – разбирали свалку. Потом я увидел, что Девонти и Эссо дерутся в другом конце столовой, и переключился на них.

– Отлично, – Крачли крутанул стул обратно ко мне. – Эссо, если бы ты заглянул вот в это свое досье, ты бы заметил одну любопытную тенденцию: рост количества замечаний и выговоров, параллельный неуклонному ухудшению оценок. Ты проделал большую работу, переключившись с вопросов академической успеваемости на самосаботаж.

Эту фразу он тоже уже явно не первый раз произносил.

– Мне неприятно это говорить, Эссо, но я такое уже неоднократно видел. В исполнении половины учеников этой школы. Это не только прискорбно – это уныло и скучно. Примерно как смотреть крушение автомобиля в замедленной съемке, – он водрузил локти на стол. – Ты, может быть, думаешь, что я просто черствый, бессердечный старый хмырь, но, к твоему сведению, мне далеко не безразличны ученики этой школы. И небезразлично то, добьетесь вы в жизни успеха или нет. И останетесь ли вы живы.

Эта его интонация и то, как они со Суини переглянулись, заставили меня задуматься о том, что вообще ему известно по поводу моей холодной войны с Ди и его братцем.

– Эссо, у нас много разных неприятностей в этой школе. И не только тех, которые заканчиваются замечаниями и выговорами, – он постучал пальцем по подбородку. – Я говорю о пенитенциарной системе Ее Величества. О тюрьме, Эссо. И я хочу, чтобы ты нам помог… чтобы ты помог самому себе.

У Суини была совершенно озадаченная рожа, но к этому моменту я уже на пять шагов опережал Крачли. Стало быть, ему нужна информация про Ди и парней из С. П. Д., которые безнаказанно бесчинствовали в Пенни-Хилл весь учебный год. И информацию эту он хотел получить от меня.

– Я буду с тобой честен, Эссо. Не думаю, что ты виноват в сегодняшнем инциденте. Девонти сидел на этом самом стуле, что ты сейчас, чаще, чем я могу сосчитать. И я очень хорошо отдаю себе отчет в том, на что способен этот неуправляемый парень, – он улыбнулся. – На самом деле, пока ты шел сюда, я велел Пёрди обыскать его личный шкафчик. Догадаешься, что она там нашла?

Я сидел, опустив голову, и ждал, пока он сам ответит на свой вопрос.

– Целый список вещей, которыми я даже владеть не могу законным образом. Сюрприз номер три. И я с уверенностью могу тебе пообещать, что больше ты его в Пенни-Хилл не увидишь.

При мысли о том, что это означало для Ди, я чуть умом не тронулся. А вторая моя мысль была про его маму, и как она будет разбита известием, что ее старшего исключили из школы. Конечно, она опять решит, что сама во всем виновата, – всегда так делала. Но даже вовсю сочувствуя этим двоим, я больше всего сочувствовал самому себе – да что там, я был в кромешном ужасе!

– Твой шкафчик, само собой, оказался чист, – заметил Крачли; я рассеянно кивнул. – А вот твое досье этим похвалиться не может. Дисциплина, Эссо.

Черт.

– И если добавить туда выговор, который я подумываю сделать тебе из-за сегодняшней драки, – продолжал он, – у меня будет более чем достаточно оснований для твоего перманентного исключения.

Он положил на стол лист бумаги – пустой, кроме школьной «шапки» вверху, – взял ручку и, так, чтобы мне было видно, написал:

Рождественский подарок

От кого: Эссо

Кому: мистер Крачли

Дальше поставил цифру «один», за ней – «Девонти Тено», и принялся нумеровать строки вниз. Медленно.

Ожидание – худшее, что есть на свете.

Дальше он повернул бумагу ко мне и толкнул через стол.

– Я написал здесь только одно имя, как видишь. И хочу, чтобы ты помог мне угадать остальные. Все, кого ты знаешь, из банды «Стреляй Потом Думай».

С. П. Д. была самой известной бандой Брикстона, и все равно я удивился, что он знает название и как оно расшифровывается. Кстати, слышал, что первый вариант был «Пыряй Потом Думай».

– Можешь выбирать, сказать нам все, потому что это: а) правильно, или б) чтобы не вылететь из школы. Или в) то и другое сразу. Мотивация целиком и полностью на твое усмотрение. А я, со своей стороны, гарантирую полную конфиденциальность.

Конфиденциальность.

Я покатал в голове это слово и поскорее засунул куда подальше. Все знают, что случается со стукачами. Этический кодекс был записан в виде граффити на каждой кирпичной стене отсюда и до моего дома, а прецеденты – вырезаны на наших детских сердцах. Типа той индианочки, которая видела, как ее друга пырнули на Камбервелл-нью-роуд, и рассказала Крачли. Говорят, ей он тоже пообещал конфиденциальность. Но это не помешало копам обронить ее имя на допросе главного подозреваемого – так, в порядке общего давления.

На следующей неделе ее убили средь бела дня прямо напротив дома.

Никаких свидетелей, само собой, не нашлось.

Костяшки болели – и местами кровоточили; густая усталость сдавила все тело. Кошмар с Ди и Резней, надвигающимися на меня из мрака, вылез непрошеным из глубин памяти. Я почти слышал хруст града на тротуаре… почти видел на заднем плане чертову Пекхэмскую библиотеку. Если это предвидение сбудется, как те первые два, мне суждено столкнуться с ними после заката – будущее, еще более вероятное после того, что я натворил на обеде.

Вот тебе, бабушка, и вилы: два выбора, одинаково поганых.

Настучать на Ди и сдохнуть к чертям или остаться человеком и вылететь из школы… и из маминого дома с шансами тоже. Что ж, такова жизнь, подумал я. Тебе дают проблему – ты находишь решение. Потом твоя проблема и твое решение трахаются втихую, пока тебя нет дома, и ты оказываешься с целым выводком новых проблем – можешь начинать нянчиться.

И ведь даже не к кому обратиться за помощью с этими чертенятами. А к кому тут обратишься? К матери? К ейному пастору? Точно не к Робу и Като…

Ни к кому из них, решил я.

Откинувшись на спинку, я испустил преувеличенный вздох, который даже как-то сбил эту парочку – Крачли и Суини – с толку.

– Сорян, – сказал я, – но я на самом деле на Рождество никому ничего не дарю.

Десять секунд мы с директором пялились друг другу в глаза, сосредоточенно и так тихо, что слышно было, как тикают часы и у Суини чешутся руки.

Наконец Крачли нарушил молчание.

– Я в тебе глубоко разочарован, – он покачал головой. – Но совсем не удивлен. Просто интересно, когда до вас дойдет, что если хочешь играть на Уимблдоне, надевай белое.

Он перевел взгляд на Суини.

– Отведите его в камеру предварительного заключения и присматривайте до конца дня. И позаботьтесь, чтобы ему перевязали руки. Он мне уже весь ковер заляпал.

Впрочем, он еще и до двери меня проводил – чтобы выдать последний отеческий совет.

– Я дам тебе время до завтрашнего утра, чтобы ты как следует поразмыслил. Когда передумаешь, можешь прийти к мистеру Суини или прямо ко мне. Это хороший шанс, Эссо, имей в виду – Пенни-Хилл не хочет прощаться с тобой.

Он дважды сложил бумагу, сунул мне в боковой карман и выставил вон.

Комната для наказаний была на верхнем этаже. Каждые две ступеньки Суини оборачивался и одаривал меня этой своей тонкогубой улыбочкой, не разнимая рта.

Нашей встречей с директором он остался доволен – аж какая-то упругость в шаге образовалась. Крачли не только достаточно ему доверял, чтобы посвятить в свой план, но и попросил помощи в исполнении. Суини наверняка уже прикидывал, на сколько возрастет его зарплата, когда объявят очередные повышения по службе.

– Надеюсь, ты примешь верное решение, – сказал он на последнем лестничном пролете. – Мы с мистером Крачли не блефуем. Ты бы лучше боялся того, на что способны мы, чем угроз этих гопников из С. П. Д.

Как ни странно, его гнусная рожа подала мне одну идею. Можно сказать, даже план.

Я провел рукой по перилам, прикидывая, когда начать. Слишком рано, и Суини подумает, я недостаточно ловок, чтобы справиться с ситуацией. Слишком поздно, и он решит, что у меня кишка тонка. Идеальный момент представился сам, когда он опять напялил эту свою самодовольную ухмылку.

Сейчас или никогда.

– Кеми Харпер, – пробормотал я совсем тихо, но он-то услышал, я это точно знал.

– Прости, что?

– Кеми Харпер, – повторил я. – Вы ведь с ней знакомы, да?

Глаза у Суини запрыгали по сторонам; он нервно поскреб редеющую макушку. Широкий пружинистый шаг мигом сменился неуверенным шарканьем; подошвы через раз скребли по полу.

– Не понимаю, какую игру ты ведешь, Эссо. И я…

– А как насчет Джоди Паун? Хоуп Нгози? Лианны Дэвис? – вбросил я. – Ну, про Лианну в основном слухи, о’кей. Может, и вздор, да, но я могу накидать еще вариантов, если хотите.

– Тсссссссс! – он сцапал меня за локоть и мигом втащил в ближайший пустой класс. – Эссо, ты понятия не имеешь, во что ввязываешься. – Он быстро оглянулся, не ошивается ли кто в пределах слышимости. – И никаких доказательств у тебя все равно нет. Так что просто держи рот на замке, пока тебя кто-нибудь не услышал.

– Вы смеетесь, что ли? – я даже не позаботился понизить голос. – Да половина Пенни-Хилл все про вас знает! Че, думаете, раз у них уже пару месяцев как возраст согласия, вы типа в безопасности?

Он все еще цеплялся за мою руку – достаточно сильно, чтобы скоро стало больно, но пусть его повисит еще немного.

– Я только надеюсь, что вы поступите правильно, мистер Суини. С Крачли, знаете ли, шутки плохи. Помнится, кто-то мне недавно об этом говорил…

Этот аргумент перевернул ему всю рожу вверх тормашками.

– Слушай, чувак, – шепнул я ему в самое ухо. – Я буду помалкивать про твою гадкую и жалкую внеклассную деятельность. – Это обещание я держать точно не собирался; Надья уже давно собиралась на него настучать, а я – подписаться подо всем, что она соберется сказать, но продавать все равно надо было задорого. – Тебе только и надо проследить, чтобы меня не исключили. Какие бы там подлые планы Крачли ни лелеял на этот счет. Разберись с этим, бро.

Суини серел на глазах. Эта дрянь не заслуживала свободы, не говоря уже о работе. Он отчаянно закивал, ожидая моего последнего слова.

– А теперь, – холодно закончил я, выныривая из своих мыслей, – отпусти на хрен мою руку.

Глава 18

Риа. 15 лет спустя

По дороге домой я затрекила посылку и узнала, что ее уже доставили.

Упаковку я порвала чуть не зубами, как пещерный человек, встав прямо под коридорной лампой, чтобы мои новенькие бутсы предстали во всей красе. Во всей команде только у Марии были такие. Ну, на самом деле ей купили Predators за двести сорок фунтов, а мне – адидасовские Preditos за полцены, с нарисованными, а не рельефными полосками. Само собой, классические, черно-бело-красные. Стоит только отойти от вечных ценностей, и привет – начинаются всякие Берберривские принты и неоновые огоньки вдоль мыска.

Завтра обещали Рождество – бутсы были моим подарком самой себе. Поппи сегодня утром выдала мне бабла на них, буквально на хвосте видео-месседжа от Джиббси: через две недели я выхожу на финал кубка колледжа. Когда я добралась до школы, Оливия уже всем раззвонила. Возбудилась еще почище моего. Она знала мои расписания кардио и стретчинга и частенько, завалившись домой после тусы с друзьями, находила меня храпящей на кровати с импульсными генераторами на бедрах и креатиновым шейком на тумбочке, потому что утром у меня первым делом воркаут.

Я прислонила мокрый зонт к стене. Вдоль всего коридора и по периметру дверной рамы сверкала мишура. От рождественских прибамбасов теплело на сердце, но какая-то часть меня уже мечтала, чтобы праздники поскорее закончились. Новый год давал шанс перезагрузиться… сменить стратегию. Всего несколько дней назад я вскрыла то письмо от доктора Эссо и уже ломала голову, как теперь тайно наладить с ним связь. Правда, я себе пообещала сначала дать всем остыть, толком попраздновать и начать действовать или хотя бы думать о действиях только после.

Я двинулась к себе в комнату, сгорая от нетерпения примерить новое секретное оружие и убедиться, что бутсы прислали правильные, на полразмера больше, как я и просила. У дверей гостиной стояли Поппины туфли, а рядом ботинки Тони и «доксы» Оливии. Странно, подумала я, все дома, а так тихо. Телик не орет, Оливия не стрекочет по телефону, Поппи не кричит ей «потише!»… даже квелый Тони не всхрапывает на диване. Крадясь в гостиную, я подумала, чем черт не шутит, вдруг взломщики проникли в квартиру, связали их и заткнули рты. Но нет, все было в порядке: семейство восседало на своих обычных местах.

Оливия глазела в окно. Поппи зарылась лицом в ладони. И только Тони в упор смотрел на меня.

– Че случилось? Война началась? – пошутила я, но сердце как-то нехорошо затрепыхалось.

Неужто они как-то пронюхали, что я собираюсь связаться с доктором Эссо, и теперь строили заговор меня остановить?

– Сядь, Риа, – Тони показал на стул посреди комнаты, поставленный явно ради цели сегодняшнего собрания.

Я посмотрела на Оливию, надеясь, она подаст мне какой-то знак: что вообще происходит – очередная хрень… или она чего-то наврала нам во благо, так как врать, если дойдет до дела, наш кодекс не запрещал? Но Оливия притворялась, что не чувствует, как я сверлю ее взглядом.

Ладони Поппи дрожали: под ними она плакала. Нет, это никакая не война, внезапно догадалась я.

Это налет.

– Риа, я думаю, тебе лучше будет сесть, – повторил с нажимом Тони.

Инстинкт «драться или спасаться» взял меня за горло.

– Да я уж постою, – мрачно отозвалась я.

– Поверь, так тебе будет легче.

– Может, у тебя это и в первый раз, но у меня – нет. Останусь на своих двоих.

Поппи зарыдала громче.

– Что ж, это честно, – Тони тоже встал (доски под ним заскрипели и прогнулись). – Как ты, наверное, заметила, дела у меня какое-то время шли не очень хорошо. И Поппи слишком долго вывозила нас всех на себе – дольше, чем она того заслуживает, – он потер загривок. – В следующем месяце мы перебираемся в маленький городок в Девоне. Мы всегда хотели это сделать, и Поппи думает, что смена обстановки благотворно на нас повлияет. Но есть еще кое-что… и оно разбивает нам сердце, честно, потому что… мы больше не сможем заботиться о тебе. Мы вдвоем едва-едва наскребли денег на переезд. – Он помолчал. – И если пожертвуем еще хоть чем-то, нас это окончательно сломает.

Меня чуть не разорвало. Все эти четыре года я работала этому говнюку поварихой, уборщицей и психотерапевтом. Я в буквальном смысле вытирала его блевотину с кухонной раковины. И всегда напоминала себе, что он при случае сделает для меня то же самое. Что я ему небезразлична.

– Прости, – сказал он, и большая слеза, сорвавшись с подбородка, с глухим стуком ударилась об пол.

Поппи выглянула из ладоней: ее стеклянно-голубые глаза плавали в потеках туши.

– Прости, Риа… Мне так жаль… – Она все дрожала мелкой дрожью. – Я знаю, это несправедливо. Ох, почему мы не можем сделать для тебя хоть немного больше…

Перед глазами встала наша первая с ней встреча один на один. Я сказала, через сколько приемных семей уже прошла, а она пообещала (тоже утопая в слезах, совсем как сейчас), что мне никогда больше не придется искать себе новый дом.

Оливия в углу щеголяла набрякшими под глазами мешками. Выходит, мы с ней – как два непарных носка, которые Тони и Поппи некоторое время пытались носить… Поносили и бросили. Но годных носков из нас так и не вышло. Одно сплошное неудобство – того и гляди выкинут. Мы просто забыли об этом.

Я знала, что время оглядываться назад и анализировать (все эти «что, если», и «если бы только», и «в следующий раз») скоро придет. А сейчас мне полагалось поработать хорошей девочкой. Они всегда на это надеялись, приступая к таким вот разговорам. И я залезла поглубже в себя и нашла там свою самую кроткую, самую снисходительную улыбку.

– Стало быть, мы с Оливией должны вам прощальную вечеринку?

Тони и Поппи переглянулись. Оливия совсем утонула в диване и покрепче зажмурилась.

– Гм… Плимутский совет сообщил, что они смогут платить нам за одного приемного ребенка. Но только за одного, – Тони прочистил горло и закончил. – Так что Оливия остается с нами.

С каждым слогом нож втыкался мне в спину – глубже, глубже, глубже… Комната вокруг меня вдруг поползла во все стороны сразу, стремительно расширяясь, пока от меня не осталось крошечное пятнышко.

Крапинка.

Точка.

Невидимая.

Несуществующая.

Ты должна была знать, сказал голос внутри. В конце концов, Оливия всегда была бойцом и просто сделала все, что могла, дабы отвоевать и закрепиться на отвоеванном. Интересно, как давно она это от меня скрывала? Пока я носилась по полю с мячом, она была тут, на диване, умело наигрывая на сердечных струнах наших приемных родителей, и смогла убедить их, что эта дочка – более приветливая, симпатичная, простая, – куда лучший выбор. Может, она даже рассказала им про письмо от доктора Эссо, про мою настоящую маму… или просто какой-то из миллиона других секретов, которые клялась хранить пуще могилы. Сколько раз она играла словами типа «сестра» и «навеки»… Столько же, сколько притаскивалась домой вся в кусках после того, как ее унижал очередной дружок-раздолбай или мимолетный кекс.

Это я собирала ее обратно. Всегда я.

Это на моем плече она рыдала каждую ночь. Каждую. Долбаную. Ночь. А теперь даже в глаза мне не смотрит. Я была в такой ярости, что не чувствовала к ней ничего, кроме белой ненависти. И да, скоро мы окажемся в одной комнате, и тогда я объясню ей, что чувствую, и в таких выражениях, которые она до конца своих дней не забудет.

– Оп…п…п…пека звонила, – продолжал Тони, усердно давясь словами. – Сказала… э-э-э… для тебя есть койка в интернате неподалеку. Они могут для тебя ее придержать до понедельника. А мы устроим тебе славный рождественский уик-энд… напоследок.

Это слово – «интернат» – разбудило что-то, похороненное глубоко внутри. Где-то у меня в ДНК прятался слепок прошлой Риа, которая прошла по касательной к этой кровавой бане и чудом осталась жива. И поклялась себе никогда, никогда в жизни туда не возвращаться. У меня задергался правый глаз, то закрываясь, то открываясь, как затвор сломанной камеры. Кажется, организм пребывал в непонятках, дать мне наблюдать за разворачивающейся катастрофой или лучше милосердно спрятать ее от меня.

И ведь всего несколько дней назад Оливия уговаривала меня прекратить все контакты с доктором Эссо – единственным звеном, соединяющим меня с моей настоящей мамой! Только чтобы предать, бросить самой! Это было больно. И еще больнее – что я не найду в себе сил остаться на уик-энд, как хотел Тони, и уеду в интернат прямо сегодня, сейчас, и пропущу Рождество.

В полной тишине я прошла через комнату, мимо Тони, мимо Поппи, мимо Оливии… – к елке. Плясали волшебные огоньки. Дева Мария глядела с верхушки, голубая и керамическая. Подарки, которые я своими руками для них завернула: бритва поострее для Тони, ножной массажер для Поппи, ретро-фотоальбом для Оливии, набитый нашими лучшими похождениями… все так и лежало там, нетронутое. И, отвязывая с самой нижней ветки свой рождественский носок, я подумала мысль, настолько печальную, что аж улыбнулась: я ведь здесь на год дольше Оливии.

И все равно они предпочли ее.

Я вышла из комнаты, не проронив ни единой слезинки.

В следующем моем доме места для этого больше не будет.

Глава 19

Эссо. Сейчас

Последние два часа мы с мистером Суини провели вдвоем в комнате для наказаний. Не разговаривая и даже не глядя друг на друга. Не знаю, правильно ли я сделал, что стал ему угрожать. Пока моего дядю не депортировали, он все время сыпал западноафриканскими поговорками, в которых почему-то всегда фигурировали животные. Вот такими, например: «Если к тебе в дом заползла змея, открой дверь и дай ей выползти вон; если зажать ее в угол, она вцепится тебе в глотку». Шантажируя Суини, я оставил ему три возможных выбора: вцепиться мне в глотку прямо сейчас, потом, попозже или вообще никогда. Бьюсь об заклад, что на первые два варианта у него кишка тонка – слишком перетрусил, – но из головы все равно не шла мысль: а что, если я ошибаюсь?

И потом, какие варианты есть у меня? Пенни-Хилл – уже самая гопническая школа в округе. Куда мне идти, если меня исключат? С другой стороны, если я настучу, как того хочет Крачли, все парни из С. П. Д., которых я запишу в этот его долбаный список, на следующей же неделе либо сдохнут, либо заделаются новообращенными пацифистами. Какой же это выбор? Так, надгробия разного цвета, но все одно – надгробия. Битву с Ди я сегодня утром выиграл… но явно нацелился проиграть другую, куда более значительную – вечером.

Как только прозвенел звонок, я вылетел из комнаты и влился в толпу человек в тысячу, штурмовавшую двери школы и жаждавшую свободы. Краем глаза я заметил Роба и Като, змеившихся через эту кашу, чтобы поскорее нагнать меня.

– ЧУВААААК! – проорал Като, чуть не жуя собственные кулаки, оба сразу. – Я в жизни не видел такого крутого камбэка, мужик!

– Да ну? – вяло отозвался я.

Кажется, драка была уже миллион лет назад. Удары в башку, видимо, не прошли даром: извлекать воспоминания с каждой минутой было все труднее.

– Ты, блин, ваше размазался, бро, когда его колотил. Хук! Апперкот! А потом уже стоишь такой над Ди и рукава по локоть в крови, и глаза такие темно-серые, бро. Я прямо ущипнул себя, чтобы проверить, не снесло ли у меня, часом, крышак, – он благодарственно возвел глаза к потолку. – Охренительный обед, просто охренительный, чувак!

– Выглядишь ты, кстати, погано, – добавил от себя Роб.

Все их комменты шли как-то стороной: я до сих пор был по уши в собственных мыслях и едва фиксировал, что они там вообще несут… а заодно и то, что все вокруг тыкают в меня пальцами и пялятся во все глаза. Прикольно: получаешь, что всегда хотел, а оно совсем не похоже на то, чего ты ждал. И так, между прочим, всегда. И никто тебя не предупредил. Такое дело – победа…

Мимо прошла Надья, держась за лямки рюкзака. Нас она не заметила.

– Как думаешь, теперь она тебя наконец заметит, бро? – поинтересовался Като, провожая ее взглядом. – Ты ведь типа настоящий бандит, все дела.

– Че ты сказал?! – вскипел я.

Нет, я прекрасно слышал, что он сказал, до последнего слова, но хотел дать ему шанс сдать на попятный, пока не получил наезд в ответ.

Он, сука, смотрел мне прямо в глаза и молча лыбился.

– Пошел на хрен! – сказал я и двинулся прочь.

Максимум, что я смог сделать, чтобы не дать себе взорваться. Я вообще-то привык, что Като ляпает всякое говно без разбору и временами отвешивает под дых, но что-то в том, как он сказал это сейчас… и выражение у него на роже… Нет, на сей раз он переступил границу. Особенно после всего, через что я прошел. Через что мы прошли.

– Спокойно, босс! – он кинулся следом и схватил меня за локоть. – Че ты такой чувствительный, а? Это ж так, добрый стеб.

Никакой это был не добрый стеб. Он меня опустил, недооценил меня, как и все остальные сегодня. И сам это, сука, знал.

Я развернулся к нему.

– А когда ты Кайли клеил у меня за спиной, это тоже был стеб?

Он скосил глаза в сторону и нарочито так выпустил воздух, но эту долбаную ухмылочку с лица не стер.

– Ну, мужик, это ж было три года назад…

– И ты с тех пор так и не извинился! Я не позволю тебе испортить то, что намечается у нас с Надьей.

Глазами он со мной по-прежнему не встречался, но я уже нависал прямо над ним и мерил взглядом сверху вниз и обратно. Он, ясное дело, понятия не имел, какой большой пожар я пытался погасить последние двадцать четыре часа, – пока не помог плеснуть в него бензину. Но в первый раз за все пять лет нашей дружбы я чувствовал, что знаю о нем все, что нужно знать. И готов поделиться с ним этим знанием.

– Я сегодня много разных точек соединил, – произнес я с тем же спокойствием, с каким разговаривал со Суини пару часов назад. – И кое-что понял. Всякий раз, как я реально стараюсь что-то сделать, чего-то достичь, ты первым начинаешь меня стебать. Называешь ботаном, когда я задаю вопросы в классе, находишь способ унизить, когда речь идет о девчонках. И я теперь знаю, почему ты так поступаешь: тебе надо, чтобы я чувствовал себя говном, потому что тогда ты сможешь почувствовать себя героем. Потому что глубоко внутри, – я ткнул его пальцем в грудь, – ты знаешь, что твоя жизнь не стоит жвачки на подошве моего кроссовка. Ты – грязь, бро! Ты меньше, чем грязь, и ты сам это знаешь.

– Спокойно, бро, – попробовал вмешаться Роб. – Просто расслабься…

– Ни фига я не расслаблюсь! – крикнул я, разворачиваясь к нему. – И тебя слушать тоже не буду. На ланче я сказал тебе остаться со мной. Ты, сука, знал, что назревает, ты знал, что мне нужна твоя помощь, и ты на хрен бросил меня одного.

– Друг, я не знал, что Ди на тебя вот так нападет. – Он, кажется, был реально расстроен от такого наезда. – Все совсем не так серьезно, как ты сейчас пытаешься представить.

– Так в том-то и, на хрен, проблема! Ничто не достаточно серьезно, если ты сам не решил, что достаточно. Ты со всеми говоришь свысока, когда на самом деле ты во всем – полное говно. Ты никогда даже не притворялся, что тебе есть дело до того, что важно мне. Ты – эгоистичный, бесполезный мусор!

Мы торчали в холле, как три камня посреди русла реки. А река – она текла со всех сторон мимо.

– И знаете что? Я больше не дам вам тянуть меня вниз.

Я зашагал к дверям, радуясь, что они смотрят мне вслед и видят, как вся школа только обо мне и говорит.

Небо снаружи выглядело совсем не так, как утром. Дождевые тучи куда-то подевались. Их место заняли такие пушистые пятнышки, рассыпанные по фону цвета кровавого апельсина. Когда я наконец-то засек Надью, она уже прошла пол-улицы. За обедом мы закончили на хорошей ноте, и мне не терпелось проверить, нельзя ли еще открыть новых территорий. Ну, и вообще после такого дня не мешало поговорить с кем-то здоровым на голову. Даже если потом прийти домой на двадцать минут позже.

В кармане завибрировал телефон. Я выхватил его так быстро, что чуть не уронил, но поймал вовремя, чтобы разглядеть уведомление на главном экране.

Мама:

Кино в восемь смотрим или как?

При всем ее упрямстве это было реально круто, что она вот так взяла и первой протянула оливковую ветвь. Надо было написать ей что-нибудь типа:

Закажу фиш-энд-чипс.

Выберешь фильм?

Да только ни одно из верхнемирских видений не сопровождалось временной меткой – хрен его знает, где я буду в восемь часов. Что еще того хуже, Надья впереди уже почти скрылась из виду. Учитывая все, что я сегодня видел и предвидел, это, возможно, мой последний шанс реально с ней поговорить. Побыть вместе. Маминой эсэмэске придется подождать.

Чтобы догнать эти голенастые ноги, мне пришлось перейти с легкой рыси на неуклюжий спринт и обогнуть еще одну группу народа из нашей школы. Надья уже сворачивала в боковую улочку.

– Ты кто и чего тебе от меня надо? – повелительно рявкнула она, не глядя на меня и не сбавляя шага.

– Это я, Эссо.

– Господи, Э! – она зашлась смехом, мигом растопившим всякую неловкость. – Я думала, это сталкер какой-то меня преследует.

– Ну, я типа хотел еще раз поздороваться, все дела. Мы вроде как не договорили за обедом. Э-э-э… чего типа скажешь?

– Серьезно? – она опустила глаза на мои костяшки и ахнула, увидав кровавые пятна на бинтах. – Я слышала про драку. Ты в порядке?

По ощущению оно было гораздо хуже, чем с виду, но я все равно ухмыльнулся и ответил:

– Ты бы на противника посмотрела.

– Думаешь, ты теперь ужасно крутой, – она покачала головой, подтянула потуже лямки рюкзака, плотнее прикрывая спину, и через несколько шагов сошла с тротуара на дорогу, словно желая придать весу своим словам. – Но ты должен быть очень осторожен, Э. Сам говорил: Ди и ребята из С. П. Д. дел на полпути не бросают.

У меня в животе сгустился холодный ком.

Она была права. Самым умным ходом с моей стороны был бы купить мир с Ди своим унижением. Остаться на полу после его тумака, стерпеть нескончаемые смешки и указующие пальцы, прилагавшиеся к поражению. Но все это полюбас уже в прошлом.

– Если я вернусь после каникул и кого-то из вас не увижу, то сильно расстроюсь, – сказала она.

– С каких это пор ты так обо мне беспокоишься? – кинул я, молясь, чтобы она заглотила наживку.

– Обоим вам нужно просто остаться в живых, – отбрила она.

Надья была совершенно серьезна. Я поддал ногой камешек, сам думая о том же. Нет, я точно не хотел, чтобы кто-то умирал, и Ди, возможно, тоже. Война совсем не такая гламурная, какой кажется в фильмах и песнях. Правда ранит, а полная правда мучительна. Спарк когда-то хвастался мне, как замочил первого чувака – то есть реально замочил, совсем. Хвастаться-то он хвастался, а сам за закрытыми дверями не мог ни спать, ни есть и неделями не выходил из дома.

Надья вытянула шею и заглянула мне в лицо.

– Ты меня вообще слушаешь?

– Знаешь же, что да. У меня просто столько мыслей в голове, которые надо додумать. Ты себе не представляешь сколько.

– Э, ты меня временами просто вымораживаешь, ты в курсе? Я тебе уже столько про себя рассказала. И всякого неловкого, между прочим, тоже.

Я молчал и глядел на машины. Не мог же я просто взять и рассказать ей про свои видения… – особенно про то, в столовой, с пулей. Мало того, что она задумается, насколько часто я о ней мечтаю, так наверняка еще просто назовет психом и свалит. Тут уж к гадалке не ходи.

– Думаешь, еще кто-то в школе знает, что у меня диабет? Думаешь, я бы стала приглашать Джанин и Кеми на наш сай-фай киномарафон в прошлом месяце?

– Нет, не думаю.

– Вот именно. А ты – знаешь. Так что теперь твоя очередь. Давай, колись.

– Надья, это все реально не важно.

– А я думаю, важно. Иначе ты не ушел бы в эти мысли так надолго.

И она выжидательно уставилась на мои губы.

Вообще-то она была права, и уже не в первый раз. Глубоко внутри меня и правда распирало во всем признаться. Я хотел, чтобы она знала и понимала обо мне все. Но еще глубже я хотел, чтобы она все из меня вытащила, сама, по кусочку. Като я вывалил всю информацию слишком легко, и поглядите, как оно все обернулось. Надья, в отличие от него, не сволочь, но если в итоге она поведет себя так же, я хотя бы буду знать, что был осторожен.

– Обещаешь, что не станешь смеяться надо мной или фотографировать?

– Эссо, ты же понимаешь, что этого я обещать не могу, – коварная улыбка расцвела на ее физиономии. – Зато могу обещать, что все останется строго между нами.

– Ну хорошо. – О’кей, я, по крайней, мере, поборолся. – Значит, так. Сегодня утром я попал под машину.

На этом я вообще-то и собирался остановиться, но одна эта фраза уже сняла такой вес у меня с плеч, что я не смог противиться желанию вывалить наконец все.

– И с тех пор я вижу случайные проблески будущего.

После долгой паузы она покачала головой.

– Ты иногда такой придурок, Э.

Я остановился как вкопанный, вытащил из штанов рубашку и показал обесцвеченную шишку на боку.

– Смотри. Вот тут в меня врезался «Рейндж-Ровер». – Реакцию мне понять не удалось, поэтому я продолжил с еще большим нажимом. – После того, как на меня наехали, я очнулся в какой-то фантазии и увидел некоторое количество проекций самого себя. На одной почему-то были наушники производства «Кантор» – прикинь? Когда я шагнул в одну из проекций, у меня случилось три видения будущего. Типа как путешествие во времени, но когда трипует только твое сознание. А потом два из видений случились в реальной жизни. Сбылись. Оба – сегодня. И это не может быть простым совпадением, что все случилось в тот же самый день, когда я нашел отцовский дневник и прочитал там про это чокнутое место, которое называется Верхним миром.

Я замолк, чтобы набрать воздуху и увидел, что она глядит на меня с вежливым недоверием.

– Я серьезно. А потом на обеде, когда Ди меня вырубил, я… типа вырубился, а когда пришел в себя, опять схлопотал видения. Когда я бил его в ответ, я был ужасно горячий, прям как вулкан, и параллельно чувствовал, что движусь сквозь время со скоростью улитки. Ну, вот в целом и все.

– Значит, поэтому вы за ланчем перетирали что-то про путешествия во времени?

Я нервно кивнул.

– Гм-м-м, – она почесала подбородок. – Ну что ж, у предвидений слеш путешествий во времени, о которых ты говоришь, на самом деле может быть свое логическое объяснение. Плюс ты предъявил мне осязаемое доказательство, что авария действительно случилась. Есть только одно, чего я в упор не понимаю: почему у тебя на этом месте кожа такая серая?

– Да иди ты, Надья.

Она согнулась пополам, чтобы просмеяться, и некоторое время пыталась взять себя в руки. Я себя чувствовал полным идиотом. И выражение жалости у нее на лице мне тоже совершенно не нравилось.

– Прости, Э. Не стоило мне так шутить. Слушай, я в это, конечно, не верю. Но могу судить по твоему глупо-серьезному лицу, что веришь ты. И это сейчас самое главное. Очень сочувствую по поводу утренней аварии. Это полное говно, но я рада, что ты в порядке.

Она опять надела серьезное лицо.

– А теперь сбавь обороты, потому что я хочу лучше все понять. Ну, типа больше деталей, больше объяснений.

– Ха, так объяснений у меня никаких пока нет! Я даже не уверен, что смогу пересказать все более внятно, чем уже пересказал.

– А ты уверен, что у тебя нет симптомов сотрясения мозга? Кто у нас сейчас премьер-министр, помнишь?

– Надья! – застонал я. – Ты об этом со мной собралась болтать или о чем?

Она посмотрела на небо.

– Кстати сказать, тебе крупно повезло. Путешествия во времени – моя любимая тема в фантастике, так что я прямо ни разу не возражаю о них поговорить.

Ну еще бы она возражала! Эта девочка еще когда сказала мне, что собирается подаваться в университет, чтобы изучать там физику. А когда не нянчилась со своими мелкими братцами, зарывалась по уши в какой-нибудь роман страниц эдак на четыреста. Я ругал себя, что не заговорил с ней раньше, но тут в голову пришла идея, которая, пожалуй что, могла бы все мне компенсировать.

– А что если так: ты мне объяснишь, как путешествия во времени устроены в кино и в книгах, которые ты прочитала, а я после сегодняшнего семинара расскажу все про то дикое говно, которое видел, пока сам путешествовал. Идет?

– Идет, – ответила она и пожала мою протянутую руку.

Лицо ее стало строгим. Она прижала палец к губам. Прошла секунда… две… три… пять… Я изо всех сил старался не отсвечивать, чтобы она могла спокойно подумать.

– Итак, на базовом уровне существует два типа путешествий во времени, – выдала она, наконец-то вернувшись в реальность.

– Оооо’кей.

Интересно, сколько полезного она сумеет извлечь из того немногого, что я ей сообщил?

– Первый – тот, который показывают в фильмах типа «Машина времени в джакузи» и «Мстители: финал», – она опять слегка уплыла. – Не уверена, понял ли кто вообще, что за адище творится с наукой в «Мстителях»… Короче, при путешествиях первого типа ты можешь перемещаться во времени назад или вперед и менять там всякое. Например, в «Джакузи» герои отправляются назад, в восьмидесятые, и один из них использует знания о будущем и изобретает некий Lougle, который представляет собой бесстыдную копию Google. Ну, и как следствие становится мульти-газиллионером.

– Ага, я его посмотрел, когда ты посоветовала. Смешной такое фильмец, че.

В кармане еще несколько раз провибрировал телефон, но я на него забил.

– Второй тип путешествий во времени, – продолжала Надья, – можно найти в книге «Гарри Поттер и узник Азкабана».

По моей отвисшей челюсти она вполне могла заключить, что я жду деталей так, словно от них зависит моя жизнь.

– Гермиона и Гарри там пользуются одним магическим девайсом, чтобы отправиться назад во времени, но понимают при этом, что, даже попав в прошлое, они не могут менять там ничего, что уже видели случившимся. В этой версии, если ты увидел какую-то часть своего прошлого или будущего, она, считай, уже высечена в камне.

– А как насчет тех кусков будущего, которых ты не видел? – спросил я. – Они тоже в чем-то там высечены?

– Если ты задашь этот вопрос десяти самым умным физикам в мире, они не дадут тебе единогласного ответа.

Ох.

Есть ли мне еще, на что надеяться?

Мы были недалеко от камбервэллской лужайки – через ограду парка свешивалась знакомая ветка, похожая на палец; в воздухе крепчал запах ребрышек барбекю. Мне еще надо было на автобус, зато Надья жила всего в паре минут пешком отсюда. Времени оставалось до зарезу мало.

– Самое странное, – продолжала вещать она, – что многие знаменитые ученые, которые капитально вкапывались в теорию путешествий во времени… порядком поехали крышей. Никто в точности не знает, ни насколько это фиксированная материя – будущее, ни какая версия путешествий больше похожа на правду.

Она задумчиво посмотрела на облака.

– Поверить не могу, что мы сейчас обсуждаем путешествия во времени в практическом ключе…

– Боюсь, все реально может быть по второму сценарию, – голос у меня дрожал.

Делиться с ней подробностями тех картин жестокости и насилия мне совершенно не хотелось. Уж что-что, а это может подождать.

– Боишься? – переспросила она и сама как-то слегка испугалась.

– Ну, ты же сказала, что прошлое и будущее типа высечены в камне… Когда меня стукнуло машиной и я очнулся в той вроде как фантазии… – я практически уверен, что как раз этот камень и видел. Богом клянусь, там была такая гигантская шняга… структура такая, до самого неба, и, когда я в нее вошел, я увидел проблески собственной жизни… в будущем. Понимаешь?

Ее взгляд прыгал из стороны в сторону, пока я говорил, а мозги явно скрипели даже быстрее, чем когда мы только начали.

Через секунду ее лицо озарилось.

– Эта твоя большая структура… Знаешь, она мне напомнила блочную вселенную.

– Чего-чего напомнила? – заинтересовался я.

– Сейчас объясню. Эйнштейн представлял себе вселенную как один такой массивный блок, сделанный из всего на свете. Не только из пространства, в котором сидят планеты, звезды и мы с тобой, но еще и из времени. И все это реально так замешано в один большой кирпич.

Выражение моей физиономии, видимо, подсказало ей, что нет, аудитория не догоняет, так что она начала еще раз, с начала.

– Короче, в этой блочной вселенной, если ты пойдешь в один угол блока, то окажешься, скажем, в Персии за пять тысяч лет до нашей эры. Если в другой – то попадешь в какой-нибудь Таиланд в 2090 году. Но любая часть блока, любой фрагмент истории и нашей будущей судьбы уже существует. Они все уже сидят там и только того и ждут, чтобы их изучили и поняли.

Сходство между тем, что она рассказывала, и что я видел там, наверху, было поразительное.

– Думаю, это вот оно и есть, – сказал я.

Кругом неистово бибикали черные кебы-такси и красные автобусы, сражаясь за место под солнцем в хаосе часа пик. Переплетающиеся дорожки Камбервэллской лужайки маячили метрах в ста впереди.

– Мне пора братьев ужином кормить, – сказала Надья. – Спасибки за крутой чат.

Да в бан твоих братьев, чуть не закричал я! Походят голодными еще час – худшее, что с ними может случиться. У меня тут столько всего стоит на кону… и у нее, может быть, тоже, если мне удастся как-то свернуть нас обоих в сторону другого, лучшего будущего.

– Обещай, что сходишь к врачу с головой, если начнешь хуже себя чувствовать, ладно? Если нет, увидимся вечером в библиотеке.

– Круто, – ответил я, жуя губу. – Заметано.

Я был так занят своими новыми горестями, что почти проморгал слово «библиотека».

Я ведь собирался сказать ей, Като и Робу за ланчем, чтоб держались как можно дальше от этого места, да только так и не нашел приличного объяснения. А может, и не надо было. Вряд ли Роб с Като пожелают со мной тусоваться после такой ссоры. Единственное, что мне остается, – это выбрать другое место для встречи, пока буду ехать домой на автобусе (двадцать минут), и уговорить Надью все равно прийти.

Она тем временем собралась прощаться и ждала, пока я опять начну подавать признаки жизни. Я протянул ей навстречу кулак, по-пацански, не доехав, что она собирается обняться, и в итоге стукнул в середину грудной клетки – нечаянно. Судя по выражению лица, больше всего ее сейчас интересовало, сколько именно раз я ударился головой. Стремясь как-то поправить ситуацию (и заодно не упустить шанс прижаться лишний раз к ее сиськам), я быстренько обхватил ее руками. Свои она к тому времени уже успела опустить, и следующие несколько секунд провела как в смирительной рубашке, пока мои телесные ароматы клубились вокруг, словно стая бродячих собак.

Я проводил ее глазами.

Быстрее она на моей памяти еще не бегала.

Ты долбаный клоун, Эссо.

Чтобы отвлечься, я вытащил телефон – проверить, кто там мне так отчаянно текстил.

Гидеон:

Бро, быстро найди безопасное место.

Ди с бандой пошли тебя искать. НЕ ХОДИ В КАМБЕРВЭЛЛ.

Последние слова означали, что я полной жопе.

То, что СМС пришло от Гидеона, а не от Роба или Като, – означало, что я не просто в жопе, а сижу там совершенно один, и винить за это, кроме себя, мне некого.

Глава 20

Риа. 15 лет спустя

Почти год у меня не было этого сна.

Начало всегда смазанное, расплывчатое… Я вижу серый силуэт какого-то человека. Щурюсь сильнее и понимаю, что это женщина. Она стоит на коленях, протягивает ко мне обе руки, плачет, зовет меня по имени. Это мама. Доказательств никаких у меня нет, но я просто знаю, что это правда – как всегда знаешь во снах. Картинка становится резче, и я вижу, что улыбки, к которой я так привыкла по тому фото из ящика, у нее на лице больше нет. А там, где полагается быть глазам, – только круги, заполненные чернильной тьмой. Она больше не плачет… и, кажется, даже меня не узнаёт. Мир кругом начинает вращаться. Скоро я проснусь в реальной кровати, вся мокрая от пота и слез.

Прошло две недели с тех пор, как Тони и Поппи меня выгнали, а все чувствуется, как вчера. Но у меня теперь новый дом, новые незнакомые люди и новая жизнь, которую нужно жить, а уж день сегодня и вообще новый – первый раз выйду на поле в матче за кубок SE Dons. Рабочие выкосили из травы изумрудную шахматную доску: угол меняется каждые пять с лишним метров. И запах! Единственное оставшееся у меня доказательство, что где-то там еще есть бог, и ей иногда на меня не забить.

Во второй тайм мы вышли со счетом 1:1. Джиббси толканула полуигровую речь – такую гангстерскую, что я невольно задумалась, чем она зарабатывала на жизнь до тренерской работы. Изжарила Марию за то, что она не забила несколько очень легких мячей, а всю полузащиту – за то, что не придерживались плана. Мне досталось только: «Очень крутой финиш!» и «Продолжай работать».

С голом мне крупно повезло, и она это знала. Отбегая лениво назад после выноса мяча, я внезапно оказалась на конце проникающей передачи и аккуратно положила его в угол. Не будь я такая умотанная, я бы сделала бэкфлип или хотя бы квикслайд в штангу – финал кубка все-таки как-никак. Но я спала всего час прошлой ночью, а вставать пришлось рано, потому что от интерната до стадиона было очень далеко. Еще бы забить как-то на судороги в ноге, которые грозили вывести меня из игры. Короче, второй тайм я играла в долг.

Фокус – ключ ко всему. Задача: перетерпеть боль и, что еще более важно, не отвлекаться ни на что случившееся за последний месяц. Просто забыть. И про Оливиин поцелуй Иуды, и про предательство Тони и Поппи. И даже про обещания доктора Эссо, которые сейчас выглядели пустыми и далекими как никогда.

Привязываться слишком опасно, этот урок я уже выучила. В Шотландии прямо сейчас голод – вот это реальное говно. Переступи через себя, Риа. Эта игра определит всю нашу дальнейшую жизнь, сказала Джиббси. Мы к этому шли целый сезон: сотни, тысячи, почти миллионы разных элементов отрабатывались до посинения ради этого матча против Arsenal Girls’ Academy.

Эта команда, эта игра, этот шанс – больше у меня не осталось ничего. Но как бы мне ни мечталось о последнем свистке на завершение игры, когда все окончательно решится, пока я себе таких мыслей позволить не могла.

До конца оставалось еще двадцать минут, игра пока шла, а от болельщиков несло таким жаром, что хоть яичницу на штанге жарь. Менеджер Bayer Neverlusen смотрел с северной трибуны, и «Тоттенхэмские скауты» тоже, хотя ни один игрок с рабочими ногами не пал бы так низко. Я побежала к боковой линии, чтобы выйти на конечную точку удара от ворот, и прищурилась, чтобы разглядеть мяч – он как раз шел против солнца. Взяв его из воздуха, я точно уронила его на носки бутс.

Обойти первого игрока было несложно. Я взяла курс на ворота, готовясь уйти от оставшихся двух защитников, но не успела решить, с какой ноги бить, когда блондинистая капитанша противника в зоне полузащиты забрала у меня мяч.

Опять.

Она уже десятый раз за сегодняшнюю игру проделывала этот прием, а я так до сих пор и не поняла как. Ноги у нее были вдвое короче моих, но каким-то непостижимым образом всякий раз находили дорогу туда, где я берегла мяч. Как будто она знала, что я хочу сделать, еще раньше меня. Каждый раз, украв мяч, она пасовала его назад, своему свободному защитнику, делая вид, что не слышит аплодисментов с трибун, потом возвращалась и отвешивала мне игривый шлепок по жопе с ласковым: «Не повезло, красотуля», – или еще чем-нибудь настолько же высокомерным.

– Пасуй! – заорала Мария, когда мяч в следующий раз попал ко мне, и всплеснула руками, когда его у меня снова отобрали.

Мио, наша левофланговая, через минуту повторила ее жест.

– Ну-ну, Риа, – поддразнила чертова блондинка. – На тебя же все смотрят, не забыла?

Я сжала кулаки, отказываясь смотреть ей в лицо. Нет, не делай этого, Риа, не надо. Плечи горбылями поползли вверх. Когда я добралась обратно до боковой, адреналин уже почти сошел на нет.

Минута от добавочного времени. Нельзя, чтобы кто-то или что-то заставило меня сейчас сомневаться. Ничто не имело значения. Мне нужно только еще один раз ударить по воротам.

Тут откуда ни возьмись на поле возникла странная схема – созвездие движущихся тел, примерно такое же редкое, как все восемь планет, выстроившихся в одну шеренгу. Я прямо ущипнула себя, думая, что из-за тумана в голове вижу то, что хочу видеть. Но да, точно: наша полузащита шла вперед; офсайдная линия противника – назад, а бедра Марии были развернуты строго на меня. Волосы на предплечьях встали дыбом; внутри что-то сгустилось в стержень. Даже воздух стал каким-то вязким, словно на нас надвигался ураган, готовый подхватить меня, если я буду готова.

Вот оно.

Сейчас.

Я длинной дугой побежала вдоль левого фланга, целясь на точку в нескольких метрах впереди, – чтобы Мария точно понимала, куда надо подать мяч. И несмотря на все наши жалкие пассы в этом сезоне и ее неистребимую склонность работать в одиночку, она действительно пасанула – и шикарно, поставив меня лицом к лицу с вратарем.

Сердце тяжело колотилось. Я взмолилась, чтобы нервы чуть-чуть расслабились. Вратарь орала, чтобы ее прикрыли, но поддержка точно не успевала прийти вовремя. Она развернула стопы на ту точку, в которую я глядела, и, увидав начало ложного удара, бросила тело к боковой опоре… оставив ворота открытыми – бей не хочу.

Трибуны уже были на ногах и орали так, что закладывало уши. Я ухмыльнулась, отвела ногу…

Посмотрела вниз.

Мяча там не было.

У меня ушла секунда, чтобы понять, что случилось, но когда я наконец поняла, та же самая белобрысая девка, которая нагло грабила меня весь вечер, уже неслась на пару с другим своим игроком к противоположным воротам.

У меня не было ни времени, ни места успокаиваться. И придумывать рациональный план тоже. Была только решимость дать себе непреложное обещание: Я. Этого. Так. Не. Оставлю.

Только не после того, как продолбала открытый, стопроцентно выигрышный гол. Не после всего этого чертова месяца. Я ее остановлю, а меня – ничто не остановит. Только не в этот раз. Я переломаю себе обе ноги, я само время разорву пополам, но я ее достану.

Я взяла прямую траекторию через поле, а дальше наблюдала, как мир размазывается все сильнее с каждой новой включенной передачей. Относительно меня все остальное на поле, кажется, двигалось в обратной съемке.

Когда я достигла штрафной площадки, блондинка уже завладела мячом обратно и готовилась бить. Мне нужно было только отнять у нее мяч и, что самое главное, сделать это до того, как я в нее врежусь.

Даже если я сломаю ей, скользя, обе лодыжки, судья скажет, что это чистый отбор мяча – при условии, что я его действительно сначала отниму. Я даже успела подумать, что можно замедлиться, потому что, если я не рассчитаю прием так близко к голу, это будет верное пенальти для команды противника и верная смерть для меня. Но я пошла ва-банк, наоборот, увеличила скорость, а перед ударом бросила вес вниз, прямо на уровень стригущей траву косилки.

Это было ближе нужного, так близко, что, уже скользя, я подумала, что все испортила.

Но нет.

Я это сделала.

Я реально это сделала.

Я выбила мяч у нее из-под ног за долю секунды до того, как уложила рожей в землю, носом в мои новые бутсы.

Сама себе не поверила.

Но я и правда спасла день.

Вставала я, расползаясь в улыбке.

Но тут мимо меня промчалась судья – прямо к одиннадцатиметровой отметке, маниакально тыча в нее пальцем и наконец свистя.

Бред какой-то, успела подумать я, не в силах ни с места сойти, ни хотя бы моргнуть. Да что такое происходит-то?

И в продолжение бреда рефери уже шагала обратно ко мне и остановилась, достаточно близко, чтобы… сунуть мне в морду желтую карточку.

Я примерзла к месту, не в силах вымолвить в ответ ни слова. Их капитанша отобрала у меня мяч… Я пообещала, что не потерплю этого, что не дам случиться тому, что случалось прямо сейчас, у меня на глазах. Как будто туча набежала на небо, заволакивая все поле тьмой… Кроме этого обещания, у меня не осталось ничего.

Внутри у меня повернулся выключатель, и через секунду я уже неслась вслед за рефери.

– Мисс, это был законный отъем мяча, – заорала я ей в спину. – Все это видели!

Она сделала вид, что не слышит. Несколько девчонок из нашей команды кинулись к нам и встали заслоном передо мной. На лицах была написана искренняя жалость. Даже Мария, кажется, за меня переживала. Но никто не сказал ни слова в мою защиту.

Судья была не права! А я – права! Элементарно. Происходящее не лезло ни в какие ворота. Непостижимо… Необъяснимо… Несправедливо. И это притом, что моя жизнь вплоть до сего дня рушилась, как карточный домик, на каждом шагу.

Нет, я уже достаточно потеряла. Я не могла потерять еще и это.

– Ну нет!

Я вырвалась из десятка рук, державших меня за плечи и локти. Я бы могла задушить блондинку голыми руками, но то, что я чувствовала сейчас к судье, вообще не поддавалось никакому описанию. Сейчас она была всеми, кто отгрузил мне вот эту вот долбаную версию жизни со всеми ее подарками.

– Это. Не. Гребаный. Пенальти. Измени решение, подруга! Тебе это с рук не сойдет! – я кидала ей в спину слова, наточенные ненавистью и закаленные уверенностью в собственной правоте. – ИЗМЕНИ. ДОЛБАНОЕ. РЕШЕНИЕ.

Я уперлась ей носом в нос.

Она наградила меня долгим мучительно-жалостливым взглядом – совсем как остальные, – сунула руку в карман и вытащила вторую желтую карточку. А потом красную.

Геймовер.

Конец.

Я, в общем, не горжусь тем, что сделала потом.

Без паузы собрала ком слюны на языке и смачно плюнула ей в лицо.

Прибежали помощники тренеров, оттащили меня от судьи. (Со всей силы пришлось стараться.) Она стерла длинную нить слюней с правого глаза. Шок, омерзение, ярость. Я завывала, как шакал, дралась, вырывалась, чтобы добежать до нее и плюнуть во второй глаз.

Короче, чтобы утащить меня с поля, понадобилось шесть взрослых мужиков и теток. Всю дорогу до боковой я орала и изрыгала угрозы команде противника.

Светловолосая капитанша пошла бить пенальти. В надежде, что хоть гравитация меня услышит, я потрясала кулаками и молилась самому пространству, чтобы оно искривилось, чтобы каким-то чудом увело удар мимо ворот.

Она поглядела на мяч… три отмеренных шага вперед… – и положила его аккурат вбок от вратаря.

Так запросто, в один миг, наша команда потеряла все, над чем работала.

Слаженный хор «бууу!» – в основном от наших же болельщиков – гнал меня всю дорогу с поля и дальше, в тоннель. Никто из девчонок на меня даже не смотрел. Одна только Джиббси пошла за мной наверх, где я сидела одна, грязная по уши, и ревела в голос. В той же самой комнате, где мы занимались с доктором Эссо.

– Свитер сюда, – скомандовала она с таким лицом, словно сейчас сдерет его сама. – Ты его никогда не заслуживала.

Со стадиона я в тот вечер уходила в полной уверенности, что она права.

И что я потеряла все.

Глава 21

Эссо. Сейчас

Четыре древние дороги перекрещивались на Камбервэллской лужайке. Вечерний свет гас. Все больше автобусов и машин толпилось в сгущавшейся тьме.

Обычно тела и траффик движутся в ритм: подходит автобус, люди либо запрыгивают, либо выпрыгивают, либо судорожно лезут в телефон. А вот человек десять парней на остановке были не в ритме – они смотрели по сторонам. Уверенность от них так и перла, затапливала площадь; они шагали тверже и смеялись весомее – нетрудно было догадаться, что у них в карманах. Стволы и ножи здесь раздобыть – плевое дело: их с хэппи-милами в «Маке» раздают! Даже копы тут без «бретелек» в патруль не выходят.

Один из пацанов двинулся в мою сторону. За ним второй, на электросамокате. Слишком медленно, чтобы преследовать меня… но они приближались – еще немного, и смогут различить мое лицо в толпе.

Я подтянул штаны. Думай, Эссо. Обернулся, поглядел по сторонам. Паб с вывеской дальше по улице, в сторону школы. «Свинячий герб». Я втиснулся между двумя мужиками, которые вейпили на входе, и юркнул в красное кирпичное здание.

Даже не думая, как нелепо тут выгляжу, я пролез к окну и в щелочку между шторами проводил глазами пацанов – одного на скутере, другого без, – которые прошкандыбали мимо.

Фффух. Я отвернул голову от окна и уперся носом в чувака, которого, судя по роже, моя юная энергия в этом чопорном месте явно не вдохновляла. Судя по тому, насколько ему не все равно, это наверняка хозяин паба, решил я.

– Чем могу помочь, сэр? – он надвинулся одним гладким движением, словно по льду скользил.

Седые прядищи по обе стороны лба, как у ведьмы, и бас такой, словно тебе динамик к грудной клетке приставили.

– Я тут встречаюсь с друзьями, должны подойти через секунду, – я бочком отодвинулся от окна. – Вот, смотрю, не идут ли они.

Не слишком убедительно, но что поделать.

Он скрестил руки на груди и перенес вес с ноги на ногу.

– Мне понадобятся ваши документы, чтобы я мог вас обслужить.

– Не надо документов, чувак, – я перешел на кокни, на котором звучал старше. – Пить я не собираюсь, только ужинать. Слыхал, у вас тут офигенные фиш-энд-чипс. Не против, если я наверху сяду?

И не успел он рта раскрыть, как я уже был на пятой ступеньке.

Верхний этаж недавно красили, но пахло там все равно многолетним сигарным дымом. В комнате было пусто, только у бара какая-то молодая гото-пара жрала на двоих тарелку пастушьего пирога. Ненавижу это хрючево. Специй всегда мало, а пропорция мяса к картошке – какая-то противоестественная. Но когда от обеда в тебя попала хорошо если половина, даже пастуший пирог выглядит кайфово. От каждого бряка прибора по фарфору у меня рот наполнялся слюнями. Я выбрал столик с максимальным обзором на автобусную остановку и заказал подвалившему официанту фиш-энд-чипс, как и обещал.

Я положил на стол телефон и уставился на него с такой страстью, что жевнув губу, прокусил ее до крови. Сося медную кровь, я сидел и гадал, не текстнуть ли еще Гидеону… учитывая, сколько всего мне бы надо узнать. Выбора нет, решил я и тронул иконку на экране.

Эссо:

Пасип за инфу. Еще че слыхал?

Гидеон:

Один пацан из С. П. Д. нашел твою бумажку с именами Ди и директора. Все говорят, ты стукач, бро.

Я швырнул мобилу по столу, словно из нее демоны лезли. Судорожно проверил карманы: директорского листка там не было. Глубже, глубже, каждый угол обыскал – нет его, одна труха какая-то мелкая. Вот дерьмо! Наверняка вывалился, когда я тащил оттуда телефон, гонясь за Надьей.

Гидеон:

Серьезно, бро. Ди жаждет крови.

Единственный возможный сиквел предыдущей СМС, да. Со стукачами у нас на полумеры не тратятся. Правосудие будет быстрым и тотальным. Чтобы всем заинтересованным вышел урок.

«Правило номер раз: никогда не сри на своих. Правило номер два: они тебя не уважают – ты не уважаешь их». Даже не помню, что там дальше, зато помню, как весело горланил эти стишки, ухмыляясь во всю рожу и даже, блин, не догадываясь, каково оно на самом деле – жить такой жизнью, быть рабом этих правил.

Копать-колотить… ну как, как самый странный и говняный день моей жизни сумел стать еще странней и говнянее?!

Принесли дымящуюся треску, и я вытаращился на нее так, будто никогда ничего подобного не видел.

Вот мог ли ты, Эссо, еще пару дней назад представить, что сегодня сдохнешь?

Гото-молодежь свалила. Второй этаж паба вымер. Тупые бежевые обои на стенах… тупое все… Аппетит кончился от слова совсем. Мне едва хватило сил, чтобы оторвать вилку от стола. Телефон брякнул новое уведомление.

Гидеон:

В Пекхэме безопасно. Текстнул Робу, он сказал, у вас семинар вечером в библиотеке. Ты как там держишься?

Я от неожиданности заглотил кусок картошки целиком. Совсем забыл сказать им про библиотеку! Даже в голову не пришло, что они могут пойти туда без меня.

Я протянул руку за телефоном, чтобы написать им, предупредить, но он уже сам, вибрируя, полз ко мне по столу. Господи, только бы это был Гидеон с хорошими новостями! Или Надья! Или Като с каким-нить гениальным планом спасения.

Еще когда я резал треску пополам, у меня руки тряслись, и с тех пор колотун усиливался с каждой секундой – теперь я уже даже мобилу ровно держать не мог, чтобы понять, кто звонит: буквы так и прыгали перед глазами.

Входящий звонок:

неизвестный

Надо бы, по идее, не брать. Я и не взял бы, но вмешались рефлексы, и палец сам нажал на зеленую кнопку.

– Добрый вечер, Эссо, – голос был нетвердый… и белый.

Кого еще черт при… Но не успел я додумать эту мысль, как мне уже все объяснили.

– Это мистер Суини. У меня для тебя плохие новости.

Еще какие-то плохие новости. Я вдавил телефон в ухо и схватился свободной рукой за край стола.

– Я сообщил Крачли о твоем… гм… нежелании сотрудничать. По этой причине, а также из-за твоей сегодняшней драки с Девонти и прошлых нарушений ты исключен из школы.

Исключен?

Слово было какое-то… нереальное.

– Тебе домой в понедельник придет официальное письмо, так что в школу можешь после каникул не возвращаться – тебя не впустят в здание. Ах да – я уже предупредил Крачли, что ты угрожал распустить о нас обоих лживые слухи. У тебя был шанс поговорить с ним первым, но ты его упустил.

Я прямо слышал, как он довольно ухмыляется.

– Но не казни себя за это – он бы все равно никогда не принял твою сторону против моей. Удачной самостоятельной жизни, Эссо Аденон.

Голос смолк, экран почернел.

Я не успел вставить ни слова.

Кажется, трубка выскользнула у меня из пальцев и брякнулась об пол. По экрану разбежалась паутина трещин. Слишком много дерьма сразу на одну мою голову. Я столько не вынесу. Соседний столик поплыл и размазался. Желчь поползла по горлу, от кисло-горького вкуса захотелось блевать. А еще через секунду меня словно кто-то схватил обеими лапищами за горло и стал жать… жать… и вот в легкие уже не пролезала ни единая молекула кислорода, Чем больше я пытался оторвать от шеи эти невидимые руки, тем сильнее раздирал собственную шкуру. И страх с наслаждением жрал боль, а боль питала страх, и с каждой новой петлей этого адского цикла оба делались жирнее и жаднее, жирнее и жаднее…

Это вот так ощущается сердечный приступ?

Я, наверное, сейчас умру.

Я хотел вскочить со стула, но меня к нему как приклеило. И вдобавок заперло внутри тела, на котором живыми остались только глаза. Я рвался на свободу, не двигаясь с места, и весь непомерный груз сегодняшних видений валился на меня смертельным камнепадом: да, все они были не только реальны, но еще и неизбежны, неотвратимы, неостановимы. Кровавая смятка из Престона под колесами уже сбылась. И мы с Надьей в холле школы. Стало быть, остался какой-то час до встречи с Ди и Резней в Пекхэме, куда исправно подвалят Като и Роб. Все, все были правы насчет меня. И ма. И Суини. И училка в начальной школе, которая как-то пошутила, что если я не найду себя в футболе, то уж точно кончу трупом или за решеткой. Вот он и труп. И не только мой. Ди умрет. Надья умрет. И все мои друзья тоже.

Мы все умрем.

Глава 22

Риа. 15 лет спустя

За три недели, прошедших с тех пор, как Тони и Поппи меня выгнали, в «Валвортском доме для молодых женщин» не выдалось ни единого скучного дня. В первый же уик-энд в душе случилась драка из-за украденной сережки, выглядевшая как матч мирового женского чемпионата по реслингу: удушающие захваты, нокаутирующие удары, вырванные клоками волосы, все дела. Основное месилово было между девушками Резни и соперничающими группировками. Не принадлежавшие ни к одной из сторон держали рты на замке и головы низко, чтобы не попасть ненароком под перекрестный огонь.

Народ тут был разный. Одна костлявая девица дальше по коридору показывала фокусы: ну, типа ты выбираешь рандомную карту, а она угадывает, – только угадывала всегда неправильно. Хуже всего было изображать «вау, круто!», когда с четвертого захода она вдруг случайно попадала.

Еще одна, из Бирмингема родом, сидела напротив меня за ланчем каждый день и пялилась в упор, пока я ела.

Ну, и наконец моя соседка по комнате, к несчастью, сильно напоминавшая Оливию. Эта непрерывно трепалась о том, какой у нее будет пятиэтажный особняк, когда она разбогатеет. Днем – бодрая такая девка, доминантная даже, зато после отбоя, стоило мне погрузиться в самую теплую, ламповую часть сна, как она просыпалась с криками. То есть реально орала, на пределе легких. Успокаивать ее было бесполезно, это я довольно быстро выяснила. Оставалось только ждать, пока сама утихнет, – а потом смотреть, как бедняга бродит по комнате в полной дезориентации, словно кусок потерянного детства ищет.

Кабинет доктора Анахеры располагался на самом верхнем этаже. Единственная в здании комната, оформленная не в стиле тюремной камеры. В окне виднелось гнездо на одиноком дереве – оно росло на заднем дворе. День почти сдох; над горизонтом плавал самый верхний краешек солнца – остальной его усталый труп уже похоронили в грязи. Нам всем полагалось раз в неделю ходить на терапию. Я записывалась на самые поздние сеансы – так хоть думать после них времени не будет.

– На прошлой неделе мы говорили про концепцию выбора. Какие-нибудь интересные мысли с тех пор были?

– А как же, – ответила я этой Анахере. – Не думаю, что свободная воля вообще существует. Говна мы не выбираем.

Оглядываясь назад, на все, что меня сюда привело – типа доктора Эссо, объявившегося внезапно с мешком надежды перед тем, как оно все улетело в тартарары, – приходилось признать, что в моей судьбе наблюдалась определенная неизбежность.

И рада бы чего-нибудь избежать, да не можешь.

– Что ж, интересное развитие.

Так и вижу, как она репетирует эту фальшивую улыбочку на своих профессиональных тренингах. Наверняка в рамках того же курса, где учат скрывать, что ты реально думаешь про своих пациентов. Тетка всегда выглядела сразу оживленной и озабоченной – стюардесса, блин, с тележкой напитков в самолете, находящемся в свободном падении.

– Разрешите, я объясню, мисс Анахера…

– Доктор, – перебила она с этим своим густым новозеландским акцентом. – Не люблю поднимать шум по этому поводу, но перед фамилией идет либо «доктор», либо «профессор».

– Ах, простите. Итак, доктор мисс Анахера… думаю, я нашла доказательство.

С нижнего этажа донесся грохот бьющейся посуды. Не иначе как новая драка, на кухне. Мы обе скорбно покачали головой, и мне дали знак продолжать.

– В библиотеке я нашла книгу по физике, где говорилось про часовую теорию вселенной. Мне пришел в голову крутой мысленный эксперимент, с помощью которого я вам покажу, как она работает.

Ей наверняка глубоко на меня насрать, но она хотя бы единственный человек в радиусе мили, которому платят за то, чтобы делать вид, будто это не так.

– Представьте себе, что вы сделали супердетализированный МРТ-скан моего мозга, – выдала инструкцию я. – И на распечатке видно, где находится каждый атом у меня в голове, насколько он тяжелый и как быстро движется.

Она подняла глаза от своих записок и поморгала – типа «я слушаю» на терапевтическом языке.

– А теперь крутая часть. В домашней работе по физике на прошлой неделе нам надо было использовать одно уравнение, чтобы вычислить, где окажутся два мяча для снукера после того, как столкнутся друг с другом. И тогда мне пришло в голову – теоретически, разумеется, – что кто-то может сделать МРТ моего мозга и с помощью того же самого уравнения из домашки предсказать, как именно атомы будут сталкиваться друг с другом и где они все будут находиться через секунду после этого. И поскольку наши мозги состоят из одних только атомов и при этом принимают все наши решения, можно на базовом уровне предсказать любое решение, которое я приму от настоящего момента и до момента смерти.

Она сделала глубокий вдох, подождала несколько секунд и наставила на меня конец шариковой ручки.

– Если я правильно поняла, ты хочешь сказать, что наше будущее определяют уравнения и силы, пребывающие вне нашего контроля. А не мы сами.

– Ну, типа того – Я поковыряла морщинку на кожзамовом подлокотнике, которая под нужным углом напоминала складки на лбу у мопса. – А вы как думаете? – (что она там, интересно, пишет у себя в блокноте, пока я треплюсь?) – Я не про ваш обычный алгоритм ответа спрашиваю – мне реально интересны ваши мысли… и что вы чувствуете по поводу моих слов.

Она скрестила ноги и положила ручку сбоку от блокнота.

– Ты мне сейчас описываешь классическую коллизию между свободной волей и судьбой. – (Я прямо слышала, как она проговаривает про себя каждое слово, прежде чем выпустить наружу.) – Я до некоторой степени согласна с обеими сторонами. На этот счет есть симпатичная цитата: «Жизнь – это игра в карты; рука, которую тебе сдали, – это судьба; а как ты ее будешь разыгрывать – свободная воля». Я полагаю, что какой бы скверной жизнь ни была, она всегда дает тебе по меньшей мере несколько вариантов выбора. Даже если приходится заглянуть глубоко внутрь себя, чтобы их найти.

– Гм-м-м-м… – пробормотала я (заглянув глубоко внутрь себя, я все равно чувствовала, что ее слова – куча откровенного вздора… и, кстати, статистика была на моей стороне). – Слушайте, не будет безумным преувеличением сказать, что 98 % детей, родившихся в говняных ситуациях, вырастут и умрут все в том же самом говне. А 98 % людей, родившихся удачно, – сюрприз-сюрприз! – везунчиками и останутся.

Она поглядела на меня поверх очков.

– А остальные два процента?

– Вы че, серьезно?

– Можешь считать, что да, если хочешь. Или что я, наоборот, шучу. В таковом случае – будь так добра, подыграй мне.

– Ну, вот честно, кому на хрен сдались эти ваши два процента! Все хотят говорить только про эти два процента! Я вам черным по белому только что сказала, что у 98 % людей в мире никакого выбора нет. У 98 %! Какого хрена мы толкуем про два?!

У меня внутри все закипело – я и не противилась. Ничего из того, что она несла, с реальностью не билось, вообще никак. И с моей катящейся под уклон жизнью тоже. У меня был футбольный контракт почти в кармане. Тони с Поппи меня собирались удочерить. Я пахала в школе как проклятая, вышла на первые места по всем предметам, в которых была на последних. Совершенно незнакомый чувак вошел в мою жизнь и наоткрывал кучу всего про мою родную мать. А потом гребаные атомы столкнулись, и все опять развалилось! Как часовой стрелкой по циферблату, меня опять принесло туда, где мне всегда было самое место.

– Риа, большую часть того недолгого времени, которое мы провели с тобой вместе, я фокусировалась только на одном: как потихоньку разобрать по кирпичику тот стыд, который ты постоянно носишь в себе. И который очевидным образом связан с трудными ситуациями, пережитыми за все эти годы. Но сейчас ты кинулась в другую крайность – к вере в то, что мы живем в предопределенном мире, где нет ни выбора, ни надежды. Боюсь, эту точку зрения я поддержать не могу.

– И к чему же нас это приводит, доктор Анахера?

Она улыбнулась поддевке, но отвлекаться на нее не стала.

– Насколько я вижу, ты легко формулируешь концепции, о которых я даже не слышала, пока не пошла защищать докторскую. Я видела, как ты по сто раз чеканишь мяч вон там, на газоне, даже на него не глядя. Это просто пугает, насколько ты одаренная. И насколько многого могла бы в жизни добиться.

Доктор Эссо о чем-то подобном толковал в нашу последнюю встречу. Оба на фиг заразились одним и тем же слепым оптимизмом.

– Но? – спросила я.

Всегда же должно быть какое-то «но». Я, понятное дело, не бросалась на других девчонок в душевой, но и паинькой далеко не была.

Она посмотрела на меня с неожиданным страданием в глазах и вдруг стала возиться с девайсом в ухе.

– Черт, у тебя уже есть гарантированная работа, что тебе еще надо… – проворчала она себе под нос. – Если бы они еще платили вовремя…

Гаджет замигал красным, повторяя: «Не отключать вручную. Не отключать вручную», – достаточно громко, чтобы я тоже услышала. Еще два истерических бипа, и она опустила руки. Огонек погас.

– Уверена, ты уже знаешь, что делает эта штуковина, – она показала на «жучка» пальцем. – Это устройство на искусственном интеллекте с доступом к базе данных по миллиону терапевтических сессий вроде этой. Каждый раз, когда ты что-то говоришь, тера-бот подсказывает мне ответ – какие точно слова сказать, чтобы ты ушла отсюда не слишком печальная, но и не слишком счастливая.

Она расстегнула верхнюю пуговицу на блузке.

– За такой вот фристайл без аппарата я могу крепко схлопотать по рукам. Ты следуешь за моей мыслью?

Я так удивилась тому, как спокойно она об этом говорила, что забыла ответить.

Через секунду она продолжила.

– Если понимаешь, что я тебе говорю, просто кивни.

– Ага, понимаю, – подтвердила я в некоторой тревоге.

– В психологии есть одна старая теория… – Она сняла наушник и положила его на стол. – Она гласит, что, когда ты в детстве переживаешь травматическое событие, некая часть тебя застревает там, в этом возрасте. С одной стороны, ты слишком боишься встретиться лицом к лицу с этим экстраординарным моментом в прошлом, а с другой – уйти от него дальше, вперед. И поэтому остаешься в нем, попавшись в ловушку времени.

Ненавижу, когда люди говорят «экстраординарный» про всякие ужасные вещи. Но это не объясняло, почему у меня сердце сейчас стучало молотком и скрипели зубы. Я уставилась на ноги, чтобы они не задергались или другим способом не выдали моих чувств.

– Возьмем, к примеру, твоего прежнего учителя, доктора Эссо. Судя по тому, что ты рассказывала мне на прошлой сессии, он не смог принять случившееся той ночью и до сих пор пытается изменить события, произошедшие, когда ему было шестнадцать, словно с тех пор не прошло много лет, – она сняла очки, помолчала. – Иногда, глядя тебе в глаза, Риа, я вижу там ребенка.

Я отвернулась к окну, обхватила себя руками за ребра, сжала. Мне ведь в куче других мест сейчас надо быть…

– Я вижу ребенка, который мечтает о том, чтобы мама его обняла, и отказывается отпустить ее. Эта малышка в тебе боится будущего – и совершенно правильно. Но она не права, когда говорит, что ты ничего в нем решать не можешь.

– Да говно вы говорите! – огрызнулась я, глядя в сторону.

Одна мысль о том, что ее слова – правда, приводила меня в ужас. Потому что если я ответственна за свое будущее, значит, была ответственна и за прошлое тоже. За все приемные семьи, за все, что случилось с доктором Эссо… и с мамой.

– Вы вообще не врубаетесь, о чем говорите!

– Я мало что смыслю в физике, если ты в этом меня обвиняешь. И не уверена, что кто-то может авторитетно объяснить тебе, кто выиграет матч между свободной волей и детерминизмом. Но вот что я знаю и во что верю до последнего атома моей души, так это в то, что если прямо сейчас тебе некуда двигаться, так не обязательно будет всегда.

Так, с меня хватит! Хватит взрослых, которые сначала учат меня жизни, а потом преспокойно из нее исчезают. Она как раз собиралась изречь что-то еще, когда я вскочила, одним прыжком оказалась у стула и скинула блокнот у нее с коленей.

– Клянусь, если вы еще хоть одно слово напишете про меня в своем долбаном блокноте, я разнесу на хрен эту комнату!

Я наставила ей палец промеж глаз – он трясся, как и вся остальная рука. Не отводя взгляда, Анахера встала и слезла с каблуков, потом закатала рукава, аккуратно, по складочке. Я вытянулась над ней во весь рост и прощелкала все костяшки, одну за другой.

Она смотрела на меня не мигая.

– Что ты хочешь сказать ей, Риа? Что ты всегда хотела, чтобы она поняла – эта младшая ты, все эти годы? Что хочет сказать она?

Она подняла свои бронзовые руки в жесте мира.

– Ты, возможно, уже знаешь слова. Или нет – это тоже о’кей. Просто дай ей шанс.

Совершенно нелогичная просьба… – но она порвала меня пополам. Одна половина хотела вылететь отсюда пулей. Другая пригвоздила меня к месту.

Я все же вырвалась и попыталась пройти три метра обратно, туда, где сидела, но тут комната завертелась. Даже потолок, и тот как-то накренился. Коленки обмякли, и дальше я уже сидела на полу. А на меня дождем рушились пятнадцать лет лютой боли – все и сразу.

Один день. Ничего больше. Дайте мне один день, когда я пойду вечером спать, зная, что проснусь, и меня будет достаточно. Что я буду, какая надо. Все, больше не могу, это слишком. Я перевернулась на бок – грудь раздирало – и отчаянно зарыдала в ковер.

– Прости, – прохрипела я, когда наконец набралась храбрости заговорить. – Прости, что я все испортила, мама!!!

– Здесь не за что просить прощения, – через несколько мгновений раздался голос доктора Анахеры. – Это просто замешательство. Мы через него пройдем.

Весь следующий час она наблюдала, как я выплакиваю в ковер всякое вранье. Многое из этого было похоронено слишком глубоко внутри и выходить не желало. Те, которые вышли, распускались на нейлоновые волокна – окончательно, безвозвратно. Я так и валялась на боку, скрючив лапки, как тираннозавр, дрожала подбородком и время от времени пыталась втянуть носом две дорожки соплей, сползавших по нижней щеке. Обнять меня Анахера не могла – она и так уже нарушила сегодня достаточно правил. Вместо этого она сидела рядом и молчала, когда в дверь барабанила следующая девчонка. И потом еще следующая.

Мы просто были тут. Вдвоем.

В невесомости.

В какой-то момент я даже подумала про доктора Эссо. Которого бросила точно так же, как бросили меня. Воображение рисовало, как он лежит на ковре и плачет – по тем же самым причинам. Где-то он сейчас? Думает ли про меня? Про мою маму? Верит ли до сих пор, что мог бы ее спасти?

Словно прочитав мои мысли, доктор Анахера заговорила.

– Если в твоей жизни есть прошлые ошибки, которые, ты думаешь, что могла бы исправить, я к твоим услугам. Но, пожалуйста, просто знай, что где-то там, впереди, тебя ждет будущее, дикое и прекрасное, – и оно у тебя тоже есть.

Я поднялась на ноги и сказала «спасибо».

И пошла к дверям.

Зная, кого мне нужно увидеть первым.

Глава 23

Эссо. Сейчас

– Дыши, брат, просто дыши. Воооот, уже лучше.

Это был тот же мужик, который уничтожал меня взглядом внизу, только теперь совершенно в другом настроении – и с другим акцентом. Холодные, оценивающие глазки куда-то девались; сейчас он озабоченно наблюдал за тем, как меня трясет, а на лице застыла гримаса ужаса.

– Вот, уже лучше, – повторил он этим своим новым провинциальным баритоном, держа меня рукой за плечо.

Я вытер заливавший лоб и подбородок пот и принялся усердно вдыхать, пока окружающий паб не вошел обратно в фокус.

– С-сколько я был в отключке?

– А кто его знает. Я только сейчас поднялся наверх, парень. Думал, у тебя припадок. Но я на своем веку видел много припадков – и много панических атак. У тебя точно она.

– Паническая атака? – прошептал я (всю жизнь думал, что такая шняга только с белыми случается). – Это что теперь, насовсем?

– Не, бро, ты че, – расплылся в улыбке он. – Это типа стрессовая реакция. На реально сильный стресс.

Он помолчал, дал улыбке сползти с физиономии.

– А теперь расскажи-ка мне, что за стрессы такой козырный парень успел нагулять в твоем возрасте? Тебе бы щас с корешами играть, с девушками чатить да жрать дома ужин с мамашей.

Я притворно усмехнулся. «Стресс» – это голимое преуменьшение того, что со мной сейчас происходит. Если объяснять ему расклад, то с чего вообще начинать? С предчувствий после автомобильной аварии? Ну да, потом надо еще про видение с пулями на обеде упомянуть… и как меня из школы исключили… и цену за голову назначили… а всех моих друзей сегодня ночером должны пристрелить на хрен.

Ага.

– Вижу, у тебя много чего на душе накопилось, – избавил меня от мучений с формулировками этот дядька. – Слушай сюда, малой. Я те не доктор, конечно, но я вот что скажу: все таково, каково оно есть, и только дурак станет париться насчет того, что не в его власти изменить. Но, с другой стороны, – он еще помолчал и задрал одну бровь, – если контроль у тебя, ты сможешь выдержать удар.

Осмотрев меня еще раз с головы до ног и убедившись, что я не устрою еще одну паническую атаку прямо сейчас, он взял со стола бумажку с надписью «£9.49» и смял в кулаке.

– За мой счет. Бывай здоров.

И ушел вниз, заниматься другими, платящими по счету клиентами. А я так и остался сидеть, с его словами в голове. Была в них какая-то скрытая надежда, я ее там прямо чувствовал. И как ко времени! Ни дать ни взять еще одно пророчество.

Я перебрал мысленно видения сегодняшнего дня. Вместо некоторых деталей уже набились помехи, белый шум. Но я помнил достаточно: Ди и Резня надвигаются на меня через град; на заднем плане маячит Пекхэмская библиотека. И пули, летящие во всех и каждого в последней картинке, той, что пришла за ланчем.

Одна так и осталась ярче прочих – Ди лежит мертвый на земле. Я попытался вытряхнуть из головы образ кровавой дырки у него во лбу, но он не вытряхивался и гнал холодную дрожь по загривку.

Я помнил его другим, Ди… Вот он младенцем на фотографии над теликом у его мамы в гостиной. Вот он до того, как стал главарем банды С. П. Д… до того, как его брат, Завьер, превратился в Резню. Жизнь ограбила их обоих, украла то немногое, с чем они начинали.

И не успел я начать думать про всех остальных, кто являлся в видениях, как на меня снизошло откровение:

Это же я – линк. Я – связь между ними.

Со второго захода мысль обожгла, как кислота в лицо. Это я связываю всех их друг с другом. Я был там, когда пекхэмские напали на Резню в Вест-Энде и запустили всю эту гопническую войну. Я унизил Ди в школе и почти подвел его под исключение. Это мою бумагу нашли парни из С. П. Д. и сделали точкой невозврата. Это я послал СМС Спарку утром из туалета, после которого его парни будут ждать в Нарме С. П. Д. И Надья, Като и Роб окажутся в одно время в одном месте, чтобы встретиться там со мной.

Я взгромоздился обратно на стул, плавясь от отчаяния.

Это я – причина, по которой двое моих лучших друзей, десяток ребят из Брикстона и Пекхэма и девушка, которую я почти точно люблю, должны в скором времени умереть. Не совпадение, не случай – я, Эссо Аденон, стоял за всем происходящим. И сейчас, принимая перепуганные решения под влиянием того, что насмотрелся в этом гребаном, долбаном Верхнем мире, я делал все только хуже. У меня есть два варианта действий: пойти к Спарку и вместе с его парнями выступить против С. П. Д. – и тогда погибнут люди. Или убежать и спрятаться… – и тогда тоже погибнут люди.

Безнадежный расклад. «Проиграть» против «проиграть». И проиграть не только игру – потерять друзей.

Нет, решил я. Так дело не пойдет.

Так. На хрен. Дело. Не. Пойдет.

Мысль о том, что мои могут пострадать, выдернула меня из мрачняка, в котором я мариновался, и даже поставила на ноги. Должен быть третий вариант. Такой, в котором все, включая меня, вернутся сегодня домой целыми и невредимыми – и даже сохранив душу. Самообман, ясное дело. Иллюзии. Ложный оптимизм. Но чтобы хоть на что-то надеяться, остается думать либо так, либо никак. Если я в одно рыло создал эту ситуацию, значит, мне ее и исправлять.

Только я лично знал и Ди, и Спарка, и только они, командиры, могли отозвать с поля битвы своих людей. Да, шансы достучаться до них ничтожно малы, но у меня их все же больше, чем у кого угодно другого в известной человеку вселенной. И если Верхний мир и показал мне что-то реально полезное, так это что существует некая версия сегодняшнего вечера, в которой я могу найти Ди и Спарка в одном и том же месте – возле Пекхэмской библиотеки.

Отправляясь в Нарм, я рисковал всем. Даже думать об этом было страшно. Но риск не пойти туда ощущался как полные вилы.

Нет, ничего суперменского я о себе не воображал. Плевать мне на геройство – я просто не мог вынести ситуации, где кого-то убивали. Любая из их жизней, чья угодно, стоила того, чтобы «держать удар».

Меня всегда учили, что люди типа Ди и Спарка, которые вечно с мечом куда-то ходят, заслуживают того, чтобы от меча и погибнуть. Но я-то знал их обоих. И ни один из них никаких мечей себе никогда не просил. Все мы росли с одним и тем же вечным выбором: либо выживи, либо сдохни. Должен же быть еще какой-то! Наверняка какая-то часть Ди никогда не хотела становиться гопником… и какая-то часть Резни не отказалась бы вернуться назад во времени и не дать маме вообще познакомиться с отчимом, на которого ему потом придется напасть.

Сердце заколотилось быстро-быстро. Может быть, это и есть тот инсайт, который способен изменить все?

Может быть – ну, может же, правда, чем черт не шутит? – я смогу предложить им что-то в обмен на согласие сложить оружие: другое будущее, лучшее будущее. Для этого мне надо поверить, что мы живем во вселенной, достаточно великодушной, чтобы хоть иногда разрешать нам исправлять собственные ошибки. В мире, где действует первый тип путешествий во времени, о котором говорила Надья. Но одной верой тут не обойтись – мне нужно заставить это сбыться. А это означало понять, как попасть обратно, в Верхний мир… или, еще того лучше, притащить Верхний мир сюда и снова использовать ту силу, которую он дал мне в столовой.

Может сработать, сказал я себе, созерцая раскинувшиеся перед мысленным взором новые ветки возможностей. Должно сработать. Я даже как-то весь выпрямился. Цель – реально большое дело. Все, о чем я парился целый год в Пенни-Хилл, теперь представлялось сущим тщеславием. Даже исключение больше меня не заботило. Только не по сравнению с нашими жизнями.

Я схватил со стола телефон. В этом новом, почти беззаботном состоянии все равно оставалось еще одно дело, которое надо было сделать… слова, которые я слишком часто оставлял про себя – а их стоило наконец сказать.

Эссо:

Прости, мам. Я тебя люблю.

Мне все еще было больно за то, что я ей наговорил во время той нашей перепалки. Но после прошедшего с тех пор дня – вот этого самого дня – все стало гораздо яснее, понятнее. Она всегда, всю дорогу делала лучшее, что могла, – как и я. Она надрывалась каждую ночь на работе ради меня. Готовила для меня, молилась за меня, убиралась после меня… Ну ладно, убирался я в основном сам, но факт оставался фактом: у меня была лучшая на свете мама. Все те жертвы, которые она приносила ради моего лучшего будущего, могли никогда и не окупиться, но в благодарность за все это я хотя бы мог сделать одну эту вещь – на тот случай, если сегодня придется откланяться… Я мог дать ей знать, что вижу ее. И хотя сказанные ею слова жалили адски, даже они сейчас выглядели по-другому. Я, возможно, сейчас стремительно качусь в пропасть – совсем как отец, – и если не найду выход как можно скорее, дело кончится моей смертью – тоже как у него. Может, она отдала мне его тетрадку, чтобы я лучше понял сделанный им выбор. И мог лучше сделать свой собственный. В сотый раз на дню я пожалел, что этот дневник сейчас не со мной и не может помочь.

И секунды не прошло, как ма уже названивала мне – как пить дать, воображение не на шутку разгулялось, пытаясь представить, что за жуткая ситуация могла заставить ее непутевого, единственного сына-хулигана написать такое. Трубку я, естественно, не взял: пользы от нее все равно будет мало, одни слезы и крики.

А мне надо додумать и выполнить план.

Я вышел из паба и потопал в ночь.

И больше не оглядывался.

Глава 24

Риа. 15 лет спустя

Участок со всех сторон окружала лужайка, а сам дом уныло торчал посередине. Окна – какие забиты, а какие разбиты. Из высокой травы на меня глазела лиса – гадала небось, какого черта я тут делаю… какого черта тут вообще кто-то делает.

А я в свою очередь глазела на скамейку прямо перед собой. На зеленую скамейку с единственного маминого фото. Вот тут она и стояла, посреди сада психиатрической лечебницы Святого апостола Иуды. Все как доктор Эссо и говорил.

Я отважилась ему поверить. Теперь я видела сама.

И вот увидеть ее так – это изменило все. Ни в одной из моих грез мама не ощущалась такой близкой. Даже стоя тут средь бела дня, с открытыми глазами, я слышала, как она зовет меня по имени – тем же тихим голосом, каким говорила во сне каждую ночь.

Она все еще была где-то здесь… просила поверить в нее, найти ее. Должна была быть. Я сунула руку в карман – убедиться, что замызганный конверт с обратным адресом доктора Эссо никуда не делся за последние пять минут с тех пор, как я его проверяла. В сотый, наверное, раз за вечер я сказала себе спасибо, что не выкинула его тогда.

Сзади захрустел гравий.

Оливия.

Я отошла от скамейки, велев себе держать весь зоопарк эмоций на коротком поводке. Если есть хоть малейший шанс пофиксить нашу дружбу, мне понадобятся самые спокойные слова и самое безраздельное внимание.

Меньше недели прошло с тех пор, как я отскребла себя с ковра в кабинете доктора Анахеры – голова все еще шла кругом. И каких-то несколько часов – с того момента, как взяла себя в руки и связалась с Оливией. Хорошо еще, дольше ждать не стала: она ответила тотчас же, сказала, фургон придет завтра утром – иными словами, это ее последний вечер в Лондоне. Наш последний шанс встретиться, не потратив восемьдесят четыре фунта на поезд. Я не знала, что со мной сделает вид ее физиономии – выдернет жало всего, что сотворили с нами Тони и Поппи, или разворотит едва начавшую подживать рану.

То ли все вернется обратно к норме… то ли мы обе поймем, что никакой нормы больше нет и возвращаться не к чему.

Вероятнее всего, мы помиримся и пообещаем друг другу не теряться.

Со временем еженедельные созвоны превратятся в ежемесячные… потом в ежегодные, а потом останется только слабый укол совести при мысли «вот опять забыла про ее день рожденья…». Возможно, этим все и кончится, подумала я, подбирая с мокрой травы еловую шишку.

Несколько метров.

Улыбаемся широко, напомнила я себе, говорим приветливо.

И не успела повернуться к ней, как Оливия врезалась в меня со всего размаху.

– Уууфффф. – Хорошо еще, что я на ногах устояла. – Ты меня на хрен… задушишь…

Она отступила, обшарила взглядом лицо – вдруг на нем что-то радикально изменилось за несколько недель, проведенных врозь.

Посерьезнела.

– Слушай, я реально не знала, что Тони и Поппи собрались уезжать – вот до того самого вечера, как они тебе сказали! И я никогда, никогда не выдавала никаких твоих секретов, клянусь тебе! Но все равно… Я должна была сильнее за тебя драться. Все испортила, блин. Эгоистка чертова… но я так испугалась и… – она замолчала, вытерла глаза. – Риа, прости меня. Прости, прости, что я тебя бросила. Если я буду тебе нужна, хоть когда-то, – я здесь, на следующем же поезде, в любое время дня и ночи. Я серьезно, систер. Я тебя люблю.

Подождав достаточно долго, чтобы это не превратилось в грубость, я вздохнула и ответила:

– Ага. Я тебя тоже.

Злоба – слишком тяжкий груз. И вообще я не знала, что смогла бы сделать по-другому, окажись я на ее месте.

Оливия усердно ввинчивала каблук в гравий. На физиономии начала проступать улыбка.

– Не стану врать, это просто удивительно, что ты так сказала. Ну… ты же была не должна. Просто… ну, знаешь – я тебе звонила двести семнадцать раз за последний месяц, а ты не брала трубку. И, по чесноку, не помню, чтобы ты когда-то мне раньше говорила: «Я тебя люблю». Словесное подтверждение, оно, знаешь, реально помогает похо…

– Кончай, Оливия. – Знает ведь, что я ненавижу все эти сопли в сахаре; отчасти потому и педалирует… но отступать она явно в обозримом будущем не собиралась. – Ладно, уговорила. Я тебя люблю.

Она пялилась на меня и ждала подробностей.

– Прямо до глубины моего холодного сердца. Да.

Она заржала – все менее нервно с каждой секундой. Через минуту я уже и сама сгибалась впополам вместе с ней. Совсем забыла уже, как у нее глаза щурятся на смехе… и как же мне не хватало этого ее дебильного всхрапывания после. Как будто мы обе вернулись назад во времени – в другие, лучшие времена.

Много я в последнее время думаю эту мысль, да. Много.

Когда мы наконец сумели разогнуться, Оливия огляделась по сторонам.

– Мы, кстати, вообще где? Я даже на карте этого места не нашла.

– Иуда, – я показала глазами на зеленую скамейку. – Тут жила моя мама, пока не умерла.

Оливия ахнула и закрыла рот ладошкой.

– Это же… это же та скамейка с фотографии!

Я кивнула. У меня самой чуть крышу не снесло, когда я ее впервые увидела. Она и сейчас покачивалась, крыша.

Оливия поскакала к скамейке, рассмотреть поближе. Я осталась где была и даже отвернуться попыталась, чтобы смотреть на что-нибудь не такое… заряженное. Да хоть на что угодно.

Ну и досмотрелась. То, на что приземлился мой взгляд, метрах в пятнадцати вправо от нас, мгновенно затопило меня такой паникой, какую испытываешь, только если твой разум уже когда-то разрывало в клочья – с такой жестокостью, что ни хрена не знаешь, соберешься ли потом обратно целым хоть когда-нибудь.

Оливия проследила мой взгляд до статуи женщины – на коленях с поднятыми руками. С глазами пустыми и черными, как ямы.

– Нет, – пробормотала я, слабея от сверхъестественного ужаса и сама плюхаясь на колени. – Нет, так нельзя. Не может быть.

Я не могла объяснить, каким образом эта фигура, которую я столько раз видела во сне и больше нигде, вдруг оказалась здесь, в реальной жизни. А ведь доктор Эссо меня предупреждал: в жизни есть много такого, чего глазами не видно. Все, что казалось совершенно невозможным, вдруг полезло в нее со всех сторон: сны, мама… даже этот его Верхний мир ощущался теперь на расстоянии вытянутой руки.

Оливия стояла, потеряв дар речи. Может, теперь она наконец готова – готова поверить во все те дикие вещи, которыми я собиралась с ней поделиться.

Может, теперь мы наконец доберемся до ответов.

Вечернее солнце играло на верхних этажах «Осколка», словно он был одной большой призмой. Дальше, за ним, туча выпячивала мясистую грудь, такую темную по краям, что грозила оставить на небе перманентную кляксу.

– Английский завтрак?

Оливия вытащила из рюкзака термос и две кружки, стерла влагу со скамьи и разлила. С минуту попарившись, что, если я коснусь скамьи, она растворится в воздухе, я все-таки села. Сад вокруг все равно был какой-то зыбкий, пугающий даже – особенно статуя. Но самый факт, что я здесь, добавил мне решительности. Все лишний раз доказывало, что я правильно сделала, не забив на маму.

– Спасибо.

Я так жадно хлебнула горячего чаю, что обварила себе вкусовые сосочки на пол-языка.

Что ж, теперь надо найти доктора Эссо. И первым делом понять – с помощью Оливии, скорее всего, – что я хочу ему сказать. Или, если мамиными последними словами: что я должна ему сказать. У меня имелась пара недопеченных идей, но, как заноза в пятке, чем отчаяннее я за них цеплялась, тем глубже они уходили. Мама была где-то там, в ткани пространства и времени – простой математический факт. А вот надежда, что мы сможем как-то туда проникнуть, зиждилась на куда более ненадежной почве. Оливия как раз открыла это для себя.

– Так. Согласно доктору Эссо, – начала она (интересно, это опять ее обычная манера вежливо прояснить факты, а потом от души насрать на них?), – собственные слова твоей мамы были таковы: «Риа тебе скажет».

– Ага.

– Это значит, что ты должна его чему-то научить?

– Да.

– О’кей, тут все достаточно ясно.

Ладно, малюсенькая доза сарказма, всего-то.

– И ты полагаешь, что рассказать ему должна что-то о времени или энергии?

– Не, – я нетерпеливо затрясла головой. – О времени и энергии.

Оливия так прыснула над тем, как серьезно это прозвучало, что чуть не захлебнулась слюнями.

– Да ну тебя! – я опытной рукой ткнула ей под ребра, в специальную точку: она это ненавидела. – Разница имеет значение.

– Ой, прости, – сказала она, смиряясь с тем, что со времени последней встречи ее сестра окончательно потонула в физике, почище доктора Эссо. – Будь добра, просто объясни мне, как ты дошла до этой временноэнергетической шняги.

Господи, с чего начать-то? Ладно, пусть будет с моего последнего открытия.

– Пару дней назад я смотрела видео по силе тяжести для домашней работы. Ну, и всосалась в глубокий спиральный сетевой поиск – знаешь, как это бывает.

Она торжественно кивнула. Уж она-то там в два раза больше моего времени потеряла.

– Короче, я наткнулась на статью, которую Альберт Эйнштейн написал лет сто назад.

– Это тот чувак, который «E = mc^2»?

– Он самый. Статья называлась «Зависит ли инерция тела от содержащейся в нем энергии?». – Я попрочнее уперлась ногами в землю, готовясь к возможной реакции. – Скажешь, маньячество, да?

– Я физику бросила после средней школы, не забывай. Первый на выход. Тебе придется объяснить мне все реально просто, Риа.

– Резонно, – согласилась я (мне-то повезло иметь аж два дня на то, чтобы все это обдумать). – Значит так, инерция – это, в целом, просто забавное слово для чего-то медленного и тяжелого. Поэтому, если на простом английском, статья Эйнштейна называется так: «Правда ли, что у тяжелых предметов больше энергии?»

Она продолжала таращиться на меня большими глазами, так и оравшими: «Проще! Проще!!!»

Тааааак. Ну что ж…

– «Быть тяжелым» и «обладать энергией» не обязательно идут рука об руку. Нет такого, что, типа, наберу я в следующем месяце десять кило и сразу стану от этого более энергичной. На самом деле будет даже наоборот.

На самом деле я практически продвигалась ощупью.

– Что меня реально закоротило в названии, так это вопросительный знак.

– Вопросительный знак? – на всякий случай уточнила она.

– Ну да. Странный выбор. Ну, это же типа не какой-нибудь простой чувак – это целый Альберт Эйнштейн. Люди вроде него предложения всегда точкой заканчивают, весомой такой. И тем не менее он почему-то был так потрясен тем, что открыл насчет этой самой энергии, что построил предложение как вопрос. Будто сам надеялся, что ошибается.

Оливия прищурилась на меня – гадала, наверное, как я дошла до жизни такой и чего от меня ждать дальше после подобного начала. Самое шизанутое во всем этом было то, что это я ей изложила только ма-а-а-аленький кусочек всей той шизы, которую накопала в Сети. Скролля через эти бездны, я обнаружила один пугающий тренд: у всех, кто вкапывался слишком глубоко в математику времени или энергии, в жизни обязательно начиналось дикое хаотическое говно. Да вот хоть Лейбница возьмите. Он открыл ветвь математики под названием калькулус (дифференциальное исчисление) и сразу после этого решил поменять фамилию с «Лейбнитц» на «Лейбниц», убрав из нее «т», потому что во время (t) он больше не верил. Если спросите меня, на поступок неверующего это не слишком похоже. А похоже зато на человека, так напуганного правдой, что пришлось спешно запрашивать программу защиты свидетелей и новую личность.

А Эйнштейн, тот вообще за месяц до смерти написал вот такую жуть про своего друга, который только что склеил ласты: «Он покинул этот странный мир, немного опередив в том меня. Но это ничего не значит. Для нас, верующих физиков, все различия между прошлым, настоящим и будущим – просто упрямая иллюзия».

И совсем мрачняк – вроде того, который случился с Людвигом Больцманом. Больцман изучал энергию и плюс еще сформулировал, почему мы чувствуем время именно так – как текущее строго вперед, а не назад. Он читал лекции в австрийском университете и, согласно одному его коллеге, жил в постоянном страхе, что в один прекрасный день прямо на кафедре посреди урока внезапно утратит разум, а вместе с ним и память. Перед началом учебного года он поехал в отпуск с семьей, и, когда его жена и дочь пошли купаться, повесился в номере отеля, даже не оставив записки.

– Есть в этом названии что-то такое, – продолжила я, вышагивая по траве. – Как будто чувак толкует о физике, а сам тайно обосрался от страха… Единственный раз, когда я такое видела сама, – это когда доктор Эссо рассказывал мне про свой Верхний мир.

– Понятно, – протянула Оливия. – Значит, выходит, твоя мама предсказала, что когда-нибудь ты будешь такая продвинутая в физике – с помощью доктора Эссо, о’кей, – что самостоятельно придумаешь способ взять под контроль время и энергию и сможешь вернуться назад и спасти ее?

– Гм-м-м-м… – я выразительно посмотрела на нее. – Звучит как поспешный вывод, замаскированный под риторический вопрос и приправленный дружеским сарказмом.

– Если это был юмор, то я его не поняла, – тоненький слой льда между нами растаял еще явно не до конца. – Слушай, Риа, я не специально тут играю Фому неверующего. Я просто реально не догоняю, как любые твои слова – что бы ты ни сказала – могут дать ему способность путешествовать во времени. Нет, я знаю, как это все для тебя важно, и, честное слово, очень хочу, чтобы в них был какой-то смысл… Но не понимаю, как этого добиться.

Я бы все отдала за простой и точный ответ, но у меня его не было. Вместо этого я неразборчиво и потерянно фыркнула. Последний раз она меня видела такой одновременно взвинченной и сдувшейся в очереди в ночной клуб. Мы простояли в ней два часа под проливным дождем – только для того, чтобы вышибала на входе конфисковал наши фальшивые ай-ди.

– Знаешь-ка что, – сказала я. – Давай на сегодня закругляться.

Я и себе-то ничего толком объяснить не могла, не говоря уже об Оливии. И доктора Эссо все эти крезовые идеи вряд ли бы впечатлили, даже сиди он сейчас на другом конце нашей скамейки. Мне надо все додумать в одиночестве и в другой день.

Я налила ей еще чаю, но не успела протянуть кружку – Оливия уже чесала куда-то к ограде.

– Чокнутое место! – донеслось оттуда; она таращилась на еще одну статую на опушке лужайки. – Отремонтировали бы они его, что ли.

– Осторожнее там, – предупредила я.

По дороге сюда мне попалась пара беспилотных фургонов. Повторять наше бегство из Линфордовой хаты мне совсем не хотелось.

– Если дрон нас тут засечет, собаки поблизости нет – спасать будет некому.

Это ее немножечко развеселило.

– Да я и не побегу никуда, систер. Залезу вон в то окно в первом этаже, – она показала на дом, – и спрячусь внутри. Пережду, ногти заодно подпилю, типа того.

Ладони у меня мгновенно взмокли. Кружка выскользнула, стукнулась о скамейку и разлетелась на куски.

– Исусе! – взвизгнула Оливия и кинулась ко мне. – Риа, что? Ты о’кей?

– Ты гений! – прошептала я (пальцы так и не разогнулись, повторяя форму чашки).

– Чего?

– Даже когда мы не двигаемся в пространстве… – на моем лице неуклонно расплывалась улыбка, – мы все равно движемся сквозь время!

Математика со свистом неслась через мой мозг – быстрее, чем я могла сформулировать, что происходит… Но сформулировать все равно придется [12].

– Короче, есть в эйнштейновой теории относительности один такой кусок, – затараторила я. – В нем речь о том, что у всего во вселенной есть две скорости: скорость движения через трехмерное пространство и скорость движения через время. И если сложить эти две скорости, в сумме получается всегда скорость света. Не больше. Не меньше.

Я схватила четыре камушка с земли, потом прибавила к ним пригоршню грязи.

– Руки протяни, плиз.

Даже если Оливия мне просто подыгрывала, руки она все равно протянула. Скривилась от отвращения, когда я втерла ей в ближайшую ладонь грязь и присобачила сверху камни, ну что ж поделать.

– Теперь представь, что вот эта грязная ладонь – твоя скорость движения через время. А другая, чистая, – для наглядности я взялась за нее, – скорость движения через трехмерное пространство.

– Имей в виду, я это делаю только потому, что ты сказала, что меня любишь, – проворчала Оливия.

– Люблю-люблю, – огрызнулась я.

Я бы и миллион раз ей это повторила, если бы не торопилась выпустить наконец то, что кипело у меня в мозгах.

– Теперь смотри. Физики утверждают, что чем быстрее ты движешься через пространство, тем медленнее – сквозь время.

Я сняла камушки с грязной временной руки и один за другим переложила на чистую, пространственную, показывая, как скорость перемещается из одной области в другую.

– Так, стопэ. Это ж тот самый фокус с «теслой», который ты объясняла на матче. – Она порылась в памяти. – Растяжение времени, да?

– Вот именно, – надо же, слушает, хорошо-то как. – И, может быть, ты помнишь, как я сказала, что как только ты достигнешь максимальной возможной в пространстве скорости (а это всегда скорость света), время полностью остановится – потому что ты полностью выбрал количественную квоту.

– Помню, было дело. – Она задумчиво глядела на временную руку, теперь пустую.

– Тогда смотри, что произойдет, когда ты снова начнешь замедляться.

Один за другим камушки перекочевали обратно на грязную ладонь времени.

– Процесс пойдет в обратном направлении. Двигаясь медленнее в пространстве, ты движешься быстрее во времени. Пока в конце концов не начинаешь пронзать время…

Я замолчала, потому что увидела это у нее в глазах: она знает ответ. Просто боится его озвучить – вдруг получится глупость.

– На скорости света?

– Да! – вскричала я. – И понимаешь, что это значит? Несмотря на то, что мы с тобой сейчас стоим как вкопанные, мы на самом деле летим через время на скорости долбаного света!

– Так, минуточку. Это как-то неправильно. – Она покачала головой; я тем временем пыталась унять тахикардию. – Разве мы не должны это чувствовать? Ну, если и правда путешествуем через время настолько быстро?

Справедливый вопрос, по крышечку начиненный обычным нормальным здравым смыслом. Но я помнила, что говорил мне про него доктор Эссо: что здравый смысл иногда шутит над нами шутки.

– Не обязательно. Смотри, прямо сейчас Земля вращается вокруг своей оси со скоростью примерно тысяча миль в час. И мы этого совершенно не чувствуем, правда? – Все реально начало собираться воедино. – Мы в целом всю свою жизнь проводим, летя через время со скоростью света, и ничего другого не знаем. Мы даже представить не можем, как бы себя чувствовали, будь оно по-другому.

Она изобразила лицом «о’кей, верю». Пока не доберусь до панчлайна, ничего другого от нее можно не ждать.

– И вот он, ключ, – продолжила я. – Если мы обе сейчас движемся сквозь время со скоростью света, должен быть какой-то источник энергии, толкающий нас вперед… ну, с этой самой скоростью, так? Даже если эта энергия от нас скрыта. И ее не может быть мало. Нужна реально чертова уйма этой тайной энергии, чтобы все во вселенной исправно тикало дальше через время.

Я вспоминала, как доктор Эссо описывал мне Верхний мир. Он ведь тогда так и сказал – «скрытая энергия», – подразумевая царившую там дикую жару.

Судя по бегающему взгляду, Оливия то ли судорожно догоняла мою мысль, то ли, наоборот, бежала впереди.

– И ты полагаешь, что существует способ к ней подключиться? К этой твоей скрытой энергии?

– Да, – сказала я. – И, думаю, именно это мама и хотела, чтобы я сказала доктору Эссо. – Я замолчала, перевела дух. – Типа если он разрешит себе поверить во все, что я тебе только что рассказала, он, возможно, каким-то образом сумеет проникнуть в Верхний мир и помочь ей. Потому что, оказавшись там, он обретет силу, превышающую самое буйное воображение.

Я взяла самый большой камушек с ее ладони, уронила себе на ногу (левую) и отправила в долгий полет. Он улетел в пустое окно и гулко брякнул внутри об пол.

– Исусе! – прошептала Оливия, ежась. – Это не ты меня сейчас предупреждала насчет дронов?

– Сорян, – отмахнулась я.

Она была на тысячу процентов права, но я уже думала над следующим пунктом нашей программы.

Надо срочно найти доктора Эссо. Он с самого начала был прав. У меня больше не осталось ни крупицы сомнений.

Судя по тому, что я вычитала в Сети, запретительное постановление, которое выписала ему Опека, должно было затэгить его адрес. То есть стоит мне подойти хоть на милю, как в ближайшем полицейском участке сработает сигнал опасного сближения. Даже если я отключу телефон и вытащу топливные элементы из обуви, они все равно найдут способ меня засечь. У меня будет максимум пятнадцать минут, чтобы проникнуть внутрь и выбраться наружу, – и каждая из них на вес золота.

А кроме того, чем дольше я жду, тем выше риск. Буквально каждый час неотвратимо приближает меня к отметке «слишком поздно». Неделю назад в высотке неподалеку случился пожар. Вдруг его дом станет следующим? Или он уехал из Лондона? Или вообще из Ю-Кей? Вдруг с ним успело случиться что-то плохое… или, не дай бог, он дал чему-то плохому случиться?

Сегодня же ночью, решила я.

И ничто меня не остановит – даже необходимость идти туда одной. Хотя, если по чесноку, Оливия бы мне там очень пригодилась. Просто как-то… безответственно втягивать ее в то, во что она даже толком не верит – и даже еще не вполне понимает. Учитывая, что наши отношения еще чинить и чинить, я как-то колебалась просить ее об одолжении – так скоро и о таком большом.

В небесах взревел гром и обрушил на землю дождь. Гроза, которую я засекла раньше, была почти у нас над головой. Как там сказала доктор Анахера? Какой бы поганой вдруг ни оказалась жизнь, у нее все равно есть для тебя в запасе пара-другая вариантов выбора? О’кей, вот они, значит, – мои.

– Мне нужно его увидеть, – сообщила я Оливии.

– И я иду с тобой, – она ухмыльнулась и застегнула куртку до самого подбородка. – С ума сошла? Я такое ни за что не пропущу.

Часть четвертая

Энергия

Из записной книжки Блейза Аденона

К Эссо

Подобно нашим предкам, я верю, что эта планета никогда не прячет того, что нам нужно, но, напротив, дарит это в избытке. Солнце посылает нам энергию света; химическая энергия потребляется из урожая; электрическая бьет в молниях. Но что насчет скрытой энергии? Ее мать-земля действительно прятала от нас тысячелетиями.

Но вот пришло новое поколение – Дети железного века, как можно было бы их назвать. И у одного из них, по имени Эйнштейн, завелись в голове чрезвычайно оригинальные идеи, а вслед за ними – чрезвычайно опасные после-мысли. Эйнштейн взял хорошо известный факт – что свет движется с постоянной скоростью для всех наблюдателей, – и открыл на его основе, что пространство и время изменчивы. Ровно через три месяца он опубликовал теоретическую статью, заканчивавшуюся формулой «E = mc^2».

Должен подчеркнуть, что ход его мысли был совершенно ненормален. Представь, что ты нашел выбившуюся из ковра нитку и потянул за нее. Нитка выматывается – в целой радуге ярких цветов, ни одного из которых ты в ковре не видел. И вот ты все распускаешь и распускаешь, пока не распустишь весь ковер, и тут понимаешь, что нитка привязана к чему-то под полом. Ты поднимаешь доску, посмотреть, за что ты все это время тянул, и обнаруживаешь, что прямо под полом у тебя в комнате лежит бомба.

Вот об этом и говорило уравнение Эйнштейна. В самой маленькой частице материи спрятано безбожное количество разрушительной энергии, только и ждущей того, чтобы ее выпустили на свободу.

Признаю, я не особенно задумывался о скрытой энергии, когда старейшины объясняли мне все это. И задумался только через несколько лет, когда братство оплатило путешествие в Хиросиму – город, где скрытая энергия впервые явила себя людям.

Все знают про первую атомную бомбу, которую сбросили на японцев во Вторую мировую войну. Учительница рассказывала, что эта бомба убила примерно сто сорок шесть тысяч человек… но не упомянула одну маленькую деталь: большинство из них были дети. Действительно маленькую – размером с ребенка. В учебниках об этом тоже не пишут. И об ожогах. Мне и раньше случалось слышать про ожоги первой, второй и третьей степени – но в Хиросиме я узнал, что бывают ожоги пятой степени. Это когда твоя живая плоть превращается прямиком в уголь. Нам не показывают фото дождя, который шел в тот вечер: каждая капля его была липкой и черной, как сажа. Дети были так сильно обожжены и так хотели пить, что открывали рты и жадно ловили эту небесную воду, пропитанную радиацией. Многие от нее и умерли. Те, что выжили, месяцами страдали от поноса. И тоже потом умирали.

Дитя мое, я читал про жестокость, проявленную японцами к их врагам во время войны. Я слышал, что, сбросив бомбу, мы быстро закончили войну и спасли бессчетные жизни. Но ничто из этого не смоет горький вкус того черного дождя с моих губ.

Сто сорок шесть тысяч человек.

Сто сорок шесть тысяч человек.

Сто сорок шесть тысяч человек.

Если усадить тела этих погибших детей в двухэтажные автобусы и поставить их нос-в-хвост, один за другим, начиная с Пекхэма, то хватит до Пикадилли-серкус и обратно. А чтобы уничтожить эти невинные души, понадобилось меньше килограмма ядерного материала.

Меньше килограмма.

Примерно столько весит человеческое сердце.

E = mc^2

Только посмотри на эти буковки. Маленькие, ничем не примечательные. Всего три и плюс цифирка, тоже совсем маленькая – до двух любой малыш сосчитать сумеет. Нужно очень внимательно присматриваться, чтобы понять, какой ужас в них скрыт.

Если записать формулу словами, получится очень просто:

Энергия равняется массе, помноженной на скорость света в квадрате.

Для одного килограмма взрывчатки это будет:

Энергия = 1 кг х (300 000 000 м/с)2

А если перемножить:

Энергия = 90 000 000 000 000 000

Это число – девяносто квадриллионов. Или можно по-другому – девяносто миллионов миллиардов единиц энергии.

Глядя на всю эту математику, ты понимаешь: это скорость света, которая «с» в уравнении, вышибает тебе мозги. Это она убила всех тех детей. 300 000 000 – уже дьявольски большое число, так подлая формула еще и заставляет тебя возвести его во вторую степень!

У них просто не было шансов. Коллеги говорят, что я постоянно мешаю науку с вуду. Но я уверен: все мы можем почувствовать скрытую энергию, которая постоянно течет вокруг нас, через нас. Когда кто-то, кого ты любишь, входит в комнату, ты сразу же чувствуешь эту тягу, это напряжение ткани пространства-времени между вами. Я рассказываю тебе сейчас об этом по одной причине: если бы я мог поговорить со своим более юным «я» – я бы его предупредил. Я умолял бы его найти не такой разрушительный путь. Старая Ева, возможно, была права с самого начала.

Она понимала, что о некоторых вещах лучше забыть.

Глава 25

Эссо. Сейчас

Я вышел из паба. Улицы были пусты; призрачный ветер рыскал сквозь остовы зданий. Я развязал галстук и сунул в рюкзак: что бы ни пришлось делать по дороге в Нарм, лучше чувствовать себя свободно. Двенадцатый автобус подошел к углу. Очень вовремя. Первая удача за весь вечер.

На фоне мутных фонарей колымага походила на одну из этих светящихся в темноте гусениц с канала «Планета Земля». Она даже двигалась так же, трясясь вдоль углов и изгибов Камбервэллской лужайки.

Я запрыгнул внутрь через задние двери. Какая-то девчушка рисовала пальчиком треугольники на запотевшем стекле. Сиденье напротив было свободно. Заметив меня, тетка, сидевшая рядом, покрепче прижала к себе сумку. Ладно уж, постою. Думать тоже лучше, когда кругом есть пространство.

Так.

То, что сработало в школьной столовой против одного застатого врасплох противника, не сработает на улице с двумя вооруженными до зубов бандами. С Ди мне просто повезло; в следующий раз на такое можно не рассчитывать – ни тебе времени на разбег, ни дальней штанги, ни дополнительного времени.

Водила закладывал повороты так, словно хотел перевернуть автобус. Пришлось изрядно набраться храбрости, чтобы отпустить поручень и начать набирать текст.

Лихорадочно проскроллив два экрана, я нашел «FIFA Братву 18» – группу, которую мы с Робом и Като создали, когда только-только подружились. Проапдейтить название у нас так руки и не дошли.

@FIFA Братва 18:

Разгребаю говно с Ди.

Не ходите в Пекхэмскую библиотеку.

Я уже провафлил несколько возможностей их предупредить, пока гонялся за Надьей и валялся в отключке в пабе. «Послать» нажал с чувством глубокого удовлетворения.

@FIFA Братва 18:

И простите за то, что наговорил сегодня. Я говнюк.

Подумал, что надо бы написать, мол, я совсем не то имел в виду, но потаращился некоторое время на клаву и не стал. Многое из сказанного тогда было совершенно реально; много оставалось реальным и сейчас. Ну, и негоже как-то писать откровенную ложь после искренних извинений – вот как раз такое козлиное поведение и втравило меня во весь этот хаос, начать с того. Да и выдавать им на руки оружие против меня в виде таких соплей тоже как-то негоже – задразнят на хрен… сколько у нас тех дней осталось, чтобы им меня дразнить.

Так что закончил я просто.

@FIFA Братва 18:

Если кто спросит… Я ушел как гангстер. Лав за все.

Водила резко повернул на Пекхэм-роуд и вдарил по тормозам у остановки. Меня приложило бедром о твердый край переднего сиденья; ногу прострелило болью – как раз ту, которая осталась вся драная и в синяках после утренней аварии. Как будто моя туша успела постареть лет на десять с этого чертова утра… да и по ощущениям времени прошло уж никак не меньше.

Мотор опять загудел, и автобус пошел дальше нарезать по улицам. Оторвавшись от растирания ляжки, я поднял голову и обнаружил, что на Пекхэм-роуд успели сесть двое парней. Передний был крупный, в черном спортивном костюме с жирными желтыми буквами поперек груди, из-за которых пацан выглядел как фургон Addison Lee. Руку он держал на кармане, который сильно растягивало что-то лежащее внутри.

Так, стопэ.

Это, что ли, Векс? Векса я никогда не встречал вживую, но имя знал. Все, блин, знали. Оно было реально на слуху, вместе с историями о том, как он уложил трех контрпротестеров тремя ударами, как наехал на одного из пацанов Спарка, как сидел на испытательном, а через несколько месяцев едва не загремел за решетку за что-то еще. И питался исключительно газировкой и веганской хавкой.

Если он и правда Векс, это очень плохие новости. Потому что Векс – один из людей Резни. Второго пацана мне было за ним не видно, но, к счастью, никто из них меня пока не заметил.

Я поскорее прикинулся ветошью и уставился обратно в экран.

Никаких новых сообщений.

Зато два уведомления: чье-то видео и запрос на дружбу от бенинского дяди. Дядю я сразу отправил в мусор, а видео глянул. Кроме него, Кеми еще запостила отфильтрованное «сьеррой» фото меня, Роба, Като и Надьи за одним столом. Я сделал скриншот и сохранил.

Страшное искушение поднять глаза и проверить, что там делают те пацаны. Помню, в воскресной школе рассказывали эту историю, про то, как Бог решил уничтожить какой-то там город и послал ангела сказать семье Лота, чтобы они типа бежали быстро и не оглядывались ни при каких обстоятельствах. Кто-то один, ясное дело, оглянулся и тут же превратился в соль. Может, и меня Бог сейчас проверял на ту же вшивость? Или это просто паранойя разыгралась?

Я подождал пару секунд, поднял глаза – натурально, Векс пялился на меня в упор.

– Вот же дерьмо, – пробормотал я, хватая себя мысленно за шкирман и не давая ухнуть головой вниз в откровенную панику.

Боковым зрением я увидел, как Векс повернулся к своему корешу, кивнул. Рожи этого второго я так и не видел, но смотреть еще раз позволить себе не мог.

Надо что-то делать, причем прямо сейчас. До Пекхэмской библиотеки было еще целых четыре остановки. Десять минут я тут точно не протяну.

Я уже был точно уверен, что это Векс, а значит, врукопашную мы с ним драться не будем – чувак явно на медведях в свободное время тренируется.

Значит, бежать.

– Следующая остановка – «Пекхэм-парк-роуд», – сообщил над головой электронный кондуктор.

Дорогие святые Мстители, помните мою молитву о прощении сегодня утром? Надеюсь, вы мою просьбу услышали, потому как человеку до зарезу нужно, чтобы сейчас вы прикрыли ему жопу.

Автобус остановился, двери открылись.

Я стоял совершенно неподвижно, опустив голову.

Раз… Пассажиры пошли на выход.

Два…

На «три» я ринулся вперед, проскочил между двумя тетками, загораживавшими проем, и… двери закрылись.

Не успел я оглянуться, как автобус тронулся, колеса завертелись… но я-то уже стоял в безопасности на тротуаре.

– Спасибо, Железный Человек! – крикнул я небесам.

Возможно, у меня еще есть шанс понять все это говно с путешествиями во времени и даже дожить до завтрашнего утра. И до того дня, когда я снова пойду играть с Робом и Като и скажу маме, что я ее люблю, и, если реально повезет, может, даже Надью на свидание приглашу.

Я еще и двадцати ярдов не пробежал, когда сзади донеслись удары и приглушенные вопли.

– Выпусти нас, ты, долбоклюй! Открой гребаные двери!

Было прямо слышно, как скрипят автобусные суставы; изнутри колотились все сильнее, все громче.

После недолгого сопротивления водила врезал по гидравлическим тормозам и испустил наружу сочный чмок, а вместе с ним и двух пленников.

Думать долго не пришлось. Лучший вариант сейчас – заставить их гнаться за мной до самого Пекхэма, чтобы дальше играть уже на своей территории. Судя по увиденному в Верхнем мире, сегодня вечером я буду стоять перед Пекхэмской библиотекой – на тот момент пока что живой. Добравшись туда, мне придется срочно придумать, как нагнуть законы времени обратно в свою пользу, а тем временем… тем временем остается бежать бегом навстречу судьбе.

Прежде чем парни успели раскатать обратно свои балаклавы, я наконец разглядел, кто был второй.

Резня, конечно, собственной персоной.

Вот тут-то у меня сердце и попыталось выскочить через пятки.

Погоня началась.

Конец, надеюсь, уже близко.

Глава 26

Эссо. Сейчас

Жгучая боль проткнула ляжку, стоило мне только кинуться бегом.

Мысль управляет материей, сын мой, пафосно напомнил я себе. В любой другой день такая боль сильно сбавила бы мне темп, но на хвосте у меня висели Векс и Резня. Это очень мотивировало.

Даже с подгибающейся коленкой мои шансы против Векса были очень хороши – я на это и рассчитывал, когда вылетал из автобуса. Но Резня меня уже нагонял. Его голенастые ноги так быстро сокращали расстояние, что я уже слышал, как он пыхтит у меня за спиной.

Вверху пустое черное небо лепило шары воды просто из ниоткуда. Одна такая солидная плюха прилетела мне с какой-то ветки прямо в глаз – ослепила на мгновение, сука. Даже деревья, и те против меня! В начальной школе училка как-то сказала, что Уильям Блейк в детстве приезжал в Пекхэм и утверждал, будто видел ангелов на деревьях. Ну да, и сейчас, несясь по грозовой, пустынной улице во все лопатки, спасая свою жизнь, я гадал, куда же, к чертям собачьим, подевались эти долбаные ангелы.

Молния шарахнула во все небо, выкрасила округу белым. Через секунду ее догнал гром. Жалкая морось немедленно превратилась в ливень. Я бежал, преодолевая боль в боку, которая, кажется, твердо вознамерилась прожечь во мне дырку.

– Куда скачешь, бро? – крикнул Резня – уже на расстоянии захвата, я это чувствовал.

Автобусную ошибку я повторять не собирался – превращаться в соль совершенно не хотелось. Я упорно смотрел вперед – где откуда ни возьмись замаячил еще один внезапный кусок удачи.

В отдалении улицу переходил крупный мужик в вареной куртке и таких же джинсах, с пакетами из супермаркета в обеих руках.

Неужто это…

Знакомая сияющая улыбка подтвердила догадку. Именно с ней он базарил со школьной теткой после аварии и смеялся над тем вьетнамским пареньком, Томом.

– Престон! – радостно заорал он мне навстречу изнутри своего джинсового фул-сьюта. – Каааак ты, брат? Все путем…

Дальше он глянул мне за спину, узрел Резню и уронил оба своих пакета на землю.

– Прости, бро, не могу задержаться, – крикнул я, проносясь мимо.

– Не боись, брат. – Его акцент щедро отдавал Африкой. – Я тебя прикрою.

Я на бегу обернулся и успел увидеть, как он нарочито неуклюже заступил дорогу Резне, тот взял вбок – и врезался в проезжавшего мимо велосипедиста.

Резня, велик и чувак беспорядочной кучей полетели на проезжую часть, вокруг завизжали тормоза, образовалась пробка. Я бы охотно поржал над этой картиной, но удержался – за выплюнутый подчистую кислород меня легкие не поблагодарят. А западноафриканский великан, убедившись, что его дело сделано, на редкость резво помчался в противоположном направлении, маша мне рукой на ходу.

Не теряй веры, сказал я себе. После такого жирного ломтя удачи план мог реально сработать.

Я показал ангелу-хранителю два больших пальца и сосредоточился на прежней задаче – выиграть гонку до Нарма.

Когда я в следующий раз оглянулся, тех двоих нигде не было видно. Я решил, что раз так, можно и сбавить темп, а заодно прикинуть, где уйти с главной улицы. Громадный, слишком ярко освещенный «Бургеркинг», подпирающий боком «Паундстретчер», показался впереди – стало быть, мне отсюда десять минут пехом до дома.

Но Ди и Резня оба знали, где я живу.

Дьявол.

Замедлиться оказалось не лучшим решением. Бедро у меня болело откровенной головной болью, жопу схватила настоящая мигрень. Максимум, на что я теперь был способен, – это быстро ковылять, приволакивая одну ногу.

Тысячу раз я ходил по этим улицам, и никогда еще они не стояли такие сверхъестественно пустые. Все сейчас выглядело другим. Словно вселенная вдруг взяла и высосала всю жизнь из бури, в центр которой я сейчас шел… из воронки, которую создал сам.

Вот и переулок, ведущий к библиотеке.

Я надеялся, что никого из наших там сейчас нет… но сама мысль про Роба и Като в этой странной формы глыбе из пастельного цвета латуни была каким-никаким, а утешением. Не то чтобы они могли мне как-то помочь… Это типа как ужастики никто не любит смотреть в одиночку – я просто хотел, чтобы кто-нибудь был рядом на тот случай, если из телика полезут монстры.

Чтобы друг улыбался мне, когда я испущу свой последний вздох.

Мимо проехал тот же двенадцатый автобус, из которого я так ловко удрал.

Водила кивнул мне и губами изобразил: «Удачи!»

Впереди, перед куриной забегаловкой «Кэти’с» маячил смутный силуэт – девчонка, явно знакомая. И тоже кивает. Неужто мозг вздумал шутки со мной шутить? Надо убедиться, что я не начал выдумывать себе новую, правильную реальность, добавив в нее именно того человека, которого больше всего сейчас хотел видеть. Но чем ближе я подходил, тем плотнее становился мираж, решительно отказываясь исчезать. И в итоге превратился в Надью.

– Ты чего так хромаешь? – удивилась она; ее улыбка до ужаса контрастировала со всем тем хаосом, от которого я убегал. – И почему так запыхался?

Я уже был в тряпку, но при виде нее ощутил новый вспрыск топлива в клетках. У меня был единственный шанс – единственная запятая в лишенной знаков препинания главе этого дня. Одна вещь, способная пролить свет в темную бездну, где я сидел… – пусть даже ненадолго.

Завтра, в конце концов, мне уже никто не обещал.

Я оглянулся: все еще ни Резни, ни Векса, – схватил Надью за руку и потащил в пустой проулок за куриным кафе. Она артачилась, говорила, что там же крыши нет и у нее волосы намокнут, но все это – смеясь.

Я остановился, уставился на нее – прямо в эти гигантские карие глаза. Стены надвигались на нас со всех сторон, как будто само пространство сговорилось задушить мой единственный шанс. Нет, реально, это последнее, о чем мне надо сейчас думать. Резня и Векс наверняка не так уж сильно отстали – вдруг они нас видели? Что они теперь со мной сделают? А с ней?

Вдруг она не чувствует ко мне того же, что я чувствую к ней? Вдруг она никогда ничего такого не чувствовала?

Но что, если это и правда мои последние минуты, и я помру, так ничего и не узнав? Не попытавшись… Все инстинкты организма в один голос вопили: сейчас или никогда.

– Э, ты меня пугаешь. Можешь просто сказать, что…

Я не дал ей договорить.

Схватил, притянул к себе и прижался губами к ее губам.

Она замерла.

Хорошо бы просто от неожиданности. Рот у меня был холодный и мокрый, плюс вот так, без предупреждения…

Но шли секунды, а она все так же не реагировала. Черт. Я молча заорал внутри себя, отстранился, увидел ее лицо – оглушенное, смущенное. Слишком сильно я к ней подкатил… и, скорее всего, слишком рано. Я снова все испортил – как испортил уже все остальное. Но пока я смирялся с поражением, она вдруг прижалась ко мне, обмякла – и поцеловала. Сама… меня… поцеловала. Целеустремленно, словно хотела что-то у меня украсть… – или меня, меня самого. Моя незабинтованная рука отправилась путешествовать в сторону ее поясницы, и она поймала ее – но не сбросила, а подтолкнула дальше, вниз, ладонью по джинсе, обнимавшей ее ягодицы. Я сжал руку, она хихикнула и поднялась на цыпочки.

Это даже первая база еще не была… но ощущение оказалось слаще, чем все мои влажные мечты вместе взятые. Магический миг вдвоем под крышей из проливного дождя.

Идеальный.

Почти даже слишком идеальный. Такой огонь, которого больше чем на пару секунд не хватает. Когда против тебя само время, сколько он сможет прожить?

Что-то холодное стукнуло меня в лоб. Камень, что ли? Потом Надье прилетело в нос. Она задрала голову. Ледяной ветер, рыскавший по Камбервэллу раньше, нашел дорогу в наш переулок, согнал всякое тепло с кожи, выхолодил объятие. Я тоже посмотрел вверх: небо было густо наперчено градом размером со стеклянный шарик.

Как раз таким, какой я видел в Верхнем мире.

Вот оно.

Надья зажала рот ладонью. Круглыми глазами она смотрела мне за спину – на что-то… на кого-то, мне невидимого, и судя по тому, как она спала с лица, это был сам дьявол во плоти.

Кто бы он ни был, меня схватили за руку, развернули и оттащили от нее.

Там стоял Ди. За ним – Резня. Другую половину поля зрения заполняла оранжевая серферская доска на крыше библиотеки.

Дежа-вю, сказал я себе.

И посмотрел в лицо будущему.

Глава 27

Риа. 15 лет спустя

Пекхэм, как и большинство районов Лондона, разделен на четыре квадранта. В первом очевидно богатые семьи владели квартирами и полудомами, специально построенными для очевидно богатых семей. Во втором всякая богемная молодежь делала вид, что снимает квартиры, которые родители уже взяли для них в ипотеку. Люди типа Тони и Поппи обитали в третьем, чумазом, но подающем надежды, – который все подавал, подавал, но как-то не особо успешно. Ну, и был еще четвертый, дальше всех от реки – он так и назывался, Концы. А кусок, где жил доктор Эссо, был самой квинтэссенцией Концов, особенно после темноты. С пространственной точки зрения, остановка семьдесят восьмого автобуса у его дома была мучительно близко. С временной мы добирались туда уже целую вечность, останавливаясь через каждые десять секунд. При условии, что доктор Эссо никуда не съехал с обозначенного на конверте адреса, мы уже с шансами спустили сигнал сближения и начали пятнадцатиминутный обратный отсчет.

Автобус сбавил ход и остановился.

Я вспомнила одну вещь, которую узнала от доктора Эссо, а потом не поделилась с Оливией… Про моего настоящего отца. Задним умом надо было ей сказать еще давным-давно. Я уже собиралась начать признания, когда она дернула меня за рукав… и мы выскочили из автобуса на одну остановку раньше.

На тротуаре холодный ветер отвесил мне пощечину, выбив слезы из глаз.

– Почувствовала? – прошептала Оливия.

Мы обе задрали головы. Не успела я честно ответить «нет», как пара крошечных камушков брякнула об асфальт у моих ног.

Град? Уже через мгновение ночь усеял крупный белый горох. Некоторые снаряды – достаточно крупного размера, чтобы оставить синяк.

Оливия показала на высокую башню в отдалении.

– Нам туда.

Мы кинулись бегом. Где-то рядом завыла сирена, и мы припустили еще быстрее. Я тихо молилась про себя, чтобы это оказалась просто скорая: один скан полицейской машины, и наша операция накроется медным тазом, даже толком не начавшись.

На подходе к дому какой-то бомж, весь в морщинах и завернутый в грязное лоскутное одеяло, заулюлюкал нам вслед. Слева, на огороженной игровой площадке, тусовались какие-то пацаны: одинаково подпирали стену, изображая цифру «4» – одна нога на земле, другая подошвой упирается в кирпичи. Лет им было не больше тринадцати, но у всех на костяшках виднелись одинаковые татуировки – личный знак Резни. Самый высокий похлопал по карману, давая понять, что ему насрать, насколько мы с виду безобидные: два чужака, таскающиеся по их территории в такое время и без гангста-пасса – ситуация, которую он не намерен спускать никому.

Мы подошли к подъезду – значит, у квартиры доктора Эссо будем максимум через минуту.

Повернув к лестнице, мы чуть не влетели лицом в спикировавший прямо перед нами дрон. Остановились как вкопанные под стучащим по макушкам градом, подождали, пока он пройдет по прямой в метре от наших носов… Наконец чертова машинка ушла вбок и скрылась из виду.

Да, теперь случиться может что угодно.

У самых ступенек я схватила Оливию за руку.

– Слушай, есть еще одна вещь… я тебе ее никогда не говорила. И не хочу, чтобы ты узнала там сама, – из-за грохота града приходилось кричать. – Про моего отца. Я просто не знала, как это проглотить, когда доктор Эссо мне сказал…

– Систер, если ты хочешь сделать это в другой раз, – она посмотрела вверх, на облака, – когда будет не так темно и без града… я стрясу с Поппи денег и приеду в первый же уик-энд? Как смогу.

Я оглянулась. Еще один пацан из банды Резни плыл к нам на ховерборде. Ударила молния, за ней гром; хлестнул жгуче-холодный ветер. Я втянула подбородок в воротник.

– Но если мы хотим увидеться с ним сегодня, – закончила Оливия, – надо идти сейчас.

Она поморщилась – еще одна градина оцарапала ей ухо. Листья на деревьях дрожали крупной дрожью.

Мы обе посмотрели на красную дверь четырьмя этажами выше. Мне даже щуриться на номер не пришлось – и так знала, что это она. Чувствовала. И знала, что мой план либо до безумия гениален, либо… просто безумен.

– Ты права, – сказала я и шагнула к лестнице. – Давай уже на хрен сделаем это.

Глава 28

Эссо. Сейчас

Молния озарила небо, за ней последовал звуковой удар – гром. Пара небольших градин, молотивших об нас каждые несколько секунд, превратилась в бурю зазубренных снарядов. Слабо освещенный замусоренный проулок для машин не годился, но я все равно невольно прикидывал, пролезет ли сюда скорая, если понадобится.

В конце его, в каких-нибудь метрах за спиной Ди и его брата, была Пекхэм-хилл-стрит. От «Кэти’с» задувало студеным ветром, который нес запах жареной картошки. Другой конец, куда загнали нас с Надьей, выходил на заброшку – все ворота и двери наглухо закрыты.

Надо мной возвышался Ди, сзади надвигался Резня, а я твердил себе сохранять спокойствие. На Ди была все та же белая школьная рубашка с брызгами крови на воротнике. На щеке – пластырь, зато заплывший глаз и разбитая губа красовались на полном виду. Помятая физиономия прибавляла ему суровости. Как, блин, его такого успокоить… или нейтрализовать, если до этого дойдет? Он молчал, не говорил ни слова, но грудь у него так и ходила ходуном вверх-вниз, будто сама орала: «Я тя щас, блин, на хрен прибью!»

Резня облизнул губы. Его подельник наконец тоже добежал до нас и встал там, в конце, согнувшись, держась за коленки и пытаясь перевести дух.

Я сжал зубы; остальной организм и так уже был на пределе напряга. Придуманный в пабе план был нашей единственной надеждой на спасение, и я все еще в него верил. Но дыр в нем было овердофига: дунь – и развалится.

– Не трогай его, Ди, – Надья вдруг оттолкнула меня с дороги, причем с недюжинной силой. – Пожалуйста, это не…

Она зажмурилась, потрясла головой. Никогда в жизни я не видел, чтобы она лишилась дара речи – и надо же, чтоб именно сейчас, посреди простой, но убедительной речи на тему, почему Ди не надо меня убивать!

– Ты щас последняя, кого я хочу слушать, – отрезал Ди. – Это только между мной и этим вот бро. Так что вали отсюда в жопу.

Говоря с ней, он не сводил глаз с меня, чтобы смысл точно дошел.

– Ты не будешь с ней так говорить, Ди, – я вытянулся повыше, чтобы сравняться высотой с ним (и с пафосом собственных слов). – Это только между мной и тобой.

Резня, которому явно обрыдло ждать, скомандовал:

– Убери ее с дороги, Векс.

Через секунду Векс оказался передо мной, оторвал Надью от земли и кинул спиной об асфальт вбок на пару метров. Она забарахталась, пытаясь встать и вываливая на него попутно грузовик отборной ругани. Что он шепнул ей в ответ, я не слышал, но, судя по тому, что она замолчала и осталась сидеть на земле, это было жестко.

– Слушай, – я повернулся к Ди, наконец, готовый излагать, – то, что я сейчас скажу, может показаться совершенно долбанутым…

– Ты че, мужику рот открыть разрешил? – ввинтился Резня.

Рожа у него была вся смятая, как бумажный пакет.

Ди полез в карман. Резня и Векс уже держали руки в своих. Все развивалось слишком быстро для моего плана.

Думай, думай, думай… Выбора нет, надо переходить прямо к сути – к тому, что в первую очередь и создало всю эту неразбериху.

– Я могу путешествовать во времени! – заорал я.

Ди недорасстегнул карман. Остальные все тоже замерли. Заява была настолько дикая, что даже при всем дефиците терпения и жалости, им пришлось взять паузу на сообразить.

– Вот этот самый момент, когда мы здесь все стоим, – я его уже жил. Сегодня! Дважды!

Четыре обалделых лица прожигали меня глазами. Ну, зато, по крайней мере, слушали.

– Я нашел способ путешествовать через время, умственно. Я могу видеть будущее.

На самом деле я увидел и понял хорошо если малую толику того, что умел Верхний мир, так что следующая фраза была основана целиком и полностью на вере.

– И я уверен, что и в прошлое переместиться тоже могу.

Ди покачал головой и расстегнул карман на три четверти. Показалась плоская рукоятка ствола.

– Нет, нет, нет, пожалуйста! – затараторил я. – Слушай, мужик, я серьезно!

Я присогнул колени, протянул к нему руки – смотри, мол, я маленький, безобидный, не стоит заморачиваться.

Будущее, которое я видел… и что оно могло значить – не только для меня, но и для него.

– Ди, я точно знаю, что в глубине души ты не хочешь сейчас делать это. Я знаю, какое говно с тобой случилось в прошлом и привело в эту ситуацию. Я знаю, что было в ту ночь между твоим братом и отчимом.

Его рука медленно опустилась, но радоваться было еще рано.

– Бро, с нами со всеми случилось столько говна, и нам пришлось с этим жить. Говорю тебе, я понял, как вернуться назад и сделать так, чтобы этого никогда не произошло. Мы можем изменить свое прошлое. Выбрать себе будущее!

Векс первым нарушил молчание.

– И ты типа нам втираешь, что мы можем взять сегодняшние выигрышные номера в лотерее, отправиться в уме на неделю назад и стать миллионерами?

– Я вам говорю, – ответил я ему через плечо Ди, – что, когда я научусь это контролировать, мы сможем выиграть все гребаные лотереи от начала и до конца нашей жизни!

Взгляд Ди был направлен куда угодно, только не на меня, но он, по крайней мере, обдумывал услышанное. Все они обдумывали.

Я кусал губы, все сильнее парясь по поводу выданных только что обещаний. Как, мать вашу, я буду их выполнять? Только что своими руками выписал чек на триллион фунтов в надежде, что на заведенном вчера счете хватит налички, а доказательств платежеспособности спрашивать никто не станет.

Единственная моя страховка, единственная надежда – прожить еще достаточно времени, чтобы выяснить, как попасть обратно, в Верхний мир, и сделать всем хорошо.

Я просто помирал от желания попросить у Ди прощения за то, что его исключили… что он вступил на более темную дорогу, чем та, с которой начинал. Я собирался ему сказать, что помню десятилетнего Ди, того, чей портрет висел у его мамы в гостиной. После трипа в Верхний мир я хотел до него донести, что видел сам, своими глазами, ту нить, которая отделяет ангелов от демонов, и что все наши выборы сплетаются вместе, в единую ткань судьбы, связывающую нас.

Я через столько прошел за последние двадцать четыре часа, что для меня все эти истины стали самоочевидны. И я думал, что с помощью нескольких прочувствованных фраз смогу сделать их очевидными и для других.

Язвительный ржач Векса в ответ недвусмысленно дал понять, какой же я был наивный дурак.

– Че думаешь, бро? – все еще похохатывая, обратился он к Резне. – Отправимся назад во времени и все там на хрен переделаем?

– Не, бро. – Резня закончил разглядывать свои татуированные костяшки и поднял глаза на меня; лицо у него было предельно серьезно. – Я тот, кто я есть.

Вот тогда-то я и понял, что он прав. Ни одно из наших будущих я с места не сдвину. И сейчас, скорее всего, доживаю последние секунды своей жизни.

Челюсти судьбы, наконец, захлопнулись. И будь у меня даже время подробно разъяснить им все свои мысли о надежде, любви и последних шансах, это уже ничего не изменит.

Вообще.

Ничего.

Ди вытащил ствол из кармана и наставил на меня.

Я погрузил взгляд в крошечную черную бездну дула.

«Байкал» я уже раньше видел – у Спарка такой был. Дешевый, дерьмовый, стремный пестик. В России из таких ментура стреляет слезоточивым газом в протестеров.

Видимо, с помощью пары примочек его можно проапгрейдить и под нормальные пули для лондонских пацанов вроде меня.

– Ди, я тебя очень прошу…

Надежды у меня уже не осталось, один адреналин с оптимизмом – вещества, не выдерживающие близкого контакта с реальностью.

Град с грохотом валился на землю. Так и не хватило времени разобраться, как работает этот чертов Верхний мир. Хоть бы мне еще день… один только день – найти им доказательства, что он существует, а не ждать, что они поверят в мои чокнутые фантазии.

Но нельзя же вот так взять и сдаться… Надо что-то сделать, придумать – один последний трюк, пусть самый обычный, реальный, земной – чтобы все мы ушли из этого переулка невредимыми.

– Слушайте – я же на вашей стороне!

– Да что ты говоришь, бро!

Свободной рукой Ди извлек из кармана лист бумаги и встряхнул, чтобы развернуть.

Стукаческий список Крачли спланировал на мокрый асфальт и тут же пошел пятнами.

– Я не стучал, мужик! Честное слово тебе даю! Ты должен мне поверить!

Я молитвенно сложил ладони, трясясь с головы до ног. Как же быстро оно все перекинулось от простого пацанского «зуб за зуб» до вопросов жизни и смерти.

С каждым моим словом Ди пыхтел все короче и громче. А дальше двери Пекхэмской библиотеки распахнулись, и оттуда вывалились Роб и Като – я успел оглянуться и увидеть их.

Ди думал. Может быть, тянул время. Или накручивал себя внутри для последнего выстрела. Мне оставалось только цепляться за более чем эфемерный шанс, что он сейчас оценивает альтернативы.

– Кончай тянуть, бро! Или кинь уже ствол мужику, я все сам сделаю, – рявкнул Резня.

Ди снял пистолет с предохранителя и, глядя на меня, наклонил голову вбок – типа давай, чувак, жми свое последнее слово.

Слезы отчаяния хлынули у меня из глаз. Я тонул, мне к ноге привязали якорь – сколько ты ни бейся, он все равно утащит на дно.

Где этот ваш гребаный Верхний мир сейчас, когда он так до зарезу мне нужен! Может, добежать до кирпичной стены и садануть об нее головой – вдруг очередное сотрясение мозга забросит меня опять туда? Нет, чтобы убедить Ди, нужно что-то гораздо, гораздо более земное – такое, что он не сможет позволить себе игнорировать.

– Выслушай меня! – крикнул я. – Спарк и его парни уже едут сюда. Если убьешь меня, никто из твоих не уйдет отсюда живым. Клянусь тебе! Клянусь тебе, Ди, я правду говорю! Пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты сегодня умер. Никто не обязан умирать здесь сегодня!

– Думаешь, мне не насрать на мою жизнь, бро? Или на твою?

Ни тепла, ни самоконтроля у него в голосе уже не осталось. Он взвел курок и вдавил дуло мне меж бровей.

– У меня нет ни одной причины не вышибить тебе мозги прямо сейчас.

Все.

Поздно.

Слишком поздно.

Зажмурив глаза, я ждал пули, надеясь только, что конец будет быстрый и безболезненный, но догадываясь, что смерть наверняка окажется страшнее всего, что я мог себе вообразить.

– Есть причина. Я беременна, Ди.

Слова прозвучали на удивление тихо.

Я распахнул глаза.

Надья вставала с колен.

Ди повернулся к ней. Правый глаз у него дергался – от шока или страха, непонятно. Веко прыгало вниз и вверх, как сломанный затвор фотокамеры. И тогда, в этот самый момент, все части головоломки со щелчком встали на место у меня в голове. Все странной формы кусочки сложились в цельную картинку, от которой голова стремительно пошла кругом.

Надья выкидывает в окно телефон Ди…

Надья смотрит на него с отвращением в понедельник, когда Ди отпустил шутку про Гидеона… Она вообще всегда смотрит на него с отвращением.

Он посылает ей воздушный поцелуй…

Боже, значит, она постоянно агрилась на Ди, потому что он ей был реально небезразличен.

Он ей нравился.

Может, она его даже любила…

И когда я ее поцеловал, она поначалу была очень сдержанна.

Она всегда была очень сдержанна.

Надья неотрывно смотрела на Ди, из глаз бежали слезы.

Тот слух, ходивший пару лет назад, что Ди был с какой-то чиксой, когда Резня пырнул их отчима ножом… Значит, это была Надья?

Сегодня за обедом она поглаживала свой живот, всякий раз как смеялась… и всякий раз, как в разговоре всплывало имя Ди. Все же буквально на поверхности! Сколько я ее знаю, она все твердила про маму, которая вкалывает на двух работах, чтобы у Надья и ее братцев было больше возможностей, чем у нее.

Каково же ей было обнаружить, что она тоже беременна – в свои шестнадцать лет… В том же точно возрасте, когда мама родила ее. Немудрено, что она ничего не сказала – ни Ди, ни мне, ни вообще хоть кому-то.

Векс не посмел остановить Надью, когда она шла мимо него. Все это было слишком дико, даже для него. Като с Робом маячили в дальнем конце переулка – гадали, небось, в какой эпизод «Ист-Эндеров» из жизни гетто они вляпались на сей раз.

– Малыш твой, Ди, – сказала Надья. – Если ты сейчас спустишь курок, тебя посадят. Ты не сможешь растить собственного ребенка.

Ди пошатнулся, словно ее слова ударили в него ураганом. Уставился на свои руки – в одной плясал пистолет, другая была стиснута в кулак. Кажется, он сам себя не узнавал… – чей это палец спусковом крючке, готовый вот-вот безвозвратно изменить три наших жизни?

Пистолет стукнулся об асфальт.

Но в тот самый момент, когда я испускал вздох облегчения – такой глубокий, что от него закружилась голова, – в кадре возник Резня.

Он отпихнул с дороги Ди; из кармана, как в замедленной съемке, показалась зеленая рукоятка охотничьего ножа.

– Завьер, прекрати, – сказал Ди.

Но Завьеру было на него насрать. Он широким уверенным шагом шел ко мне.

За спиной нарисовался Векс, схватил меня за локти, заломил, чтобы я не мог двинуться.

– Я сказал, прекрати! – рявкнул еще раз Ди.

Можно мне карточку «на свободу забесплатно», а? На кой ляд все эти видения, если я сейчас вот так сдохну на этом самом месте? Я зажмурил покрепче глаза, надеясь выйти сейчас из этой долбаной реальности и закинуть себя в Верхний мир, где, возможно… – ну, хотя бы возможно, и то хлеб! – мне удастся разорвать путы времени и спастись.

Но открыв глаза обратно, я обнаружил себя все в том же проклятом переулке у Пекхэмской библиотеки.

Град все так же хлестал наотмашь.

И Резня стоял надо мной.

Время кончилось.

– Когда хочешь че-нить сделать, – сказал он, выпуская из ножен лезвие, сверкнувшее зазубренным краем, – делай это сам.

Глава 29

Риа. 15 лет спустя

Слушая, как изнутри квартиры доктора Эссо к нам приближались шаги, я нервно грызла ноготь на мизинце.

Дверь, скрипя, приоткрылась, и в нее хлынул водопад эмоций. Какая была самая сильная?

Надежда, конечно.

Если у нас все выгорит, я получу назад свою маму, а он – свою Надью. Пятнадцать потраченных лет: им – на копание в книгах по физике… мной – просто потраченных зря без нее, – будут одним махом переписаны, обновлены. Я пообещала себе, что не упущу больше ни единой проведенной с ней вместе секунды. Она узнает, как я ее люблю. И я никогда больше не брошу ее страдать в одиночестве.

Напряженное лицо доктора Эссо показалось в щели.

– «Да», если вы продаете печенье, – сказало оно (кого еще принесло на сей раз?). – «Категорически нет», если пылесосы… или неон… или бога.

Не совсем так я представляла волшебную сцену нашего воссоединения… Но он хотя бы дома.

Слава всему, он дома.

– Это я. – Его ноги застыли, совсем как в день нашей первой встречи. – Это Риа.

Он ахнул, налитые кровью глаза чуть не выскочили из орбит. На лице шок, изможденность, но поверх всего – благодарность. А еще выше – ну… почти ожидание.

Что сказать дальше, я не знала; от Оливии, которая только и делала, что меня поторапливала, тоже не было никакой пользы. В конце концов я раскрыла рот и ляпнула первое попавшееся, совсем как в старые добрые времена.

– Вы, что ли, качаться начали? – На нем была та же футболка, что на первом уроке… или на втором, а внутри нее – заметно более круглое тело. – Топик прям в облипочку сидит.

– Да пошла ты, Риа! – ответил он.

Оливия, задрав бровь, выслушала нашу перепалку.

– Вы двое всегда друг другу грубости говорите? – светски поинтересовалась она.

– Ага, – в один голос ответили мы.

Доктор Эссо расплылся в улыбке, я невольно ответила тем же. Я неделями готовилась к этому самому моменту – месяцы, если считать со знакомства. А он – так и вообще полжизни.

В кармане завелся телефон – сообщение с кодированного номера.

СРАБОТАЛ СИГНАЛ ОПАСНОГО СБЛИЖЕНИЯ.

ПОЛИЦИЯ УЖЕ ЕДЕТ.

СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ И БДИТЕЛЬНОСТЬ.

– Они, да? – деловито спросила Оливия. – Сколько времени у нас есть?

Я просмотрела следующие два сообщения, прилетевшие с пулеметной скоростью, и подавила острую потребность срочно запаниковать.

– Шесть минут.

– Скорее! – доктор Эссо настежь распахнул дверь. – Мы все сделаем внутри.

Мы ворвались в комнату. Хозяин приглашающе махнул на кушетку, шириной хорошо если для пары трехлеток. Мы с Оливией пошли на довольно болезненный компромисс, но как-то в нее втиснулись. Я не знала, чего ждать в плане интерьера, но к этим стенам меня вообще вряд ли что-то могло подготовить.

Уйма, туча, тьма уравнений покрывала каждый дюйм. Все нацарапаны такой густой пастой, чтобы их можно было без труда читать пальцами. Запах тут тоже стоял довольно красноречивый и, видимо, имел некое отношение к ожогам на ковре – от косяков. Вдоль всей комнаты ярусами змеились полки, плотно набитые книгами. На одном корешке значилось «Теорема Эмми Нётер». Рядом стояла «Гравитация» – достаточно толстая, чтобы форма соответствовала содержанию. Неподалеку виднелась «Относительность» в мягкой обложке, авторства – кого бы вы думали? – Альберта Эйнштейна.

Доктор Эссо ловко одолел дистанцию до кресла, сбив по дороге две пустых банки от «Редбулла». Готовый обед для микроволновки перекочевал на стол; ретрорадио осталось на подлокотнике.

– Так, систер, – напомнила Оливия. – Давайте в темпе.

Пять минут – треть того, что я себе запланировала, и изрядный кусок от них мы уже потратили, разогреваясь в коридоре. Времени на ошибки больше не осталось.

– Я долго ждал, чтобы это услышать, – сказал доктор Эссо, балансируя на краю сиденья. – Но время, к сожалению, не на нашей стороне.

Я вскочила обратно на ноги. Целый океан нервной энергии поднимался внутри приливом. Я чувствовала вкус неотложности у себя во рту. И понимала, что стоит на кону. Но теперь я вдобавок понимала и кое-что другое.

– В том-то и штука, – поправила я его. – Время на нашей стороне.

Глава 30

Эссо. Сейчас

Дождь прекратился. Полицейские сирены, призрачно шептавшие в отдалении еще несколько минут назад, теперь орали вовсю, отражаясь от стен.

Резня пялился на перо, которое он только что в меня воткнул. В глазах было такое выражение, словно он чувствовал то же, что чувствую я, – в своей собственной плоти. Словно моя боль текла через соединивший нас нож обратно к нему. Он что-то прорычал, непонятное, как если бы говорил на библейских языках. В лице не осталось ни капли мысли. Оно так исказилось от ярости, что его невозможно было узнать. Другой человек.

Хотел, наверное, доказать себе, что забрать вторую жизнь будет совсем не так больно, как первую. Потому что нож он вытащил – и всадил еще раз, поглубже.

С первого раза я почти ничего не почувствовал. А когда таки да, оно было совсем не такое, как я себе представлял. Каждый удар – навроде тебе кто-то под дых дал, очень костлявой рукой. Потом в животе раскрылась пара кратеров и принялась извергать волны боли, а с ними струи крови. Совсем как в школьной столовой, боль властно завладела вниманием, не давая отвлечься ни на плач, ни на панику, ни даже на мысли.

Все расплывалось, я начал терять сознание. Векс, который меня фиксировал, попытался было отпустить, но теперь уже я цеплялся за него, держал за руку изо всех оставшихся сил, чтобы остаться на ногах.

– Валим, бро! – крикнул Векс. – Копы на подходе!

Он стряхнул меня, подхватил с земли пистолет Ди и вместе с Резней бросился наутек.

Однако в самом конце переулка, который вел к заброшке, дорогу им заблокировали восемь тел, как раз подваливших с той стороны. Спарк и его парни, все в черном. Ответили на текст, который я им кинул утром из школьного туалета.

Меня больше ничего не держало, и я рухнул на одно колено, зарывшись рукой в кипу промокших бумажек, заткнутых в угол между стеной и асфальтом. Только не падать, молча сказал я себе, прилагая все силы, чтобы слушаться собственного приказа. Чем ты ближе к земле, тем ближе к смерти.

Я сейчас должен был сидеть дома.

Мама одна на диване с несъеденной тарелкой фиш-энд-чипсов… рыба дымится… Мама думает, когда же я вернусь, смотрит каждые пять секунд на телефон… вскакивает, стоит только ветру стукнуть дверным молотком.

Ди подбежал ко мне первым. Следом за ним – Надья, Роб и Като.

Векс и Резня, кажется, собрались дать деру в противоположный конец переулка, который к улице, но ребята Спарка уже зажали их с обеих сторон.

С широкой улыбкой Спарк вышел вперед – вот это удача: сразу трое из С. П. Д. и всего-то с одним стволом и двумя ножами! Но когда он взглянул на меня и увидел рубашку в крови и замаранный нож в руках у Резни, улыбка сбежала с его лица, а глаза запылали бешенством.

Никто не сказал ни слова. Никто не нуждался в словах. Откуда ни возьмись появилось оружие: три девятимиллиметровых, один кургузый гладкоствол, еще пара полуавтоматов. Остальные семеро пекхэмских держали стволы по шву, но Спарк свой поднял и наставил на Резню, у которого было типичное лицо человека, до которого вдруг дошло, что он вышел на перестрелку с ножом.

– Кровь за кровь, так, Резня? – Спарк взвел курок. – Ты убил моего бро, мне теперь придется убить твоего.

Быстрее, чем кто-то из нас успел среагировать, он развернулся на Ди, стоявшего рядом со мной, и зашагал вперед, пока его дуло не поцеловало того в лоб.

А дальше он застрелил Ди в упор.

Воздух наполнился красной дымкой. Ди упал на колени. Вместо гладкой молодой кожи посреди лба зияла дырища. В последние секунды жизни он успел посмотреть на Надью – так, будто хотел что-то сказать, но не мог. В следующий миг он упал носом в асфальт.

С диким криком Надья кинулась наземь, к нему.

Этого просто не может быть, подумал я. Я понятия не имел, что мне делать с собой – был слишком занят: отрицал то, что увидел. Спарк вовсе не застрелил Ди в голову, твердил я себе. Ди не умер. Сама идея категорически не укладывалась, не усваивалась…

Но нет. Блин, нет.

Я сам знал, видел все заранее – и не смог предотвратить.

Вместо слов струя блевотины хлынула у меня изо рта.

Надья начала истерически выть, пытаясь перевернуть Ди на спину. То ли жизнь хотела в него снова вдохнуть, то ли просто посмотреть еще раз в лицо. Като с Робом, до которых вдруг дошло, в какое говно они вляпались, принялись пятиться прочь от этого круга смерти, сужавшегося в пустынном переулке.

Пара мудрых слов могла бы погасить сейчас эту войну. Все необязательно должно кончиться полной аннигиляцией. Один парень мертв, и только один другой ранен. Судьба взяла свое, больше никакие ужасы происходить не обязаны.

Но кругом взводились курки, поднимались стволы, и никто не дерзал вымолвить ни слова.

Векс наставил свой пистолет на Спарка. Спарков кореш, правая рука, который в среду так подозрительно разглядывал меня в Вест-Энде, наставил гладкоствол на Векса. Спарк целил в Резню. Резня стоял посреди этого и, судя по виду, срать хотел на все. Его большой брат умер. Больше ничего не осталось. Он уронил нож и, как зомби, таращился на бездыханное тело Ди.

Рев сирен придвинулся, оттеснил все остальные чувства. Шеренга вооруженных копов в спецназовской форме и со штурмовыми винтовками, натасканными на все, у чего есть пульс, вывернула из-за угла с главной улицы, вопя: «Полиция!» Красные точки лазерных прицелов вспыхнули на лбах Надьи, Като, Роба.

Раздался первый выстрел.

И в это самое мгновение могучая волна дежа-вю подхватила меня.

Все это со мной уже было.

Ощущение множилось, множилось, и вот уже тысяча дежавю ринулась на меня разом со всех сторон. И параллельно через мозг бегущей строкой понеслись слова, только сегодня утром прочитанные у отца в дневнике… про Верхний мир – со скоростью света.

ОКНО – это воспоминание о прошлом или о будущем. Неповторимое для каждой личности и подчас такое суровое или болезненное, что разум заставляет нас его забыть.

Картинка начала меркнуть, мир растворялся в черном ничто. Яростный гром покидающей гнездо пули размазался в медленное, тягучее нытье, будто звуковые волны из последних сил прорывались сквозь битум, чтобы добраться до моих ушей. Даже тишина между ударами сердца начала расширяться.

А я ждал – ждал и молился, чтобы раздался следующий.

Глава 31

Риа. 15 лет спустя

Оливия и доктор Эссо ждали, что я скажу.

Времени оставалось три минуты.

Я взяла со стола готовый обед для микроволновки.

– Ваша еда сейчас у меня в руке, но представьте, что это «тесла».

– Представил, – быстро ответил он.

Предмет он не видел – демонстрация все равно была больше для меня, чем для них. Нужно привязать свои мысли к чему-то материальному, чтобы правильно все сказать.

– Чтобы ехать на этой машине по дороге, нам естественным образом нужен какой-то источник энергии, так? Электричество или водород, чтобы двигатель мог работать.

– Так.

– Потому что все мы знаем: чтобы перемещаться в трехмерном пространстве в обычном режиме, нам нужна энергия. Тут ничего нового. Но как насчет перемещений во времени? Мы сейчас именно это и делаем – но откуда берется энергия, та, которая толкает нас троих из прошлого через настоящее в будущее? Где она? Ответ – она скрыта.

Я открыла крышку лотка и продемонстрировала недоеденную сосиску и остатки пюре.

– Раньше у нас не было способа увидеть или потрогать этот другой вид энергии. Пока Эйнштейн не придумал, как ее освободить.

– E = mc^2, – прошептал доктор Эссо, подаваясь вперед и почти теряя сцепление с креслом.

– Именно!

Моя уверенность росла, как на дрожжах, и его, по-видимому, тоже. Сохранять спокойствие уже не было никакой возможности, и я вдарила по газам.

– Наш повседневный опыт свидетельствует, что чем больше масса объекта, тем больше энергии нужно, чтобы заставить его двигаться. И чем быстрее ты хочешь, чтобы он двигался, тем больше энергии нужно затратить. Уравнение Эйнштейна говорит как раз об этом: количество скрытой энергии (Е), потребной для движения через время, равняется массе (m), помноженной на…

– Скорость света в квадрате! – встряла Оливия, уже совсем теряя терпение.

Я бы поцеловала ее в ослиный лобешник, если бы могла позволить себе лишних пять секунд.

– Да, сис. А это в точности та скорость, с которой мы движемся сквозь время прямо сейчас. И это просто не может быть совпадением, – пошла ва-банк я, – что Эйнштейн, додумавшийся до математики путешествий во времени, буквально через несколько месяцев открыл еще и формулу скрытой энергии. И что все физики после него тоже обнаружили эту же самую связь между временем и энергией в своих уравнениях.

Я глянула на телефон: полторы минуты до прибытия полиции.

– Вы точно читали Нётер, – я быстро посмотрела на книжку. – Она еще сто лет назад доказала, что время и энергия связаны между собой симметрично. Сюда же вся квантовая математика: уравнение Шрёдингера, принцип неопределенности Гейзенберга. Во всех них время и энергия сцеплены вместе.

Я заткнулась, чтобы перевести дух.

– Дыши, сис, ты заработала свой кислород, – одобрила Оливия.

Нет уж, дышать нормально я смогу, только когда мы вернем маму назад.

– Время – тоже явление скрытое от наших глаз, доктор Эссо. Но попав тогда в Верхний мир, вы его увидели. Вся ваша жизнь, от начала и до конца, отраженная в цепочке проекций.

Рокотнул гром. Но мой мозг сейчас фурычил на такой скорости, что сбить меня с курса не могло больше ничто.

– И теперь, со всем, что вы уже знаете, попав туда снова, вы смогли бы увидеть еще и скрытую энергию. Вы смогли бы горы свернуть, осветить целый город – если бы захотели. Вы смогли бы изменить случившееся той ночью с вашими друзьями. С моими родителями. С нами.

Оливия придвинулась, мягко положила мне руку на плечо.

Все и так было предельно ясно. Теперь нам оставалось только надеяться, что невозможное станет реальным за сорок пять секунд, оставшиеся до явления полиции.

Доктор Эссо сидел, прижав ладони ко рту. Он явно уже собрался с мыслями, но как будто ждал, что его шарахнет еще одной последней молнией вдохновения.

– Риа, со всем моим уважением… – начал он. – Потому что я реально уважаю тот факт, что ты шпаришь сейчас физикой университетского уровня. И что ты дошла до всего своим собственным умом…

Руки взлетели вверх, спрятали лицо.

– Но все, что ты сказала… Про Эйнштейна, время, энергию и то, как они между собой связаны, – я это давно знаю! Выучил сто веков назад, Риа. Это никак не работало раньше – и не сработает теперь.

У меня задрожал подбородок.

Слова кончились. Ну конечно, он давно это знал. В этой комнате тысячи страниц математики – это просто храм науки, его собственный долбаный храм.

Он наверняка штудировал все это с тех пор, как был в моем возрасте, а я почему-то тешила себя надеждой, что смогу догнать – и опередить! – его за пару недель. Хуже того, я убедила себя, что вся моя жизнь, и его тоже, вела именно к этой ночи… к фиксированной точке, которая уже стремительно откатывалась в прошлое, так ничем и не став.

Я чувствовала себя сейчас еще меньше, еще немее, чем у Тони в гостиной, когда все мои мечты разлетелись вдребезги.

– Я подумала, если вы просто вернетесь назад…

– Так в том-то и проблема! – заорал он. – Я не могу вернуться назад!!! Потому что не знаю как!

Как будто целая гора у тебя на глазах взорвалась и начала рушиться…

– Я с той самой ночи не был в Верхнем мире! Я даже толком не помню, что тогда произошло.

БУМ, БУМ, БУМ…

…донеслось от входной двери.

Двенадцать ударов. Выхода нет.

– Все. Кончено, – сказал доктор Эссо.

Градины так молотили в окно, что в голове мелькнула мысль: интересно, а стекло они могут разбить?

– За черным ходом есть лестница, – продолжал он. – Вам нужно убраться отсюда, пока они не ворвались в квартиру.

Я и глазом моргнуть не успела, как Оливия уже сграбастала мою руку и потащила в коридор и дальше, к черной двери. Но сумку доктора Эссона на полу у стены я заметить успела. И вырваться из захвата сестры, кинуться к ней, выхватить ту потрепанную тетрадь – тоже.

Я мчалась в метре позади Оливии, на ходу со скоростью молнии листая страницы – то вперед, то назад… – когда не успевала впитать мелькавшие перед глазами строчки.

Пещера… пленники в цепях… Верхний мир…

Следующая страница.

Язык влияет на то, что мы видим…

Дальше.

И все же способность к хроностезии (умственному путешествию по времени) никуда не делась…

Господи, только бы это было оно, взмолилась я про себя.

…ее только выключили из розетки. Спрятали в расселине сознания, называемой ОКНОМ.

Доктор Эссо ведь что-то такое бормотал про окно в ночь признаний… – сказал, это та часть разума, через которую открывается доступ к Верхнему миру. Может, этого мы и искали… Того, что приведет нас обратно, к маме. Но если да, как так вышло, что он до сих пор сам до всего не додумался? Эту тетрадь он годами носил с собой… что же такого он в ней упускал, что только я могла теперь ему открыть?

– Полиция! – в дальнем конце коридора снова раздался грохот. – Откройте!

Оливия плечом высадила заднюю дверь; показалась узкая лестница пожарного выхода.

Я еще раз пробежала глазами страницу, ища последний ключ… что-то практическое.

И еще раз пробежала. И еще.

Ничего не щелкало.

– Мы сделали все, что могли, – крикнула Оливия, перекрывая канонаду града. – Сматываемся! Сейчас же!

Позади нее целая сеть молний разлетелась по густо-фиолетовому небу, как будто там, в каком-нибудь электромагнитном царстве, сейчас шла война.

Я в последний раз оглянулась на дверь, что вела в гостиную, к доктору Эссо.

Мне больше нечего было ему дать в оставшиеся мизерные секунды. Совсем нечего.

Если только…

– Нет, – я опять вырвалась от Оливии. – Это так не закончится! Думаю, оно так начнется!

– Риа, не смей…

Я ринулась назад и влетела в гостиную. Доктор Эссо стоял посреди комнаты. Я наскочила на него сзади и обхватила руками в отчаянном, безнадежном объятии.

– Знаю, – едва смог выговорить он. – Прости меня.

Мир смыкался вокруг, как пещера.

Пусть.

– Я знаю, вы не хотите говорить о том, что случилось в ту ночь с моими родителями. Знаю, что вините себя. – Глотать слезы я не стала, и они текли вовсю. – Я сама какое-то время винила во всем вас. – Мой лоб уткнулся ему в плечо, пока я искала слова. – Но я вас прощаю. И моя мама – если она была хотя бы наполовину такой, как вы рассказывали, – она бы вас тоже простила. Она хотела бы, чтобы я вам сказала: это не ваша вина. Вы не виноваты. Вы сделали, что могли. Она хотела бы, чтобы вы знали: где-то есть будущее, ради которого стоит жить. Ради которого стоит драться.

– Я пытаюсь, – слабо проговорил он. – Но не знаю как…

– А что, если знаете? – возразила я. – Что, если в самой глубине души знали всегда? Что, если вы никогда не забывали ту ночь, а просто отвернулись от нее? Иногда нужно посмотреть назад, прежде чем шагнуть вперед. Обернитесь назад, Эссо! Посмотрите в свое ОКНО!

– Риа… я помню наизусть каждое слово из этой тетради. Это ничего не изменит.

– Да, но вся разница в том, знаете вы это здесь, у себя в голове, – я отстранилась и положила ладонь ему на грудь, – или чувствуете вот здесь.

Слова нашлись, распрямились, встали в полный рост.

– Когда вы искренне во что-то верите, оно идет от сердца, проникает в кровь. Делает даже невероятное… реальным.

Стоило мне договорить, как окно с треском сорвалось с петель и отправилось в полет. Я вовремя пригнулась и в ужасе уставилась на оставшуюся в стене прямоугольную дыру. Какого че…

Буря ворвалась в комнату, сбросила приемник с подлокотника кресла. Следующий порыв подхватил из лотка сосиски, к ним в компанию папку с писчей бумагой и в бешеном танце закружил все это у нас над головой.

– Оно всегда было там, – едва слышно прошептал доктор Эссо; голос его дрожал. – Мой разум просто выбрал все забыть. У него тогда другого выхода не было.

Я машинально посмотрела на его ноги: лодыжки ходили ходуном. Потом подняла глаза: безбожный вихрь предметов под потолком нагло отрицал всякую гравитацию.

И это делал он, доктор Эссо.

– Я больше не боюсь, – широко раскрытыми глазами он глядел вверх, декламируя по памяти те самые слова, которые я только что прочла в тетради. – ОКНО – это воспоминание о прошлом или о будущем. Неповторимое для каждой личности и подчас такое суровое или болезненное, что разум заставляет нас его забыть.

Когда он снова открыл рот, ниточки слюны, соединявшие губы, лопнули одна за другой, как прутья тюремной решетки.

– Через ОКНО мы видим Верхний мир, – он повернулся лицом ко мне. – Но «почему» и «как» мы это делаем – ответ на эти вопросы всегда был в тебе.

Я отступила на шаг. Его глаза сделались еще больше – он словно смотрел сквозь меня, сквозь все на свете, в какой-то другой мир…

– Град, – сказал он. – Молнии. Пули.

Никогда еще я не видела столько боли у него на лице. И чтобы он плакал – никогда не видела.

Трещина расколола стену, открыв искрящие медные провода. Розетки в стенах пронзительно зажужжали, и радио, до которого никто не дотрагивался, вдруг само собой включилось и принялось листать станции.

– Надья рядом, – добавил доктор Эссо. – Девонти мертв.

Это был первый раз, когда я услышала имена обоих родителей в одной фразе, – почти связанные между собой, почти возможные.

– Мы все сейчас умрем.

Все, что я видела, было невозможно. Но невозможное сейчас было просто словом – вопрос угла зрения; игра относительности.

– Риа тебе скажет, – произнес он, цитируя мамино предсказание. – Вот ты и сказала.

Он поднял руки вверх; футболка задралась, показав живот, перечерченный длинными толстыми шрамами.

Вихрь теперь кружил быстрее; в комнате бушевал ураган жара и статического электричества. Сзади что-то кричала Оливия, пыталась оттащить меня… в двери ломилась полиция. Но я не могла отвести глаз от доктора Эссо.

Его лицо было спокойнее листка на гладкой поверхности озера.

А глаза – красивые… и зрячие.

Глава 32

Эссо. Время не определено

Я прихожу в себя, стоя одной коленкой на потрескавшейся земле. Всклокоченная молния втыкается опасно близко, озаряя одну-единственную проекцию позади меня и целый ряд впереди. Анархию пекхэмского переулка я променял на неуправляемость Верхнего мира.

Встать я не рискую. У меня до сих пор течет кровь – агония даже еще сильнее, чем была там, внизу. Что еще того хуже, я прекрасно помню красную точку на лбу у Надьи и штурмовые винтовки, нацеленные на Роба и Като. Я не забыл ни вооруженную полицию, ни десяток пекхэмских и С. П. Д-шных мальчишек, наставивших стволы друг на друга, ни гром выстрела в ушах. И я все еще вижу Ди, который лежит на земле мертвый. Мертвый из-за того, что я сделал… вернее, чего не сумел сделать.

Я должен все это помнить.

Ради них.

Пятнадцать лет прошло с тех пор,

как я в последний раз ступал на эту выжженную землю.

Но сказать, что я рад снова оказаться

в Верхнем мире, – значит наполовину соврать.

Я думаю о Риа и Оливии, которых оставил

в полной панике у себя в гостиной.

Надеюсь, мне удастся потом выбраться отсюда

и вернуться к ним. Но если я не доберусь сначала до него,

возвращаться будет некуда.

У себя в голове я начинаю прокручивать

все то говно, которое узнал за эти

годы о времени и, что более важно,

об энергии.

Я слышу хруст гравия вдалеке. Неужто шаги?

Кто-то приближается ко мне. Причем босиком. И выглядит как… не, этого просто не может быть.

Я слышу, как он кашляет

в этом густом воздухе.

Я уже близко.

Каждый его шаг озарен каким-то красным светом, который сочится из трещин в земле. Как будто внутри всего этого места кипит расплавленная энергия. И она идет вместе с ним… Ко мне.

– Ты…

– Да, – отвечаю. – Я – это ты.

Вернее, был тобой когда-то.

Я пытаюсь вдохнуть поглубже, но все равно никак не могу впустить в себя все безумие того, что он говорит. И то, что он смотрит мимо меня, а не в глаза, тоже совсем не помогает.

– Докажи, – говорю. – Докажи, что ты – это я.

– Я знаю, что два дня назад тебе опять снился

тот странный сон. – Даю ему

пару секунд, чтобы остановить меня. –

Ну, тот, где Надья с гигантскими

кубиками льда и в очках ночного

видения. Она…

– Так, стоп. Я тебе верю. – Я столько дичи уже навидался сегодня, что способность сомневаться порядком поизносилась. – Но скажи мне одну вещь…

– Какую?

– Как ты вообще допустил, чтобы у тебя линия волос отвалила на затылок, бро? Лобешник твой, я смотрю, вконец обнаглел.

Смех переходит в кашель. Брызги крови усеивают руки.

– Можешь не храбриться, Эссо. – Совсем забыл,

каким тупарем я когда-то был. – Я знаю, как

ощущается нож, когда входит в тело. И знаю,

что ты боишься умирать.

Ты только что оттуда, где в Надью летит пуля, и

еще куча других – в твоих друзей.

Знаю, потому что помню.

Я не только насмерть напуган, но еще и на последнем издыхании. Я устал. Больше всего мне сейчас хочется лечь и уснуть. Но я все еще вижу лица. Каждый раз, подумывая сдаться, я их вижу. Слышу громкий хлопок Спаркова пистолета и алый туман в воздухе вокруг Девонти.

– Ди? – спрашиваю я.

Голос дрожит.

– Его ты спасти не сможешь.

– Почему это… не смогу?

– Момент, когда его застрелили, уже прошел.

Не только для меня, но и для тебя тоже. Ты не

можешь изменить то, что уже прожил и увидел.

– Да ну, бред! Мы должны попытаться. Нельзя вот так взять и дать ему умереть.

– Мне жаль. Вряд ли можно жалеть сильнее,

поверь. Слушай… я просчитал все сотней разных

способов, и это изменить уже нельзя. – Я

стараюсь держать голос ровным; от его паники

все станет только хуже. – Жизнь, вселенная, Бог

– называй, как хочешь – не позволяют менять

прошлое. Таков единственный способ

предотвратить бойню и противоречия, причиной

которых мы бы стали, если б смогли. Я

пятнадцать лет притворялся, что не понимаю

этого; пытался отрицать очевидное, чтобы

только не смотреть правде в лицо.

По его сопению, по паузам в дыхании понятно: он

знает, что я прав. Видит то, к чему был слеп весь

этот день… и что только Верхний мир может

ему показать: Ди никогда не был ему врагом.

«Враг» – это этикетка, которую мы лепим на

того, чьего прошлого и будущего еще не видели;

чья история не была рассказана. Всякий человек

лучше, чем его самый

худший поступок.

Ди мог исправиться – потому что

со временем всем дается возможность искупления.

– Но ты можешь сделать что-нибудь с

настоящим, – говорю я ему. – На самом деле ты

должен, или все умрут. Ты, твои друзья, Надья…

Риа никогда не родится.

И никогда не научит меня тому, что надо знать,

чтобы попасть сюда. Все будет стерто, если ты

не вернешься в свое Сейчас и не починишь его.

Я запускаю пальцы в щебенку, тащу к лицу пригоршню праха. Ужасно хочется, чтобы он исчез, и еще больше – чтобы оказался неправ. Я знаю, что он пришел помочь. И знаю, что все сказанное им – правда. Даже если бы он ничего не сказал, я все равно бы знал. Нас, по идее, должны разделять пятнадцать лет, но здесь, сейчас, до него рукой подать.

Если я смогу все «починить», как он требует, у меня будет больше времени спросить, почему это все происходит, найти смысл… может быть, даже простить себя. Но в этом самом мгновении я могу только постараться сделать так, чтобы смерть Ди не привела к другим смертям.

– Что дальше? – спрашиваю я, стараясь не сблевать еще раз. – Что я должен сделать?

– Помнишь, в папиной тетрадке было написано:

то, что ты видишь в Верхнем мире, отражает

понятный для тебя язык?

– Ага.

– Выученная в школе математика и общее

ощущение того, как течет время – оно есть у

всех нас, – позволяют тебе видеть в этом месте

свою мировую линию. Они же помогли тебе

взаимодействовать с ней, когда ты впервые попал

сюда после той аварии.

– Мировую линию?

– Всё и вся оставляет след в четырехмерном

пространственно-временном континууме. Это и

есть мировая линия – след из мгновений. Физики

рисуют их на своих диаграммах в виде синусоиды.

Но здесь, в этой более реальной реальности, твоя

мировая линия выглядит как длинная цепочка

проекций, которая начинается в тот день, когда

ты появился на свет, и закончится в момент

смерти. Полагаю, прямо сейчас ты можешь

увидеть одну ее секцию,

если оглянешься.

Интересно, почему он говорит «полагаю»? Эта штуковина здоровенных размеров и торчит прямо там, на виду! И он до сих пор не смотрит на меня…

Я прихожу к мрачному выводу.

– Ты не можешь видеть, так?

На вопрос он не отвечает.

Я машу рукой у него перед глазами. Ноль реакции.

Будущее без зрения…

У него в лице что-то дергается, так слабо, что я бы и не заметил, если бы это не было мое собственное лицо. Он еще о чем-то не сказал.

– Слушай, мы оба попали сюда через ОКНО —

тот момент, когда Ди застрелили в переулке.

Далекое воспоминание для меня и совсем свежее

для тебя. Два удара в голову – сначала машиной и

потом кулаком Ди – каким-то образом сумели

приоткрыть

это наше ОКНО… может быть, даже расширить

его. Потому что, когда на тебя напали в

столовой, ты умудрился

проскочить сквозь время и подключиться к

окружающей тебя скрытой

энергии.

– Но я не могу ее контролировать!

– Вот поэтому-то для начала тебе нужно

поверить, что можешь.

– Бро, я сейчас торчу в воображаемом мире, и если даже еще не сдох, то истеку кровью за пару минут. Плиз, плиз, дай мне что-нибудь пореальнее этого!

– Тебе нужно реальное? – Я шагаю вперед,

расстояния между нами больше нет. – Помнишь,

ты спрашивал в классе про Пифагора на этой

неделе и тебя за это обозвали ботаном?

– Да.

– А помнишь, что мама сказала вчера вечером?

О том, что ты кончишь, как твой отец? Умрешь?

Я не отвечаю.

Я вспоминаю мгновения, которые создали нас,

сделали нас такими…

– Помнишь, в начальной школе миссис Эву

сказала, тебе еще повезет, если ты вообще

читать научишься? Или на физкультуре мистер

Аден нарисовал три опции

для твоего будущего: футбол, пуля или

банда? Или как в первый день средней школы тебя

избили? Помнишь, Эссо?

И все еще говорили, что драться

ты не умеешь?

– Помню, – говорю я.

Все это я долго и мучительно старался забыть.

– Я все это помню.

И утыкаюсь носом в землю.

– И что ты делал каждый раз?

– Прекрати!

Хватаюсь рукой за ребра.

– Что ты делал?!

– Я им верил!

– Мы верили им. У нас не было выбора, мы ничего

другого не знали, и когда нам говорили, что все

это правда, – мы верили. Так оно начало

формировать нас, начало превращаться в

реальность.

Он прав. И в тот миг, когда я принял эту правоту, в земле что-то негромко зарокотало.

– Верить – значит видеть, Эссо. Без веры нет

надежды. А без надежды у тебя есть только

полный переулок подростков, у которых скоро

будут бирки на пальцах ног.

Трещины у него под ногами разгораются красным светом. Как будто поверхность солнца отслаивается.

– Риа помогла мне поверить, и теперь все, чему

полагалось быть тайным, сделалось явным.

Нет времени объяснять все, что я успел узнать об

энергии, но он и сам уже чувствует это. Верить

– значит видеть, – возможно, этого и

достаточно.

– Все, что нам надо сделать, все, что надо

увидеть и чем стать, – мы должны поверить в

это прямо сейчас. Это не значит, что жизнь и

законы физики больше не встанут у нас на пути.

Это значит, что мы сами не встанем у себя на

пути. А теперь подымайся, Эссо.

Мои школьные ботинки заляпаны моей же кровью. Голова с каждой секундой становится все легче. Если пытаться что-то сделать, другого времени у меня уже не будет. Я и так стою на одном колене. Он всего-то и просит, что толкнуть тело вверх и подтащить больную ногу к здоровой.

– Все, чем тебе нужно стать, – ты должен

поверить в это сейчас!

– Давай! – ору я сквозь стиснутые зубы и шлепаю себя несколько раз по ляжке, пытаясь вывести ее из оцепенения.

Но на полпути я падаю обратно, теперь уже на оба колена.

Так больно слушать, как он рычит и падает.

Потом снова пытается встать и снова падает.

Но как бы я ни хотел ему помочь, я не могу. Он

должен поверить сам, как поверил я. Зато я

слышу, как страх вымывается из его голоса и

сменяется смертельной сосредоточенностью,

которой я годами от себя не слышал. Риа была

права, понимаю я. (Он кричит, лишаясь последних

сил.) Я сделал все, что мог.

Через несколько минут стонов я хриплю, качаюсь, но, кажется, стою – на подгибающихся ногах, но стою.

– Скажи мне хоть что-нибудь, – я хватаю воздух после каждого слова. – О будущем, – еще один судорожный вдох. – Оно ведь того стоит, правда?

Он молчит целую вечность, но потом отвечает.

– Да, – говорю я, и волна жара поднимается

из-под ног. – Оно стоит того, чтобы ты за него

дрался. И чтобы я ради него жил.

Киваю. Это все, что мне надо было услышать. И, оглядываясь на этот день, на всю мою жизнь… – это все, что мне вообще когда-либо надо было услышать.

– Лишь один из нас может вернуться туда, в

переулок. А учитывая, что я не могу видеть и то

«сейчас» принадлежит тебе, это должен быть ты.

Он и так уже достаточно охренел и, если

выживет, все равно все забудет.

Я уже достаточно сказал. Но осталось еще одно,

последнее.

– И вот еще что. Когда наступит твой черед,

пожалуйста, вернись и помоги следующему

пареньку, договорились?

– Заметано, мужик. Думаю, это я сделать смогу.

Молния окатывает светом проекцию за спиной. Меня должно бы передернуть от удара и вспышки, но я просто стою и смотрю. Там, в картинке, я лежу на земле, в школьной форме, держась за живот. «Сейчас» в том мире, откуда я только что ушел.

Я шагаю обратно.

* * *

Глаза открываются.

Он исчез, и все остальное тоже. Я смотрю вверх. Ночное небо разворачивается надо мной холстом, изукрашенным облаками и звездами, от горизонта до горизонта. Я снова в переулке. Остальные тоже здесь. Пуля летит в сторону Надьи. Дежа-вю, думаю я, наконец-то полностью понимая, что за этим стоит.

Крошечный снаряд жрет метры быстрее, чем я ползут мысли у меня в голове. Я сосредоточиваюсь на нем, нащупываю то, что нас связывает. Вот оно… натяжение, напряжение, вроде невидимой струны между мной и каплей металла.

Однако она не поддается. Даже после четвертой и пятой попытки, пуля продолжает лететь вперед. И когда я пытаюсь достать ее свободной рукой, которая не занята животом, меня пронзает острая боль. Я все еще человек. Все еще слишком близкий к тому, чтобы истечь кровью в этом проклятом переулке. Еще одна, новая пуля вырывается из ствола в руках у Спарка. Потом еще одна – из винтовки поодаль, предназначенная Резне. Я думаю закрыть дорогу ближайшей – чем есть, то есть собой… – но мне ни за что не успеть к ней вовремя, не говоря уже обо всех остальных.

Не на что опереться… Некуда бежать… Никто не поможет…

Осталось только одно место, где искать.

Я закрываю глаза и вдыхаю поглубже. Думать, чувствовать. Боль затопляет с каждым вдохом, разрывает раны еще шире. Но я движусь внутрь нее, сквозь нее, дальше. Я должен. Еще два ствола разряжаются; каждый – оранжевая вспышка на внутренней стороне век. На этот раз я добровольно сдаюсь звуку и свету. Я вбираю в себя хаос вместо того, чтобы бороться с ним.

Верить – значит видеть, говорю я себе… хотя все еще не понимаю, что именно мне надо увидеть.

Пытаюсь сосредоточиться еще сильнее.

К этому моменту все и шло. Вот именно к этому.

Я готов увидеть. Готов драться.

Ответ впитывается в меня, как солнце в кожу.

– Энергия, – шепчу я.

И открываю глаза.

Пуль вокруг больше нет. Вместо них воздух перечеркивают сгустки огня, снаряды из электрического пламени.

Материя стала энергией.

Я представляю, как связан с каждым джоулем внутри каждой пули. Я начинаю верить, что могу контролировать их все… и что сделаю это.

Я протягиваю руки вперед. Недостаточно близко, чтобы достать пули, но я все равно тянусь, изо всех сил, и как бы забираю их в кулаки. Они жгутся, как если бы я пытался схватить десяток горящих углей, но я все равно упорствую, соглашаясь на волны жара, опаляющие мне пальцы. В каждую пулю упаковано невероятное количество энергии; я чувствую, как она готова вырваться наружу. Если я выпущу ее слишком быстро, все в пределах квадратной мили обратится в дым. А если не сделаю хоть что-то прямо сейчас, пули настигнут цель.

Просто думая об этом, желая этого, я проникаю внутрь пуль и рассекаю их огненные оболочки надвое, давая жару и красному свету выплеснуться наружу. Это как смотреть на солнце в упор – на пятнадцать солнц сразу; каждое – всего в нескольких метрах от глаз. Если не отвернуться сейчас же, я потеряю зрение. Совсем как он, вспоминаю я. Но если я отвернусь, если хоть на долю секунды потеряю фокус, все умрут. Краем глаза я вижу, как Роб и Като поспешно заслоняют глаза от вспышки. Все остальные, включая и мужиков в спецназовской броне, делают то же самое.

Мне конец.

Лодыжки и пальцы трещат от напряжения, перед глазами полыхают багровые зарницы. Начинают появляться слепые пятна. Я теряю сознание и ослабляю хватку. Сгусток огня, что летит в Надью, как снятое с паузы видео, снова набирает скорость. Я уже превратил большую часть металла в свет, но оставшееся вполне способно прошить в человеке дырку.

Я плюю на боль, возвращаю фокус, замедляю дыхание.

– Только… не… просри… все! – ору я себе и снова тянусь к пуле, которая сейчас уже в дюйме от черепа Надьи.

Собрав все, что во мне осталось, я рву руки назад, выпуская скрытую внутри последнюю унцию энергии, – и раскаленная сфера электромагнитного света вспухает во все небо.

* * *

Я лежу на спине, прилипнув хребтом к асфальту, мокрому от растаявших градин. Пытаюсь сесть и не могу.

На заднем плане надрываются сирены, люди вокруг кричат что-то медицинское. Хватаюсь за живот, чтобы понять, течет ли до сих пор кровь из ран. Еще как течет.

Я сделал это.

Спас всех, кого мог. Не меньше и не больше.

Грозовые тучи унесло прочь. Как и слепящий красный свет, затопивший всю атмосферу секунды назад. Я смотрю в усеянное звездами небо, зная, что еще пара минут, и мое зрение затуманится, потом пойдет пятнами, а потом сменится тьмой до конца моих дней.

Скоро я забуду почти все, что видел в Верхнем мире. Воспоминания сотрутся, и наступят пятнадцать лет глухого тумана. Я забуду, что каждый миг моей жизни так и плавает там, наверху, ожидая, когда его увидят и проживут заново. Забуду, что оно того стоило, и миллион причин почему – тоже.

Но сейчас, пока я еще помню…

…я улыбаюсь.

QED[13].

После-математика

Эпилог

Эссо. 16,5 года спустя

Судя по количеству машин с откидным верхом, высыпавших на улицы, первое солнечное летнее утро лондонцы отнюдь не приняли как должное.

Сзади высилась Пекхэмская библиотека. Мы с Риа стояли в устье переулка – того самого, – где он выходил на главную улицу.

Больше года прошло с той ночи, когда они с Оливией ворвались ко мне домой… и когда я наконец смог вернуться в Верхний мир. Если бы ее терапевт не выступила тогда на мою защиту, я бы сейчас жрал быстрорастворимую лапшу из электрочайника на нарах, а не гулял тут по солнышку. Доктор Анахера заявила, что весь случившийся с нами дикий стафф можно с легкостью объяснить в категориях психологии и науки (она всегда очень тщательно говорила «наука» вместо «физика», чтобы не «смущать» дальше бедняжку Риа). Оказывается, диссоциативная амнезия – ну, это когда травматичекое событие заставляет тебя забыть все, что с ним связано, – это широко распространенное расстройство, для описания которого совершенно не обязательно привлекать невидимые миры. Когда Риа показала ей ту запись с CCTV-камеры, она ответила, что пули пропадают с мест преступлений сплошь и рядом, а случайный скачок напряжения вполне способен пропустить через обычный уличный фонарь достаточно тока, чтобы стать причиной перманентного повреждения зрения у взрослого человека.

Даже Като, которому я говорил про мелькнувшие в Верхнем мире канторовские наушники и который в буквальном смысле рядом стоял, когда я покупал акции этой компании, – сомневался, что я вообще видел какое-то там будущее. Как, собственно, и все остальные.

Но мы-то с Риа знали.

– Как думаешь, ты бы что-то изменил, если бы мог? – просила она. – Ну, типа… если бы ты запоминал все, что видел, когда ходил наверх, и все такое.

– Знаешь, что самое дикое? – ответил я, думая про целых пятнадцать лет, которые провел в надежде снова попасть туда и что-то изменить – только для того, чтобы попасть и заставить случиться и так уже случившееся. – Я совсем не уверен, что стал бы это делать.

Я был так одержим идеей добраться до Верхнего мира и исправить прошлое, что совсем забыл, какие жесткие на самом деле законы физики… и что вселенная представляет собой тот самый неизменяемый кирпич из пространства-времени, о котором рассказывала Надья.

Но сколь бы неподатливы ни были прошлое и будущее, обе эти вечности уравновешиваются в одной точке, на одной волшебной оси – там, где мы сейчас все живем.

В настоящем.

Здесь и сейчас – единственное место, где мы в силах и вправе формировать свое будущее, переоткрывать и переделывать прошлое. Только в нем я могу ощущать жгучее прикосновение солнца… и объятия Риа – которые в эти дни стали на удивление крепкими: она меня несколько раз чуть не задушила. Формулы относительности рисуют одну и ту же сюжетную арку, в какую сторону ты их ни читай: вперед или назад. И кто сказал, что настоящее – это не точка, из которой время вытекает сразу в обе стороны? И в которой мы сразу и проживаем, и выбираем свою судьбу. Иногда невозможно двигаться вперед, не оглянувшись сначала назад. Но когда мы таки это делаем, самый первый шаг начинается здесь, в Сейчас.

Риа тоже благополучно шагнула. Сдав на аттестат по окончании средней школы, она экстерном, на год раньше, пошла на вступительные и сдала и их тоже – с сокрушительным успехом. Университетский колледж Лондона открыл ей ранний допуск к своей программе по физике, а кроме того, на нее, кажется, положила глаз их футбольная команда.

Мимо проехала машина с группой молодежи мужского пола, активно улюлюкавшей из окон.

– Эй! Симпотная чикса! – хрипло запрыгало по переулку, отражаясь от стен.

До меня даже не сразу дошло, что они обращаются к Риа. Мы прошли немного вперед, делая вид, что нас это не касается.

– Чикса! – полетело нам в спину. – Я сказал, ты СИМПОТНАЯ!

Судя по акценту, гопники были не из круга Резни (или «дяди Резни», как его теперь называла Риа – само собой, шутки ради… хотя встретиться с ним пока так и не собралась). После нового залпа свиста и улюлюканий машина, визжа резиной по асфальту, покатила дальше, выпустив напоследок нам в нос облако дыма.

Для гопоты в машине это были обычные субботние подначки, можно сказать, дружеские. Сколько же раз Риа приходилось терпеть этот вздор? И, если подумать, сколько раз я сам сидел в такой вот машине и орал девчонкам гадости… или молча тащился мимо по тротуару, втянув голову в плечи и делая вид, что ничего не слышу?

– Знаешь, – я повернулся к Риа, – ты не обязана это терпеть.

– И что ты хочешь, чтобы я сделала? – Голос ее дрожал от ярости – возможно, не только на мужиков в машине, но и на меня – за такие глубокомысленные предложения. – Догнала их? Полезла драться с четырьмя сразу?

– Нет, – сказал я. – Но можно ведь и по-другому.

Я пальцем нарисовал в воздухе стрелу – указывающую в небо.

– Крыша… насколько сможешь далеко. Правда стоит поторопиться.

Она шагнула на край тротуара – наверное, чтобы лучше видеть обидчика.

– Я могу еще раз проводить тебя через воспоминание, – предложил я.

После ее поездки в больницу Святого апостола Иуды я рассказал ей еще всякого о своей последней встрече с Надьей, и в процессе ее самое бледное и болезненное воспоминание сделалось ярким и до краев наполненным любовью: малышка Риа радостно возится в траве, пока я фотографирую ее маму на той скамейке…

Надья так рвалась поскорее обратно к ребенку, что стоило мне щелкнуть затвором, как она вскочила, схватила дочку на руки и со счастливой улыбкой принялась мурлыкать ей на ухо колыбельную.

– Не, не надо, – отозвалась она; в переулок ворвался ветер. – Я уже поняла.

– Помни: гравитация – это иллюзия, – все равно напомнил я, уже представляя, как она открывает свое ОКНО.

Она уже прочитала о том, как Эйнштейн, придумав весь этот стафф про пространство, время и энергию, следующие десять лет просидел в норе со своими уравнениями, а потом вылез с открытием, что и гравитацию мы тоже до сих пор понимали совершенно неправильно. Вычисления она произвела сама – даже меня научила паре штук насчет Римановских множеств. Хотя следующая реплика все равно была целиком моя.

– И когда яблоко отрывается от ветки, оно на самом деле не падает на землю…

– Да знаю я, знаю, – отозвалась она. – Яблоко остается неподвижным. Это земля ускоряется ему навстречу.

Раздался зверский стон рвущегося металла и щелканье вылетающих из гнезд болтов, за ними громкий треск – это крыша оторвалась от ходовой части, – и последним тихий свист неопознанной части механизма, стремительно покидающей атмосферу.

Распрощавшийся с крышей «воксхолл» покатил дальше по Пекхэму с четырьмя перепуганными и вопящими чуваками внутри. Что еще смешнее и, я бы даже сказал, поэтичнее, – во вселенной после фокуса Риа стало как-то светлее. И дышалось свободнее.

Мы так ржали, что пришлось присесть у стены на тротуар.

– Ты только легкие себе все не отсмей, – сказала Риа, глядя на меня. – Ты сейчас мой единственный друг все-таки.

Я и правда чуть не задохнулся и даже отодвинулся от нее подальше, чтобы не заметила. Что-то чем дальше, тем больше я мягчею, буквально с каждой неделей.

– К тому же я тебе собиралась сказать что-то важное, – напомнила она.

– Валяй, – я попытался проморгаться, но безуспешно.

– Я, может быть… попросила старого друга скачать мне мамины записи из удаленной базы данных Святого Иуды.

Я выразительно посмотрел на нее, хоть и не увидел. Она принялась оправдываться.

– Слушай, ну, они же про маму… Но это не то, что ты думаешь.

– Не знаю, Ри. Я вроде наконец прожевал всю эту шнягу с принятием… почти, по крайней мере. Перестал бороться с прошлым. Думал, и ты тем же самым параллельно занимаешься.

– Я и занимаюсь. И у меня уже примерно получилось. Ты не пойми меня превратно – я все равно хочу, чтобы родители были рядом. А еще – чтобы парни в той машине не были такими ушлепками. Но я больше не жду, что придет кто-то со стороны и пофиксит меня, понимаешь? Я уже чувствую себя достаточно целой.

На сей раз мне пришлось реально глубоко вдохнуть, чтобы сдержать слезы. Мы не смогли спасти Надью и Ди, но мы хотя бы спасли друг друга.

– Так ты хочешь узнать, что я нашла, или нет?

– Да хочу на хрен, как не хотеть!

– Так вот, – она надолго замолчала. – Оказывается, мама в Иуде вела дневник.

– И?

– И… ты был прав, когда говорил, что с ума она точно не сошла.

Еще одна мучительная пауза.

– Кажется, Верхний мир еще безумнее, чем мы с тобой думали…

Эта часть меня совершенно не удивила: когда круг знаний расширяется, окружающая его стена невежества делает то же самое.

– И, – закончила она почти шепотом, – твой папа был не единственный, кто об этом знал.

Приложения

Приложение 1.

Доказательство Пифагора

(из школьной тетради Эссо Аденона)

Судя по всему, этот чувак, Пифагор, взял четыре одинаковых треугольника (подобных тому, что вверху) и расположил их на квадратном белом поле. Сначала у него получился вариант слева (см. ниже), а потом – вариант справа.

На левом чертеже имеется пустой белый квадрат посередине. Поскольку длина каждой его стороны равна с, площадь белого квадрата равна с^2 (так как площадь квадрата вычисляется по формуле «длина, помноженная на ширину»). Но на правом чертеже есть уже два пустых белых квадрата. Согласно той же самой логике, площадь верхнего будет равна а^2, а нижнего – b^2.

Дальше умный кусок.

На левом и правом чертежах все треугольники остаются исходного размера, и квадратное белое поле, на котором они расположены, – тоже. Это значит, что не закрытое треугольниками белое пространство на обоих чертежах должно быть одинаковым… и это значит, что совокупная площадь двух белых квадратов на правом чертеже равна площади одиночного белого квадрата слева. Ну, или, если выражаться формулами: а^2 + b^2 = с^2.

Прям страница из тетрадки бога, че…

Приложение 2.

Выведение скорости света

(из записной книжки Риа)

Уравнение Максвелла для вычисления скорости электромагнитной индукции:

Для двух символов в правой части уравнения я подставляю числа, взятые из учебника, и получаю:

Вбиваю в калькулятор на телефоне. Выходит:

или, если округлить,

(точная скорость света в метрах в секунду).

Приложение 3.

Риа Блэк, записки на салфетках

Приложение 4.

Из записок Риа Блэк

Приложение 5.

Из облачного хранилища Риа Блэк

Благодарности

Спасибо тебе, Афкера, моя родственная душа, мой брат и (не такое) секретное оружие. Спасибо, мам и пап, за любовь и воображение, которые позволили существовать мне и этой истории. Спасибо, Джами, Модупеола, Боус и Феми Б, лучшие братья и сестры в мире. Спасибо также всей моей большой семье: Неостанавливаемому Адерожусу, Непревзойденному Фаладесу и Вечному Эмиоласу (отдельная благодарность за крышу, Онти Тайо, и «переговоры» с Тосин). Спасибо, Джон, мой первый и самый неожиданный учитель физики.

Огромное спасибо, Абим, Сэм, Бишап, Кейт, Ясмин, Элла, Loquacity и C.S., за то, что помогли воплотить мою мечту. И все мои первые читатели: Кура, Вики, Мэтт, Тунука, Пит, Кваси, Линда и Тоби, ваше время и ваша мудрость все изменили.

Люблю свою MEF команду (Дэнис и Асмерет) за то, что красиво правили кораблем. Спасибо моим несравненным агентам, Клэр (за то, что являешься Клэр), командам Penguin Random House UK и HarperCollins US за то, что сделали на меня ставку, и моему крутому трио редакторов, Эмма, Стефани и Асмаа, за то, что помогли все исправить.

Том, Веруче, Джеймс и Лаццро, вы, ребята, «растеклись» по всей аудиокниге. Я благодарю бога за это. И спасибо Даниэлю, Эрику, Тендо и Мишель за то, что дали этой истории вторую жизнь вне страниц.

Примечания

1

Больше информации об этом – на с. 339

2

Американская рэперша 1993 года рождения.

3

Британский рэпер 1994 года рождения.

4

Американский певец, граффитист, танцор, актер и продюсер 1989 года рождения.

5

Джон Бойега – актер франшизы «Звездные войны» (1992 года рождения; англо-нигерийского происхождения).

6

Больше информации об этом на с. 341.

7

Больше об этом см. на с. 342.

8

Кортни Леон Фреклтон (р. в 1990 г.) – британский рэпер.

9

Джермин Синклер Скотт (р. в 1985 г.) – британский рэпер.

10

Американский ситком, транслировавшийся с 1996 по 2001 год. В главной роли – R&B исполнительница Брэнди Норвуд.

11

Персонаж сериала «Top Boy», которого играет Эшли Уолтерс.

12

Больше информации об этом на с. 343.

13

Quod erat demonstrandum. Что и требовалось доказать (лат.). Традиционно эту аббревиатуру помещают в конце математического доказательства или философской дискуссии, знаменуя их окончание.

Content

Феми Фадугба
Верхний мир

Часть первая Расстояние

Глава 1 Эссо. Сейчас

Глава 2 Риа. 15 лет спустя

Глава 3 Эссо. Сейчас

Глава 4 Риа. 15 лет спустя

Глава 5 Эссо. Сейчас

Часть вторая Время

Глава 6 Риа. 15 лет спустя

Глава 7 Эссо. Сейчас

Глава 8 Риа. 15 лет спустя

Глава 9 Эссо. Сейчас

Глава 10 Риа. 15 лет спустя

Глава 11 Эссо. Сейчас

Глава 12 Риа. 15 лет спустя

Глава 13 Эссо. Сейчас

Глава 14 Риа. 15 лет спустя

Глава 15 Эссо. Сейчас

Часть третья Материя

Глава 16 Риа. 15 лет спустя

Глава 17 Эссо: Сейчас

Глава 18 Риа. 15 лет спустя

Глава 19 Эссо. Сейчас

Глава 20 Риа. 15 лет спустя

Глава 21 Эссо. Сейчас

Глава 22 Риа. 15 лет спустя

Глава 23 Эссо. Сейчас

Глава 24 Риа. 15 лет спустя

Часть четвертая Энергия

Глава 25 Эссо. Сейчас

Глава 26 Эссо. Сейчас

Глава 27 Риа. 15 лет спустя

Глава 28 Эссо. Сейчас

Глава 29 Риа. 15 лет спустя

Глава 30 Эссо. Сейчас

Глава 31 Риа. 15 лет спустя

Глава 32 Эссо. Время не определено

После-математика

Эпилог Эссо. 16,5 года спустя

Приложения

Благодарности

Примечания