Меган Тернер

Король Аттолии

THE KING OF ATTOLIA

by Megan Whalen Turner

Печатается с разрешения HarperCollins Publishers LLC и литературного агентства Synopsis.

First published in the United States by Greenwillow Books.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

© 2006, 2017 by Megan Whalen Turner

© 2017 by Joel Tippie

© Е. Токарева, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2024

* * *

В дверях стоял король. Верховный правитель всех земель Аттолии, помазанный на царство жрецами и жрицами, признанный отец народа, повелитель баронов, которые один за другим присягнули ему на верность, бесспорный и абсолютный властелин всей страны. Багровые опухшие губы соперничали цветом с изысканной пурпурной вышивкой на воротнике.

– Другие на твоем месте преклонили бы колено, – произнес король, и Костис, застывший как громом пораженный, запоздало рухнул.

Эта книга посвящается Элизабет Кретти, с благодарностью. Без ее неустанных усилий она не была бы написана

Пролог

Королева ждала. Сидя у окна, смотрела, как в долгих сумерках разгораются городские огни. Солнце зашло уже несколько часов назад, а темнота еще не сгустилась. Настоящая тьма и не наступит, разве что спрячется кое-где в неосвещенных уголках. Фонари будут гореть всю ночь, люди станут ходить от одного празднества к другому и с наступлением нового дня вернутся, пошатываясь, домой. Празднуют они, с вином, музыкой и танцами, день, которого уж и не чаяли дождаться. День королевской свадьбы. Королева сидела у окна, смотрела на огни, слушала музыку и ждала мужа.

В Аттолии в первую брачную ночь женщина сама приходит к мужу. А в Эддисе мужчина приходит к невесте. Они решили поступить по обычаям Эддиса. Тогда соотечественники ее мужа увидят, что супруга покоряется правилам его страны, но аттолийцы сочтут, что королева по-прежнему пренебрегает традициями своей родины. Это была осторожная игра смутных теней и полунамеков, но в основе ее лежало очень простое событие: два человека решили связать свои судьбы. Сегодня она передавала власть над своей страной Эвгенидесу, а тот отказался от всех своих чаяний ради того, чтобы стать ее королем.

* * *

На широкой лужайке под окнами дворца стояли столы, горели фонари в цветных бумажных абажурах. Орнон, посол Эддиса, подавил зевок, а затем и улыбку, поразмыслив над тем, какое будущее ждет бывшего эддисского вора. Они с Эвгенидесом были давними соперниками, и мысленные картины того, как свободолюбивый вор не может вздохнуть, связанный по рукам и ногам бесчисленными придворными обязанностями, согревали послу сердце. Они приносили куда больше радости, чем любая мелкая месть, которую сумел бы измыслить сам Орнон. Королева Эддис, сидевшая поодаль, прочитала его мысли и наградила своего посла таким взглядом, что он невольно выпрямил спину, отхлебнул глоток вина и обратил свою улыбку к соседям по столу.

* * *

В это время на дворцовой стене нес караул молодой гвардеец. Он смотрел на город и видел примерно то же самое, что и королева Аттолии из своего окна. Ему пришлось пропустить праздник, однако пьянство и драки не сильно привлекали его, поэтому он ничего не имел против. Юноше нравилось стоять высоко над дворцом. В одиночестве, вдалеке от казарменного шума и гама, у него появлялось время подумать. Больше всего он любил нести караул на самом верху дворцовых стен. Опасности ниоткуда не ожидалось – в гавань не могли зайти корабли Сауниса, с гор на другой стороне долины не спустится вражеская армия. Самый опасный враг Аттолии в эту минуту находился во дворце и, пожалуй, больше не мог считаться врагом. Костис мог бы с тем же успехом спокойно проспать эту ночь. Тем не менее, увидев подошедшего капитана, он вытянулся по стойке смирно.

– Костис, – сказал капитан, – тебе приходится пропускать пир.

– Вам тоже, господин.

– Я не против. – В голосе капитана не звучало никаких эмоций.

* * *

Той же ночью, когда официальные банкеты во дворце уже отгремели и шумное веселье откатилось вдаль по улицам города, секретарь архивов лениво перебирал бумаги у себя на столе. У него было немало причин опасаться нового короля. Недавно он побеседовал с королевой с глазу на глаз и предложил обсудить способы ограничить власть короля. Эвгенидес слишком молод, он неопытен, порывист и наивен. Когда влияние эддисских советников иссякнет – а это неизбежно случится, – его легко будет держать в узде. В ответ королева пронзила его взглядом, из которого Релиус сразу понял, что сильно превысил свои полномочия, и с извинениями удалился. Он предоставит королеве самой решать судьбу короля, однако не станет притворяться перед самим собой, будто ему совсем не страшно.

Глава первая

Костис сидел у себя в комнате. На столе перед ним лежал листок бумаги, на котором полагалось написать рапорт о вверенном ему взводе. Он нацарапал первые несколько предложений, а дальше начал писать письмо отцу. Оно начиналось строчкой «Я должен объяснить свои поступки» и на этом обрывалось. Костис не мог объяснить свои поступки. Он потер лицо и еще раз попытался облачить рвущие душу мысли в холодные слова и строгие фразы.

Он окинул взглядом комнату. Полный беспорядок. На полу валяется опрокинутый сундучок с одеждой. Стоявший поверх него поднос с пуговицами и прочей мелочевкой брошен на пол возле кровати. Его содержимое: запонки, запасные пуговицы, небольшая фигурка бога-покровителя – рассыпано по всей комнате. Исчезли книги. Их было три. Вероятно, кошелек с последними оставшимися монетами тоже не найдется. Напрасно он хранил деньги в комнате, лучше бы отдал своему другу Аристогитону. Исчез и меч, висевший на стене. Его тоже надо было отдать Арису.

Двое солдат, которые привели, чуть ли не притащили его за локти с учебного плаца, забрали из комнаты все острое. Они были ветеранами и прослужили в гвардии почти всю жизнь. Обыскали его сундучок, скинули с узкой кровати тонкий матрас и одеяло. Один из них сорвал с Костиса меч и смахнул с подоконника нож, другой собрал все бумаги и смял их в кулаке. Не бросив на него больше ни единого взгляда, ушли. Костис перевернул табуретку, поставил на все три ножки. Оставили две застежки для плаща – простую, повседневную, и нарядную, с янтарной головкой. Он немного удивился. Нарядная пряжка имела форму фибулы со стержнем в четыре дюйма в длину и толщиной с кукурузный стебель. Захоти Костис воспользоваться ею, она бы сработала не хуже меча. Сгодилась бы даже меньшая из пряжек; два дюйма в нужном месте – и достаточно.

Пока Костис без особой цели размышлял над достоинствами пряжек, штора, прикрывавшая дверь, откинулась, и вернулся один из солдат. Торопливо расшвырял ногами вещи, раскиданные по полу, быстро отыскал пряжки. Схватил их, окинул взглядом пол – не завалялись ли еще. Заметил ремешки на сандалиях и тоже забрал. Бросил взгляд на Костиса, презрительно покачал головой и ушел.

* * *

Костис снова опустил глаза на письмо. Это был чуть ли не единственный листок бумаги, который ему оставили. Не следует тратить его впустую. Однако он не знал, как объяснить свои поступки отцу, если он не может их объяснить даже самому себе. Он нарушил священную присягу, в одно мгновение загубил свою карьеру, жизнь, а может быть, и семью. Он мысленно перебирал недавние события и сам не мог поверить, что картины, сохранившиеся в памяти, произошли на самом деле.

* * *

Миновал полдень. Он сидел над письмом с утра и до сих пор не написал ни строчки. Клонившееся к закату солнце заглянуло в узкое окно и наполнило тесную комнату светом. Потом опустилось за крышу казармы – и сразу наступили сумерки, лишь из узкого двора между корпусами пробивались отраженные лучи. Костис ждал королеву. Она впервые после свадьбы покинула дворец и поехала на охоту. В полдень она позавтракает в одном из охотничьих домиков и вернется ближе к вечеру.

Костис встал с табуретки и в сотый, в тысячный раз прошелся из угла в угол. Когда она вернется, ему вынесут приговор – скорее всего, смертный. Но хуже смерти будет, если она решит, что он замешан в каком-нибудь заговоре и что хоть один человек из его семьи заранее знал об этом поступке. В таком случае его родным придется покинуть уютную ферму неподалеку от Помеи в долине Геды. Всем до единого – не только отцу и сестре, но и дядьям, тетям, двоюродным братьям и сестрам. Их собственность будет передана в казну, и из землевладельцев они будут низвергнуты в класс охлоса. Если повезет, станут торговцами, если нет – нищими.

Конечно, даже он сам не мог предвидеть того, что случится. Ему и в голову не приходило, что он навлек на свою голову столько бед, но сейчас это не имело значения. Костис подумал о бумагах, которые у него отобрали, и стал вспоминать, есть ли в них хоть слово, которое можно трактовать как намек на измену. Секретарь архивов способен разглядеть измену где угодно. Малейший намек на заранее составленный план – и вместо виселицы Костиса ждут пытки. Он прекрасно понимал: когда дело доходит до пыток, Истина, с самого начала никому особо не интересная, становится совсем не нужна.

* * *

Он подошел к окну и окинул взглядом казарму, скрытую в тени. Вскоре затрубят предвечерние горны, сменится караул. Ему положено быть на городской стене. За спиной звякнули кольца шторы, прикрывавшей дверь. Костис обернулся, чтобы встретить людей, которые отведут его во дворец.

Стражников не было. В дверях стоял король. Верховный правитель всех земель Аттолии, помазанный на царство жрецами и жрицами, признанный отец народа, повелитель баронов, которые один за другим присягнули ему на верность, бесспорный и абсолютный властелин всей страны. Багровые опухшие губы соперничали цветом с изысканной пурпурной вышивкой на воротнике.

– Другие на твоем месте преклонили бы колено, – произнес король, и Костис, застывший как громом пораженный, запоздало рухнул. Следовало бы еще и опустить голову, но он не мог отвести глаз от королевского лица. И только ответный взгляд повелителя вывел его из забытья. Он наконец-то потупился.

Король шагнул к столу, и Костис уголком глаза разглядел у него в руке кувшин. Один палец продет сквозь ручку, другие – сжимают две чаши. Король поднял их к столу, поставил сначала кувшин. Легким взмахом подкинул одну из чаш в воздух и, пока она крутилась, осторожно опустил вторую на стол. Поймал первую на лету и аккуратно установил рядом. Двигался он небрежно, как будто такое жонглирование было у него в крови. Тем не менее к этому приходилось прибегать вынужденно, потому что рука у короля была всего одна.

От стыда Костис закрыл глаза. Все события этого дня, казавшиеся кошмарным наваждением, вдруг нахлынули с невыносимой отчетливостью, о которой красноречиво говорила отметина возле королевского рта. На ней ярко отпечаталась каждая костяшка кулака Костиса.

Эвгенидес заговорил:

– Не далее как два месяца назад ты клялся всей своей жизнью защищать меня и мой трон. Разве не так?

Костис обмяк, словно тряпичная кукла:

– Так.

– Может быть, это некий неведомый мне аттолийский ритуал? Мне полагалось защищаться?

У него всего одна рука. Как он мог защититься от человека намного выше и тяжелее его, а главное – от человека без травм?

– Прошу вашего прощения.

Эти слова были данью вежливости. В такой ситуации они прозвучали неестественно даже для ушей самого Костиса, а король лишь коротко невесело рассмеялся:

– Мое прощение, Костис, не пустая любезность. Оно сейчас имеет очень большой вес. Королевское прощение спасло бы тебе жизнь.

Получить королевское прощение будет невозможно.

– Я всего лишь хотел сказать, что мне очень стыдно. – Костис тщетно пытался объяснить то, чему объяснения не было. – Я бы никогда, ни за что… Я… Я…

– Обычно не нападаешь на калек?

От стыда у Костиса перехватило горло. Он услышал, как в чашу наливают вино.

– Положи матрас обратно на койку, сядь и выпей.

Костис послушался. Руки и ноги словно одеревенели. Он взял чашу и осторожно опустился на край койки, побаиваясь сидеть в присутствии короля. А сам король уже уселся на табуретку, привалился спиной к стене, вытянул и скрестил ноги. Костису пришло в голову, что он больше похож на подмастерье после кабацкой драки, чем на короля. Костис отпил глоток и удивленно заглянул в чашу. Вино было охлажденное. Сладкое и прозрачное, словно жидкий солнечный свет. Ничего лучше Костис в жизни не пробовал.

Губы короля медленно растянулись в улыбке.

– Это вино – королевская привилегия. Осторожнее, оно не разбавлено. Ты сегодня поел?

– Нет, ваше величество.

Король крикнул кому-то невидимому, и через мгновение в коридоре послышались шаги. Штора отдернулась. На пороге стоял Лаэкдомон, гвардеец из взвода Аристогитона. Арис был Костису другом. Вряд ли ему нравится стоять здесь на карауле со своим взводом. Король велел принести еды из солдатской столовой. Лаэкдомон кивнул с презрительным видом и удалился.

– Я бы охотно обошелся без этого преданного слуги, – тихо сказал король Костису. – Наверняка решит, что еда предназначена для меня, и принесет черствую буханку и маслины в банке.

Костис разделял его мнение о Лаэкдомоне. Этот гвардеец ему не нравился. Лаэкдомон был мрачноватым и надменным, и Костис радовался, что не служит с ним в одном взводе. Арис тоже его недолюбливал, однако чаще жаловался на другого своего подчиненного – Легаруса, наградив его прозвищем Писаный Красавец. Помимо миловидного личика, для неприязни была еще одна причина: Легарус происходил из семьи землевладельцев, а Аристогитон – нет. Но, какой бы знатной ни была его семья, Легарус никогда не дослужится даже до взводного командира. И из-за этого во взводе Аристогитона часто возникали стычки.

Король прервал его блуждающие мысли:

– Скажи мне, Костис, почему люди упорно предлагают мне еду, с которой я не могу справиться, а потом изображают оскорбленную невинность, когда я напоминаю, что не могу сам ее нарезать? Или открыть банку? Или намазать мягкий сыр ножом?

Потому что ты выскочка, козлоногий варвар, который похитил королеву Аттолии и вынудил ее взять тебя в мужья, подумалось Костису. Потому что у тебя нет никакого права называться королем. Но вслух он лишь произнес:

– Не знаю, ваше величество.

Эвгенидес, видимо, прочитал его мысли и нашел их забавными. Он рассмеялся. Костис скрыл смущение за еще одним глотком вина. Оно несло прохладу и помогло растопить туго сжавшийся внутри комок отчаяния.

– Костис, откуда ты родом?

– Из Ортии, ваше величество. Из долины Геды, чуть выше Помеи.

– Большая у вас ферма?

– Не очень большая, но мы давно ею владеем.

– Дом Орментьедесов, верно?

– Да.

– Ты младший сын?

– Мой отец – младший сын в своей семье.

– И ты надеялся получить землю в награду за службу?

Костис потерял дар речи. Лишь кивнул.

– Костис!

Юноша поднял глаза.

– Если это не заранее спланированная измена, королева не станет отбирать землю.

Костис махнул рукой, не зная, как облечь свои мысли в слова. Убедить короля, что на самом деле преступление далеко не такое существенное, каким кажется.

– Я король, – мягко напомнил Эвгенидес.

Костис кивнул и отпил еще глоток. Если Эвгенидес и впрямь самовластный правитель Аттолии, то почему они оба сидят и ждут королеву? Возможно, король и на этот раз прочитал мысли Костиса, однако виду не подал. Лишь встал и наполнил бокал Костиса. Юноша вздрогнул, не зная, как себя вести, когда сам король ему прислуживает. Может быть, надо было остаться стоять, когда король велел сесть? Может, надо было самому налить себе королевского вина? Но, пока он терзался нерешительностью, король уже поставил кувшин на стол и уселся обратно на табуретку.

– Расскажи мне о ферме, – велел король.

Этот разговор казался таким же наваждением, что и все события сегодняшнего дня. Запинаясь, сам себе не веря, Костис нащупал опору в привычке к субординации и сделал как велено. Стал рассказывать об оливковых рощах и кукурузных полях, о доме, где жил с отцом и младшей сестрой. В паузах между словами прихлебывал вино, и король снова наполнил ему чашу. Жест получился не таким пугающим, как в первый раз. Костис вспоминал ферму, и слова приходили гораздо легче. Когда Костис был еще маленьким, отец поссорился с главой семьи – своим двоюродным братом, и им пришлось переехать из главной усадьбы.

– Твой отец проиграл в той ссоре?

Костис пожал плечами:

– Отец говорил: хуже проигрыша в семейной ссоре может быть только одно – выиграть в ней. Он сказал, что одна из наших плотин не выдержит весеннего паводка. Так оно и случилось. И нам пришлось уехать.

– Не очень-то справедливо.

Костис опять пожал плечами. Его это устраивало. Дом был маленький, предназначался для одного из управляющих фермы, зато свой собственный. Костис был рад оказаться подальше от бесчисленной родни.

Король понимающе кивнул:

– Я тоже со своей родней плохо уживался. Однажды они сунули меня головой в бочку с дождевой водой и держали там, пока я не повторил несколько гадостей о своей семье. Я бы не смог признаться в этом никому, кроме тебя. – Он отпил вина. – В последнее время мы с родичами стали ладить лучше. Может, рано или поздно это случится и с тобой. Когда станешь повзрослее.

Костис допил вино и задумался: это кем же надо быть, чтобы простить своей родне такую выходку. Он пожал плечами. Король говорил словно старик, дающий советы ребенку. Официальный отец народа, подумалось Костису, был моложе его самого, а ведь и сам Костис был очень молод для взводного. Да и вообще, вряд ли отношения с родичами успеют сложиться как-то иначе, ведь его, Костиса, к утру уже не будет в живых. Без сомнения, потому король и откровенничал без опаски.

Король еще раз наполнил Костису бокал.

А снова сев, сказал:

– Не сдавайся так легко, Костис. Расскажи, почему ты меня ударил.

Костис чуть не поперхнулся вином.

– Может быть, вспомним все по порядку? Ты со своим другом вошел в ворота, повторяя все оскорбления, какие, без сомнения, слыхал от моего дражайшего лакея Седжануса. Он, как я понимаю, прошлой ночью пьянствовал где-то в городе со своими давними дружками из гвардии. Аристогитон наверняка пропустил все веселье. Он стоял в карауле?

– Он из охлоса. Его семья не владеет землей. Седжанус не стал бы с ним пить.

– Но ведь твоя семья из патрициев? И вы с Арисом дружите?

– Да.

– К несчастью, арка в воротах прекрасно усилила твои слова. Я решил проявить великодушие и сделал вид, что ничего не слышал.

– Да, ваше величество.

– Я разговаривал с Телеусом, верно? Он подозвал тебя к нам. Мы как могли старались загладить неловкость. Помнишь? Мы обсуждали, следует ли мне тренироваться с гвардейцами.

– Да, ваше величество.

– И ты… – подтолкнул Эвгенидес.

– Ударил вас, ваше величество, – вздохнул Костис.

Он подтащил короля к себе и с размаху заехал кулаком в испуганное лицо. Король упал на сухую землю тренировочной площадки и остался кататься в пыли, вопя, ругаясь и пачкая тонкую белую рубашку.

– Почему?

– Не знаю.

– Как это можно – не знать, почему ты ударил человека?

Костис покачал головой.

– Наверно, дело в каких-нибудь моих словах. Да?

– Не знаю.

Неправда. Он знал. Король выражал сочувствие Телеусу – мол, его гвардейцы ни на что не годны, так как не смогли предотвратить похищение собственной королевы.

– Нельзя не признать, Костис, что я и впрямь утащил ее прямо у вас из-под носа.

– Дело не в ваших словах. В-ваше величество, как всегда, совершенно правы, – пролепетал Костис, задыхаясь от ненависти к нему.

– Тогда в чем же? – не унимался король. – Скажи мне, Костис, в чем?

Костис сам не понимал, как у него повернулся язык сказать следующую фразу. Наверно, дело было в том, что он уже смирился с гибелью и не хотел умирать с ложью на устах.

– В том, что вы не похожи на короля.

На лице короля отразилось изумление.

Костис продолжал, все сильнее распаляясь:

– Седжанус называет вас идиотом, и он прав. Вы даже понятия не имеете, как должен выглядеть король, и уж тем более – как он должен себя вести. Вы ходите не как король, стоите не по-королевски, даже на троне сидите как… как подмастерье в трактире.

– И что?

– И то…

– Ты перепутал меня с одним из своих родичей?

Костис ринулся дальше:

– А то, что Телеус говорил чистую правду. Нечего вам тренироваться с гвардейцами. Тренируйтесь лучше с никчемными придворными аристократами или вызовите эддисский гарнизон, и пусть они вас учат сколько хотят.

– Во дворце нет ни одного эддисского солдата, – напомнил король.

– Они стоят в получасе отсюда, в порту Тегмиса. Рассыпаны по всей стране, как гнойники. Можете послать за ними. А мы – гвардейцы королевы, и оставьте нас в покое. Телеус прав. Нечего вам…

Потрясенный собственными словами, Костис протянул руку к чаше, чтобы отпить еще глоток, и удивленно умолк. Чаша была пуста. Он покрутил ее в пальцах и задумался. Сколько раз король ее наполнял? «Ты сегодня поел?» – спросил король и послал за едой, которую так и не принесли и, ясное дело, принесут нескоро. Сколько чаш неразбавленного вина он уже осушил? Достаточно, чтобы суставы обмякли, а голова пошла кругом. И развязался язык. Он поднял глаза и поймал мягкий, вопросительный взгляд короля.

А ведь он не идиот, что бы там ни говорил Седжанус. Он хитрый мерзавец.

– Кто внушил тебе эти мысли? – тихо спросил король.

– Никто, – огрызнулся Костис.

– Телеус? – подсказал король. – Скажи, что Телеус, и будешь помилован.

– Нет! – заорал Костис. Вскочил на ноги, стиснул кулаки. Сам не заметил, как выронил чашу, она упала на пол и разбилась. Лицо пылало от ярости и от вина. В этот миг раздвинулась штора на двери.

Вошла королева.

Костис ахнул, словно из него вышибли дух. Он и не слышал, как она прибыла. Посмотрел на Эвгенидеса – тот все так же сидел на табуретке. Громкие крики Костиса не отвлекли короля. Он наверняка слышал шаги в коридоре. Потому и говорил тихо, чтобы те, кто приближался, не услышали его. Зато Костиса наверняка все прекрасно слышали. Слышали, как он кричит на короля. Как бьет посуду. А теперь увидели, как он с угрожающим видом стоит над королем.

Костис судорожно вздохнул. Ему хотелось прибить короля. Хотелось плакать. Он рухнул на колени перед королевой и опустил голову чуть ли не к полу, спрятал лицо в руках, все еще сжатых в кулаки, сгорая от ярости и горького, горького стыда.

Глава вторая

Над головой Костиса раздался голос королевы:

– Будь добр, объясни, с какой стати я должна прийти в казармы поговорить с моим гвардейцем.

И Эвгенидес столь же спокойно ответил:

– Могла бы вызвать его к себе.

– И ты бы тоже пошел? Потащился хвостиком?

– Я что, веду себя не как подобает королю? Костис тоже об этом только что сказал.

– Да, мой король, многие твои поступки совсем не подобают королю. И один из них – выслушивать это от своего гвардейца.

Эвгенидес воспринял упрек без единого слова.

– Ты не приказал его повесить, – молвила королева.

Костис с трудом поборол желание упасть на живот и подползти к королеве. Никогда еще он не чувствовал такой беспомощности. Он был как муха в паутине: чем больше трепыхаешься, тем быстрее придет конец.

– Не приказал, – подтвердил король. Костис неслышно молился. – Я не хочу его вешать. – Надежды Костиса разбились вдребезги. Он проклинал себя за то, что хоть на миг поверил, будто король не станет отбирать ферму у его семьи.

– Не стоит вмешиваться в работу правосудия, – предостерегла королева.

– Ну хорошо, – небрежно бросил король. – Повесь их обоих.

– Его и кого еще из моих верных слуг, о мой король? – Она ни на миг не повысила голос, ее слова были холодны и выверенны, и под ее гневом Костис, все еще стоявший на коленях, содрогнулся.

– Телеуса, – пожал плечами король, и королева умолкла.

– Значит, это все-таки был злой умысел, – наконец произнесла она.

Спаси боги их обоих, не было тут никакого злого умысла. Костис осторожно оторвался от пола.

– О моя королева, – заговорил он как можно спокойнее, глядя снизу вверх в ее лицо, обращенное к нему с высоты. Он бы что угодно сделал, лишь бы не привлекать ее внимание.

– У тебя есть что сказать? – удивленно молвила она таким тоном, как будто ее собака внезапно села и попросила выслушать.

Напрасно он назвал ее «моя королева». Надо было сказать «ваше величество». Для всех, кто бы ни обращался, она всегда была «ваше величество», но если он предатель, то не может больше звать ее «своей королевой». От этой мысли грудь пронзило болью. С самого первого дня он служил ей верно и преданно, как и любой гвардеец. На службу его выбрал сам Телеус, хотя он был моложе других новобранцев, а потом, через год обучения, снова остановил на нем свой выбор и взял в королевскую гвардию. Поэтому он заговорил, ни на миг не отведя глаз:

– Ваше величество, прошу вас, это была глупость, а не предательство. Позвольте мне доказать это делом. Не надо вешать моего капитана за то, чего он не совершал. – Однако заговорить о ферме он побоялся.

– Ты хоть сам понимаешь, о чем просишь? – осведомилась королева.

– Нет, ваше величество, – шепотом признался Костис. Он не знал подробностей и считал, что сейчас не стоит о них даже гадать. И без того страшно. – Но я сделаю все что угодно.

– Ну хорошо, – обиженно проворчал король, словно проигрывал в шахматы. – Не надо вешать Телеуса. Но я не понимаю, как можно повесить Костиса, не повесив старшего над ним офицера.

Королева опять обернулась к нему:

– Да я бы лучше повесила тебя.

Эвгенидес поднял взгляд:

– Ты уже упустила свой шанс на это.

Королева на миг прикрыла рукой глаза:

– Просто удивительно, как тебе удается заморочить мне голову. Что ты предлагаешь?

– Предлагаю обменять его на Телеуса. Жизнь этого парня в уплату за хорошее поведение Телеуса.

– Продолжай, – велела королева.

– Телеус о нем хорошего мнения. Он отлично показал себя в битве при Тегмисе, и о нем рассказывали тебе, когда его повысили до взводного командира.

Костис вздрогнул. Он всегда мечтал, чтобы о нем рассказали королеве. Но услышал это именно сейчас, в самый тяжелый момент.

– Я охотно отдам Костиса живым, если за это Телеус пообещает обеспечить мне долгое благоденствие, – продолжил Эвгенидес.

– Он капитан твоей гвардии. Обеспечивать твое благоденствие – его прямая обязанность.

– Твоей гвардии, – возразил король.

– Твоей гвардии, – упрямо повторила королева.

– Тогда как ты объяснишь, почему я нахожу в еде песок? А в кровати – змей? Почему меня подталкивают в спину, когда я стою на верхней ступеньке высокой лестницы?

– Змея, – повторила королева.

– Черный полоз. Очень приветливый.

Такого молчания Костис никогда еще не слыхивал. Оно тянулось невыносимо долго, словно он внезапно оглох, тянулось и тянулось, будто безмолвный ритуал в храме, только хуже, намного хуже.

– Телеус, – наконец произнесла королева. Произнесла тихим шепотом, надолго растянув последнюю шипящую согласную.

Звякнули кольца, державшие штору. Должно быть, Телеус ждал в коридоре сразу за дверью. Костис хотел поднять глаза и заглянуть капитану в лицо, но через мгновение голова сама собой уткнулась обратно в ладони.

Седжанус часто рассказывал, как подшучивают над королем его лакеи. За обедом в казарменной столовой это казалось необыкновенно смешно. А теперь он в этом ничего забавного не находил. Если королю в тарелку подсыпают песок, где гарантия, что туда не подложат яда? Если ему в постель запустили черного полоза, то могут подсунуть и гадюку. И если удастся столкнуть его с лестницы… По всей Аттолии, тут и там, расставлены эддисские солдаты. Всем понятно, сколько бед они принесут, если война с Эддисом разгорится снова. А она непременно начнется, если король погибнет по странной причине в первые же месяцы своего правления.

– А больше всего мне понравилось, – продолжал король, – как во двор, когда я там проходил, выпустили охотничьих собак.

Об охотничьих собаках знал весь дворец. Слушая рассказ Седжануса, гвардейцы хохотали до упаду. По словам Седжануса, король аж позеленел от страха, так и стоял на лестнице у дворцовых дверей, пока собак не взяли на поводки и не утащили. А потом предупредил, что, если такое повторится, он велит перерезать всех псов, как овец.

– Телеус? – вопросила королева.

– Ваше величество, я не знал. – Это была не отговорка. А признание в собственном провале.

– Почему ты ничего не говорил раньше? – напустилась Аттолия на короля.

Король очень медленно ответил:

– Потому что еще ни разу не получал в зубы от собственного гвардейца.

Седжанус утверждал, что король никогда не пожалуется королеве на эти шутки, так как постыдится признавать, что не способен совладать с собственными лакеями. Он всего лишь делает вид, будто ничего не замечает, и этим еще сильнее веселит прислугу. Но когда на него нападает собственный гвардеец – на такое королева уж точно не закроет глаза.

– Предлагаю обмен, – заявил король. – Телеус, я дарю вам жизнь Костиса, а вы за это начинаете исполнять свои обязанности.

Не успел Телеус открыть рот, а Костис уже знал ответ. Не секрет, что капитан презирал нового короля. Он ни в грош не ставил Эвгенидеса и еще меньше ценил жизнь Костиса. Согласно строгим правилам, по которым жил Телеус, Костис сам заслужил свою участь, и Костис, даже наедине с самим собой, не мог с этим не согласиться. Он успел снова представить себе виселицу, которую возведут на парадном плацу, о том, что он испытает, болтаясь на ней, об отцовском позоре.

– Соглашайся, Телеус, – отрывисто скомандовала королева.

– Моя королева? – Телеус тоже не поверил своим ушам.

– Соглашайся.

– Как скажете, моя королева, – озадаченно ответил капитан.

– Ты ведь утром хотел найти партнера для тренировок? – спросила королева у Эвгенидеса.

– Да.

– Костис прекрасно с этим справится, – сказала королева и вышла. Снова звякнули кольца на перекладине. Кожаная штора опустилась, и в тишине слышался только звук удаляющихся по коридору шагов.

* * *

Костис еще долго не разгибал спины, пряча изумление во мраке ладоней, закрывавших лицо. Когда шаги добрались до лестницы в конце коридора, он наконец опустил руки на пол возле колен. Осторожно уперся ладонями в дощатый пол, словно над дворцом только что пронеслось землетрясение и он не был уверен, закончилось ли оно. Медленно выпрямился. Землетрясение не закончилось. Король все так же сидел на табуретке, вытянув и скрестив ноги.

Король провел рукой по лицу, осторожно потрогал пальцем синяк возле губ.

Наконец сказал:

– Да, было внушительно. Но, полагаю, ты привык к треволнениям?

Костис недоуменно молчал.

– Не повесит она Телеуса. Ей некем его заменить.

Можно подумать, ради спасения Костиса король рисковал жизнью Телеуса. На самом деле он пытался устранить одного из самых влиятельных сторонников королевы и проиграл. Костис прекрасно понял смысл разыгравшейся сцены.

– Я же говорил, она не отберет ферму, – улыбнулся Эвгенидес без малейшего намека на королевское достоинство и ушел.

* * *

– До сих пор жалеешь, что не повесила меня?

Она не слышала, как он вошел, но король, прежде чем заговорить, передвинул чернильницу у нее на столе, давая понять, что он здесь. Деликатен даже в мелочах. Она не обернулась.

– Сломать человеку шею можно одним ударом, – сказала она.

Он бросил подушку на пол, сел у нее в ногах и произнес:

– Не могу же я так долго извиняться.

– Почему бы и нет? – спросила она, глядя поверх его головы.

– Потому что, – задумчиво произнес он, – мне кажется, тебе это наскучит.

Нечего было надеяться, что у него иссякнут причины для извинений.

– Что случилось? – холодно спросила она. Эвгенидес ссутулил плечи и обратил все свое внимание на бахрому подушки – принялся старательно выкладывать ее ниточка к ниточке.

– Я разозлился на Телеуса. А Костис пришел ему на помощь. – Он растрепал только что разложенную бахрому. – Думал, ты решишь повесить беднягу Костиса.

– И повесила бы, если бы ты столь аккуратно не привязал его к Телеусу.

– Как якорь, способный утянуть в пучину, – согласился король.

– По-моему, насчет Телеуса мы договорились.

– Верно. Договорились, – заверил ее король.

– И ты рискнул им, чтобы спасти жизнь никчемного гвардейца, предателя?

– Когда-то ты называла Костиса верным слугой.

– Он и был верным слугой. А теперь перестал. И ты не оправдаешь его в моих глазах.

– Конечно, конечно, – покорно отозвался он.

Она с раздражением вздохнула и нехотя попыталась выяснить правду:

– Ты соврал?

– Я никогда не вру, – обиженно заверил он. – О чем?

– О песке, о змеях.

Для юноши, который никогда не врет, он воспринял этот вопрос на удивление миролюбиво.

– Спроси Релиуса. Твой секретарь архивов уже много недель что-то подозревает и чуть не вывернулся наизнанку, выясняя, что происходит.

– Тогда почему ты ничего не говорил?

– Не хотел, чтобы ты устроила чистку на кухне или среди гвардейцев.

– Хочешь спасти людей от заслуженного наказания?

– Ни в коем случае, – ответил король. – Хочу лишь, чтобы наказаны были те, кто это сильнее всего заслужил.

– Тогда скажи хоть слово, и они будут наказаны.

Он лишь покачал головой, и ей ничего не оставалось, кроме как уступить.

Глава третья

Наутро Костис проснулся раньше обычного. Его разбудил мальчишка-посыльный, постучавший в дверной косяк.

– Приказ капитана, – сообщил он. – Когда затрубят зорю, все, кто не на карауле, должны в полном обмундировании выстроиться на парадном плацу.

Костис услышал, как еще один мальчишка повторяет этот же приказ у других дверей в коридоре.

– Я должен тренировать короля, – буркнул он спросонья.

– Капитан сказал, не сегодня, он попросил короля начать тренировки завтра.

– Ну ладно, спасибо, – отозвался Костис, и мальчишка пошел к следующей двери. Костис откинул одеяло и встал. Накануне Арис помог ему привести комнату в порядок, и теперь все лежало на своих местах. Осколки разбитой винной чаши были сметены в кучку. На столе до сих пор стояли королевская винная амфора и оставшаяся чаша. Надо будет отнести их на дворцовую кухню или передать с мальчиком.

Костис оделся. Натянул нижнюю рубаху, кожаную тунику, кожаный килт под кольчужную юбку, свисавшую с пояса. Прикрепил защитные накладки на голени и плечи, соединил под мышками нагрудник и наспинник. Накануне Арис принес ему обратно все доспехи. Друг согласился с Костисом в том, что король наверняка отомстит ему утром в учебном поединке, но, видимо, месть откладывается.

Костис достал меч из ножен, проверил остроту, потом повесил на пояс. Цепочка на вороте плаща пристегивалась к наплечникам, плащ аккуратно висел за спиной, не сковывая руки. Ружья не было, потому что он не в карауле. Меч у каждого солдата был свой, но ружья принадлежали королеве и хранились под замком. Их держали только те, кто сегодня охранял королеву, – забирали перед тем, как заступить в караул, а после сдавали обратно.

Одевшись, Костис спустился по лестнице и вышел во двор между казармами. Там были и другие гвардейцы, но с Костисом никто не заговорил, лишь отводили глаза и отступали с дороги. Он подошел к фонтану, плеснул водой в лицо, отпил из ковша, стараясь не поворачиваться к своим товарищам. Глядел в дальний конец узкого двора, словно там было что-то интересное. Потом вернулся в казармы проверить свой взвод – все ли готовы выйти на плац к назначенному часу. Диурнес, например, по утрам бывал очень медлителен.

Однако этим утром его люди были уже на ногах, ждали его и в раздумье присматривались. Он лишь приветственно кивнул и повел их на парадный плац. Взвод, которым командовал Костис, входил в Восьмую центурию. Когда со стен протрубили утреннюю зорю, он уже стоял в строю, рядом со своим взводом, среди более чем тысячи гвардейцев, выстроившихся ровными шеренгами по всему плацу и ждавших капитана.

Телеус не заставил себя долго ждать. По его сигналу центурионы один за другим поставили своих бойцов во фрунт. Вскоре все были готовы, и над широким парадным плацем слышались только далекое пение птиц да приглушенный шум большого города, просыпавшегося по ту сторону дворцовой стены. А на плацу никто не шелохнулся, не издал ни звука. Наконец Телеус громко выкрикнул:

– Костис Орментьедес!

Костис ощутил, как вздрогнули все, кто стоял вокруг. Никто не осмелился взглянуть на него, лишь Диурнес чуть-чуть повернул голову, чтобы хоть уголком глаза увидеть своего взводного. Костис не знал, что делать, и облегченно вздохнул, увидев, что в конце строя появился центурион. Тот отрывисто кивнул, и Костис вышел из строя и прошагал к середине плаца.

Они с центурионом умело повернулись на каблуках, дружно промаршировали к помосту и остановились, глядя снизу вверх на капитана.

Всего несколькими короткими словами капитан низложил Костиса из взводных командиров.

– Повелением короля ты можешь быть освобожден от присяги служить ему. Ты имеешь право забрать свои вещи и покинуть дворец нынче же утром. Желаешь ли ты уйти?

Костис не ожидал такого вопроса. Он полагал, что Телеус хочет совсем вышибить его из гвардии назло королю. И вдруг ему предлагают выбор – уйти или остаться. Язык прилип к гортани, и он кое-как выдавил:

– Нет, я останусь. – Телеус не сводил с него внимательного взгляда, и Костис решил, что, наверно, говорит слишком тихо. – Я останусь! – крикнул он.

Телеус поднял голову и объявил на весь парадный плац:

– Повелением короля любой из вас может быть сегодня освобожден от присяги служить ему. Каждый, кто пожелает, волен отказаться от воинского звания, собрать вещи и покинуть дворец. За это не последует никакого наказания.

На парадном плацу ни один человек не шелохнулся.

– Вам будет дано время на обдумывание своего решения.

Телеус кивнул Костису, и тот вернулся в строй, однако к своему взводу не пошел. Вслед за центурионом он направился к концу шеренги, туда, где стояли новобранцы, еще никуда не прикомандированные. Гвардия осталась стоять по стойке смирно. Прошло несколько минут, потом еще несколько. Кое-где прошелестел еле слышный шепот – это некоторые смельчаки отважились поделиться своим мнением с товарищами. Гвардейцы зашаркали сапогами, переминаясь на месте. Центурион крикнул держать строй, и шорох стих.

Люди стояли. Солнце поднималось все выше, и наконец его лучи коснулись западного края парадного плаца. Те, кто стоял в предутренней прохладе, позавидовали товарищам, гревшимся на солнышке, но вскоре солнце поднялось еще выше, прохлада развеялась, а дворцовая гвардия все так же стояла навытяжку. Пришло время смены караула, центурионы выкликнули новую стражу, но все прочие остались стоять. Те, кто сменился с дежурства, прибывали по двое, по трое и тихо занимали опустевшие места. Телеус, оставшийся стоять перед своими людьми, еще раз предложил отпустить любого, кто решит покинуть королевскую службу, но никто не сдвинулся с места. Миновал полдень, близился вечер. Менялись караулы, давая передышку тем, чья очередь наступала. Кое-кто не выдерживал жары и обезвоживания. Они опрокидывались, как подрубленные деревья. По приказу центуриона их уносили с плаца, но, придя в себя, они снова вставали на прежние места.

Стояло лето, дни тянулись долго. Наконец солнце стало клониться к горизонту, и от западной стены по плацу растеклась тень. Пот остыл. Вечерний ветерок неприятно холодил спины, солдаты дрожали, но не шевелились. Горны протрубили конец птичьей стражи, начался час летучей мыши. У каждого солдата дворцовой гвардии было много часов на то, чтобы обдумать свою присягу. И наконец Телеус крикнул:

– Да здравствует король!

– Да здравствует король! – отозвалась гвардия и была отпущена.

В молчании они тяжело брели обратно к казармам. Когда вошли во двор, некоторые застонали, стали махать руками, разминая затекшие мускулы. Костис шагнул к двери, чтобы поскорее уйти к себе в комнату и отсидеться там, пока не утихнет буря, поднятая Телеусом с этой муштровкой. Он понимал, что рано или поздно придется иметь дело с гвардейцами, но хотелось отложить это на потом.

За дверью стояли и болтали человека четыре или пять, так что пройти не удалось. Костис хотел проскользнуть мимо, но услышал: «Мы знаем, кого за это благодарить» – и вздрогнул.

Из толпы к нему протянулась рука. Схватила, остановив.

– Ох, не знаю, Сепрус, вряд ли можно взваливать всю вину на беднягу Костиса.

Рука и голос принадлежали Седжанусу. Прежде чем стать королевским лакеем, он служил в гвардии лейтенантом. Он был младшим сыном барона Эрондитеса и, без сомнения, получил место в свите только благодаря отцовским связям, а не потому, что Эрондитес питал хоть малейшую приязнь к королеве.

Только богам ведомо, зачем Седжанус вдруг явился в казармы. Хотя наверняка уже всем известно о позоре Костиса и наказании, которое устроил Телеус. Гвардия целый день стояла на виду у всего дворца. Нечего и думать, что хоть кто-нибудь мог не знать всю эту историю от начала до конца. Поэтому ничто не могло помешать Седжанусу прийти в казармы, если только он вдруг срочно не понадобится королю.

– Нет, нельзя винить последнюю соломинку, которая сломала спину верблюду. – Он взъерошил волосы Костису, будто мальчишке. – Если король в конце концов вышел из себя, то причиной этому был скорее песок в постели. Песок на простынях – вещь очень неприятная, особенно если у тебя в постели больше никого и ничего нет.

Слушатели расхохотались. Седжанус подтолкнул Костиса к лестнице, и тот охотно удалился. А гвардейцы остались слушать комментарии своего бывшего лейтенанта насчет короля, песка и постельных привычек.

– Бывали и другие неприятные вещи, правда ведь? – спросил у Седжануса один из гвардейцев.

– Мне о них ничего не известно, – отозвался Седжанус со своей извечной холодной улыбкой.

– Зато Релиусу известно, – заявил гвардеец. – К утру Релиус все будет знать.

Смех стал еще громче. У секретаря архивов была собственная армия шпионов, добывавшая ему любые сведения, какие он пожелает.

Свернув на лестницу, Костис скрылся с глаз компании и, протянув руку назад, дернул за рукав Аристогитона, стоявшего неподалеку от солдат, столпившихся вокруг Седжануса, – закаленных, но еще не ветеранов. Арис вывернулся, но Костис схватил его за локоть и потянул настойчивее, намекая, что при необходимости уведет силой. Арис сдался и побрел вверх по лестнице.

Даже при этом Костису пришлось чуть ли не волоком тащить друга сквозь темноту на самую верхушку узкой лестницы. Остановился он чуть ниже площадки. Там висела лампа, бросавшая тусклый свет на обращенное вверх лицо Ариса. Костис, стоявший на ступеньку выше, склонился к другу.

– Скажи мне, – с жаром прошептал он, – ты правда ничего не знал о том, как Седжанус издевается над королем?

– Откуда мне знать?

– Не ври, Арис. Я видел твое лицо.

– Я…

– Что ты сделал?

Арис потер затылок:

– Кажется, это я принес записку о том, что король хочет осмотреть своих гончих в охотничьем дворе.

– Что значит «кажется»?

– Она была написана на свернутом листке бумаги. Откуда мне было знать, о чем там сказано?

– Но ты заподозрил, что тут дело нечисто? С какой стати тебя послали с запиской к королю? Кто дал ее тебе?

– Костис…

– Кто? И почему ты отнес ее, дурень?

– А что мне было делать? Отказаться?

– Тебе такая мысль хоть в голову пришла?

– Ну да, тебе, Костис, она, конечно, пришла бы, потому что ты не из охлоса. Хочешь знать, кто передал мне записку? Младший сын человека, которому мой отец платит дань. Что мне было делать? Что сделал бы ты? – Арис воздел руки. – Я знаю, что сделал бы ты. Отказался бы, и черт с ними, с последствиями, потому что у тебя чувство чести огромно, как река. Прости, Костис, я не настолько хорош.

– Я, наверно, тоже, – огрызнулся Костис. – Иначе я бы не стал давать священную присягу защищать человека, а потом бить его в челюсть.

Арис фыркнул.

Костис умолк и постарался взять себя в руки. Он никогда не испытывал столь безрассудного гнева. Чувство это было неприятным, хотя, он знал, многим солдатам оно нравится.

– Что ты собираешься делать? – спросил Костис, и Арис лишь пожал плечами. – Релиус наверняка выяснит, кто доставил записку. А может, уже выяснил. Опереди его, расскажи капитану сам.

– И что тогда случится с моей семьей? – спросил Арис.

– А что случится с тобой, если ты не расскажешь?

Арис задумался:

– Да, наверно, стоит сходить.

Теперь уже Костис пожал плечами. Ему не хотелось походить на лицемера.

– Думаю, так будет правильно.

– Ну-ну, – протянул Арис. – По крайней мере, моя честь останется незапятнанной.

– А это очень важно, – раздался голос Эвгенидеса.

Арис и Костис подскочили. Король, как привидение, стоял на площадке над ними. Его волосы сливались с темнотой, свет фонаря озарял белую рубашку, и золотая вышивка на камзоле словно светилась изнутри. Через мгновение, придя в себя от испуга, Арис вытянулся по стойке смирно. Костис узнал голос, едва услышав. Он поглядел не на короля, а ему за спину, высматривая лакеев – по его мнению, они наверняка должны быть где-то там. Поэтому он вытянулся во фрунт секундой позже.

Вряд ли Седжанус ошивался бы внизу и обсуждал постельные тайны короля, если бы знал, что его господин стоит на верхней площадке лестницы. Но еще труднее представить, что король очутился здесь без своей свиты и Седжанус об этом даже не догадывается.

Эвгенидес подался вперед и шепнул на ухо Аристогитону:

– Утром поговори с Телеусом.

Он сказал это достаточно громко, так, что Костис тоже услышал. Потом отступил в коридор, ведущий к лестнице. Шагов слышно не было. Костис заглянул за угол – король уже скрылся.

* * *

Наутро Костис проснулся еще до утренней зари и оделся. Его преследовал смутный страх, на удивление знакомый. Примерно с таким же чувством он шел к учителю, зная, что весь прошлый день пробегал по лесам и не выучил уроки. Синяки, которые он наверняка сегодня получит, пройдут, как проходили следы от учительской розги, а к синякам ему уж точно не привыкать. Он попытался приободриться мыслью, что в худшем случае его могли бы не поколотить, а повесить. Но, стоя перед лицом сурового учителя, дрожал он отнюдь не потому, что боялся побоев. Вот и сейчас он брел к учебному плацу безо всякой радости.

Прибыл он рано. Никто с ним не перемолвился ни словом. Гвардейцы бойкотировали тех, кто попадал в немилость. Капитан подошел и встал рядом с ним, но лишь кивнул в знак приветствия. Пришел король, его сопровождали свита и личная охрана. Он оставил их всех у входа на учебный плац и пошел через открытую площадь один. Подошел к Костису и Телеусу, кивнул обоим. Король принес тренировочный меч, взял его под правую мышку и помахал рукой, приглашая к бою. Костис поморщился. Капитан сурово наказал бы любого из своих гвардейцев, кто посмел бы так небрежно обращаться с оружием.

– Ну что, начнем первое упражнение?

Костис послушно принял стойку для отработки простейшего вызова и отбива в первой позиции. Он понимал, что король совсем не воин, но удивился, что Эвгенидес не освоил даже простейших основ фехтования. Может быть, он потерял все свое мастерство вместе с правой рукой, однако Костису казалось, что король мог бы привыкнуть драться левой. У него была масса времени освоить это – немало воды утекло с тех пор, как королева поймала его на дерзкой вылазке во дворец и отрубила правую руку. В те времена он еще был эддисским вором и лишь намного позже похитил и аттолийский престол, и саму королеву.

Телеус отступил в сторону и сделал вид, что не следит за боем. Его примеру последовали остальные гвардейцы. У Костиса по спине пробежали мурашки.

– Защита низковата, – спокойно произнес Эвгенидес, и Костис оторвал взгляд от стоявших вокруг стражников и посмотрел на короля. Эвгенидес приподнял бровь. Костису пришлось опустить голову, чтобы скрыть неприязнь. Он не считал себя прекрасным фехтовальщиком и уступал в опыте стоявшим вокруг ветеранам, однако продвинулся гораздо дальше простейших упражнений в первой позиции.

Эвгенидес прочитал его мысли и лукаво улыбнулся. Костис стиснул зубы, половчее перехватил рукоять и устремил взгляд на вышитую грудь королевского камзола.

Король не сдвинулся с места. Костис так и стоял с вытянутым мечом, а король даже не вытащил свой меч из-под мышки. У Костиса заныли рука и плечо. Деревянный учебный меч был утяжелен и ощущался как настоящий, и долго удерживать его в вытянутой руке было нелегко, к тому же давали о себе знать мышцы, одеревеневшие после вчерашних долгих часов в неподвижности.

Наконец король встал в позицию. Он легко отбил меч Костиса в сторону и завершил выпад, остановив острие на волосок от груди Костиса.

– Еще раз? – предложил он.

Костис вернулся в позицию. И урок продолжился. У короля не хватало мастерства ввязаться в учебный бой и задать Костису трепку, которую, по мнению остальных гвардейцев, тот вполне заслужил, однако он придумал другую уловку: начинал одно упражнение за другим и в самый разгар оставлял Костиса в неподвижности. А тот стоял, напрягая все мускулы, чтобы не шелохнуться, и старался не выдавать, каких усилий ему это стоит. Лишь смотрел сосредоточенно на острие меча перед собой и мысленно приказывал ему не дрогнуть, потому что малейшее колебание покажет, насколько ему тяжело.

После первой насмешливой улыбки король, казалось, с головой ушел в тренировку. Эта сосредоточенность была хуже любых насмешек. Если бы он засмеялся, Костис мог бы разозлиться, и эта злость придала бы ему сил, но Эвгенидес орудовал мечом со сверхъестественным спокойствием. Делал выпад, возвращался в защитную стойку, отражал удар, и мечи соприкасались с тихим стуком, потом снова выпад, опять стойка. Стук, выпад, стойка, стук, выпад, стойка.

Костису хотелось откинуть голову и завыть. Ну почему боги послали Аттолии такого короля?

Наконец люди вокруг стали один за другим прекращать тренировки и расходиться. При каждом повторе Костис надеялся, что этот раз станет последним, но король, казалось, ничего не замечал и только спрашивал:

– Еще?

Остальные солдаты разошлись. На открытой площадке между дворцовыми стенами и казармами остались лишь Костис, король, Телеус да королевские лакеи, маячившие у входа. Один человек отделился от свиты и подошел. Был он выше короля, почти как Костис, плотно сложен и роскошно одет.

– Ваше величество, – молвил он холодным, высокомерным тоном.

Эвгенидес опустил меч, отошел от Костиса и окинул взглядом опустевший плац. Прикинул высоту солнца.

– Время летит быстро, – тихо произнес он. – Спасибо, Костис. – И кивнул, отпуская.

Костис шагнул прочь и чуть не споткнулся. Король заметил его неуверенность и приподнял бровь. Костис не сомневался, что под напускной заботливостью скрывается злобный восторг. Он поклонился и ушел. У него за спиной король заговорил с Телеусом, но Костис не стал прислушиваться.

С учебного плаца он направился в столовую и в дверях на миг застыл в нерешительности. Никто его не поприветствовал. Даже глаз не поднял. Он окинул взглядом зал – Аристогитона не было. Костис надеялся, что тот всего лишь на дежурстве, однако подозревал, что Арис просто решил избежать щекотливой ситуации, когда ему придется либо открыто выступить за Костиса, либо открыто игнорировать его. Костис направился к кухне, и очередь, собравшаяся там, мигом рассеялась. Он взял миску каши, тарелку йогурта и горсть сушеных фруктов. Сел за длинный стол у края зала.

Посмотрел на еду и понял: кусок не лезет в горло.

Однако встать и уйти не позволяла гордость.

Рядом с ним на стол опустилась миска. Дерево громко стукнуло по дереву, объявив во всеуслышание, что кто-то отважился сесть возле него.

– Арис, не будь дураком.

– Поздно перевоспитываться. – Арис перешагнул через скамейку и уселся рядом с Костисом. Обвел взглядом столовую – не смеет ли кто-нибудь возразить. Но нет: через мгновение еще один из офицеров, старше по званию, чем они оба, встал из-за своего стола и подошел к ним.

– Знаешь, – сказал он, усаживаясь, – нельзя сказать, что мы тут все до единого не порадовались, глядя, как ты опрокинул его в пыль.

Один за другим подходили остальные офицеры, они стали подшучивать над его тренировкой с королем, и смятение Костиса сменилось другим чувством, менее болезненным, но столь же острым. Костис поставил локти на стол, опустил подбородок на руки, стараясь не смотреть ни на кого из собравшихся. Он чувствовал, как подкашиваются колени, и в глубине души понимал: это не от усталости, а от облегчения. Пусть он лишился взвода, однако остался полноправным бойцом гвардии, а не превратился в опозоренного изгоя.

Офицеры один за другим доедали завтрак и отходили. Наконец остался только Арис.

– Поешь-ка, – напомнил он Костису.

– Ладно, – пообещал тот. После всех треволнений ему было не до завтрака. – Как ты думаешь, почему они пришли ко мне? – спросил он. Внезапное возвращение из бездны радовало, но все же было непонятным.

– Ты им нравишься, – ответил Арис. – Они тебя уважают.

– За что? – удивился Костис. Он искренне не понимал, что в нем такого хорошего.

Арис подпер голову руками, давая понять, что изумлен такой наивностью.

– В этом, Костис, и заключается разница между тобой и, например, лейтенантом Энкелисом. После Тегмиса ты не считал, что достоин повышения по службе, говорил, что всего лишь выполнял свой долг. А Энкелис никогда не допустит, чтобы хоть одно его доброе дело осталось незамеченным. Он мечтает стать капитаном и потому старается быть лучше всех. А ты просто хочешь стать лучше, и поэтому все считают, что ты рано или поздно займешь пост центуриона, лейтенанта и, может быть, даже капитана. Они хотели бы, чтобы ты стал капитаном. А за Энкелисом они не пойдут. – Арис допил чашку и встал. – Мне скоро в караул. А ты поешь.

Костис не сразу последовал его совету. Он задумался. И вскоре ему на плечо легла чья-то рука.

– Помойся и переоденься, – велел Телеус. – Король желает тебя видеть.

Костис озадаченно поднял глаза.

– Живей, – поторопил Телеус.

Бросив тоскливый взгляд на завтрак – аппетит наконец проснулся, – Костис ушел. Пока Телеус рядом, даже финик стащить не удастся. Он поспешил к себе, взял вещи, спустился по лестнице и пошел через двор в бани.

Здание, в котором помещались гвардейские бани, было ненамного меньше самих казарм. Его венчал купол, не уступавший в изяществе лучшим дворцовым постройкам, но внутри все было устроено просто и практично. Греться в парилке и затем очищаться скребком не было времени. Костис сложил одежду на скамью, забежал в тепидарий, взял ведро горячей воды и вылил на голову. На каменной тарелке лежал твердый кусок мыла. Костис взял его и растерся. Пены не было. Арис говорил, что куски, которые лежат в бане, это вообще не мыло, а камни, и они не смывают грязь, а соскребают ее с тела. Он зачерпнул еще воды, ополоснулся и побрел по шиферному полу, стараясь не поскользнуться.

Появился прислужник с сухим полотенцем, вытер Костиса и помог одеться. Застегнув кирасу, прислужник отступил на шаг, и Костис беспомощно развел руками:

– У меня даже монетки для тебя нет. Прости.

Все его деньги исчезли. И до следующей получки ничего не будет.

Прислужник необидчиво махнул рукой, и Костис торопливо удалился.

* * *

Телеус отвел его во дворец. Шагая за капитаном, Костис с тревогой гадал, что за поворот готовит ему судьба. Капитан лишь сказал, что король желает его видеть и ожидает к завтраку. Испуганно озираясь, Костис шел за Телеусом по бесчисленным коридорам и залам дворца, сначала знакомым, потом таким, где он никогда не бывал. Находясь на службе в Восьмой центурии, Костис не имел доступа во внутренние покои дворца, расположенные в цитадели. У некоторых дверей стояла охрана, гвардейцы отдавали честь Телеусу, и он, кивнув, проходил. Наконец они пересекли узкий внутренний двор и вступили в сводчатый туннель, ведущий на террасу над садом королевы. Там ждали служанки ее величества, стоял накрытый к завтраку стол, и за этим столом в одиночестве сидела сама королева.

Она бросила взгляд на Телеуса, но ничего не сказала. Телеус занял место у выхода из сводчатого туннеля и стал ждать. Костис последовал его примеру.

Наконец пришел король в сопровождении лакеев и собственного взвода гвардейцев. Волосы у него были влажные и неумащенные, кожа казалась свежевыскобленной. Он заметил Костиса и, проходя мимо, с улыбкой кивнул, словно признавая, что гвардеец, прибыв раньше, одержал первую маленькую победу.

– Ты припозднился, – сказала Аттолия супругу.

– Приношу свои извинения, – отозвался король. Один из лакеев отодвинул для него кресло, и он сел за стол. Лакеи с поклоном удалились, оставив короля и королеву одних, если не считать гвардейцев.

– Этот кушак не подходит к твоему камзолу, – отметила королева.

– Как ты уже сказала, я припозднился. – Эвгенидес склонил голову и посмотрел на кушак. Камзол был желтым, кушак тоже, но оттенки не совпадали. – Нынче утром мои лакеи с триумфом преуспели в своих попытках выставить меня на посмешище.

– Ты недоволен своими лакеями, – произнесла королева. У Костиса по спине пробежали мурашки – он прекрасно знал, какая судьба ждет тех, кто не оправдал ожиданий королевы.

– Нет, нет, – поспешно возразил король. – Нет нужды варить их в кипящем масле. Не сомневаюсь, со временем их вкус улучшится.

– Может быть, не стоило требовать себе костюм в цветах, больше подходящих канарейке?

Король склонил голову набок, вгляделся в ее лицо, словно взвешивая ответ.

– Ты права, – безмятежно согласился он. – Надо почаще носить эддисскую черную тунику с черной вышивкой и блестящие черные сапоги. Буду припудривать волосы, как принято на Континенте, и тебе покажется, будто ты вышла замуж за моего отца.

Королева махнула столпившимся вокруг гвардейцам, и они отошли подальше, однако успели услышать, как королева заявляет королю, что его отец по крайней мере обладал чувством собственного достоинства.

– И никогда не опаздывал к завтраку, – добавил король, откусывая пирожное.

Завтрак закончился. Король обошел вокруг стола, склонился и поцеловал в щеку жену, словно заявляя свои права на нее. Королева вынесла это, не дрогнув ни единым мускулом. Костис оторопел. Он попытался представить, как королеву целует родная мама, и не сумел: перед глазами упорно вставала взрослая Аттолия, сжавшаяся до размеров маленького ребенка. Отвлекшись на эти картины, он слишком поздно заметил, что взгляды всех, кто был на террасе, устремились на него. Король жестом подозвал его и ждал, выгнув бровь.

Костис шагнул вперед. Король внимательно оглядел его с головы до ног. Склонившись, всмотрелся в пряжки, державшие кирасу, и Костис стал мысленно отсчитывать, сколько дней прошло с тех пор, как он их почистил. Во взгляде короля отразилось неудовлетворение, и Костис решил, что какая-нибудь из пряжек, наверное, расстегнулась или где-то на кирасе обнаружилось плохо отполированное пятнышко.

– Как я понимаю, ты сейчас никуда не приписан?

– Так точно, ваше величество.

Король обратился к капитану:

– Он так и будет болтаться без дела вне вашего строгого графика?

– Я непременно найду ему занятие, ваше величество.

– Я уже придумал ему занятие, – сказал король. – Будет служить мне.

– Подразделения, служащие королю, полностью укомплектованы, ваше величество, но, если вы желаете, мы можем расширить одно из них.

– Нет, он не будет служить в чьем-то взводе.

– Вы хотите уволить его из гвардии? – озадаченно спросил Телеус.

– Я подумал… он станет лейтенантом.

Телеус застыл как громом пораженный.

– Да. – Король кивнул, подтверждая только что принятое решение. – Я хочу повысить его до лейтенанта по особым поручениям и взять к себе на службу. Пусть будет рядом каждый день, пока я его не отпущу. Утром и днем. Если он понадобится вечером, я поставлю его в известность. Начинать может прямо сейчас.

– Костис не прошел необходимую для лейтенанта подготовку, – вежливо возразил Телеус. – Он не знает протоколов службы в помещениях цитадели.

– Научится по ходу дела. – Король забрал у Костиса ружье – лейтенантам они не положены. Передал Телеусу и жестом отпустил капитана.

Телеус не сдвинулся с места. Тогда король махнул сильнее, прогоняя его, словно голубя, залетевшего не туда. Капитан поклонился, бросил на Костиса свирепый предостерегающий взгляд и удалился.

– Полагаю, он велел тебе не запятнать свою честь, – сказал король и обернулся к лакеям: – Итак, куда мы пойдем сегодня утром?

* * *

Следующий день выдался таким же до ужаса невероятным, как и вчерашний. Озадаченный Костис брел вслед за королем, его лакеями и телохранителями по извилистым дворцовым коридорам, сплетенным воедино по меньшей мере семью известными архитекторами на протяжении бесчисленных лет. Потом вместе с королем выслушал лекцию по производству оливкового масла и налогообложению. Под конец король спросил Костиса, что, по его мнению, лучше: накладывать налог исходя из числа деревьев или оценивать выработку масла от года к году.

– Не знаю, ваше величество, – ответил Костис.

– Гм, – протянул король. – Мне казалось, ты вырос на ферме.

За лекцией по оливковому маслу последовал урок медийского языка. Король бродил по комнате, явно скучая и пытаясь этого не показывать, а Костис старался держаться начеку. Король каким-то сверхъестественным образом чувствовал, когда внимание Костиса начинает ускользать.

– Костис! Как будет по-медийски «смерть»? Никак не могу вспомнить.

Костис покопался в памяти, в том дальнем уголке, где сохранились несколько услышанных слов. Правда, их значений он так и не запомнил.

– Шуут, – ответил он наконец. Король, явно раздосадованный, задавал ему вопрос за вопросом, пока не дошел до предела, за которым Костис потерял способность отвечать, и потом еще немного порасспрашивал. Проспрягать глагол «бить», как будет «предатель», как будет «идиот».

– Простите, ваше величество. Эту часть урока я не услышал, – признался Костис. Ни о чем из этого учителя не упоминали.

– Надо не спать на ходу, а внимательно смотреть за всем, что происходит вокруг. Как-никак от этого зависит моя жизнь.

Костису подумалось: может, он уже умер и, сам того не заметив, пересек реку, ведущую в ад?

В конце концов один из лакеев шагнул вперед и сказал, что королю пришло время вернуться в свои покои и поесть. Наставники поблагодарили короля, всем своим видом выказывая искренность.

В коридоре король немного отстал от лакеев и зашагал рядом с Костисом.

– Итак, Костис, – начал он, – ты усвоил все, что тебе необходимо по медийскому языку?

– Нет, ваше величество, – ответил Костис, решив, что так будет безопаснее всего.

Король зевнул, прикрыв рот рукой, и признался:

– Я тоже.

Они дошли до угла. Лакеи, опередившие их, вежливо сбавили шаг и позволили королю догнать свою свиту. Седжанус прошептал какое-то указание.

Король огляделся.

– Мне казалось, нам надо туда, – показал он.

– Нет, ваше величество, – терпеливым хором отозвались лакеи.

* * *

Вход в покои короля, как и королевы, всегда охранялся. Король кивнул гвардейцам и вошел. Костис остался в коридоре, не зная, что делать – то ли войти, то ли подождать снаружи. Чья-то рука подтолкнула его в спину. За дверью находилась кордегардия – комната для стражи. Она была элегантно обшита деревом и освещалась глубокими окнами в дальнем конце. Из нее открывался ход в личные покои короля. Сейчас там ждали несколько солдат и один из лейтенантов Телеуса. Внезапно Костис с ужасом осознал, что он и сам один из лейтенантов в прямом подчинении у капитана.

Должно быть, гвардейцы, стоявшие навытяжку, мгновение назад сидели на скамьях, тянувшихся вдоль стен. Король приветственно помахал, и гвардейцы, слегка расслабившись, приняли более спокойные, но при этом почтительные позы. Один из них распахнул дверь справа от короля, и тот вошел в сопровождении лакеев. Из дворцовых сплетен и со слов Седжануса Костис знал, что там располагалась королевская спальня. Других передних комнат не было.

Это жилище совсем не походило на покои королевы с бесчисленными анфиладами передних, приемных, опять передних, отделявших кордегардию от внутренних покоев, куда не было ходу никому из посторонних. Королева не стала выезжать из покоев, традиционно принадлежавших королю, а Эвгенидес наотрез отказался селиться там, где полагалось жить королеве. Если бы он согласился на это, его покои соединялись бы внутренними переходами с королевскими покоями, и ночные перемещения из спальни в спальню стали бы темой для слухов, а не для всеобщего обозрения. А сейчас королю, чтобы посетить королеву, приходилось совершать долгий путь через кордегардию, полную гвардейцев и лакеев, по коридорам и мимо столь же многочисленных гвардейцев и служанок королевы. Все прекрасно знали, что такого не случалось. Король редко посещал покои королевы и всегда приходил днем. А королева в его покоях вообще ни разу не бывала.

– Костис, можешь идти! – крикнул король из внутренних покоев. – Но не опаздывай к послеполуденному приему.

Костис остался стоять. Он беспомощно посмотрел на лейтенанта, тот ответил оценивающим взглядом. Но смотрел он не на Костиса, а ему за спину, на ветеранов. Те беззвучно ответили, и у Костиса по шее поползли мурашки. Ответ, видимо, был положительным; лейтенант улыбнулся и отпустил Костиса с дежурства.

– Я могу уйти?

– Да. Не забудь вернуться вовремя, чтобы сопроводить его на послеполуденный прием. Я попрошу кого-нибудь из тех, кто будет дежурить днем, чтобы показали тебе, где встать в парадном зале.

И, лишь выйдя из королевских покоев в коридор, Костис сообразил, что понятия не имеет, как выбраться из дворца. Он покосился через плечо на гвардейцев, стоявших у дверей. Те ответили дерзкими взглядами, и у Костиса хватило ума не спрашивать у них дорогу. Глубоко вздохнув, он решил идти тем же путем, каким попал сюда. Добраться бы до основной части дворца, а там уже ему все знакомо.

Оказывается, он неплохо запомнил бóльшую часть пути. Дорога петляла и поворачивала так часто, что в конце концов он, заинтересовавшись, решил побродить немного по коридорам, посмотреть, что тут и как. По счастливой случайности наткнулся на широкий коридор, ведущий прямо к центру дворца. Облегченно вздохнув, Костис направился в казармы искать Телеуса.

На поиски гвардейского капитана он потратил почти все драгоценное свободное время, но так и не нашел. Наконец, сдавшись, перехватил в столовой немного хлеба и пошел обратно в королевские покои, но у входа в цитадель его остановили. Когда он выходил, никто не задал ни одного вопроса, но для входа потребовали подтвердить свою личность. Он объяснил, в чем дело. На него взглянули с подозрением, однако послали гонца к лейтенанту на капитанской службе. Телеус, должно быть, оставил инструкции на такой случай, ибо гонец вернулся с разрешением впустить Костиса. Гвардейцы показали ему дорогу.

До королевских покоев Костис добрался с опозданием. Получать разъяснения о том, где надо стоять, было некогда. Едва Костис переступил через порог кордегардии, как король торопливо вышел, и пришлось следовать за ним.

* * *

Послеполуденный прием проходил в парадном зале в центральной части дворца. Костис уже бывал в тронном зале Аттолии, но не настолько часто, чтобы привыкнуть, поэтому величие убранства до сих пор производило на него сильное впечатление. А Эвгенидес, казалось, не замечал ни мозаики, ни огромных колонн, уходивших на высоту нескольких этажей.

Титулованный король Аттолии плюхнулся на трон рядом с королевой и улыбнулся ей.

– Я не виноват, что опоздал, – заявил он с ребяческим восторгом. – Костиса отпустили на обед, а он не вернулся вовремя. Я ждал и ждал.

Аттолия не снизошла до ответа. Костис, повинуясь тихим указаниям дворецкого и дружескому взмаху одного из гвардейцев, нашел-таки себе место, встал у стены и стал смотреть, как вершатся государственные дела. Всем распоряжалась королева. К королю никто не обращался, и он не сказал ни слова. Интерес Костиса быстро иссяк, стало скучно, однако он изо всех сил сохранял на лице внимательное выражение. А короля, казалось, это не беспокоило. Во время сильно затянувшегося отчета одного из баронов об уплаченных налогах король даже откинул голову и закрыл глаза. Всем показалось, что он уснул.

Наконец придворный церемониал подошел к концу. Те, кого не успели выслушать, должны были явиться на следующий день. Король и королева встали и в сопровождении свиты и охраны удалились. По коридору они шли бок о бок.

– Мог бы на совете сказать хоть слово, – сухим тоном упрекнула королева.

– Мог бы, – не стал спорить король. – Мне очень хотелось сказать Артадорусу, что ему не мешало бы подстричься.

– Это было бы впечатляюще: ты не только открываешь рот, но и говоришь во сне.

– Я слушал, – огорченно возразил король, – и закрыл глаза, чтобы слушать внимательнее.

– И что же ты услышал?

– Точно не знаю, – ответил король. – Потому я и слушал так внимательно. Надо было попросить барона повторить некоторые места из его отчета о налогах на зерно.

– Можешь назначить ему отдельную встречу.

– Да, конечно, могу.

* * *

Костиса наконец отпустили, и он вернулся в казармы. Измученный, словно провел целый день в бою, он поднялся по лестнице и побрел по узкому коридору к своей крохотной, но зато укрытой от чужих глаз квартирке. Кожаная штора, служившая дверью, была отодвинута. Комната стояла пустая, исчезли все его пожитки, даже тонкий матрас на кровати валялся голый, без одеяла. Сраженный наповал, Костис опустился на трехногую табуретку, на которой не далее как вчера восседал король, и задумался, что же делать дальше.

Просидел он недолго – к нему заглянул мальчишка-посыльный:

– Капитан приказывает немедленно явиться к нему.

Костис поблагодарил его и уныло поплелся обратно. Вниз по крыльцу, потом через двор к помещениям, где располагались кабинет и квартира Телеуса. Узкая лестница карабкалась по наружной стене к небольшой площадке с дверью. Костис постучал.

Телеус сидел за столом и писал. Рядом стоял поднос с хлебом и сыром, амфорой и винным кубком. Неподалеку на табуретке сидел Релиус, секретарь архивов, с другим кубком в руке. Он кивнул Костису. Юноша с трудом подавил дрожь, пробежавшую по спине. Телеус продолжал писать. Костис ждал.

– Ты же понимаешь, он предпримет еще одну попытку, – говорил Релиус гвардейскому капитану, продолжая прерванный Костисом разговор. – Когда наберется уверенности в себе, выступит против нас обоих.

– Если мы будем для королевы ценными слугами, она защитит нас, как защищала до сих пор, – возразил Телеус, заглянул в расписание и обмакнул перо в чернила.

– А если мы не представляем никакой ценности? – спросил Релиус.

– Если не представляем, то почему она нас защищает? – отозвался Телеус.

Релиус вздохнул.

– Никто не может сомневаться в нашей ценности, – сказал он. – Однако незаменимых людей нет. Я сам ее этому научил. Много лет назад. – Он отпил вина. – Ты мог бы уйти, – предложил он Телеусу.

Капитан оторвался от работы.

– И ты мог бы, – ответил он. – Но не уходишь. Вот и я не уйду. – И снова занялся письмом.

Релиус встал и поставил кубок на поднос. Одернул костюм, расправил складки на дорогой материи. Старательно пригладил и без того идеально уложенные волосы. Потом похлопал Телеуса по плечу, улыбнулся Костису, не сказав ни слова, и ушел. А Костис все ждал.

Наконец Телеус отложил перо:

– Когда я принял тебя, ты был на год моложе положенного возраста. Я сделал для тебя исключение. И знаешь почему?

– Нет, капитан.

– Еще один год на дядиной ферме стал бы для тебя гибельным, а я не хотел, чтобы ты терял свои навыки. Они ведь были, верно? А ты их забросил.

– Прошу прощения, господин.

– Хотелось бы думать, что жажда справедливости на время затмила в тебе здравый смысл, однако трудно оправдать нападение на человека, неспособного защититься, пусть даже он кажется достойным презрения и, – он помолчал, – пусть даже твои товарищи поздравляли тебя с этим.

Костис открыл было рот, но не нашел слов. Телеус жестом остановил его.

– Твои вещи перенесены в одну из лейтенантских квартир. Мальчик покажет тебе – в какую.

– Капитан, я не понимаю.

– Чего ты не понимаешь, лейтенант?

– Как я могу быть лейтенантом?

– Потому что король повысил тебя по своей прихоти, несмотря на то что твоих заслуг явно недостаточно. Если королю удастся устранить меня, ты, возможно, станешь следующим капитаном гвардии. Шучу, Костис. Да ты и сам всего лишь шутка. Если не хочешь, чтобы королевская шутка удалась, выполняй свой долг, и выполняй хорошо. Несомненно, он попытается уничтожить и кого-нибудь еще. Постараемся усложнить ему эту задачу. Вот твое расписание. – Он подтолкнул к Костису исписанный листок. – Будешь нести обычную лейтенантскую службу и при этом танцевать перед королем. Будь я проклят, если у меня хоть один лейтенант станет увиливать от службы. Свободен.

Выйдя на лестницу, Костис остановился взглянуть на свой график. И оторопел. Королю не придется даже вешать его – через месяц он сам отправится к праотцам от изнеможения. Хотел было вернуться к Телеусу, но какой смысл? Ноги медленно несли его вниз по лестнице к мальчишке-посыльному, который ждал, чтобы проводить его в новую квартиру.

Глава четвертая

Утром Костис гораздо лучше понял, почему капитан сказал, что королевская любовь к шуткам не знает пределов. По мнению Костиса, это были уже не шутки, а чистейшая мстительность.

Тренировка на мечах была столь же утомительна, как и накануне. Они снова и снова отрабатывали простейшие упражнения, то и дело прерываясь на долгие мучительные паузы. После тренировки Костис забежал в бани, привел себя в порядок и в назначенное время явился в королевскую кордегардию. Он знал все сегодняшние пароли и сумел прибыть без опоздания.

Король уже принял ванну, но еще не оделся.

Дверь между спальней и кордегардией была открыта, и Костис слышал почти весь процесс облачения и видел бóльшую его часть. В разговоре он уловил знакомые имена и сопоставил их с лицами королевских лакеев. Толстяк Хиларион был вторым сыном прибрежного барона. Он принес королю не те панталоны и был отослан обратно в гардеробную. Дионис, племянник еще одного барона, принес не ту рубашку. Его тоже отправили в гардеробную, располагавшуюся за дверью в дальнем от спальни конце кордегардии. Лакеи сновали туда-сюда через кордегардию с предметами одежды, которые король неизменно отвергал. Поначалу Костис заподозрил короля в излишнем щегольстве, но потом понял, что этот хитрый спектакль, исполнявшийся прислугой, шел по указке Седжануса. Караульные гвардейцы следили за действом, откровенно забавляясь. Проходя мимо Костиса с кушаком, забрызганным чернилами, Седжанус подмигнул.

Король выбрал наряд в медийском стиле, состоящий из открытого камзола поверх рубашки и туники. Длинные широкие рукава должны были прикрыть манжету с крюком, надетую вместо отсутствующей руки, но лакеи принесли именно тот камзол, где портной допустил ошибку. Рукава были коротки. Наружу уродливо торчали не только крюк, но и вся манжета. Король отправил одежду обратно.

Седжанус, перед королем напускавший на себя миролюбивый вид, на обратном пути накинул камзол на себя и с напускным смятением уставился на руки, торчавшие из рукавов почти по локоть. Пошевелил пальцами левой руки, потом с ужасом уставился на правую, пальцы которой сложил в подобие крюка. Потянув за рукав левой рукой, спрятал правую внутри, потом сунул ее под мышку и огляделся с деланой печалью. За спиной у Костиса кто-то из стражников, смотревших на это, фыркнул, еле сдерживая смех, а трое лакеев, стоявших перед королем, непроницаемо молчали.

Похоже, король ничем не мог повлиять на своих слуг. Мог бы, конечно, прогнать их, но Костис догадывался, что тем самым он бы окончательно расписался в своем бессилии. Поэтому Эвгенидес сидел, стиснув зубы, и не обращал внимания на Седжануса.

И вот, когда королю наконец принесли подходящую одежду и раболепно помогли облачиться, он позвал Костиса. Как и накануне, внимательно оглядел с головы до ног:

– Костис, ты ведь типичный образчик гвардейца? Я немного удивлен. Нет, я, конечно, понимаю, что вы не настоящие солдаты, а исполняете чисто декоративные задачи. Тем не менее я ожидал, что ты будешь немного более… декоративен.

Почти у всех лакеев хватило совести изобразить виноватый вид. Они понимали, что Костис расплачивается за их издевательства. Хиларион, находясь вне королевского поля зрения, метнул на повелителя сердитый взгляд. А Седжанусу было откровенно весело. Он выгнул бровь и улыбнулся, словно ждал, что Костис вместе с ним посмеется над шуткой.

И тогда Костис наконец понял свои новые обязанности. Его извлекли из небытия, чтобы королю было на ком сорвать злость.

* * *

Если король и собирался выставить Костиса – а в его лице и всю гвардию – на посмешище, он явно выбрал себе не ту мишень. С того самого дня рядовые гвардейцы всерьез относились к нему как к полноправному лейтенанту. Рядом с королем Костис был мишенью для шуток, однако гвардейцы, среди которых были и ветераны вдвое старше его, с величайшим почтением отдавали ему честь. Даже Телеус не делал различия между Костисом и другими лейтенантами. Поначалу от такого внимания Костису было не по себе. Он чувствовал себя чуть ли не мошенником, однако видел, что уважают его искренне. Гвардия хотела видеть в нем лейтенанта, а не куклу в мундире, и их уверенность придавала ему сил, чтобы с достоинством сносить королевские насмешки.

Костис получил поддержку и из еще одного источника, оставшегося неизвестным. Он подозревал, что это Седжанус, но ничем не мог это подтвердить. Да и с какой стати главный мучитель короля будет время от времени посылать заметки о королевских уроках? Первое письмо прибыло уже на второй день новой службы. Костис сидел в своей лейтенантской квартире и изучал посылку, найденную на кровати. Плоский предмет, завернутый в ткань и перевязанный бечевкой. Под бечевку подсунута сложенная записка.

«Для помощи в уроках, – гласил текст, – от того, кто желает тебе добра в твоих испытаниях». Костису подумалось, что эти слова как нельзя лучше описывают его роль. Вольно или невольно, он стал соперником, на котором король оттачивает свои навыки.

Костис развернул ткань и обнаружил стопку листов пергамента, мелко исписанных и аккуратно сложенных. Поднес бумагу к окну и обнаружил чьи-то подробные заметки о структуре медийского языка. Почерк был угловатый, но неровный, словно рука, державшая перо, дрожала. Если это и был Седжанус, то он, трудясь над записями, вероятно, хохотал. Несколько страниц представляли словарь. Костис пробежал его глазами, выискивая слова, о которых король спрашивал накануне. Неопределенная форма глагола «бить», слова «предатель» и «идиот» были добавлены к концу списка.

Костис снова вгляделся в записку. Подписи не было. Возможно, посылку доставил кто-то из королевских учителей, но, скорее всего, один из лакеев. Верховодил среди них явно Седжанус, хотя Хиларион был старше, а Филологос, самый младший по возрасту, приходился наследником барону и, следовательно, занимал более высокое положение. Костис снова осмотрел листки. Хорошо бы найти письменное объяснение вопросов, связанных с производством оливкового масла. Оно явно пригодилось бы.

* * *

– Спасибо, Костис, – сказал король и отпустил его.

– Благодарю, ваше величество, – ответил отпускаемый Костис.

Король прошагал по учебному плацу. На дальней стороне его ждали лакеи. Всей толпой они прошли через арку и скрылись. Посмотрев им вслед, Костис направился к другой арке, у себя за спиной. После ухода короля у него не было нужды вежливо кланяться. Солдаты расступились перед ним, и он торопливо удалился. Возле бань его ждали одежда и снаряжение. Времени едва хватало, чтобы нырнуть в просторное здание через боковую дверь, окатиться холодной водой и сквозь парную проследовать в дальнюю раздевалку. В столь ранний час парная была почти пуста, немногочисленные посетители знали, кто он такой и почему спешит. Когда он вошел, впустив холодный воздух, его не стали ругать, а громко подбодрили.

Между парной и раздевалкой его ждал прислужник с ведром теплой воды. Костис торопливо намылился, и его окатили. Прислужник протянул ему полотенце, Костис вытерся и шагнул к одежде. С помощью прислужника быстро оделся, застегнул поножи, закрепил кирасу на плечах и под мышками. Склонил голову и, пока его причесывали, отыскал монетку. Она была последняя, и расстаться с ней он не мог. Жест был ритуальным. Прислужник с улыбкой отмахнулся.

Костис с виноватым видом сунул монетку обратно в кошель на поясе и повернулся к двери.

– Ты меня прославишь. – Прислужник с улыбкой похлопал его по спине. – Я помогаю не бог весть кому, а личному телохранителю самого короля!

Между казармами Костис пустился бежать, одной рукой придерживая меч, чтобы не колотил по ногам, а другой – кирасу, чтобы не съехала вверх и не натирала под мышками. Добравшись до конца казарм, перешел на шаг, самый быстрый, какой мог себе позволить, не растеряв достоинства гвардейца ее величества.

Он поднялся по лестнице к верхнему дворцу, прошагал по извилистым коридорам и атриумам с прозрачными крышами, дошел до последнего открытого двора перед сводчатым коридором, ведущим к террасе. Там стражники покачали головами. Король еще не пришел с завтрака. Костис вернулся к лестнице и остался ждать внизу, прислушиваясь.

Король идеально рассчитывал время утренней тренировки. Она все так же состояла из повторов одних и тех же скучных упражнений, и, когда наконец заканчивалась, Костис едва успевал привести себя в порядок, однако на то, чтобы понежиться в парилке или хотя бы полежать в горячей ванне, времени уже не оставалось. Король никогда не затягивал тренировки, чтобы у Костиса не было предлога пренебречь мытьем и явиться на свой пост не в идеальном виде. Поэтому приходилось спешить. В лучшем случае Костис приходил в королевские покои незадолго до того, как король заканчивал свое собственное, гораздо более сложное мытье и одевание. А в худшем, немного опаздывая, Костис мог найти короля на террасе для завтрака и незаметно занять свое место в дверях. Король обычно ничего не говорил, однако появление Костиса никогда не ускользало от его внимания. И от внимания королевы тоже – она непременно окидывала его непроницаемым взглядом. Но худшее, что могло выпасть Костису, это встретить короля на обратном пути. Тогда у короля возникал прекрасный повод высказать все, что он думает об опозданиях Костиса, о пренебрежении службой, о неспособности выполнить даже простейшие обязанности королевского гвардейца, о внешнем виде. И даже если король воздерживался от замечаний по поводу прически, плохо отполированных пряжек, разболтавшихся кожаных ремней – деталей, над которыми Костис усердно трудился до поздней ночи, – Седжанус непременно указывал королю на эти недочеты. Вряд ли на такое вероломство мог пойти союзник, втайне присылавший записки о медийском языке и аттолийской политической истории. Похоже, Седжанусу очень нравится следить за негласным состязанием короля с гвардейцем и совсем не интересно, кто же победит. Седжанус обожал собственные шутки. А Костису они постепенно начали надоедать.

* * *

После завтрака король целовал королеву – эта манера Костису очень не нравилась – и милостиво позволял сопроводить себя на ежедневные уроки, где разнообразные советники и министры из последних сил пытались втолковать ему хоть что-нибудь о его обязанностях, а он слушал их без малейшего интереса.

Курс по производству пшеницы сводился к перечислению урожайности всех до единого полей в стране за прошлый год. Костис безуспешно пытался слушать внимательно. Через полчаса король спросил:

– Чем различается пшеница?

– Простите, ваше величество, что вы имеете в виду?

– Вы рассказали мне о разных сортах пшеницы. Чем они различаются?

Двое советников переглянулись. Король ждал, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу.

– Лучше всего вам объяснит Пиладес. Ваше величество, будьте любезны подождать.

Король махнул рукой, советники ушли и вскоре привели Пиладеса – сутулого старика с длинными седыми волосами. На морщинистом лице играл восторг.

– Ваше величество, соизвольте посмотреть, я принес образцы. – Он достал целую связку маленьких мешочков и стал горсть за горстью высыпать зерно на стол. Взметнулось облако пыли, король поморщился и помахал рукой перед лицом. Пиладес ничего не заметил. Он принялся увлеченно указывать королю на образование семян, на число зерен в колосе, на их форму. Горсть за горстью сыпал зерно на стол, перечислял достоинства каждого сорта: какой из них дает самый большой урожай, какой может перенести самую суровую зиму, какой надо сеять летом, а какой – осенью. Многое из этого Костис знал, потому что вырос на ферме, но кое-что было для него в новинку. Казалось, лекции не будет конца.

Обычно на таких уроках король, скучая, отходил к окну, но сейчас сидел как вкопанный. Впрочем, что ему оставалось? Стоило шелохнуться, как Пиладес придвигался еще ближе, нависал над ним и продолжал лекцию с еще бóльшим жаром. Видимо, ему редко выпадал случай поделиться с кем-нибудь своими знаниями и не хотелось терять внимание его величества. Король предпринял несколько неудачных попыток к бегству, но в конце концов был вынужден смириться и слушать.

Над головой у короля советники и лакеи обменивались восторженными взглядами. Когда Пиладес наконец исчерпал себя, король, не дрогнув ни единым мускулом, поблагодарил его. Поблагодарил он и двоих советников, начавших урок, и предложил закончить тему на следующем занятии, а еще лучше – пусть изложат вопрос в письменном виде, а он изучит как-нибудь на досуге. Они кивнули; король встал и удалился в коридор. Там, закрыв дверь, он провел рукой по лицу.

– Слава богам, что я не спросил об удобрениях, – сказал он.

Костис чуть не расхохотался. Покосившись, понял, что все остальные в королевской свите тоже веселятся, но их больше радует мысль о том, что королю придется отсидеть еще одну скучную лекцию. И только Костис вместе с королем мысленно видел, как премудрый Пиладес горсть за горстью высыпает на стол различные отходы жизнедеятельности скота и обсуждает их сравнительные достоинства.

Король встретился глазами с Костисом и улыбнулся. Костис отвел взгляд, а когда обернулся снова, королевская улыбка уже угасла.

– Господа, хватит с меня на сегодня страданий. Пеллес, на какое следующее мероприятие я не пойду?

– До обеда у вашего величества назначена встреча с бароном Мейнедесом, – подсказал Седжанус.

– Я на нее не пойду, – решил король. – Возвращаюсь к себе.

Пеллес откланялся. Остальные двинулись в путь по коридору. На первом же перекрестке король заговорил снова:

– Прошу вас, господа, сопроводите меня кратчайшим путем прямо в мои покои.

Седжанус поклонился, предлагая королю самому возглавить свиту. Эвгенидес вышел вперед. Он выбирал дорогу без малейших колебаний, и Костису подумалось: интересно, давно ли король понял, что его лакеи и телохранители всякий раз ведут его кружным путем, по лабиринту ненужных поворотов.

Король уверенно шагал впереди своей свиты. Дойдя до главного коридора, он пересек его и свернул в проход поменьше. Тот вывел на еще более узкую лестницу. Лакеи, забеспокоившиеся было, что их игра разгадана, снова заулыбались. Король, не сказав ни слова, поднялся на три пролета и вышел в коридор, освещавшийся маленькими окошками под крышей. По обе стороны располагались тесные кабинеты. Из дверей выглядывали испуганные лица, и работники, сновавшие с табличками и свитками в руках, при виде короля замирали и кланялись. Костис понятия не имел, что это за место. И по-видимому, лакеи тоже не знали. Вслед за королем они свернули в один из кабинетов, миновали его, вышли на балкон и там остановились.

Дальше пути не было. С балкона открывался вид на огромный зал. Когда-то он был внутренним двором, но затем его накрыли крышей, оставив посередине широкое окно. Крышу над головами поддерживали балки, упиравшиеся в балкон под ногами.

Королевские покои располагались на дальней стороне атриума, и пути к ним не было – разве что расправить крылья и взлететь.

Лакеи заулыбались.

Король сердито посмотрел на перила перед собой.

– Возможно, этот путь не самый прямой, – сказал он и под улыбки повел свиту обратно в коридор, мимо все тех же людей со свитками и табличками. Спустился по лестнице, всего на один пролет, свернул налево и еще раз налево, огибая атриум, потом направо – к коридору на дальней стороне. Они снова очутились на знакомой территории, и теперь уже даже Костис знал, как добраться до покоев короля.

Несмотря на долгое путешествие, они все равно пришли раньше, чем их ожидали. Гвардейцы в коридоре вытянулись по стойке смирно, один из них постучал в дверь, предупреждая тех, кто внутри, о приходе короля. Государь вошел в дверь и повернулся на каблуках к лакеям.

– Прочь, – велел он.

– Ваше величество?

– Прочь, – повторил король. – Все. – И взмахом указал на дверь – всем, в том числе телохранителям.

– Неужели ваше величество хочет…

– Да, его величество хочет. Его величество сыто по горло, и вы можете идти. У вас выходной. Выпейте по чашке кофе. Поболтайте со своими зазнобами. Прочь.

– Мы не можем оставить вас без нашей помощи, – сладкоречиво возразил Седжанус.

– Ваше величество, так не годится, – запротестовал взводный командир, единственный, кто обеспокоился всерьез. Он знал свой долг и не имел права оставить короля без охраны. Телеус ему голову оторвет.

– Можете охранять меня из коридора. Дверь всего одна. И помогать мне, – он обернулся к лакеям, – тоже можете из коридора.

– Ваше величество, это недопустимо, – не сдавался Седжанус. – Мы не можем оставить вас одного.

Король, казалось, готов забить эти слова обратно в глотку Седжанусу. Потом его мстительный взгляд упал на Костиса.

– Костис может остаться, – сказал он.

– Так нельзя, ваше величество, – снисходительно улыбнулся Седжанус, но король перебил его.

– Король я или нет? – спросил он ровным голосом. – Или позвать для подкрепления мою супругу?

Он бы никогда не стал признаваться королеве, что не может управиться с собственными слугами, однако никто из них, даже Седжанус, не желал рисковать.

– Оглоблю ему в зубы, – буркнул кто-то.

Лакеи один за другим стали просачиваться в коридор. Последним вышел Ламион. Он обернулся и под свирепым взглядом короля поспешно закрыл дверь.

Эвгенидес обернулся к Костису:

– Проследи, чтобы здесь никто не появился. Чтобы никто не прошел ни в одну из дверей кордегардии, понятно?

– Да, ваше величество.

– Хорошо. Зайди сначала сюда.

Он вошел в спальню, Костис остановился в дверях.

– Передвинь это кресло. Поставь перед окном.

Кресло было неуклюжее, но не тяжелое. После недолгих колебаний Костис поднял его и отнес туда, куда просил король.

– Лицом к окну или спиной, ваше величество?

– Лицом.

Король сел. Костис остался стоять. Король, не глядя на Костиса, протянул руку и велел:

– Сними это с меня.

Он говорил о кольце. Тяжелый перстень из литого золота с печаткой, выгравированной на верхней грани рубина.

Костис осторожно потянул за кольцо, но оно сидело плотно. Пришлось одной рукой взяться за запястье, а другой сильно сдергивать кольцо.

– Простите, ваше величество.

– Не надо извиняться, – ответил король. – Вряд ли снятие колец входит в твою профессиональную подготовку. Разве что вас в гвардии специально тренируют обшаривать трупы?

Шутка показалась Костису совсем не смешной.

– Нет, ваше величество.

Он дернул еще сильнее, и кольцо соскользнуло.

– Оставь на столе, – велел король и отвернулся.

Костису вспомнились тревоги Телеуса о том, каких бед может натворить этот мальчишка, когда почувствует свою силу. Он в сердцах подошел к столу и со стуком положил кольцо на кожаную столешницу. Король словно не услышал. Костис вышел из комнаты. Король ничего не сказал о том, закрывать ли дверь, поэтому Костис оставил ее открытой. Пусть попросит, подумал он, но король просить не стал. Костис выбрал место, откуда не видно короля, сидящего перед окном, и встал там. Стоял неподвижно, вытянувшись по струнке, и ждал.

Из комнаты не доносилось ни шороха. Очевидно, король сидел неподвижно, не шелохнувшись. Пролетала минута за минутой. По-прежнему не слышалось ни звука. Видимо, король решил вздремнуть.

– Костис, – окликнул он наконец. – Пойди поставь кресло на место. И пожалуй, пора позвать наших комнатных собачек.

Костис невольно улыбнулся, представив себе изнеженных королевских придворных в виде своры плохо обученных сторожевых псов.

Вечером, вернувшись к себе и собираясь лечь спать, Костис задумался. Интересно, кто наденет кольцо обратно и задумаются ли лакеи о том, как он его снял. Посмотрел на свою левую руку, где носил тонкое медное колечко с печаткой, изображавшей Мираса, бога – покровителя солдат, света и стрел. Костис начал поклоняться Мирасу еще курсантом, вместе с друзьями. Каждый носил медное кольцо, хотя от него пальцы окрашивались зеленым.

Он осторожно подтолкнул кольцо большим пальцем, попытался снять его, не пуская в ход правую руку. Зацепился за край стола – все равно ничего не получилось. Наконец сунул палец в рот и стянул кольцо зубами. Выплюнул его в ладонь и положил на стол. Глядя, как оно поблескивает при свечах, Костис невольно содрогнулся. Надел кольцо на палец и лег спать, стараясь думать о чем-нибудь другом.

Глава пятая

В небольшом приемном зале Релиус представил королеве свой доклад. Раньше такие встречи проходили с глазу на глаз. Сейчас присутствовал и новый король. Пока Релиус держал речь, Эвгенидес сидел нога на ногу и крутил в пальцах золотую монету.

Эти фокусы сильно отвлекали, но королева не сводила внимательных глаз с Релиуса. А он выражался как можно уклончивее, стараясь сообщить ей, не встревожив короля, обо всех интригах, какие плетутся при дворе. Неспособность Эвгенидеса утвердиться в своей власти означала, что другие пытались сделать это за него. Несколько различных партий стремились привлечь короля на свою сторону, добиться, чтобы он защищал их интересы.

Королева покосилась на Эвгенидеса и снова перевела взгляд на секретаря архивов. От нее не ускользнуло, что оба они, одетые весьма щеголевато, выбрали для этой встречи костюмы, сочетающиеся с ее собственным. Однако для этого не надо было обладать даром предвидения. Ее гардероб был довольно однообразен, несмотря на то что новый муж часто предлагал расширить его. Ей казалось забавным, что их предпочтения в одежде столь сильно разнятся. Камзол Эвгенидеса, свободно скроенный по медийской моде и больше похожий на халат, был сшит из красно-оранжевого шелка. А Релиус оделся в континентальном стиле, его туника глубокого винного цвета подчеркивала фигуру и гармонировала с коротким бархатным плащом, с которым архивариус не расставался даже летом.

В выборе одежды отражалось его могущество. Релиус был единственным из советников королевы, кто находился рядом с ней на протяжении всего ее правления. Он был незаконным сыном управляющего на вилле одного из баронов, и она с самой первой встречи разглядела, что он способен научить ее тому, в чем она больше всего нуждалась, – искусству управлять людьми и проявлять власть. Он стал ее учителем, и в награду она дала ему богатство и влияние.

Эвгенидесу наскучило крутить монету в пальцах. Он стал подбрасывать ее в воздух и ловить. Этим он отвлекал Релиуса – то ли случайно, то ли, скорее всего, намеренно рассчитывал выбить секретаря из колеи. Монетка взлетала все выше и выше, и Аттолия чуть сдвинула ногу и лягнула короля в лодыжку. Он подскочил и возмущенно обернулся к ней. Монетка очутилась у него за спиной, и он, не глядя, подхватил ее на лету.

Король мимоходом взглянул на Релиуса и снова поглядел на королеву. Она не сомневалась: от его внимания не укрылась ни одна деталь. Эвгенидес протянул монету – это был золотой статир с ее профилем на одной стороне и аттолийскими лилиями на другой.

– Лилии – правлю я, голова – ты. – Он подбросил монетку в воздух.

– Лилии – правишь ты, голова – бросаешь опять, – поправила Аттолия.

Монетка упала. Эвгенидес взглянул и показал королеве.

– Нет нужды. – На его ладони лежала перевернутая монетка с аттолийскими лилиями. Он подбросил ее еще раз, еще и еще. И всякий раз она падала лилиями вверх. Он подбросил монетку снова и на сей раз поймал в кулак. Не глядя, положил на вышитый рукав и убрал руку. Опять лилии.

– Пожалуй, на этом хватит, – сказала Аттолия. – Релиус, что-нибудь еще?

– Нет, ваше величество.

С подчеркнутым отсутствием интереса король пожал плечами и взял монетку с рукава.

– Благодарю за доклад, Релиус. Как всегда, я признателен вам за доскональное представление информации. – Он слегка кивнул, и Релиус откланялся.

Король редко упускал возможность нагрубить капитану гвардии, но с архивариусом был неизменно вежлив. От этого Релиусу делалось не по себе. Это сейчас король не более чем эддисская марионетка, но рано или поздно все станет иначе. Не пройдет и года, как его начнет дергать за ниточки какая-нибудь здешняя партия, и Релиус намеревался гарантировать, что это будет партия королевы. Он, как и Телеус, останется верен своей королеве, несмотря ни на что.

Ему хотелось выкинуть из головы фокус с монеткой. Всего лишь ловкость рук, на это способен любой циркач. Однако история не давала покоя. Королева и бровью не повела, словно с самого начала ждала такого исхода. Зато король с каждым броском волновался все сильнее. А под конец, заметил Релиус, его даже будто замутило.

Релиус помедлил в аркаде за дверями приемного зала, дождался, пока выйдет король со свитой. Удаляясь по другой аркаде, пересекавшей ту, где прятался Релиус, король достал из кармана монетку. Посмотрел на золотой статир с внезапным отвращением и швырнул между колоннами в кусты дворцового сада. Релиус в замешательстве вернулся к своим делам.

* * *

Дворец затих. Казалось, не спят только королевские гвардейцы.

– Барон Артадорус!

Шепот был так тих, что не потревожил бы даже паутинки, однако сопровождался легким прикосновением клинка к шее, поэтому барон мигом проснулся.

Ночник погас. Барон различил лишь смутную темную фигуру, склонившуюся над ним. Фигура не стояла возле кровати, а сидела, почти касаясь его уха губами, и шептала. Неведомый гость проник в королевский дворец, в личные покои самого барона, прямо в его спальню, сел на кровать и при этом никого не разбудил, даже ту, что спала рядом с бароном на этой самой кровати.

Клинок был остр, хотя только богам известно, как человек без одной руки мог держать нож.

– Ваше величество? – прошептал барон.

– Я имел интереснейшую беседу с человеком по имени Пиладес. Знаешь его?

– Нет, ваше величество. – Сталь нагрелась до температуры кожи. Он чувствовал остроту лезвия.

– Он работает в министерстве сельского хозяйства.

– Простите, я…

– Он много рассказывал мне о зерне, растущем в разных частях страны.

– А-а, – слабо протянул барон.

– Вот тебе и «а-а». Давно ли, барон? – прошептал король, все еще склоняясь так близко, что барон мог бы заключить его в объятия, будь он любовником, а не убийцей. – Давно ли ты передаешь неверные отчеты об урожае? Давно ли ты не платишь налоги?

Барон закрыл глаза:

– Ваше величество, это случилось в первый раз.

– Ты уверен? – Клинок прижался сильнее.

– Клянусь.

– Не забывай, что есть записи, которые можно проверить.

– Клянусь, ваше величество, в первый раз. – Он скосил глаза, силясь разглядеть лицо короля. – Вы расскажете ее величеству?

Король неслышно рассмеялся. Его теплое дыхание пощекотало барону щеку.

– Я пришел сюда в ночи, приставил нож тебе к горлу, а ты боишься, как бы о твоей ошибке не узнала королева? Бойся меня, Артадорус.

Значит, это шантаж, решил барон.

– Чего вы хотите, ваше величество?

Король снова беззвучно рассмеялся:

– Для начала – чтобы ты заплатил налоги.

Он убрал от горла барона клинок и неслышно поднялся с кровати. Столь же беззвучно пересек комнату, но, выходя, хлопнул дверью. В кровати рядом с бароном послышалось сонное бормотание. Слава богам, это была не жена, тихий разговор непременно разбудил бы ее.

Та, что лежала рядом с бароном, пошевелилась и села:

– Ты что-нибудь слышал?

– Тебе приснилось, – сказал барон. – Ложись и спи.

А сам долго лежал в постели и размышлял. Несомненно, он свалял дурака. Глупо было не заметить, что король, при всей своей ущербности и неопытности, крайне опасен. А еще глупее – откликнуться на предложение Эрондитеса, сказавшего, что королева полностью поглощена своим замужеством и ничего не замечает. Эрондитес, никогда не питавший приязни к королеве, видел, что Артадорус много лет благоразумно хранит ей преданность, и решил, что жадность собьет его с истинного пути. Эту ловушку наверняка подстроил он: сначала предложил способ уклониться от налогов, а потом накляузничал королю. Барон с ходу отмел ссылку на Пиладеса и министерство сельского хозяйства. Этот правитель ни за что не раскрыл бы столь хитрую схему сам. Предателем оказался Эрондитес. Он решил выслужиться в глазах его величества, шантажом вынудить барона встать на сторону короля и строить козни королеве. Оставалось только одно. Ночь стояла теплая, но барон лежал под одеялами и стучал зубами от холода.

* * *

За завтраком королева заговорила с королем:

– Барон Артадорус прислал записку с просьбой увидеться до завтрака. Попросил на время освободить его от дворцовой службы.

– Правда? – Король изобразил отсутствие интереса.

– Сказал, дома его ждут неотложные дела.

– Да?

– Что-то связанное с его бухгалтерией.

– Гм.

Она бросила на него предостерегающий взгляд.

– Он что, упал на свой меч? – спросил король.

– Физически – нет.

– А-а, – отозвался король.

Она скрестила руки на груди и больше не произнесла ни слова.

* * *

– Нынче утром барон имел разговор с королевой. Просил отпустить его. – Седжанус, ненадолго встретившись с отцом в одном из укромных внутренних дворов, коротко изложил новость.

– Правда? – отозвался отец, слегка удивившись, но ничуть не расстроившись. – Не сомневаюсь, он едет домой подправить бухгалтерские отчеты. Впрочем, неважно. Ошибка уже зафиксирована, а что написано пером, не вырубить топором.

– А если он уже признался королеве?

– Если бы он признался королеве, мы бы об этом уже услышали. Ты ведь помнишь, что́ в прошлый раз случилось с человеком, решившим обмануть королевское казначейство?

* * *

В королевской постели больше не было змей, а в его еде – песка. На этот счет приняли меры гвардейский капитан и секретарь архивов. Издевательства стали более утонченными. Еда, доставляемая королю, – а он имел привычку обедать в одиночестве, если не считать назойливой свиты, – всегда была приготовлена так, чтобы человеку с одной рукой было невозможно с ней справиться. Король изо всех сил старался скрыть свое увечье, а лакеи прилагали все силы, чтобы подчеркнуть его. Если королю был нужен нарезанный хлеб, приходилось об этом просить. А если он упрямо отказывался просить, то Седжанус или Хиларион рассыпались в деланых извинениях за то, что забыли его нарезать. Дважды король запирался у себя в комнате. И оба раза разрешал остаться только Костису.

Лакеи, при всей своей наигранной беззаботности, в часы изгнания бродили по внешнему коридору и обливались холодным потом при мысли о том, что сюда может случайно зайти королева. Она, несомненно, знала, что король прогоняет свиту с глаз долой, но предпочитала смотреть на это сквозь пальцы. Однако, если она увидит, как они всей толпой бесцельно бродят по коридорам, все может измениться.

– Ее величество должна делать вид, что поддерживает короля, – напомнил приятелям Седжанус. – А иначе она разрешала бы нам злить его сколько душе угодно.

* * *

Однажды, в один из редких вечеров, когда Костис не стоял в карауле и не спал, к нему зашел Арис. Друзья сидели и болтали.

– Наверно, до конца своих дней, – ответил Костис на вопрос Ариса о том, долго ли, по его мнению, придется ходить в лейтенантах. – И погибну, вероятнее всего, от скуки.

Он лежал в позе неизбывной апатии, закинув ноги на подушку и слегка свесив голову с края короткой койки, и глядел в потолок. На лице застыло недовольство, которое ему приходилось тщательно скрывать в часы службы.

– Значит, ты думаешь, что тебя повысили уже навсегда?

Костис поразмыслил:

– Нет. Вряд ли он взаправду хочет оставить меня в лейтенантах. Все это притворство и насмешка, а не настоящее повышение. По-моему, рано или поздно ему это надоест, и меня низложат обратно во взводные. Или в простые рядовые.

– Или уволят из гвардии.

Костис выпучил глаза – Арис озвучил именно то, о чем сам он старался не думать. Затем пожал плечами – нелегкая задача, когда лежишь почти что вверх тормашками.

– Если уж он так решил, пусть увольняет, и дело с концом. Надоело болтаться между небом и землей и только и ждать смертельного удара. Может, ждет, пока я помру от скуки… Или прибью бывшего лейтенанта Седжануса.

– Что? Прикончить нашего бравого и умного красавца Седжануса?

– Голыми руками, – сказал Костис. – Если он еще хоть раз укажет королю на пятнышко у меня на пряжке или на болтающуюся нитку на мундире, я ему своими руками глаза выдавлю, нашему умнику и красавчику.

Арис хихикнул:

– Осторожнее… Помни, его боготворит вся гвардия.

Седжанус был богат и влиятелен, щедрой рукой сорил деньгами. Будучи лейтенантом, он заслужил восхищение и зависть почти всех гвардейцев.

Костис поднял голову и допил остатки вина из кубка, которым помахивал, держа за ободок, над краем кровати. Поставил опустевший кубок на пол.

– С ним весело, – признал Костис. – Он умеет рассмешить до колик. – Внезапно он зевнул, потер лицо, запустил пальцы в волосы и дернул. О боги, до чего же он устал. – Но под всеми этими шутками, насмешками и игрой не кроется ничего… Только злоба. Нет ничего такого, над чем он не смог бы посмеяться. – Он поглядел на Ариса. – Ты этого не знал?

– Я им восхищаюсь, – сказал Арис. – Однако никогда его не любил. – Он пожал плечами. – Может, я просто досадую. От бессильной зависти. По-моему, он меня терпеть не может.

– Тогда и я тоже досадую, – отозвался Костис. – И ты, и я, и король.

Очутившись в такой компании, Арис поморщился.

Костис улыбнулся:

– Он и впрямь достоин восхищения. Седжанус, а не король. Однажды он сказал Хилариону, стороннику королевы, что любые нападки на короля, даже попытка подсунуть ему носки разного цвета, будут ударом против королевы. А на следующий день заявил Дионису, чья семья никогда не поддерживала королеву, что король, выставленный на посмешище, обернется позором для самой королевы. И оба раза говорил вполне убедительно.

– И они не заметили, что он не хранит преданность ни одной из сторон?

– Они и не пытались заметить. – Костис примолк, размышляя. – Или боялись попасть к нему на язычок. Он может жестоко отомстить любому, кто посмеет ему возразить. Филологосу не нравятся все эти розыгрыши. Он наследник своего отца, а не какой-то младший сын, но Седжанус ловко дергает всех за ниточки. Умелый кукольник.

– И короля тоже он дергает за ниточки?

– Короля? – Костис опять зевнул. – Ну он хотя бы сопротивляется. Всегда старается поступать наперекор Седжанусу, но, по-моему, часто даже не замечает, что делает в точности то, чего Седжанус и хотел. А если ему и удается уколоть Седжануса, это происходит случайно. Например, Седжанус целую ночь готовил какую-то каверзу в музыкальном зале, а король в тот день решил прогуляться в саду.

– Седжанус сильно рассердился?

– Только расхохотался. Он всегда смеется, даже если шутят над ним.

– А что делает король, когда шутят над ним?

Костис прикрыл рукой глаза.

– Сначала делает вид, будто не замечает. Но у него на лице написано, как он зол. Потом вызывает бедного гвардейца Костиса Орментьедеса и вынимает из него душу.

– Бедный Костис, – улыбнулся Арис.

– Еще бы не бедный. И знаешь, что самое трудное?

– Что? – сухо спросил Арис.

Костис улыбнулся его тону:

– Помнить, что он все-таки король и я не имею права свернуть ему шею.

– Может, он займется братом Седжануса и оставит тебя в покое.

– Уж скорее бы, – с жаром ответил Костис.

Братом Седжануса был Эрондитес Младший по прозвищу Дит. Он был старшим сыном, а потому наследником. Их отец считался давним врагом королевы, а Дит – ее самым рьяным сторонником.

Дит был поэтом и музыкантом. Именно ему приписывали авторство непристойной песенки, широко разошедшейся при дворе и в гвардии. Костис узнал об этом нынче вечером в столовой. Мелодия была из тех, что накрепко застревают в голове, припев повторялся снова и снова. Безупречным классическим пентаметром излагались похождения незадачливого короля в первую брачную ночь, и Костису приходилось все время быть начеку, чтобы ненароком не начать ее насвистывать в присутствии короля.

– И вообще, я бы, конечно, пожелал Диту всех бед, – сказал Костис, – если бы не знал, что Седжанус будет счастлив видеть, как его старшего брата четвертуют и вешают.

Седжанус вел игру очень осторожно. Он служил королеве, но никогда не выступал против отца. Барон терпеть не мог Дита, отзывался о нем с величайшим презрением, однако все же считал своим наследником.

Эвгенидес, по-видимому, разделял отношение барона к старшему сыну. Он не делал секрета из своей неприязни к Диту. И Дит не скрывал, что презирает короля. Король оскорблял Дита с варварской прямотой. Дит отвечал более тонко, на аттолийский манер, но не менее остро. И песенка была лишь одним из недавних примеров.

– Я слышал, что король изводит его не меньше, чем тебя.

– Думает, наверно, что ему за это ничего не будет. Барон Эрондитес не станет заступаться за Дита.

* * *

На следующее утро на тренировке король двигался безукоризненно, но мысли его явно витали где-то далеко. Костис предположил – может быть, он думает о Дите. Утром на плацу кто-то насвистывал «Брачную ночь короля». Как раз в эту минуту прибыл король, и изящная, безошибочно узнаваемая мелодия, оборвавшись, повисла в воздухе. Король наверняка услышал, но виду не подал. Костис презрительно вздохнул, и деревянный меч короля, пробив оборону, сильно ударил его в висок.

Костис машинально присел в защитную стойку, готовясь к отражению новых атак, но король опустил меч и замер, сердито хмурясь.

– Льда! – крикнул он мальчишкам, столпившимся у стены, и один из них умчался.

У Костиса звенело в голове, одна половина мира казалась слишком яркой и в то же время темной. Он приложил руку к голове, унимая боль, однако не выпускал тренировочный меч. Король осторожно отобрал оружие, и Костис прижал к лицу обе руки. Больно.

– Прости, – сказал король.

– Я сам виноват, – вежливо простонал Костис.

Вокруг стала собираться толпа.

– Дай-ка посмотреть.

Костис опустил руку, король повернул ему голову.

– Видишь этим глазом?

– Да, ваше величество.

– Уверен? Закрой другой глаз.

Костис послушался. Мир по-прежнему виделся странным. Фигуры перед ним были окутаны темнотой, однако различались ясно.

– Плашмя пришлось, – послышался откуда-то голос Телеуса.

– Нет, ребром, – вздохнул король. – Бедный Костис, получил удар из замаха в первой позиции. Неловко вышло для нас обоих.

И впрямь неловко. Ударить противника в лицо во время тренировочного боя – такого быть не должно. Ударить не плашмя, а ребром деревянного меча – еще хуже. Но если тебя ударил замахом из первой позиции неумелый однорукий противник – тут позора не оберешься. Костис вздохнул:

– Я сам виноват, ваше величество.

– Верно, – дружелюбным голосом подтвердил король. Костис сердито поднял глаза и наткнулся на улыбку короля, в кои-то веки приветливую. – Я тоже виноват, – сказал король в виде извинения. – Вышел из себя.

Из кухни примчался мальчик с завернутым в тряпицу куском льда. Костис приложил его к лицу.

– Иди полежи, – велел король. – Пусть Телеус на сегодня освободит тебя от службы.

– Со мной все будет хорошо, ваше величество.

– Будет, будет. Иди отдохни. У тебя выходной.

Костис хотел было возразить, но лицо сильно болело, и мысль о выходном была очень привлекательна.

– Так-то лучше, – сказал король. – Всегда будь таким же послушным, лейтенант, и когда-нибудь дослужишься до гвардейского капитана. Правду сказать, королева тебя не назначит, но мы оба можем пасть от рук наемного убийцы, и тогда ты станешь капитаном при моем наследнике. Не оставляй надежды, даже если шансы призрачны.

– На убийство или на наследника, ваше величество? – спросил Костис.

Наступило молчание.

Костис поднял глаза, слишком поздно услышав собственные слова и внезапно осознав, кому он это сказал.

Король оторопел, разинув рот. Многие вокруг тоже.

Костис прикрыл глаза рукой, услышал смех и не сразу понял, что это смеется король.

– Костис, ты набрался дурных манер у моих лакеев. И не можешь даже списать свой промах на то, что перебрал неразбавленного вина. Может, спишем на боль в голове?

– Умоляю, ваше величество. Простите, если…

– Ничего страшного, – сказал король. – Абсолютно ничего. – Он отодвинул руку Костиса со льдом от лица и еще раз осмотрел синяк. – И чего я боюсь наемных убийц, если меня охраняет такой бравый гвардеец?

Он потрепал Костиса по плечу и ушел.

* * *

День начался плохо, однако Костис искренне радовался нежданному выходному. Почти все утро он пролежал в постели. Телеус не разрешал ему встать, пока оба не убедились, что от удара зрение не пострадало. К этому времени Костис уже умирал с голоду и мечтал не торопясь пообедать. С самого начала службы у короля ему ни разу не удавалось спокойно сесть и съесть свой обед.

Он надеялся перекусить в одиночестве, но в столовой еще была толпа народу, и все стали звать его к себе. Он перекинул ногу через скамью, сел и очутился в окружении любопытных лиц.

– Замах из первой позиции? – спросил кто-то.

Костис попытался обратить все в шутку:

– Должен же я иногда поддаваться.

Наступила тишина. Соратники подумали над этим утверждением и рассмеялись ему в лицо.

* * *

В тот вечер, как вошло в обычай после свадьбы, король и королева ужинали со своим двором. Орнон, посол Эддиса, тоже присутствовал, потому что этого требовал дипломатический этикет. Ему было невесело. После ужина столы уберут, начнутся танцы. Первыми будут танцевать король и королева, потом королева сядет на трон, а король будет вежливо кружить по залу, время от времени возвращаясь и садясь рядом с ней. Орнон мог безошибочно предсказать, что король будет танцевать не с теми, с кем надо, – с застенчивыми девушками, стоящими у стены, с младшими дочерями слабых баронов, с племянницами и незамужними дамами постарше, не имеющими никакого веса при дворе. А старших дочерей, представленных ему, и девушек из знатных семейств, с которыми надо бы установить полезные союзы, обойдет стороной. И происходит это не от неведения. Орнон часто говорил ему, с кем стоит танцевать, а с кем нет, но король заявлял, что не может запомнить. Но Орнону скорее казалось, что король уже исчерпал себя и не желает больше ввязываться в политически мотивированные спектакли.

Вечер не сулил ничего хорошего. Орнон нехотя ковырялся вилкой в тарелке и не понимал, как ему могло прийти в голову, что наблюдать за страданиями эддисского вора будет хоть мало-мальски приятно. А что он страдает – не вызывало сомнений. Вначале молодой король пытался отвечать на утонченные и не очень аттолийские издевки и снисходительные насмешки собственными мало кому понятными шутками. Аттолийцы считали способными на утонченность только себя и поэтому не улавливали смысла его ответных ударов, а более едкие комментарии принимали за чистую случайность. Орнону не раз приходилось прикусывать язык. Он охотно признавался, пусть даже только самому себе, что в такие минуты не следует метать на короля возмущенные взгляды. От этого Эвгенидес только сильнее раззадоривался, а аттолийцы лишний раз убеждались, что эддисский посол ни в грош не ставит короля, и презирали беднягу еще сильнее.

* * *

Аттолийцы ошибались. Орнон питал к эддисскому вору глубочайшее уважение – примерно такое же, как к остро наточенному лезвию меча. Он никак не мог понять: если аттолийцы считают короля идиотом, как, по их мнению, он сумел взойти на трон? Просто они никогда не видели его в те времена, когда он был вором, стоял, откинув голову, и в глазах блестел огонек, от которого у всех вокруг волосы вставали дыбом. Аттолийцы видели в нем только новоиспеченного неуклюжего короля. Орнон и сам не понимал, куда подевался былой вор. После свадьбы Эвгенидес стал не похож сам на себя.

Возможно, в этом отчасти виноват и сам Орнон. Он предупреждал Эвгенидеса, что надо держать свой норов в узде, а язык за зубами. Он прекрасно понимал, до чего тяжело Эвгенидесу играть эту роль, и мечтал увидеть, как дерзость короля хоть немного поутихнет, а острый язык приумолкнет.

Орнон отнюдь не хотел, чтобы король покорно и бесхребетно глотал насмешку за насмешкой. Еще десятилетним мальчишкой эддисский вор мог одним-единственным взглядом дать отпор взрослому человеку. Куда подевался этот взгляд? Возможно, роль вора была для Эвгенидеса важным источником уверенности в себе и силы характера. И теперь, навсегда покинув Эддис, он растерял и то и другое. Если так, то это не сулит государству Аттолия ничего хорошего.

Аттолийцы напрасно считали, что им нужен слабый король. Слабость короля означает неопределенность. Если король не обладает властью над страной, вместо него на эту власть будут претендовать правители других народов. Они пойдут в бой, чтобы взять власть и удержать ее. Иногда этот бой будет происходить открыто, с восстаниями и гражданскими войнами, но чаще – скрытно, в виде отравлений и политических убийств. И если королева не сумеет удержать власть, ее страну ждет печальное будущее.

Орнон перевел взгляд на королеву. Возможно, она продолжит править твердой рукой. Когда она только взошла на трон, никто не ожидал от нее такой силы. Может быть, она и дальше будет восседать на престоле в одиночку, но Орнон полагал, что она уже исчерпала все свои возможности. Она сумела обуздать своих непокорных баронов и заставила их склониться перед своей властью, но оставалась еще Медийская империя, мечтавшая захватить и эту маленькую страну, и Эддис с Саунисом. Аттолия не сможет одновременно и держать своих баронов в покорности, и сражаться с Медийской империей. Один раз она сумела отделаться от медийцев, изгнав с позором их посла Нахусереша. Этот позор ослабил позиции самого посла, однако рано или поздно он или его брат, следующий император, снова явится на берега Срединного моря. В том, что медийцы вернутся, не сомневался никто из мало-мальски прозорливых людей.

И когда они вернутся, государство Аттолия должно выступить против них единым фронтом. Королева могла повелевать своими баронами, но не могла их объединить. Слишком много крови пролилось между нею и многими знатными семействами. И по этой же причине ни один из баронов не мог стать королем. Им нужен был на троне человек, не занимающий ничью сторону. Эвгенидес.

Орнон покачал головой. Не все планы заканчиваются успехом. Этот оказался неудачным. Эвгенидес перестал отвечать на оскорбления аттолийцев. Допустил, чтобы им помыкали. Он терпеть не мог быть на виду у публики, и Орнон прекрасно это знал. Раньше он думал, что получит огромное удовольствие, глядя на Эвгенидеса, с которым его связывали долгие непростые отношения. Но чего Орнон никак не ожидал, так это почувствовать себя в лодке без руля и ветрил, мчащейся по реке к водопаду.

Он поглядел на короля. Эвгенидес надел к ужину тот же камзол, в котором был вчера. И, что гораздо тревожнее, сегодня утром на тренировке он ударил гвардейца по голове. Аттолийцы сочли это несчастным случаем, но Орнону было виднее. По какой-то причине Эвгенидес вышел из себя, а для слабого короля это величайшая опасность. Слабые короли, теряющие терпение, могут натворить колоссальных бед. В последнее время Эвгенидес повзрослел, но до этого много лет был невероятно вспыльчив.

* * *

Над залом витал тихий гул разговоров. Вдруг за боковым столом кто-то обратился к королю.

– Ваше величество, – с невинным видом спросил этот любопытный, – а правда, что ваши родичи однажды окунули вас головой в бочку с водой?

Орнон замер с винным кубком в руке.

– И верно ли, что вас держали и не отпускали до тех пор, пока вы не повторите оскорбления в адрес своей семьи?

Говоривший сидел далеко от Орнона, но голос разносился на весь зал. Это был юноша с длинными локонами, одетый по последней моде. Один из приятелей Дита, подумал Орнон. Дит и его младший брат Седжанус особенно изводили короля. Всякий раз, когда Дит был рядом, Эвгенидес закусывал удила. При том что двое сыновей Эрондитеса терпеть не могли друг друга, и казалось бы, король должен поладить хотя бы с одним из них, но этого не происходило.

Эвгенидес, бесцельно гонявший еду по тарелке, наконец поднял глаза, и кубок Орнона со стуком опустился на стол, расплескав вино.

Торопливо поправив кубок, Орнон выругал себя за то, что задумался о прошлом Эвгенидеса. Его мысли словно вытянули на поверхность самые жестокие стороны натуры короля. В таком настроении Эвгенидес не откликнется ни на какие призывы к благоразумию, которые мог бы послать ему Орнон со своего конца стола. Он даже не посмотрит на Орнона. И его внимание не удастся привлечь ничем – разве что бросить в короля булочкой.

Этот дерзкий аттолийский щеголь, явно из патрициев, но отнюдь не барон, покосился на королеву, оценивая, понравился ли ей его выпад. Но она глядела в другую сторону. Король слегка пожал плечами и ответил:

– Спроси у моих родичей сам. Я могу послать тебя к ним.

Щеголь рассмеялся. В его смехе слышалось плохо скрытое презрение.

– Путь будет долгий, ваше величество. Я бы хотел получить ответ от вас.

– Путь будет короче, чем ты думаешь, – вежливо отозвался король. – Почти никого из моих родичей мужского пола нет в живых.

Тишина, повисшая над главой стола, быстро растеклась по всему залу до самых дальних углов. Улыбка аттолийца стала неуверенной.

Король не улыбнулся в ответ. Те, кто понял смысл его слов, поежились, словно от холода.

Недавняя война между Эддисом и Аттолией дорого обошлась горной стране. Страданий и потерь ей выпало больше, чем крупной богатой Аттолии, но в конце концов эддисский вор воссел на аттолийский престол. И любопытному придворному вдруг расхотелось выяснять, сможет ли Эвгенидес из Эддиса послать его в преисподнюю вслед за своими родичами. Он сидел и горько раскаивался, что послушался Дита, подговорившего его на эту маленькую шутку. Юноша снова посмотрел на королеву, на сей раз ища спасения. Но она по-прежнему глядела в другую сторону.

– Простите, ваше величество, если я вас обидел, – пролепетал он, глядя в скатерть.

Король ничего не сказал. Поймал над столом встревоженный взгляд Орнона и ответил широкой улыбкой, которую посол очень хорошо знал. Эвгенидес был зол и сам радовался этому. Король лениво потянулся за кубком и допил оставшиеся в нем капли вина.

Не зная, куда бы еще устремить взгляд, Орнон посмотрел на королеву. На его лице ясно отражалась мольба, и она не осталась незамеченной: королева улыбнулась с еле заметным весельем и повернулась к Эвгенидесу. Глядя, как он вертит в руках пустой кубок, она протянула ему свой:

– На, возьми мой.

Все, кто сидел рядом, отпрянули. Эвгенидес поперхнулся еще не проглоченным вином. Ни для кого в зале не было секретом, что ядом, подсыпанным в свой собственный бокал, Аттолия отравила первого мужа, за которого ее выдали насильно.

Эвгенидес кашлял, его плечи ходили ходуном. Откинул голову назад, хватая воздух ртом, наконец отдышался и открыто расхохотался. Держась за бока, поглядел на королеву. Она ответила бесстрастным взглядом, и он захохотал громче. Аттолийцы, все как один, смотрели на него с откровенной неприязнью.

– Дорогая моя, я этого не боюсь, – ответил он слегка натянутым голосом. – Да и нет нужды. Смотри. – Он указал на кубок. Мальчик-виночерпий уже наполнил его, подскочив с амфорой так быстро, что вино расплескалось на скатерть. – Мой кубок уже полон.

* * *

Постепенно за столами снова завязались разговоры. Встревоженные лица успокоились. Непривычный миг миновал. Аттолийцы еще раз убедились, что король не более чем клоун. Орнон глядел в свою тарелку, радуясь, что буря миновала, и одновременно злясь. Жаль, что аттолийцы не понимают, как близко они подошли к катастрофе. Впрочем, это и к лучшему. Он снова посмотрел на щеголя, чей вопрос чуть не привел к урагану. Глядя на побелевшее лицо придворного, подумал: этот парень заглянул Эвгенидесу в глаза и понял, что стоит на краю гибели. Орнон обернулся к королеве и встретил ее взгляд. На ее лице еще сохранялась тень удовлетворенной улыбки. Она доказала свою силу, и Орнон склонил голову в знак уважения.

* * *

После ужина столы убрали, освобождая место для танцев. Под шум сдвигаемых стульев королева сказала:

– Прости.

– За что? – спросил ее муж.

– За того юношу. Я бы охотно отослала его вслед за твоими родичами, но он младший секретарь, отвечающий за снабжение военного флота.

В ответ на извинения он покачал головой и улыбнулся, но улыбка была отрешенной. Она проследила его взгляд – куда-то вдаль, над головами придворных. Она видела своих павших. Он, без сомнения, – своих. Она знала, что он одновременно ненавидел и любил своих родственников, которые теперь находились по другую сторону любви и ненависти.

– Танец, – сказал он. – Вот что поднимет нам всем настроение.

Он встал, предложил ей руку. Заиграла музыка. Они сделали один шаг по ступеням трона и вдруг остановились. К барабану, начавшему в одиночестве отбивать медленный ритм, присоединился резкий звук горной флейты.

Это была традиционная эддисская мелодия. Ее можно было бы счесть данью уважения новому королю, если бы не одна загвоздка: ни один эддисский танец не мог исполняться с одной рукой. Аттолия посмотрела на придворного капельмейстера, дирижировавшего оркестром на невысоком балконе по одну сторону зала. Он, сам того не зная, терзал короля этой веселой мелодией, напоминая ему о том, чего уже никогда не вернуть.

– Я велю его высечь, – сказала она совершенно серьезно.

Хватка Эвгенидеса, державшего ее за руку, чуть-чуть обмякла. Невыносимая боль в его сердце ослабевала. Ее заявление было не таким рассчитанным, как предложение вина, но возымело такой же эффект – помогло ему успокоиться.

– Не надо, – сказал он. – Думаю, эту музыку ему подсунула заботливая рука Седжануса. Это он тут правит балом, а не капельмейстер. Потанцуй со мной.

Эвгенидес внезапно повернулся к ней, кипя энергией и озорством. У нее упало сердце. Его уже один раз вывели из себя, и ей стоило немалых усилий вернуть его в рамки. Но он не пес, чтобы вечно держать его на цепи. Буйный нрав супруга нередко пугал ее.

– Нет, – ответила королева, но он, не обращая внимания на отказ, потянул ее вниз по ступенькам. Не ожидав этого, она пошатнулась и с трудом удержалась на ногах, но он не выпустил ее руку. При виде такого обращения с королевой придворные возмущенно заахали. Эддисца не любили даже те, кто противостоял королеве.

– На нас смотрит весь двор, – напомнила она.

– Кажется, ты просила меня почаще бывать на виду? – поддразнил он.

– Я передумала, – холодно заявила она. – И прошу быть немного осмотрительнее.

Она потянула руку, но он не разжал пальцев. Тогда королева прекратила борьбу – не хотела, чтобы придворные видели, как она вырывается.

– Ты не веришь, что я справлюсь.

Она и впрямь не верила.

– Меня не волнует, что они думают.

В этом она не сомневалась. И потому беспокоилась.

– Нет, – ответила королева, но уже не так уверенно.

Он почувствовал это и улыбнулся.

– Король я или нет? – спросил он тоном, не допускающим возражений.

На это ей возразить было нечего. Она хотела видеть его королем, а он изо всех сил сопротивлялся.

– Конечно, – признала она, но уже разозлилась. Об этом говорил румянец на щеках. Музыка смолкла, весь двор хранил молчание. Никто не мог слышать их тихого разговора, но каждый, кто видел лицо короля, прекрасно понимал и все его слова, и ответы королевы.

Излучая восторг в лица всем, кто его ненавидел, Эвгенидес вывел королеву в середину пустого зала перед музыкантами. Посмотрел на пол, словно тщательно выбирая место, потер башмаком каменную плитку.

– Ты знаешь шаги?

– Конечно, – снова ответила королева, почти не разжимая губ.

– Конечно, – эхом отозвался король. – Твоя роль будет как обычно, только двигайся так, словно ждешь, что я подхвачу тебя правой рукой, а я буду действовать только левой.

– Как просто. – Королева протянула руку.

– Очень. – Король взял ее и встряхнул, снимая напряжение. – Не бойся. Прежде чем выкрасть у тебя из-под носа Дар Гамиатеса, я знал только такие танцы.

– Я и не боюсь, – холодно отозвалась королева.

– Вот и хорошо, – ответил король. – Я тоже.

Он кивнул музыкантам, и опять зазвучали сначала барабаны, потом флейты. Король и королева встали лицом друг к другу и начали танец. Их шаги зеркально повторяли друг друга, левые руки сцепились. Правая рука Аттолии, которой она должна была держать короля за правую руку, висела сбоку.

– Почему ты знал только эти танцы?

– Потому что никто не хотел со мной танцевать. Воры не пользуются успехом.

Понятно почему, подумала Аттолия, но вслух сказала:

– Почему ты так хорошо знаешь квадратные танцы?

Музыка зазвучала быстрее.

– Мать научила. Мы танцевали на крышах мегарона. Если верить легенде, вор и партнерша, которую он выберет, никогда не упадут.

– Ты теперь король, – напомнила она.

– Да, но, говорят, когда танцует король, с ним вместе может без опаски танцевать весь двор.

– Пожалуйста, – сказала Аттолия, – избавь и меня, и мой двор от танцев на крыше.

– Может быть, это работает только в Эддисе.

* * *

Танцы назывались квадратными, потому что танцоры двигались только в тесном квадрате, не выходя за его пределы. В линейных танцах, напротив, движение происходило туда-сюда вдоль воображаемой линии. Оба вида танцев начинались медленно, но затем музыка все ускорялась, и танцорам приходилось двигаться быстрее и быстрее, снова и снова повторяя ногами один и тот же рисунок. В конце каждого круга Аттолия поворачивалась к королю сначала спиной, потом опять лицом. Они сцепляли руки, кружились вместе и начинали снова. Вскоре музыка зазвучала так быстро, что для разговоров уже не хватало дыхания.

Развернувшись, Аттолия почувствовала, как что-то дернуло ее за волосы. Раз, другой. Потом ее тщательно уложенные косы скользнули по спине. Эвгенидес, не забывая переступать ногами в хитроумном рисунке и одной рукой вращая королеву, одну за другой вытаскивал у нее из волос заколки, когда она поворачивалась спиной. Когда все заколки были выдернуты, прическа рассыпалась. На следующем пируэте волосы взметнулись, последние из шпилек выпали и заскользили по мраморному полу.

Королева была на несколько дюймов выше Эвгенидеса, ему пришлось откинуться назад, чтобы удерживать ее в пируэтах. Тем, кто смотрел, казалось, что он творит невозможное. Одной рукой, без всяких видимых усилий, он бросал вызов законам природы. Фрезина, старшая из служанок королевы, смотрела из-за трона, как ее величество пляшет, словно пламя на ветру, а худощавый король, будто тяжелое ядро в центре земли, удерживает ее на орбите. Они двигались быстрее и быстрее, ни разу не сбившись с шага, а музыка взвилась уже до невообразимого темпа, сложный рисунок шагов сменился долгим кружением, танцоры держались друг за друга одной рукой, откинув другую, держались очень крепко, иначе разлетелись бы в разные стороны. И вдруг музыка оборвалась. Танец закончился.

* * *

Взметнулись и опали юбки и волосы королевы. Она холодно откинула волосы с лица и обмотала их одной прядью, чтобы удержать за спиной.

Король нахмурил брови. Медленно поворачиваясь, вгляделся в пол вокруг себя.

– Ага. – Отойдя на пару шагов, он что-то подобрал с пола. Потом вернулся, сунул руку в кушак, достал горсть заколок и протянул королеве.

– С вашего разрешения, мой господин, я удалюсь поправить прическу.

– Конечно, – с поклоном отозвался король, нежным голосом передразнивая ее недавние сердитые ответы.

Королева слегка кивнула. Поднялась по ступенькам, прошла мимо трона, скрылась за дверью, позвав за собой служанок.

Ген снова уселся на трон. Вид у него был очень самодовольный. Фрезина, уходя вслед за королевой, услышала тихий шепот Элии:

– Да, это на многое открыло глаза.

– Только тем, кто умеет видеть, – так же шепотом отозвалась Фрезина.

Орнон, стоявший неподалеку, молча согласился.

* * *

Костис провел вечерние часы в счастливом неведении о том, что происходило в тронном зале. Он сочинял давно обещанное письмо отцу и сестре. С тех пор как он впал в немилость, письма становились все короче, и получал он гораздо больше, чем отсылал. Письма сестры были переполнены малозначительными подробностями жизни на ферме. В одной и той же фразе соседствовали упоминания о том, что у дальней родственницы родился малыш, а у коровы появился на свет теленок. Талия больше интересовалась скотинкой и знала, что Костис ее понимает. Ему приятно было смотреть, как она старательно делает вид, будто ее ничуть не трогает та пучина, в какую он вверг их жизнь.

Он понимал, что на самом деле это не так. Бесчестье Костиса сильно сказалось на них, об этом им без устали напоминала вся остальная семья, но отец тоже предпочитал помалкивать. Лишь заверял сына в своей поддержке. Костис радовался письмам, перечитывал их снова и снова, но отвечать было тяжело.

В мрачном настроении он приготовился лечь спать пораньше.

Но мрачное настроение не оставило его и ночью.

* * *

– Ну как, Костис, глаз болит? – спросил король наутро.

– Нет, ваше величество.

– Тогда выше нос. А то, когда гляжу на тебя, меня совесть мучает.

* * *

После завтрака король отказался идти к учителям.

– У меня назначена встреча в саду, – заявил он королеве и откланялся. Для Костиса это было новостью, но для лакеев, по-видимому, нет. Поцеловав королеву, король спустился по лестнице с террасы. Лакеи пошли было за ним, но король на миг сбавил шаг и жестом велел им оставаться на месте. Сопровождали его только телохранители.

Под террасой располагался сад королевы. Когда-то Костис полагал, что под королевой понимается ныне царствующая особа, но потом узнал от одного из лейтенантов, что этот сад много лет служил местом, где искали уединения и покоя многие властительницы Аттолии. С одной стороны его замыкала терраса, с боков обрамляла стена, отделявшая его от прочей дворцовой территории. С дальней стороны сад ограждали невысокие каменные перила. Этого вполне хватало для уединения, потому что по другую сторону перил начинался отвесный обрыв, под которым раскинулся открытый двор.

По всему саду тянулись живые изгороди. Кое-где они достигали такой высоты, что смыкались кронами, образуя туннели и зеленые стены открытых комнат. Посреди сада несколько таких комнат, соединенных зелеными коридорами, при взгляде с террасы складывались в нечто вроде лабиринта. В этом лабиринте нельзя было заблудиться, однако он давал уединение и в то же время безопасность. Изгороди были широки и плотны, прорваться сквозь них не смог бы даже самый упорный наемный убийца. Королева могла без опаски прогуливаться там в одиночку, оставив телохранителей у арочных входов.

Король шел по дорожке вдоль балюстрады. Летний ветер закручивал пыль в спирали, швырял их о каменные стены сада, а потом уходил вверх, и спирали рассыпались. Высоко взметнувшаяся пыль временами попадала в сад и обжигала Костису глаза. Король свернул с ветра к лабиринту. Там, перед арочным входом, стоял взвод гвардейцев во главе с капитаном, и среди них, под надежной охраной, Эрондитес Младший.

Костис сразу узнал его. Пути Дита и короля уже не раз пересекались, и Костис часто видел его. Он был очень похож на своего брата Седжануса, однако завивал длинные темные волосы по моде, принятой среди знатной молодежи при дворе королевы. Он был изысканно одет в узорчатый открытый камзол, но держал руки в карманах, а на лице отражалось презрение пополам со страхом.

– Здравствуй, Дит, – сказал король.

Костис стоял у него за спиной и не смог разглядеть улыбку на лице у Эвгенидеса, лишь услышал ее в голосе. Костис поморщился. Король нашел-таки человека еще более беззащитного, чем сам Костис. Достаточно было спросить Релиуса, секретаря архивов и главного королевского шпиона, кто написал «Королевскую брачную ночь». Релиус наверняка знал, кто в ответе за публичные оскорбления короля.

– Полагаю, нам надо поговорить, – сказал Эвгенидес.

Костис переглянулся с гвардейцем, стоявшим рядом, и отвел глаза.

– О чем, ваше величество? – Дит отчаянно храбрился. Напрасно он так, подумал Костис. Если эта сцена затянется, смотреть на нее будет очень и очень горько. Дит – глупец. Считает, что раз он наследник могущественного барона, то ему ничто не грозит. Однако всем известно, что отец пальцем не шевельнет в его защиту. И если даже родной отец не приползет к трону с жалобами на обиды, нанесенные сыну, то уж больше никто и подавно не станет переживать.

– Как о чем? О той забавной песенке, которую ты сочинил.

Не успел Дит возразить, как король обернулся к Телеусу:

– Ты поставил охрану на всех входах?

Телеус кивнул, и король продолжил беседу:

– Давай поговорим наедине, Дит.

– Я до сих пор не понимаю о чем, ваше величество.

– Ну для начала – об ошибках в твоем изложении событий. Они там есть. Не сомневаюсь, ты, услышав подробности, захочешь представить публике более точный отчет. – Король помолчал, проверяя, слушает ли его Дит. Тот был весь внимание. Как и все вокруг. – Она плакала.

Дит отпрянул:

– Ваше величество, я не…

– Не желаешь этого слышать? Почему же, Дит? Разве ты не хочешь вставить это в свою песню? В первую брачную ночь королева плакала. Ты ведь наверняка сможешь подобрать к этому рифму. Давай прогуляемся, я расскажу тебе гораздо больше.

– Ваше величество, прошу вас, – взмолился Дит, весь дрожа. – Я не хочу больше ничего слушать. Прошу меня извинить.

О том, что он влюблен в королеву, знал весь двор. Знала вся страна. Дит отступил на шаг, но Телеус стоял за спиной и отрезал путь к бегству.

Король протянул к Диту руку, на которой поблескивал серебряный крюк, и осторожно, но твердо втолкнул его в арку.

– Прогуляйся со мной, Дит, – настойчиво повторил он.

Костиса оставили с остальными гвардейцами. Он прерывисто дышал, до боли стиснув зубы.

– Мерзавец, – шепнул кто-то за спиной.

– Как бы к нему не подослали убийц, – проговорил другой.

– Молчать! – велел Телеус.

– Капитан… – запротестовал гвардеец.

– Заткнись! – рявкнул Телеус.

Больше никто не произнес ни слова.

Дит и король полчаса гуляли по саду. А когда вернулись, Дит был подавлен, но на удивление спокоен.

На выходе из аллеи он обернулся и упал на колени перед Эвгенидесом, а тот приветливо сказал:

– Встань, Дит.

– Благодарю, ваше величество.

– Пообедаешь со мной завтра?

Дит украдкой посмотрел на испачканные колени своих модных панталон, поднял глаза и улыбнулся:

– Спасибо, ваше величество. Сочту за честь.

Король улыбнулся. Дит улыбнулся тоже. Они расстались. Дит удалился в одиночку, а король в окружении ошеломленных гвардейцев пошел обратно к террасе, где уже убрали посуду после завтрака. Королева ушла. Над пустой каменной мостовой дул ветер.

* * *

К концу дня весь дворец знал о том, что Дит перешел в сторонники короля. Костис снова и снова прокручивал в голове все, чему стал свидетелем, и не мог поверить собственным глазам. Вечером, готовясь ко сну, он опять думал об этом. И, уже собираясь задуть свечу на столе, услышал за дверью шаги. Подняв глаза, увидел в дверях Ариса.

– Слышал последние новости? – спросил Арис.

– Я сам там был, – ответил Костис. – Видел Дита своими глазами.

Арис поправился:

– Значит, это не последние. Предпоследние. Слышал, что произошло вчера вечером за ужином?

Костис покачал головой. Арис пересказал ему все, что услышал в столовой.

– Если ты считаешь, что королю положены своенравные замашки, то, по-моему, он этому уже научился. Тебе кажется, что он не способен вести себя как подобает королю, но он считает иначе.

Но ответ Арис получил совсем не такой, на какой рассчитывал.

– Арис, он рассказывал мне ту историю. В тот вечер, когда я думал, что меня повесят. Сказал, что его родичи даже хуже моих, что они держали его под водой, пока он не согласился оскорбить свою собственную семью. Он сказал… – Костис помолчал, обдумывая следующие слова. – Сказал, что не стал бы признаваться в этом никому, кроме меня. Наверно, потому что считал, что наутро меня уже не будет в живых.

– Ты мне этого не рассказывал.

– Да как же я мог? – отозвался Костис. – Он считал, что я не успею никому этого передать. Потому я и не стал.

Арис усмехнулся.

– Тебе кажется, что я веду себя нелепо? – спросил Костис.

– Да, – признался Арис. – Но я, будучи человеком приземленным и практичным, рад, что хоть кто-то имеет идеалы и следует им.

– Если король не рассказывал эту историю никому, кроме меня, то он бы сразу догадался, что это сделал я. Тогда почему же он не заикнулся об этом в то утро, когда мы фехтовали?

– А должен был? – спросил Арис.

– Не знаю, – признался Костис. – Но надеюсь, что он не сочтет меня болтуном и сплетником.

– Болтуном и продавцом сплетен, – уточнил Арис. Встретив озадаченный взгляд Костиса, снова усмехнулся и поднял глаза к небу. – Ты хоть догадываешься, сколько может стоить эта постыдная байка про короля? И поскольку она дошла-таки до приятеля Дита, то, надо думать, по дороге кто-то кому-то хорошо заплатил.

Костис пришел в ужас:

– И он думает, что это я продал кому-то эту байку?

Арис пожал плечами.

Костис выругался, проклиная короля последними словами.

* * *

Наутро он все еще злился. Решил при первой же возможности высказать все королю, и возможность такая предоставилась во время утренней тренировки. Король, кажется, не имел никаких обид на Костиса. Однако, подумалось Костису, король никогда не ведет себя так, как от него ждут. Он просто стоял и терпеливо ждал, пока Костис примет стойку для одних и тех же нудных упражнений. Но Костис не шевельнулся. Он встал, гордо подняв голову и расправив плечи, и торопливо высказал королю все, что было на уме.

– Ваше величество, если вы думаете, что я продал ту историю о ваших родичах…

Король перебил, не дав ему закончить:

– Я бы никогда тебя в таком не обвинил.

– …то, уверяю вас, вы ошибаетесь, – закончил-таки Костис. И только потом до него дошли королевские слова.

Король рассмеялся. Костис изо всех сил старался держать себя в руках. Вокруг стали оборачиваться.

Костис натянуто произнес:

– Можете думать обо мне что хотите, я и сам о себе ничего хорошего не думаю, но я этого не рассказывал.

– Не успел найти покупателя? В следующий раз будь порасторопнее.

Костис вздернул подбородок еще выше:

– Я никогда не опущусь до того, чтобы разглашать доверенные мне личные сведения.

– Даже если человек, личную жизнь которого ты обязан защищать, тебе не нравится?

– Тем более. – Костис как можно ярче продемонстрировал презрение к такой мысли.

– Понятно. – Король, кажется, развеселился еще сильнее. – Потренируем первую позицию? Постараюсь больше не попадать тебе по лицу. Но если ты будешь держать голову вот так вздернутой, это будет нелегко.

* * *

Костис покидал учебный плац с чувством дерзкого удовлетворения. И пусть он наговорил глупостей, зато показал королю, что еще не растерял гордости. Он был очень доволен собой – до той минуты, когда его вызвала к себе королева.

В середине дня Костис, как обычно, торопливо шел из королевских покоев. Надо спешить, иначе он не успеет поесть в казарменной столовой и вовремя вернуться к своим обязанностям. Проще было бы пронести хлеба с сыром в поясе, но это нарушало бы форму одежды. Пропустить обед? Но тогда живот будет вгонять его в краску, громко урча в тишине послеобеденных придворных мероприятий.

В коридоре к нему подошла Имения, одна из служанок королевы, и он шагнул в сторону, уступая дорогу, но она остановилась.

– Лейтенант, королева желает поговорить с тобой, – сказала она.

Костис разинул рот:

– Со мной?

Служанка ответила удивленным взглядом.

Костис, заикаясь, забормотал:

– Прошу прощения, куда я должен явиться?

Имения снисходительно кивнула и отвернулась, рассчитывая, что он пойдет следом. Так он и сделал. Костис знал служанок по именам и постепенно сопоставлял имена с лицами, которые видел на послеобеденных приемах и за ужином. Имения была не первой среди служанок королевы, однако, без сомнения, одной из старших.

С трудом преодолевая головокружение, лишь отчасти вызванное тем, что сегодня он так и не поел, Костис последовал за Именией к дверям покоев королевы. Имения кивнула стражникам, стоявшим в коридоре. Они не остановили Костиса, даже не взглянули на него. Почему-то они выглядели внушительнее, чем те, кто охранял короля. За дверями располагалась кордегардия. Ее заливал яркий свет, льющийся из окон под потолком. Да и сама комната была больше, чем кордегардия короля, деревянную обшивку стен украшали мозаичные картины. Костис застыл в изумлении.

До сих пор покои короля казались ему верхом роскоши. Но эта комната… И ведь это не приемный зал, а всего-навсего кордегардия. Стук его собственных сапог по голому, без ковров, полу напомнил ему, что он пришел сюда не стенами любоваться. Он протянул свой меч поджидавшему гвардейцу и поспешил за Именией. Она даже не сбавила шага.

Служанка вышла в одну из дверей в дальнем конце кордегардии, миновала коридор, свернула в другой, более узкий, где свет падал только из комнат по обеим сторонам. Остановилась в дверях, поманила Костиса. Королева ждала его в небольшом приемном зале. Из мебели там был только ее трон.

Королева окинула его с головы до ног бесстрастным взглядом и сразу перешла к делу:

– Что делает король, когда удаляется к себе и отсылает лакеев?

Костис пожалел, что королева не задала ему этот вопрос накануне, когда он еще не успел заявить королю, что не опустится до распространения слухов. Он чуть ли не наяву слышал, как те идеалы, о которых говорил Арис, с грохотом сыплются на землю и разбиваются вдребезги. Это было не просто сплетничание – его королева задала ему вопрос напрямик. Или, с другой стороны, попросила его раскрыть частную жизнь короля, его повелителя, но, еще раз с другой стороны, козлоногого самозванца на троне. Костис возблагодарил богов за то, что может с чистой совестью ответить:

– Не знаю, ваше величество.

– Не знаете, лейтенант, или не желаете говорить?

– Не знаю, ваше величество. Простите.

Королева задумалась.

– Ничего?

Костис сглотнул.

– Ты хочешь сказать, что, насколько тебе известно, он целыми днями только сидит и смотрит в окно и больше ничего не делает?

– Совершенно верно, ваше величество, – подтвердил Костис, радуясь, что это и есть чистая правда.

– Можешь идти.

Костис пятясь вышел и вернулся в кордегардию. Служанка, которая привела его, куда-то исчезла. Костис высоко поднял голову, но не мог отделаться от ощущения собственной ничтожности перед величием королевы. Вот каким должен быть настоящий правитель!

* * *

Однажды утром в гвардейских банях прислужник, надевая Костису поножи, тихо проговорил:

– Один мой друг недавно услышал интересную вещь.

Костис, насторожившись, так же вполголоса спросил:

– Какую?

– Два человека разговаривали. Знаешь, как это обычно бывает в бассейнах: людям кажется, что они говорят тихо, и вдруг каждое их слово звучит будто у тебя над ухом.

– Да, – подтвердил Костис. Всем было известно, что сводчатая крыша бань создает причудливое эхо и разносит голоса на неожиданные расстояния. – Со мной тоже такое случалось. Но обычно это бывают ветераны, болтающие об оставшихся где-то девчонках.

– Эти двое говорили не о девчонках.

– Продолжай, – велел Костис.

– Гм, продолжу, – сказал прислужник. – Потому что эти слова мучают меня и я бы хотел передать их кому-нибудь и выбросить из головы. Один спросил другого, хорошо ли идут дела, и другой ответил, что да, все идет по плану и через несколько недель дело увенчается успехом. И добавил, что первый будет очень доволен результатами. Таковы были его слова: «Очень доволен результатами».

– Ну и что? – сказал Костис. – Они могли говорить о чем угодно: об управлении фермой, о выездке лошадей.

– Вряд ли. – Прислужник закончил пристегивать поножи и встал лицом к лицу с Костисом. – Эти двое были барон Эрондитес и Седжанус.

Ну как же без Седжануса, подумал Костис. И медленно произнес:

– Барон Эрондитес служил в гвардии при старом короле, а Седжанус был гвардейцем, пока не перешел в лакеи к королю, поэтому они оба имеют право пользоваться гвардейскими банями. И они пришли сюда, потому что не хотели, чтобы кто-нибудь при дворе увидел, как они разговаривают.

– Вот именно, – подтвердил прислужник. – А теперь я постараюсь забыть это навсегда.

Он отошел. А Костис, погрузившись в раздумья, направился во дворец.

Дит всегда стоял особняком от своего семейства. Отец хотел было лишить его наследства, но передумал. Должно быть, лелеял надежду, что парень рано или поздно возьмется за ум. А Седжанусом барон, напротив, восхищался во всеуслышание, назначил ему содержание и предоставил свой городской дом. Но Седжанус заявил, что он верный и преданный гвардеец, и держался поодаль от отца. Многие подозревали, что он питает преданность скорее к самой гвардии и собственной карьере, нежели к королеве. Однако желание ставить собственную карьеру превыше всего остального – это ведь не преступление, иначе в королевских тюрьмах сидело бы гораздо больше народу. Седжанус явно разделял отцовское мнение о своем старшем брате, и Дит платил ему той же монетой. Они открыто демонстрировали это при каждой случайной встрече. Седжанус называл Дита хлыщом и трусом. Дит насмехался над Седжанусом и считал его потным неотесанным кабаном. Но однажды вечером Диту пришлось в бессильной ярости смотреть, как Седжанус безжалостно перерезает одну за другой струны на его лире, а их друзья лишь посмеивались или сочувственно вздыхали – в зависимости от того, на чьей стороне были их симпатии. И так как в случае, если отец откажется от Дита, наследником должен будет стать Седжанус, то неприязнь младшего брата к старшему была вполне понятна и не предполагала никакого предательства по отношению к Аттолии.

Однако тихая беседа в укрытом от глаз уголке очень даже предполагала. Это весьма походило на заговор, а заговор, в котором участвует барон Эрондитес, не сулил королеве ничего хорошего.

Вопрос в том, как поступить с этой информацией. Прислужника она явно тревожила, вот он и передал ее Костису. В какой-то мере это было разумно, хотя Костис предпочел бы, чтобы прислужник выбрал для откровений кого-нибудь другого. Теперь владельцем этих сведений стал Костис, и что ему с ними делать?

Рассказать Релиусу, главному шпиону королевы? При этой мысли губы Костиса брезгливо скривились, однако такой выход казался самым очевидным. Релиус был в курсе всех дворцовых интриг. Может быть, знал и об этой, и она не станет для него новостью. В любом случае это не пустые сплетни, поэтому никакие правила чести здесь не применимы. Действиями Костиса должны руководить только верность престолу да еще инстинкт самосохранения. Подобно прислужнику, Костис передаст эту информацию и постарается как можно скорее выкинуть ее из головы.

В тот день он внимательнее присматривался к Седжанусу. Теперь, когда мотивы лакея стали более понятны, его шутки уже не казались такими смешными. Костис решил поговорить с Релиусом – как можно скорее, как только король его отпустит.

* * *

Во второй половине дня король и королева выслушивали доклад о делах своего королевства. По крайней мере, доклад выслушивала королева; Костис до сих пор не очень понимал, чем же занят король. Кажется, даже Костис уделял происходящему больше внимания, чем Эвгенидес. К его удивлению, многое оказалось необычайно интересным, кое-что выглядело неприятным, а некоторые вещи просто вызывали ужас.

Король же, напротив, на первый взгляд, считал, что все это скука смертная. Он развалился на троне и смотрел то на свои ноги, то в потолок. Казалось, он совсем не слушает и даже временами подремывает, хотя Костис подозревал, что он только изображает дремоту, чтобы всех позлить. Даже если так, на королеву его выходки не действовали. Она холодно отдавала распоряжения, словно короля тут и не было.

Король насторожился только один раз – когда кто-то из людей Релиуса доложил, что в Саунисе бароны восстали против своего короля и его наследник, Софос, куда-то исчез – возможно, похищен мятежниками. Но даже при этом король не произнес ни слова. Заговорил он всего один раз, и то только потому, что его открыто подтолкнули эддисские советники.

В тот день довольно долго шел разговор о том, где разместить эддисский гарнизон. Бароны тех мест, где стояли войска, платили за их содержание, и некоторые из них жаловались, что нагрузка распределяется неравномерно. Один из помощников эддисского посла обернулся к королю и напрямую спросил:

– Что думает ваше величество?

– О чем? – Эвгенидес вынырнул из дремоты и сверкнул глазами на эддисцев, сердясь, что его потревожили.

Орнон прочистил горло:

– Барон Анастасиус просит освободить его от обязанности содержать наши войска. Мы обсуждаем, куда можно их перебазировать.

– Рядом земли барона Клетуса. Поставьте там.

– Гм, – дипломатично протянул Орнон. – Наши инженеры отмечают, что путь к его землям преграждает ущелье, и поэтому размещение там войск окажется тактически… неблагоприятным.

Точнее, стоящие там войска будут тактически бесполезны, потому что ущелье отрезает земли барона Клетуса от всех важных путей сообщения. Королю объяснили это подробнейшим образом. Костис выслушал от начала до конца, тихо вздохнул – неужели придется слушать снова? Но его спас королевский каприз.

Эвгенидес взмахнул рукой и беззаботно заявил:

– Постройте мост.

Многие украдкой переглядывались, но делать нечего. Короля спросили о его мнении, он принял решение – хочешь не хочешь, а надо выполнять. Разговор перешел в обсуждение подробностей строительства. Потом, на обратном пути к королевским покоям, Эвгенидес похвастался своим выступлением.

– Очень разумно, – сухо похвалила королева.

Костис обратил внимание, что после этого помощник эддисского посла больше нигде не появлялся. И мнения короля больше никто не спрашивал, поэтому его величество снова погрузился в дремоту.

В разгар доклада об организации предстоящей поездки по стране в период сбора урожая – король, как обычно, пропускал его мимо ушей, – дверь позади трона приоткрылась, и мимо стоявших там гвардейцев в зал проскользнул Релиус. Он нарочно вошел через заднюю дверь, чтобы скорее приблизиться к трону. Подойдя к королеве, он склонился и что-то шепнул ей на ухо. Подобно капитану гвардии, он всегда обращался только к королеве и только иногда, да и то – если его вынуждали, заговаривал с Эвгенидесом.

Выслушав сообщение Релиуса, королева отпустила почти всех придворных. Несколько человек, оставшихся в разных концах просторного зала, ждали в тишине, нарушаемой лишь легкими шагами секретаря архивов. Постукивая по мраморному полу каблуками щегольских кожаных сапог, он прошел к двери в переднюю. Камзол с коротким капюшоном был украшен вышивкой, куда более пышной, чем у короля. По его знаку гвардейцы распахнули дверь, он вышел и вскоре вернулся, приведя с собой несколько человек. Одного несли на носилках, другого, с завязанными глазами, вели за руку. Третий шел сам, но сильно хромал.

Они предстали перед королевой, и все, кто оставался в тронном зале, постепенно приблизились. Сонливость Костиса как рукой сняло.

* * *

– Их всех арестовали практически одновременно, – сообщил Релиус.

– В одном и том же месте?

– Нет, ваше величество. Одного – в Исмете, другого – в Забризе, третьего – в столице.

Забриза и Исмет были медийскими городами. Забриза, припомнил Костис, находилась на побережье. В комнате, где король брал уроки медийского языка, на стене висела карта Медии, но Костис не видел на ней Исмета.

– Выходит, первый арестованный не выдал остальных? – спросила королева.

– Нет, ваше величество. Они даже не знали друг о друге.

– Значит, в вашей сети зияет крупная прореха.

– Полагаю, да, ваше величество. Совершенно верно. У меня были источники, которые предупредили бы об этих событиях… если бы смогли.

– Понятно, – протянула королева.

Аттолийские шпионы в Медийской империи хранили загадочное молчание. Попрятались от страха, полагал Костис, или погибли.

– Релиус, кто нас предал? – спросила Аттолия.

– Клянусь, моя королева, к завтрашнему дню я это выясню.

Аттолия обернулась к стоявшим перед ней раненым:

– Как получилось, что вы, попав в плен к медийскому императору, вернулись?

– Мы гонцы, ваше величество, нас послал наследник императора.

– И что же он просил передать?

– Он готовит армию против вас, ваше величество. Нам дали прочитать отчет о собранных силах, квоты набора людей, оружия и провизии.

– Принесите им кресла, – велела королева. Когда двоих стоявших бережно усадили и обложили подушками, сказала: – Продолжайте.

– Он собирает огромное войско, ваше величество. Против нас направлена вся империя.

– На Континенте тоже есть войска. Они не бросят нас в беде.

Но шпион покачал головой:

– Престолонаследник велел передать, что Континент не пойдет в бой, полагаясь лишь на слухи, и вообще не успеет подойти вовремя. Медийские силы рассеяны по всей империи, и он будет держать их в таком состоянии, пока не подготовит флот. До последней минуты будет отрицать, что готовит вторжение, и объявит об этом, лишь когда вся армия соберется в порту. А когда они захватят Полуостров, Великим державам не удастся легко прогнать их. Наследник говорит, они даже пытаться не станут. У них хватает поводов для собственных боев между собой.

– Будущий медийский император весьма самоуверен, раз посылает вас ко мне с вестями о своих намерениях. По моему опыту, господа патриции, самоуверенность противника обычно приносит мне огромную пользу.

– Моя семья из охлоса, ваше величество. У нас нет собственной земли, – с горечью произнес шпион.

Королева возразила:

– Вы, все трое, хорошо послужили Аттолии. У вас будет земля. Об этом позаботится мой секретарь.

И Релиус увел своих людей.

* * *

Когда они ушли, королева не стала возвращаться к делам. Лишь сидела, глядя в никуда. Наконец король заговорил:

– Медийцы вернутся раньше, чем ты ожидала.

– Не уверена, – ответила королева. – Старый император еще жив. Наследник ничего не сможет сделать, пока не сядет на трон. Однако он стягивает силы быстрее, чем я рассчитывала.

– Его подталкивает Нахусереш?

Королева Аттолии покачала головой:

– Скорее, у него собственные мотивы. Релиус говорит, Нахусереш до сих пор в немилости.

– Ах да. Релиус. – Король помолчал. – Твой главный шпион – лжец, и сейчас он лжет, – медленно произнес король, – тебе.

Аттолия нахмурилась, еле заметно покачала головой.

– Прикажи его арестовать, – посоветовал король. И, помолчав еще, напрямик добавил: – Немедленно.

«Если королю удастся устранить меня, ты, возможно, станешь следующим капитаном гвардии», – вспомнилось Костису. А если король устранит Релиуса? Кто займет его место?

Костис едва дышал. Король не отдал приказа об аресте, хотя мог бы. Но он прилюдно велел королеве сделать это. Теперь всем станет ясно, способна королева настоять на своем или нет.

– Приведите Телеуса, – велела она, и гонец выскочил из зала.

«Тебе кажется, что он не способен вести себя как подобает королю, но он считает иначе».

Все ждали, не произнося ни слова. У Костиса мысли лихорадочно метались по кругу. Интересно, у всех ли так, подумалось ему. На лице королевы невозможно было ничего прочитать. Она даже глазом не моргнула до той минуты, когда перед ней предстал Телеус. Ее муж – властитель Аттолии, и ее страна наводнена солдатами Эддиса. Она приказала арестовать собственного архивариуса.

– Телеус, не совершай ошибок, – предупредила королева. – Это надо сделать немедленно.

Когда капитан ушел, все снова застыли в неподвижности. Время текло медленно, и никто не шелохнулся, не издал ни звука. Все ждали. Наконец двери распахнулись, но это пришел эддисский посол. Он поклонился трону и тихо отошел к стене. Двери раскрылись опять, и на этот раз пришел Телеус. С ним были гвардейцы, и в их окружении – секретарь архивов. Ошеломленные придворные дружно обернулись к королю. На лицах Телеуса и Релиуса было написано все как есть. Архивариус был виновен.

– Он писал вот это. – Гвардейский капитан показал несколько листков. – Увидев нас в дверях, пытался принять яд, ваше величество.

– В этих бумагах – признание?

– Да.

Релиуса провели через весь зал, и перед троном он упал на колени. Глядел прямо перед собой, словно не видел впереди ничего, кроме собственной гибели, и все звуки мира сливались для него в неразборчивый гул.

Он поднял потухшие глаза на королеву:

– Разрешите объясниться.

Королева взглянула на него сверху вниз и ничего не сказала. Его губы шевельнулись, словно он хотел заговорить, но с них не слетело ни слова. На миг он зажмурился и судорожно вздохнул.

– Когда я сказал, что не знаю, кто нас предал… Я солгал, – признался он. – Я уже тогда понял, что в этом только моя вина. Я навещал одну женщину в городе. Вы о ней знаете, слышали о ней. Потом она оставила меня. Я думал, что надоел ей, но следовало догадаться сразу, в тот же миг, когда она исчезла, что я дал ей увидеть слишком много и что она шпионила на Медию. – Он схватился за голову. – Моя королева…

Телеус ударил его по затылку с такой силой, что архивариус распростерся на мраморных ступенях у подножия трона.

– Для тебя она ваше величество! – рыкнул гвардейский капитан.

– Телеус. – Королева остановила его одним-единственным словом. Но, в отличие от нее, на лице у капитана отражалась вся ярость, вся злость на предателя. – Яд? – спросила она у Релиуса.

Он с трудом поднялся на колени.

– Мне было страшно, – признался он.

– Еще бы, – сказала Аттолия. – Но разве ни в чем не повинный человек держит под рукой яд?

– Моя… Ваше величество, – поправился Релиус. – Я вас подвел. Подвел, но, клянусь, у меня никогда и в мыслях не было вас предавать. Об этом я и писал – хотел, чтобы вы знали. Я не собирался ничего скрывать от вас. Вы должны мне поверить, – настаивал он.

– Должна ли, Релиус?

Если все, чему он ее учил, было правдой, то на этот вопрос мог быть только один ответ.

Его губы шевельнулись, но он так и не смог выдавить нужное слово. Лишь покачал головой.

– Нет, – тихим голосом подтвердила королева. – Уведите его.

После его ухода весь двор застыл в неподвижности. Каждый боялся шелохнуться, опасаясь стать первым, на кого падет ее взор.

– Пойдешь смотреть? – спросил король.

– Придется, – ответила королева.

– А я не смогу, – признался король.

– И не надо. – Аттолия обернулась к камердинеру, чьей обязанностью было впускать гостей пред монаршие очи и вовремя уводить, и сказала: – Мы здесь закончили.

Это означало, что сегодняшний прием завершен. Все дальнейшие дела будут отложены. Камердинер поклонился и начал выводить гостей. Когда король встал, все замерли в почтительном поклоне. Личная гвардия выстроилась вокруг короля и сопроводила его к выходу. В дверях Костис оглянулся на королеву. Она в одиночестве сидела на троне в опустевшей комнате.

Нет, подумал Костис. Король не будет смотреть на допрос Релиуса. Для этого надо вернуться в подземные камеры, где держали пленного Эвгенидеса, где ему отрубили правую руку. Король не просто побледнел, он позеленел, и, подумал Костис, тошно ему было не столько от мыслей о страданиях Релиуса, сколько от воспоминаний о собственных муках.

Они вернулись в королевские покои. В кордегардии король остановился.

– Который час? – Он потер глаза рукой, словно в растерянности. На его лице даже не отражалось радости от того, что ему удалось устранить Релиуса.

– Скоро середина часа, ваше величество.

– Ну хорошо. – Он вошел в свою комнату и остановился в дверях, преграждая дорогу лакеям. – Постучите через час. А до тех пор не беспокойте меня.

И закрыл дверь у них перед носом.

– Гм, – протянул Седжанус. – Король удалился отпраздновать победу. Сейчас, наверное, даже ты, Костис, ему не нужен. Интересно, почему он не прогоняет тебя, когда хочет забиться в свою нору зализывать раны. Нам не пришлось бы торчать в коридоре.

Костис подумал: должно быть потому, что король не хочет сам двигать свое кресло. А еще, наверное, чтобы слуги не ворвались к нему вопреки приказу оставить его в покое.

Заскрежетал задвигаемый засов. Костис подскочил. Он и не знал, что на этой двери есть засов. Седжанус расхохотался над его удивлением.

– Он так каждую ночь делает, – сообщил лакей. – Думаю, наш милый король нам не доверяет. По утрам нам приходится стучать, как охлосу у дверей храма, и ждать, пока он нам откроет.

* * *

Аттолия вернулась в свои покои и отослала служанок. Села у окна. Тихо щелкнула, закрываясь, дверь, и других звуков не было.

Она задумалась о Релиусе. В первый год своего правления, когда у нее, юной королевы, не было других наставников, кроме собственного разума, а в стране шла гражданская война, гвардейцы обнаружили Релиуса, шпионящего за ней, и вытащили его из-под повозки. «Кто твой хозяин?» – спросили его и получили ответ: «Никто». Просто ему самому хотелось хотя бы мельком увидеть королеву. Релиус предстал перед ней, весь перепачканный в грязи, незаконный сын приказчика в чьем-то поместье, и вызвался служить ей. Рассказал ей все, что она хотела узнать о своих врагах. Познакомил с искусством манипуляции и интриг, научил использовать людей как инструмент и как оружие, выживать в мире, где нет места доверию. Никогда никому не доверяй – таков был его первый и самый важный урок.

– Даже тебе? – рассмеялась она. В те времена она еще иногда смеялась.

– Даже мне, – со всей серьезностью ответил он.

Только через боль можно быть уверенным, что слышишь правду, учил он, и сейчас ей любой ценой была нужна правда. От этого зависела судьба ее страны.

Надо узнать правду.

* * *

Тишина была блаженством, и она находила в ней утешение. В эти краткие мгновения не было нужды двигаться, говорить, отделять правду от лжи в предательстве Релиуса, не надо было обосновывать свои действия или свое бездействие. Но король не находил в тишине такого же утешения. Он предпочитал расхаживать по комнате. Она и раньше часто видела, как он мечется взад и вперед, беззвучно, как кот в клетке. Но мог он и застывать на месте, искусно двигаясь и искусно прекращая движение, неслышный, как солнечный свет на камнях. Он понимал, что эта неподвижность означает для нее покой, хотя бы самый малый, какого она может достичь, и охотно дарил ей его.

Постучала Фрезина, сказала, что пора одеваться к ужину. Королева дождалась, пока щелкнет замок, и лишь тогда велела служанкам войти.

* * *

Когда назначенный час миновал, пришло время одеваться к ужину, и Костиса отпустили. Он зашагал обратно через дворец вместе со взводом гвардейцев, тоже отпущенных с караула. Они вышли из дворца на террасу, направились к лестнице, ведущей к гвардейским казармам, и вдруг встретили барона Сузу.

Костис знал его в лицо, потому что барон владел землями, на которых стояла его семейная ферма. Костис вежливо кивнул барону, а тот внезапно окликнул его по имени. Костис остановился, остальные гвардейцы тоже.

– Может быть, ты отошлешь своих людей? – сказал Суза. – Я хочу всего лишь минутку поболтать со своим земляком.

Костис неохотно велел солдатам возвращаться в казармы.

– Итак, Костис Орментьедес, – начал барон, – ты, кажется, становишься доверенным лицом короля?

Костису очень хотелось позвать солдат обратно. Он был ошеломлен внезапным падением Релиуса, а их появление помогло бы отразить любые выпады Сузы, однако момент был упущен. Суза ждал ответа.

– Нет, господин. Я бы так не сказал, – осторожно произнес Костис. Арис говорил, что не хочет противоречить Седжанусу, и точно так же Костис старался ничем не обидеть Сузу. Семья Костиса владела землей и потому находилась не в таком уязвимом положении, как родные Ариса. Суза не мог поднять налоги, отобрать землю, и любой аттолийский землевладелец, даже самый мелкий, следил за соблюдением законов в своих владениях, однако Суза все же мог сильно попортить жизнь семейству Орментьедесов.

– Как я понимаю, он вызвал тебя для особых услуг? Даже разрешает втайне навещать его?

– Король… – Костис опустил глаза, старательно изображая смущение. – Король оттачивает на мне свою склонность к шуткам, господин.

– Ну? – поторопил Суза.

– С того дня, как я… привлек его внимание, я ничего не делал, кроме как выполнял простейшие упражнения на учебном плацу. – Костис боялся перестараться с напускной застенчивостью, поэтому поднял голову и встал более или менее подтянуто, заодно сумев изобразить еще бо́льшие терзания. – По ночам я регулярно несу караул на стенах, господин, а днем – при дворе. И дополнительные обязанности кажутся мне…

– Самодурством? – спросил Суза.

Лицо Костиса стало жестче.

– Ни в коем случае, господин.

Назвать короля самодуром – это чересчур даже для Сузы.

– А личная аудиенция для опозоренного взводного командира?

– Его величество решил отпустить лакеев, и, когда они не захотели оставлять его одного, он выбрал меня и разрешил остаться с ним. Не думаю, господин, что это было особым признанием моих заслуг, скорее отражало личное мнение короля о своих лакеях, которое в тот момент, господин, было невысоким. – Он спросил себя, не слишком ли часто повторяет «господин».

– Понятно, – отозвался Суза. – Тем не менее, лейтенант, ты наверняка собрал много ценной информации и хотел бы ею поделиться.

Костис понадеялся, что на лице не отразился весь ужас от этого предложения. Неизвестно, где добыл свою информацию младший секретарь, отвечающий за снабжение военного флота, однако король – и не только он – считал, что в этом повинен Костис, возможно, из-за той ужасной сцены на учебном плацу. Костиса подмывало развернуться и уйти, но он не мог. Однако не мог и сообщить Сузе то, чего тот хочет.

– Не так уж много, господин. – Костис вспомнил свою аудиенцию у королевы. – Разве что могу сказать, что он проводит время в одиночестве, глядя в окно. – Он пожал плечами, извиняясь за ничтожность имеющихся сведений.

Брови Сузы поползли вверх. Он не считал эти сведения малозначительными. Видимо, Костис все же открыл ему что-то очень важное.

– Благодарю, лейтенант.

Он протянул монетку. Костис, поколебавшись взял, не зная, как отказаться. И Суза удалился.

Костис прошел через дворец, спустился к казармам, понимая, что совершил тягчайший проступок, в котором даже король не снизошел его обвинить.

Глава шестая

Табуретка с грохотом раскололась о стену. Стало чуть-чуть легче.

– А я-то собирался на нее сесть, – с укоризной заметил Арис. Он лежал на кровати, дожидаясь Костиса. – Думал, посижу на ней, когда ты появишься. Что стряслось на этот раз?

– Всего лишь то, что я сделал глупость. Несусветную.

– Сказал королю, что не разносишь сплетен?

– Нет, – ответил Костис. – То есть да, я сказал это королю. Но глупость не в этом.

– Уверен?

В другой раз Костис, может быть, и посмеялся бы.

– Я сказал королю, что не опущусь до того, чтобы разглашать доверенные мне личные сведения.

– И?

– В полдень королева позвала меня и спросила, чем занимается король, когда остается один в своих покоях.

– А-а.

– Ну как я могу не ответить королеве?

– Ты еще здесь и живой, так что, полагаю, ответил.

– Она хотела знать, занят ли он чем-то, кроме как смотрит из окна. Я сказал, что мне об этом неизвестно. Думал, что не сообщил ей ничего нового, и не отказывался отвечать, потому что все равно ничего не знаю. – Он воздел руки, ожидая от Ариса подтверждения, что в этом ответе не было ничего неразумного.

– И что? – Арис не торопился высказывать суждений. Он ждал продолжения.

– И тот же самый вопрос задал мне Суза.

– А-а.

– Прекрати акать!

– Ты ему сказал?

– Я подумал, что это не имеет никакого значения. Но теперь я так не считаю. Это было очень важно. Просто я не знал.

– Но ведь ты сказал, что королеве уже все было известно.

– Нет, – возразил Костис. – Королева догадывалась. И вопрос задала так, что мне оставалось только подтвердить. – Он потер лицо. – До чего же мне надоели люди, которые все до одного умнее меня и знают больше, чем я. Хочу вернуться на ферму. С моими родичами было бы гораздо легче ужиться, чем с этими всезнайками.

– Ну хотя бы на этот раз никто ничего не знает, – сказал Арис. – Чего ты на меня так смотришь?

– Потому что мне придется ему все рассказать.

* * *

Аристогитон не согласился. Он долго спорил с Костисом, убеждая друга не подставляться под новые неприятности. Да что, в конце концов, важного в том, что король подолгу смотрит в окно? Что интересного он там увидит?

Костис не знал и даже не догадывался.

– Но это важно, Арис. Пойми. И если это важно для королевы и Сузы, значит, это может как-то быть использовано против него.

– Тогда признайся ему, что ты рассказал королеве. За это тебя нельзя упрекнуть. И если Суза бросит это ему в лицо, то король решит, что сведения исходят от королевы. И никогда не узнает правды.

Костис покачал головой:

– Если Суза готовит нападение, королю следует об этом знать.

– Зачем? – вопросил Арис. – Какая тебе разница, отравят его завтра или нет?

– Мне вообще безразлично, отравят его или нет, лишь бы в это не вмешивали меня.

Арис задумчиво вгляделся в него и сказал:

– И все-таки тебе не безразлично, отравят его или нет.

Костис вздохнул, признавая его правоту:

– Если он насмерть подавится костью, я и глазом не моргну. Но я не могу… И пусть я говорю будто старый лицемерный философ, но я не смогу стоять и смотреть, как его убивают. Не желаю иметь ничего общего с такими людьми. Я всегда хотел быть солдатом.

– Ты хотел когда-нибудь стать капитаном гвардии, – напомнил Арис.

– Задолго до того, как понял, что это означает.

– Чего же ты хочешь сейчас?

– Хочу вернуть себе хоть кроху самоуважения. В данный момент мое честолюбие сводится только к этому. Я расскажу ему о Сузе, заодно расскажу о Седжанусе, и, если боги будут милостивы, он сошлет меня в какое-нибудь уютное каторжное поселение во Фракии.

* * *

Решив во всем признаться королю, Костис стал ждать подходящего момента. Утром на тренировке по фехтованию он так и не решился заговорить. Слишком много лишних ушей было вокруг. Он решил подождать, пока король, как обычно, отпустит лакеев. Начал уже побаиваться, что король больше не станет уединяться у себя в комнате, особенно после того, как ясно продемонстрировал, что ради тишины и покоя готов запереться от прислуги. Больше того, в ходе переговоров с Эрондитесом Младшим он, кажется, открыл новый способ получить немного покоя. В паузах между встречами он иногда выходил прогуляться в сад. В дни, когда у короля в расписании могло появиться свободное время, из сада выводили всех. Король мог расставить гвардейцев в заданных точках и гулять среди них в одиночестве.

Каждый день Костис уговаривал сам себя открыться королю на утренней тренировке, но в муках нерешительности снова и снова откладывал. Как он и сказал Арису, это место не подходило для разговоров с глазу на глаз. Можно было бы предложить королю поговорить наедине, но по прошлому опыту он знал, что король не пойдет навстречу. Скорее он превратит беседу в фарс и привлечет внимание всех вокруг, даже, возможно, насторожит Седжануса. Поэтому Костис выжидал.

* * *

Орнон тоже выжидал и тревожился. Релиус был низвергнут. Королевские архивы пребывали в беспорядке. Король почти не разговаривал со своими баронами. Он все больше и больше отдалялся от придворных. На публике редко обращался к королеве, однако, как докладывали Орнону, за завтраком по-прежнему целовал ее, словно напоминая о своих правах.

* * *

– Ваше величество, – повторил Седжанус. Король наконец вышел из раздумья и обратился к насущным делам.

– Что?

– Мне очень жаль, ваше величество, но голубой кушак тоже испачкан чернилами.

– Ничего страшного, – сказал король. – Просто принеси мне…

«Принести что?» – подумал Костис. Если король сломается и скажет: «Принеси мне любой кушак», лакеи притащат тот, который не подходит к костюму по стилю или по цвету. Если он потребует какой-то определенный кушак, окажется, что он тоже забрызган чернилами или отправлен в стирку. Это могло продолжаться все утро, а король и так уже опаздывал. Слуги стояли перед ним в позах наигранной покорности, и Седжанус самодовольно ухмылялся.

– Принеси мне все кушаки, которые не забрызганы, не испачканы и не испорчены никаким иным образом, – устало велел король. – Я сам выберу.

Это был хороший выход. Вид у короля был измученный, а не победоносный. Лакеи удалились, прикидывая, сколько еще времени можно потратить на то, чтобы достать из гардероба и принести все кушаки, начав с наименее вероятных, пока наконец они все до единого не будут разложены поперек кровати и развешаны на мебели по всей комнате.

Наконец король был одет и готов к выходу. Он со всей свитой направлялся в храм Гефестии. Сегодня не будет ни утренней тренировки, ни завтрака с королевой. Визит короля в новый храм, еще строящийся в акрополе над городом, был знаменательным событием. Ведь когда Эвгенидес в прошлый раз обратился к Великой богине, она вместо ответа разбила все окна во дворце. Скорее всего, буря в тот день случилась по чистому совпадению, но, подумалось Костису, такие визиты – дело рискованное, и будем надеяться, что сегодня подобного отклика не последует.

Они вышли из дворца через ворота, соседствующие с конюшнями и псарнями, и пешком направились вверх по Священной дороге. Новый храм Гефестии строился на остатках фундамента древнего мегарона. Здесь, у временного алтаря, король и королева сыграли свадьбу. С тех пор в наосе были выложены новые стены, ненадолго накрытые тростниковой крышей. Оставшаяся часть фундамента до сих пор стояла открытой, и от прежнего здания сохранились лишь низовые камни, кое-где покрытые клетчатыми мозаичными узорами. Поверх них лежали беспорядочные груды щебенки, предназначенной для расширения фундамента, на котором затем возведут колонны, собрав их из лежащих неподалеку осколков. Король осторожно пробирался между каменными грудами, направляясь к двери наоса, возле которой его ждала жрица.

– Ваше величество, здесь ваш путь заканчивается.

– Я ищу ответа Великой богини и пришел поговорить с ее оракулом.

– Она знает и ваш вопрос, и ваш ответ.

– Я еще не задал его. – Король протянул свернутый лист бумаги.

– Она знает его, – повторила жрица.

Король попытался протиснуться в храм мимо нее:

– Тогда пусть скажет ответ.

Жрица протянула руку и остановила его:

– Не скажет.

– Тогда я сам спрошу у Великой богини.

– Нельзя.

– Ты хочешь встать между мной и Великой богиней?

– Никого из нас нельзя отлучить от богини, – сказала жрица, но руку не опустила. Уж не дойдет ли дело до драки, подумал Костис. А если дойдет, что делать? Помочь королю силой ворваться в храм? Смотреть, как жрицы выталкивают короля с храмового фундамента?

К счастью для него, из наоса донесся повелительный голос. Из тьмы выступил и остановился в дверях сам оракул. Это была женщина, неимоверно толстая, облаченная в пеплос ядовито-зеленого цвета, который словно светился на темном фоне у нее за спиной. Ее мясистые пальцы выдернули записку из руки короля. Она развернула ее и, не читая, даже не взглянув, разорвала пополам. Все с тем же холодным взглядом вернула одну половинку королю.

Эвгенидес поглядел на листок. Его спутники, стоявшие позади, вытянули шеи. На бумаге не осталось ничего, кроме королевской подписи, выведенной левой рукой квадратными буквами внизу страницы. АТТОЛИС.

– Вот твой ответ.

Король скомкал листок в кулаке и швырнул на землю. Не сказав ни слова, не оглянувшись, отошел от дверей, прошагал через открытый фундамент, спрыгнул через строительную канаву на твердую землю. За ним торопливо последовали охрана и лакеи. Переглядываясь, пожимая плечами, перешли на легкий бег, чтобы не отстать. Стало ясно, что оракул за одно-единственное утро сумел разозлить короля сильнее, чем удалось Седжанусу за несколько месяцев. Не оглядываясь, не сбавляя шагу, Эвгенидес вернулся по Священной дороге во дворец, из ворот прошел к своим покоям и ворвался в них с такой яростью, что гвардейцы, стоявшие у дверей, аж подскочили и вытянулись во фрунт.

В кордегардии он наконец обернулся к лакеям и рыкнул:

– Прочь.

Слуги, все еще озадаченные сценой в храме, удалились без возражений. Король указал на Костиса, на дверь в коридор, потом вошел в спальню. Костис тихонько закрыл коридорную дверь, шагнул вслед за королем и подвинул кресло к окну. Король рухнул в кресло, и Костис осторожно вышел.

В кордегардии Костис встал у наружной двери и замер в нерешительности. Хотел войти в спальню, заговорить с королем, однако никак не мог собраться с духом. Дверь была распахнута. Костис впервые оставил ее открытой, и король не возразил – значит, наверное, так и надо. До двери всего три шага. Три шага – и он снимет камень с души.

Костис не шелохнулся. Снова прокрутил в голове свой спор с Аристогитоном, но все равно пришел к тому же выводу. Если он хочет вернуть самоуважение, надо признаться королю. Потом прикинул, сильно ли оно ему нужно, это самоуважение. Получалось, что очень сильно. И тогда он шагнул к двери.

Король забрался с ногами на кресло и сидел, подтянув колени к груди. Глядел в окно. Сидел он настолько неподвижно, а слезы струились так беззвучно, что лишь через мгновение Костис понял, что король плачет. А поняв, торопливо отступил.

– Костис, что случилось? – тихо спросил король. Должно быть, заметил его уголком глаза.

Костис нехотя приблизился:

– Прошу прощения, ваше величество.

– Не переживай. Ты хотел что-то сказать?

Костис поднял глаза. Слезы исчезли, не оставив ни малейшего следа, были утерты так тщательно, что Костис уже сомневался, видел ли их.

– Гм…

– Ты ворвался ко мне, чтобы сказать «Гм»?

Костис выпалил:

– Я рассказал королеве, что вы сидите здесь и смотрите в окно.

Король все так же смотрел куда-то вдаль:

– Она твоя королева. Вряд ли ты можешь оставить ее вопросы без ответа.

– А еще я рассказал барону Сузе.

Король повернулся от окна. На его лице ничего не отразилось. Костис, заикаясь, извинился и стал объяснять. Беспомощно покрутил в пальцах монетку, которую с того дня всегда носил с собой, и протянул ее королю. Сказал:

– Не нужна она мне. Я это сделал не за деньги. Я вообще не хотел этого.

Король снова обернулся к окну.

Костис так и остался стоять с протянутой рукой и серебряной монеткой на ладони, ожидая наказания.

Наконец король очень тихо заговорил:

– Прости, Костис. Я поставил тебя в невыносимое положение. Позови мою свиту, а сам можешь идти.

– Идти, ваше величество? До смены караула еще почти час.

Эвгенидес покачал головой:

– Можешь идти. Прямо сейчас.

– А что мне делать с монетой?

– Пожертвуй в какой-нибудь храм. Кто-нибудь из богов или жрецов охотно примет подношение.

Костис снова попятился прочь из дверей. Словно в тумане, позвал лакеев и охрану короля.

– Меня отпустили, – сообщил он взводному. Тот кивнул, и Костис вышел в коридор.

– Что, лейтенант? Уходишь? – бодро спросил стоявший там гвардеец.

– Меня отпустили.

– Выходной день выпал? Поздравляю, – улыбнулся гвардеец.

Костис зашагал по сумрачному коридору.

Не просто выходной. Король его прогнал. Ежедневные муки закончились. Радоваться надо, сказал он себе. Однако радости почему-то не было. Может, его сильно потрясли королевские слезы, однако думать о них не хотелось. Он очистил совесть и не был отправлен в ссылку; будущее вырисовывалось значительно светлее. Интересно, почему королю так нравится смотреть в окно. Что он там находит?

Он получил ответ на пути в казармы, спускаясь по узкой лестнице. Свернув на площадку и ступив на следующий пролет, он оказался прямо перед окном во внешней стене дворца. Оно выходило в ту же сторону, что и королевское, и из него открывался тот же вид – залитый летним солнцем, обрамленный полумраком лестничного колодца. Костис прошел мимо, потом вернулся и выглянул еще раз. За окном виднелись только крыши нижней части дворца да город, окруженный стенами. Вдалеке тянулись горы, окаймлявшие долину Тустис, да бледно-голубое небо над ними. Важно было не то, что видел король, когда сидел у окна лицом к Эддису, а то, чего он там не видел.

Сердце Костиса сочувственно сжалось. Он сурово упрекнул этот слабый, вероломный орган, однако все равно не мог забыть, как его самого снедала тоска по дому. Хуже всего было первым летом в казармах, сразу после того, как он покинул родную ферму. Прежде ему никогда не доводилось уезжать от дома дальше чем на несколько миль, и, сколько бы он ни презирал своих родичей, все же охотно отдал бы месячное жалованье за то, чтобы увидеть знакомое лицо. Постепенно он нашел себе место в гвардии, и тоска понемногу ослабевала, однако он помнил ее очень хорошо и сразу прочитал на лице у короля, без надежды глядевшего в окно. До чего же это, наверно, тяжело – знать, что никогда не сможешь вернуться домой. Навсегда покинуть горы, где, как слыхал Костис, даже летом не бывает сильной жары, и поселиться на побережье, где редко идет снег. Неудивительно, что король отказался от других, более роскошных покоев и поселился здесь, в комнате, окно которой выходит в сторону Эддиса.

Ну и что? Костис снова зашагал вниз. Да какая ему разница, тоскует ли король по дому? Эвгенидес сам навлек на себя эту участь. Оставался бы лучше в Эддисе. Никому он в Аттолии не нужен – ни королеве, ни гвардейцам, ни лакеям…

– Тьфу ты! – Костис опять остановился. Забыл рассказать королю о Седжанусе!

Возвращаться уже поздно. Ругаясь про себя, он побрел по ступенькам дальше.

Глава седьмая

Вернувшись к себе, Костис увидел Аристогитона. Тот сиял улыбкой от уха до уха.

Но Костису было не до шуток.

– Меня выгнали, – напрямую заявил он. И в тот же миг Аристогитон объявил:

– Меня повысили.

– Что? – переспросили оба.

– Меня выгнали, – повторил Костис.

– Значит, ты рассказал ему и о Сузе, не только о королеве?

– Да.

– И он взбеленился от ярости.

– Нет. Он извинился передо мной и очень вежливо сказал, что я могу идти.

– Извинился?

– Очень любезно.

– Вот негодяй.

Костис кивнул:

– Терпеть его не могу.

– И как там с крохами самоуважения? Удалось вернуть?

– Нет, – ответил Костис. – Ни зернышка, ни песчинки. Если бы он на меня взъярился, если бы отослал к чертям на кулички куда-нибудь во Фракию…

– Ты бы считал, что заслужил это наказание, и принял бы его по-мужски. Сам понимаешь, если бы ты намеренно продался Сузе, то стал бы бесчестным, но богатым подонком, который любуется на горы серебра.

– По дороге сюда я оставил монетку на алтаре Мираса.

Арис застонал.

– Прости. Я испортил тебе радостную новость. Тебя повысили?

– И меня, и весь мой взвод, – сообщил Аристогитон. – Нас перевели в Третью центурию. С завтрашнего дня приступаем к новым обязанностям.

– В Третью? Будешь нести службу во дворце?

– Меня прикомандировали к королю. – Глядя, как Костис разинул рот, Арис улыбнулся. – Мне так хотелось посмотреть, как он над тобой измывается.

– Но как же это можно? Ты еще не дослужился до такого повышения.

– Премного благодарю за такое мнение о моей репутации.

Костис улыбнулся:

– Искренне извиняюсь. Я мерзавец. Несомненно, в Третьей центурии тебе самое место, ты должен стать ее центурионом и не меньше чем лейтенантом.

– М-да, – протянул Арис. – Я почему-то не сомневаюсь, что этим повышением мы все обязаны нашему писаному красавчику Легарусу.

– Вот оно что, – осенило Костиса. – Повышен за красивую мордашку?

– Он из хорошей семьи. Но у него не хватит мозгов, чтобы получить повышение за собственные заслуги. Но если повысили меня и вместе со мной весь взвод…

– То Легарус станет нести почетную службу в Третьей центурии и будет иметь доступ во дворец. И к кому-то во дворце…

Арис сказал:

– Да, полагаю, так оно и есть, но мои понятия о чести не слишком строги и я не стану жаловаться, что меня незаслуженно повысили в Третью центурию. Наоборот, я собираюсь это отпраздновать. – Он достал принесенную амфору. – А пока я праздную, ты можешь утопить свои печали, – сказал он Костису.

– С удовольствием, – отозвался тот.

* * *

В разгар празднования Костис задал Арису терзавший его вопрос:

– Как ты думаешь, вор хотел стать королем?

– Конечно, – ответил Арис.

Костис, приняв этот ответ за чистую монету, с удивлением услышал продолжение:

– А кто бы отказался жениться на женщине, которая отрубила тебе правую руку?

Костис вздрогнул.

– Все считают это блестяще подстроенной местью, – продолжал Арис. – Но я бы лучше сам себе горло перерезал, чем женился на ней. А ведь она мне ничего не отрубала.

– Я думал…

– Я верно служу ей? Да. Ради нее я пошел бы к черту в пекло. Если бы не она, я бы до конца жизни гнул спину над дубильным чаном. А при ее отце остался бы простым солдатом, исходил пешком всю страну и погиб, захлебнувшись кровью где-нибудь в грязи. И даже взводным не стал бы – ведь я сын простого кожевенника. А сейчас, смотри, у меня взвод в Третьей центурии. Помоги нам Мирас, я ее боготворю. Но, Костис, я не слеп. И со мной согласится любой гвардеец. Она безжалостна. – Он склонился к Костису. – И это хорошо, потому что иначе она бы не стала королевой. Она умна, красива и великолепна. Такие чувства хорошо испытывать к своей королеве. Но не к жене.

Костис зажмурился. А Арис продолжал:

– В ней нет ничего от нормальной женщины, и вряд ли хоть один мужчина в своем уме захочет жениться на ней. Если бы вор хотел стать ее мужем, то наверняка поднял бы тему наследников. А ведь он об этом и не заикается. По-моему, – предположил Арис, – весь этот план с самого начала придумала Эддис. Я слышал, ее считают заурядной особой, но, думаю, уж кому, как не нам, понимать, что это не так. Если бы она не была столь же умна и безжалостна, как Аттолия, то в Эддисе давно был бы король. Спорим на что хочешь, что вор питал к своей королеве такую же преданность, как мы к нашей. – Арис пожал плечами. – Потому Эддис и отправила его сюда, в короли Аттолии. Бедный малый. Я на его месте все же предпочел бы пойти к черту в пекло. – Он посмотрел на Костиса и еще раз пожал плечами. – Но это мое личное мнение. Налью-ка лучше еще вина.

Костис, глядя в свой кубок, постарался выкинуть из головы мысли о короле.

– Но все равно это уже тебя не касается, – сказал Арис.

– Верно. Не касается, – согласился Костис.

* * *

Королева стояла у стола и перебирала бумаги. Она волновалась, но ничем не показывала этого.

– Не было нужды спрашивать у Телеуса, кто командовал приграничными крепостями на северо-востоке. Ты и сам это знаешь.

– Неужели?

– Ты нарочно старался его разозлить.

– Да с какой стати?

– И десять дней назад просил меня вызвать Прокепа из его крепости, потому что хотел встретиться с ним.

– Кто? Я?

Королева покачала головой. Встреча ее и короля с Телеусом прошла очень неловко. Телеус стоял, словно аршин проглотил, а Эвгенидес развалился в кресле, как довольный кот. Король спросил Телеуса, кто командует крепостями на границе с Магиаром и когда вернется в столицу с докладом генерал, ответственный за эту область. Телеус отвечал на вопросы с плохо скрытым презрением, однако согласился держать Костиса на облегченной службе до тех пор, пока король не решит, кем его заменить.

Королева начала складывать бумаги в дипломатическую папку.

– Мне бы хотелось, чтобы вы с Телеусом получше ладили.

– А мне бы хотелось, чтобы Телеус не был таким болваном.

Неизвестно, услышала ли его королева. Не сказав ни слова, она закончила складывать бумаги и отложила папку.

* * *

Эддис – горная страна, и дни там короче, чем в прибрежной Аттолии. Поздним летним вечером, когда во дворце уже горели лампы, Эддис позвала саунисского волшебника, официально считавшегося ее пленником. Не далее как накануне волшебник вернулся из путешествия по самым отдаленным уголкам страны, где, никем не сопровождаемый, собирал образцы народного фольклора в изолированных поселениях. И королева, и волшебник питали глубокую привязанность и уважение к Эвгенидесу, бывшему эддисскому вору. Усадив волшебника и поставив рядом с ним бокал вина, королева протянула ему секретнейший доклад Орнона, своего посла в Аттолии, и стала терпеливо ждать, пока он прочитает.

– Понятно, – сказал волшебник. – Меня как раз интересовало, почему помощник вашего посла вернулся столь поспешно. Полагал, что этот синяк под глазом поставил ему Ген. Должно быть, в свежем виде он имел прелестнейший оттенок.

– Нет, это дело рук Орнона, – сухо сообщила королева. – Как видите, помощник взял на себя смелость подталкивать Гена.

– Вижу, что ему это не удалось. – Волшебник перевернул листок, пытаясь прочитать строчки, идущие поперек. – Но я не уверен, что понимаю всю значимость этого моста.

– И Клетус, и Анакритус – сторонники королевы. Они платят огромные деньги третьему барону, Миносу, за право пользования мостом через это ущелье, единственным на много миль. Анакритусу он нужен, чтобы попасть на свои пастбища, а люди Клетуса вынуждены ездить по этому мосту, чтобы доставлять свои товары на рынок. Ни у одного из них не хватит средств, чтобы построить мост в одиночку. Аттолия много лет хотела это сделать, но не могла, потому что это сочли бы знаком незаслуженного предпочтения, оказываемого ею своим адептам. И Минос, формально считающийся ее союзником, пришел бы в ярость.

– И теперь вместо нее строить этот мост будете вы?

– Орнону ничего не оставалось, – с оттенком иронии пояснила королева, – кроме как любезно предложить услуги эддисского гарнизона.

Волшебник кивнул:

– Значит, у барона Миноса нет поводов для недовольства, а бароны Анакритус и Клетус, считавшие эддисский гарнизон тяжким бременем…

– Восторженно потирают руки, – подтвердила королева.

– Но Ген все равно выглядит нелепо, – заметил волшебник.

– А помощник Орнона вернулся домой с подбитым глазом, – закончила королева. – С какой стороны ни посмотри, везде успехи. Для всех, кроме бывшего помощника нашего посла в Аттолии.

* * *

Комната была небольшая, с картинами на стенах, а низкий потолок, покрытый изящной резьбой, делал ее на вид еще меньше. Сидеть было негде, кроме как на полу, и поставить лампу тоже некуда, поэтому Седжанус дожидался отца стоя.

– Меня тут быть не должно, – сказал он, когда тот появился. – Нам не следует встречаться.

– Докладывай, – буркнул Эрондитес.

– Дела идут успешно, – пожал плечами Седжанус. Лампа у него в руке шевельнулась, и по комнате бешено заметались тени. Казалось, сатиры на стенах пляшут и скалят зубы. – Не осталось ни одного лакея, который не навлек бы на себя недовольство короля. Он готов прогнать их всех.

– Рановато, – сказал Эрондитес. – Еще не пришло время их прогонять. Пусть сначала возьмет любовницу, и она подскажет ему, кого выбрать в новые лакеи.

– Ты добился меньших успехов, чем я, – заметил Седжанус.

Барон сердито сверкнул глазами:

– Она хороша собой, недавно овдовела, а этот болван упрямо танцует с ее сестрой.

– Тогда почему бы не использовать сестру, раз король положил глаз на нее?

– Она читает пьесы. Вышивает. Она бесхитростна, не замужем и для нас бесполезна. Ее сестра дважды овдовела и прекрасно сможет водить короля за нос. Любовницей должна стать она. Я велел их отцу поколотить обеих, особенно младшую. Она больше не станет танцевать с королем. А ты?

– Что – я?

– Я не желаю, чтобы тебя тоже выгнали. Ты единственный из лакеев должен остаться.

– Будь уверен, – сказал Седжанус. – Он меня не отпустит.

– Я слыхал иначе.

– Он во всем полагается на меня. Другие лакеи не понимают этого, но мы с королем стали союзниками, и наша дружба крепнет день ото дня. Он выгонит остальных, а меня не тронет.

– Уж постарайся, – предостерег барон.

– Да стараюсь, стараюсь, – ответил Седжанус.

Они ушли. Эвгенидес осторожно пошевелился. Он сидел, скрестив ноги, на балке над изящным, ажурным резным потолком, скорее даже не потолком, а горизонтальной ширмой. Оттуда, из темноты, ему открывался прекрасный вид на комнату, расположенную очень удобно – в стороне от нахоженных путей, но недалеко от королевских покоев. Лишенная мебели, слишком тесная для использования в любых добропорядочных целях, она неизменно пустовала. Архитектором, придумавшим ее и приказавшим сделать ложный потолок из резной ширмы, был пра-пра… много раз прадед Эвгенидеса. Он назвал ее «комнатой для заговоров».

Неслышный, как сова, Эвгенидес пробрался в свои покои и лег в постель. В темноте прошептал про себя:

– Значит, Седжанус – мой лучший друг. Странно, что я об этом не догадываюсь. А бедная Хейро страдает за то, что танцует со мной. Седжанус, дорогой мой Седжанус, что же ты затеял?

* * *

На следующий вечер он опять танцевал с Хейро, младшей сестрой дамы Темис.

– Получилось очень красиво, – сказал он ей.

– Простите, ваше величество, о чем вы?

– О том, как ты пыталась уклониться от танца со мной, повернув дело так, что мне пришлось тебя уговаривать. Очень точный расчет.

Рисунок танца ненадолго разделил их. А когда они снова встретились, он сказал:

– Знаешь, я слышал, что тебя называли бесхитростной.

– Не понимаю, о чем вы говорите, ваше величество.

– Он тоже не понимал, – произнес король.

– Ваше величество?

– Дорогая моя, тебя больно побили?

Она слегка споткнулась. Он подхватил ее под руку:

– Ты устала. Позволь проводить тебя к креслу. – Танцоры вокруг них расступились, и он вывел ее. – Я могу закончить танец с твоей сестрой.

Ее пальцы сильнее сжали его руку.

– Всего один танец, дорогая, – сказал король. – Потом мы продолжим, честное слово. Я не могу допустить, чтобы тебя били за то, что ты ограждаешь меня от весьма хищных когтей твоей сестры. Только не понимаю, почему, на твой взгляд, я достоин такого спасения.

– Может быть, потому, ваше величество, что у меня есть глаза, – ответила Хейро.

Эвгенидес на миг стушевался.

– Значит, мне теперь придется внимательнее смотреть по сторонам? И ты расскажешь своему отцу, как хорошо и полезно, когда к одной из его дочерей, пусть даже не к той, к которой следует, проявляет внимание сам король. Можешь на меня рассчитывать, если это спасет тебя от побоев. – Он склонился над ее рукой.

Король почувствовал, как она дрожит, оглянулся через плечо и увидел, как к ним направляется ее отец.

– Он непременно поинтересуется, что же во мне так восхищает вас, – сказала Хейро.

– Ну, это просто, – ответил король Аттолии. – Скажи ему, что мне понравились твои сережки.

– Возможно, вашему величеству захочется потанцевать с моей подругой, дамой Эвнисией. Очень красивая девушка, – торопливо сказала Хейро.

– Люблю красивых девушек. С кем еще?

Она назвала еще несколько имен, но вдруг умолкла. Приблизился ее отец, и вид у него был очень грозный.

– Твоя дочь сказала, что плохо себя чувствует, – высокомерно заявил король, – и предложила закончить танец с ее сестрой.

Отцовский лоб разгладился. Барон увел свою младшую дочь. А король продолжил танец с дамой Темис.

* * *

Две недели спустя Костис сидел на крыльце возле столовой и грелся на солнышке, проникавшем в щель между высокими, тесно стоящими корпусами. Это продлится недолго. Солнце с бесконечным терпением плыло по небу, и тень медленно ползла вверх по ступенькам. Скоро она доберется до него, и придется либо передвинуться вслед за солнцем, либо мерзнуть. Если повезет, то решать не понадобится: очень скоро Аристогитон сменится с караула и придет сюда. Они с Костисом получили трехдневный отпуск и собирались в горы поохотиться.

Костис уже упаковал свои вещи и почти весь день сидел и ждал. Арис был очень занят своими новыми обязанностями, а жизнь Костиса внезапно наполнилась бездельем.

Телеус объяснил, что его положение пока еще не определено, а на будущее рассматриваются разные варианты. Может быть, его переведут в приграничную крепость на севере, возможно, даже вернут прежнее звание и дадут под командование взвод. Это вселяло надежду, и дни тянулись, наполненные тревожным ожиданием. А тем временем он продолжал нести службу в качестве лейтенанта по особым поручениям, и обязанностей было немного: составлять графики да следить за маршировкой курсантов в учебных казармах.

Тень подползала ближе. Послышались быстрые шаги. Костис поднял глаза, ожидая увидеть мальчишку с каким-нибудь срочным посланием, но из-за угла в узкий двор выбежал кто-то из собачников – судя по мундиру, помощник псаря. Запыхавшись, он остановился перед Костисом:

– Хозяин послал меня за помощью. Охотничьи собаки вырвались. Среди них есть течные суки, и кобели дерутся. Мы не можем сами загнать их в псарный двор. Нельзя ли позвать на помощь гвардейцев? Хозяин боится, что король перебьет всех собак и его заодно.

Костис отправил его в кабинет дежурного офицера, потом собрал бездельников из ближайшего обеденного зала и повел к псарне.

Гвардейцы прошагали через дворцовые коридоры и вышли на террасу. Широкая лестница вела оттуда к охотничьему двору.

– К чему так торопиться? – проворчал кто-то. – Зачем портить хорошую шутку?

– Потому что для главного псаря это никакие не шутки, – сказал Костис.

– И для нас не шутки, – сказал кто-то во дворе.

Там, внизу, творилось что-то несусветное. Лаяли и рычали разъяренные псы. Сквозь оглушительный гвалт едва пробивались крики людей. Псари с палками и веревками пытались отделять от своры одну собаку за другой и выводить их сквозь открытые ворота на псарный двор. Им на помощь уже прибежала дворцовая стража. Несколько человек стояли на лестнице ниже портика и отлавливали собак, выскочивших из общей суматохи. Охотничий пес ростом ниже, чем по пояс, но выше, чем по колено взрослому человеку, и весит всего лишь вполовину меньше. Схватить такого зверя и удержать, не попав под укус, – дело непростое, и псарям действительно было не до смеха.

Один из псов помчался по лестнице навстречу Костису, явно метя в открытые дворцовые двери. Костис и его спутники закричали, замахали руками, отгоняя пса. Тот метнулся обратно.

– Закройте эту дверь! – заорал Костис, перекрывая гвалт. Двое гвардейцев повернули огромные двенадцатифутовые створки и отрезали дворец от охотничьего двора.

Потом Костис пошел проверить другие выходы. Их было четыре – двое больших ворот и две маленькие арочные калитки. Одни из больших ворот стояли распахнутыми, за ними находились псарня и конюшня. Обычно через эти ворота животных выводили во двор и готовили к предстоящей охоте. Другие ворота выходили через внешнюю стену дворца на дорогу, ведущую к королевским охотничьим угодьям. Они стояли закрытыми, но по обе стороны от них поднимались лестницы на дворцовые стены. Костис увидел, что гвардейцы уже перекрыли эти лестницы и вверху, и внизу. Отчаянно жестикулируя, Костис отправил нескольких человек закрыть выходы в дворцовый сад. Потом, крича во все горло, послал людей в конюшню за вилами, граблями и метлами. Нечего было и думать загнать псов по одному до появления короля. Придется вытолкать всю обезумевшую свору в конюшенный двор и разбираться там.

Трудно было сказать, сколько времени у них осталось в запасе, однако Костис предположил, что король должен появиться очень скоро, иначе неизвестные шутники не выпустили бы собак.

Два сцепившихся рычащих пса подбили его под колени, и он чуть не упал. Помог главный псарь – подхватил под локоть. Костис объяснил ему свой замысел, и они, разделившись, стали выстраивать псарей и солдат в кольцо вокруг собак. Вооружившись метлами и граблями, они встали плечом к плечу и стали постепенно вытеснять псов в ворота на конюшенный двор. Из дворца на помощь прибежал еще взвод гвардейцев. Поглядев налево, Костис с удивлением увидел Аристогитона – тот с мечом в руке подталкивал собак.

– Что ты тут делаешь? – закричал Костис.

– Чего?

Собак постепенно сбивали в плотную груду, лай понемногу менял тональность. Костис попытался еще раз:

– Я думал, ты в карауле.

– Так и есть, – подтвердил Арис.

– Где король?

– В саду. Должен был поговорить с секретарем военного флота, но тот отменил встречу. Мы оставили его в саду и пришли сюда помочь. – Арис кивком указал на арочную калитку за спиной.

Гвалт стихал, они уже могли переговариваться, не крича, однако все равно приходилось говорить громко.

– Кто отменил встречу? Король?

– Нет, секретарь.

Если король не должен был проходить через охотничий двор, то зачем спустили собак? Кто-то заранее знал, что секретарь намеревается отменить встречу. Колени Костиса догадались обо всем быстрей, чем голова. Они подкосились, к горлу подступила тошнота. Костис поднял глаза на дворцовую стену – стоявшие там гвардейцы преграждали путь отбившимся псам и смотрели во двор, а не в сад. У него затряслись руки.

– О мой бог, – воззвал он к Мирасу. – Мой бог, мой бог.

– Ты что? – Арис до сих пор не понимал.

Костис выронил грабли и схватил его за плечи:

– Где ты оставил короля?

– В аллее, сразу за фонтаном с наядой и зеркальным прудом. А что случилось? У входа я поставил Легаруса.

– А с другого конца?

– Там ворота. Они заперты. Костис, успокойся, ради бога, ворота заперты, и от них до гвардейцев на стене меньше пятнадцати футов.

У Костиса зародилась надежда.

– Они знают, что король в саду? Ты им сообщил?

Нет, Арис этого не сделал.

– Приведи своих людей. Дай меч.

Костис сдернул с Ариса пояс с пряжкой и ножны с мечом, стал озираться по сторонам, высматривая в толпе Телеуса. Туда надо идти с гвардейцами.

Услышав его крик, Телеус поднял голову. Встретился глазами с Костисом, потом обернулся к гвардейцам на стене и с одного взгляда охватил всю картину. Костис уже бежал с обнаженным мечом в одной руке и ножнами в другой. Скорей, к ближайшей калитке в сад!

Этот сад был не похож на маленький, уютный садик королевы. Он был гораздо обширнее. Раньше Костис и не замечал, как он велик и сколько в нем бессмысленных препятствий: кусты, фонтаны, извилистые тропинки среди клумб высотой по пояс. Тут невозможно передвигаться быстро. А надо спешить!

«Если он насмерть подавится костью, я и глазом не моргну». Оказывается, это не так.

На бегу Костис молился. Воззвал к Мирасу, своему богу-покровителю, и к Филии, богине милосердия, чтобы уберегла короля от беды.

– Молю, богиня, сделай так, чтобы с этим паршивцем ничего не случилось, – твердил он. – Пусть все будет хорошо. Пусть это окажется ошибкой. Пусть я буду выглядеть как дурак, только сохрани его, и я положу на твой алтарь десять золотых кубков.

Боги наверняка знали, что короля сумеет одолеть даже младенец со столовой вилкой. Что он сможет сделать против наемного убийцы, заточенного, словно острый меч, взращенного для одной цели – нести гибель? Оставалось лишь молиться. Только бы не опоздать…

Кровь на цветах, кровь на зеленой траве, кровь распускается, как роза, в безмятежной воде фонтана. Мысленным взором Костис видел это словно наяву. О чем подумает король, увидев убийц? Позовет свою гвардию, и рядом не окажется никого, кроме Легаруса.

Ноги Костиса бешено колотили по тропинке. Путь преградила лестница, спускавшаяся к длинному прямоугольному зеркальному пруду, и Костис просто спрыгнул с верхней ступеньки в самый низ, а на дальнем конце пруда взбежал вверх через несколько ступенек. Сзади кто-то споткнулся. Вскрик, плеск.

Свернув за живую изгородь, он очутился лицом к лицу с Легарусом. Тот услышал бег и отошел от входного проема в живой изгороди. В руке он держал обнаженный меч, и Костис чудом не напоролся на него.

– Прочь с дороги! – взревел он, и Легарус в смятении отпрянул.

– Аттолия! Аттолия! – закричал Костис, предупреждая, и помчался вдоль изгороди. Запыхавшись, добежал до просвета и ввалился туда.

Король сидел на каменной скамье в дальнем конце аллеи, среди высоких живых изгородей и клумб. Перед ним плескался фонтан с неглубоким бассейном. Скрещенные ноги короля были закинуты на плиточный край фонтана. Наверняка любовался отражением облаков в воде или смотрел на рыбок. Насмешливо улыбнулся – Костис мечтал увидеть эту улыбку, – выгнул бровь. Вся эта паника, вся эта беготня оказались не нужны. Король спокойно сидел у фонтана, рядом никого не было, и Костис, стоя среди живых изгородей с обнаженным мечом в руке, выглядел как идиот, испугавшийся собственной тени.

С королем ничего не случилось, и он, как обычно, посмеялся над Костисом. Но тому было все равно. У него словно гора с плеч свалилась. Он наклонился, переводя дыхание. Не выпуская меч, уперся руками в колени и улыбнулся в ответ. И в этот миг появились убийцы.

* * *

Они наверняка прятались в кустах, но для Костиса возникли словно ниоткуда. Только что их не было – и вот уже громоздятся над худенькой фигуркой на скамье. Костис завопил что-то нечленораздельное, кинулся по аллее, но толку от этого не было. С тем же успехом он мог оставаться в охотничьем дворе. Дело было безнадежным с самого первого шага. И не успел он преодолеть и половины длинной, узкой аллеи, как все было кончено. Для него работы уже не осталось.

Он подошел ближе к фонтану, и ноги сами собой замедлили шаг. В оцепенении уставился на бездыханное тело и расплывающиеся облака крови. Все было и так, и совсем не так, как он себе представлял. На гравиевой дорожке тоже лежало тело. И на траве алела кровь. Но кровь эта была не королевская. И тело тоже. Костис услышал за спиной шаги, обернулся и увидел Телеуса. Тот промок насквозь – упал в зеркальный пруд. Вид у Телеуса был ошарашенный. Дружно они посмотрели на лужу крови у ног, затем обернулись к королю. Тот стоял к ним спиной, уперев руку в бок.

– Ваше величество? – еле слышно прошептал Костис.

Король обернулся. Его смуглая кожа побелела так, что шрам на щеке показался темным. Аж позеленел, как однажды выразился Седжанус. Но не от страха. А от гнева.

Король очень тихо произнес:

– Я полагал, что, взойдя на престол, буду избавлен от необходимости убивать самому. Видимо, это было заблуждением.

Телеус и Костис застыли, как парковые статуи.

– Телеус, где моя охрана? – Он все еще говорил тихо. Три человека мертвы, а он даже не запыхался, отметил Костис. – Где моя охрана? – заорал король.

В наступившей тишине было слышно, как в кустах испуганно зачирикали птицы.

– Здесь, ваше величество. – У входа в аллею появился Аристогитон со своими людьми.

– А где они были? – Эти слова, сказанные едва ли не шепотом, король адресовал Телеусу.

– Их отвлек лай собак, выпущенных в охотничий двор, ваше величество. Они пошли помочь загнать собак до вашего возвращения во дворец, – очень спокойно ответил Телеус.

– Понятно. – Эвгенидес посмотрел на труп у своих ног. – Пусть наведут здесь порядок. Вон тот, – он указал на лежащего дальше всех, – возможно, еще жив. Вы с Костисом отведите его, пусть допросят и выяснят, кто его послал. А я пойду во дворец… Псов загнали, уже можно… И принесу королеве свои нижайшие извинения. – И шагнул к тропинке.

– Вашему величеству нельзя оставаться одному, – возразил Телеус.

Эвгенидес оглянулся:

– Я признателен, Телеус, за такую заботу о моем здоровье, но она немного запоздала.

– Прошу вас, – смиренно взмолился капитан. – Возьмите Костиса и взводного командира.

Эвгенидес задумался.

– Ну хорошо, – нехотя согласился он.

* * *

Телеус подозвал к себе Аристогитона и его людей. Костис дождался, пока капитан отдаст взводному приказы, потом вместе с Арисом догнал короля, уже направившегося к дворцу. Шел он медленно, все еще упираясь рукой в бок. Костис никогда раньше не замечал в нем такого достоинства. Однако величественность слегка померкла, когда он догнал короля и услышал, как тот вполголоса ругается. Король был не столь изобретателен, как обычно, и, когда дошли до зеркального пруда, он уже просто повторял снова и снова одну и ту же фразу.

Шли они медленно, и у Костиса было достаточно времени, чтобы подумать над своим обещанием богине Филии. Десять золотых кубков.

Если собрать все деньги, какие у него есть, и добавить то, что он сможет занять у ростовщиков в городе, хватит на один золотой кубок. Отец, возможно, наскребет еще на один. Жрецы не станут требовать все десять кубков разом. Но если Костис станет слишком долго тянуть или погибнет, не успев выполнить обещание, то богиня будет недовольна. И недовольство это распространится на его семью, а значит, можно уговорить дядю раскошелиться еще на два кубка, может быть, даже на три. Если случится неурожай или появятся другие признаки гнева богини, он, возможно, опустошит семейную кубышку и приобретет четыре кубка. И все равно еще четыре останутся неоплаченными, к тому же Костису ужасно не хотелось просить денег у дяди.

Он имел в виду полновесные винные кубки, выкованные из золота и украшенные фигурками. Если вместо этого предложить богине церемониальные кубки, более мелкие и самые простые, деньги удастся растянуть. Может быть, их хватит на три малых (крохотных) кубка, и отец добавит еще три. И если экономить каждый грош, носить только армейскую одежду и питаться только тем, чем кормят в столовой, – это довольно сытно, хоть иногда и попадаются червяки, – и ни разу не спустить ни медяка в таверне с друзьями, то лет через десять-пятнадцать он, возможно, сумеет расплатиться за оставшиеся четыре (очень маленьких) кубка. А можно просто забыть о клятве и понадеяться, что богиня ничего не заметит.

Король дошел до лестницы, спускавшейся к зеркальному пруду, и у верхней ступеньки остановился. Слегка повернулся к Костису, все так же прижимая руку к боку.

Костис, сгорая от стыда, в ужасе ахнул:

– Нет! Нет! Я добуду десять кубков, честное слово!

Камзол у короля был светло-золотистым, словно горы под осенним солнцем, и расшит атласными нитками в цвет. А туника под ним – контрастного цвета, темно-ежевичная. Кровь на ней не была заметна, однако просачивалась между пальцами, и по тыльной стороне ладони, словно смятая паутина, расползалось яркое пятно.

– Костис, – терпеливо сказал король, будто разговаривал с сумасшедшим, – на лестнице мне понадобится помощь.

Ну конечно. Лестница. С такой раной в боку ходить по ступенькам трудно. Костис взял себя в руки, поглядел на Ариса – тот побледнел не хуже короля.

– Сходи за лекарем, – велел он.

– Нет! – резко возразил король. И Костис, и Аристогитон удивленно обернулись к нему. – Ох, проклятье всех богов, – тихо пробормотал король. Хотел провести ладонью по лицу, поднял руку, увидел кровь и снова уперся в бок. Осторожно обернулся и окинул взглядом стены дворца. На сторожевых дорожках вдоль крыши виднелись головы и плечи зрителей. Король оглянулся на стены, окаймлявшие двор. Еще больше народу.

– Так-так, – сдался он. – Ладно, иди за лекарем. Пусть ждет меня в моих покоях.

Арис ушел.

Эвгенидес стоял, склонив голову и ссутулившись.

– Костис, сколько кубков? – спросил он, не поднимая головы.

Костис зарделся:

– Десять.

– Серебряных?

– Золотых.

– За меня – десять золотых кубков? – Он удивленно поднял голову. – Мне казалось, ты меня терпеть не можешь.

– Так и есть.

Эвгенидес хотел рассмеяться, но вместо этого охнул. Костис ухватил его за плечи, поддерживая.

– У меня суеверный страх перед падением, – признался Эвгенидес. – Можно я положу тебе руку на плечо, пока спускаемся?

Костис наклонил голову и подставил плечо.

Король не шелохнулся.

– Не та рука, – сухо поправил он. Ему приходилось зажимать рану левой ладонью, потому что правой не было.

Смущенный Костис зашел с другой стороны. Рука короля тяжело легла на плечи. Костис выпрямился, и крюк оказался прямо перед глазами. Он впервые увидел лезвие, острое как бритва. На нем темнела кровь, и край манжеты на королевском камзоле промок насквозь.

Костис поморщился и отвел глаза от этого оружия, заменяющего королю потерянную руку. Внезапно получилось, что он смотрит королю прямо в лицо. Эвгенидес ответил ему мрачным взглядом, и в глазах его стояла тьма, такая густая, что Костис не смог в нее проникнуть. И на миг увидел – нет, не то, что спрятано в глубинах этих глаз. Он всего лишь понял, что там таится нечто, чего король не намерен открывать. То, что предназначено отнюдь не Костису. Понять короля было невозможно, однако Костис знал: за этого непостижимого короля, равно как и за королеву, он готов пойти хоть к черту в пекло. Если, конечно, они оба одновременно не дадут ему приказы идти в разных направлениях. Как он поступит в таком случае, Костис не знал.

* * *

Рука короля крепче нажала на плечо. Костис очнулся от раздумий и стал спускаться по лестнице.

Левая нога короля неудачно опустилась на ступеньку. Король тихо вскрикнул.

Костис потянулся поддержать его, и, должно быть, на лице отразилась тревога.

– Надеялся уйти от расплаты за эти кубки? – спросил король.

Костис отдернул руку, и король расхохотался:

– Миниатюрные?

– Полновесные, – упрямо заявил Костис.

– За то, чтобы меня не поцарапали? – Он остановился перевести дух. – А меня поцарапали, и очень больно.

– Сам не знаю. Я молился, чтобы с вами ничего не случилось, ваше величество.

– Это уже более двусмысленно, – заметил Эвгенидес. – Чтобы освободить тебя от этой клятвы, мне придется умереть.

– Я достану эти кубки, ваше величество.

Король покачал головой:

– Тебе придется зарабатывать на них всю жизнь.

С этим долгом Костису никогда не расплатиться. Уж лучше бы пойти к черту в пекло, но это, к сожалению, невозможно. Странное ощущение – так сердиться на кого-то и одновременно питать преданность.

– Достану, – коротко ответил Костис.

– Костис, у меня нет слов.

– Не заметно, ваше величество.

Вся его жизнь – а в последние две недели она, казалось, начала восстанавливаться – снова полетела под откос. Не хватало только, чтобы король над ним посмеялся.

Они шли вдоль зеркального пруда. Там, куда свалился Телеус, среди водяных лилий темнела черная прогалина. У края бордюра скопилась и уже подсыхала на солнце вода, стекавшая с капитана, когда он вылезал. На берегу лежала, уходя стеблем в воду, смятая кувшинка.

Эвгенидес снова неуверенно начал:

– Поскольку ты сделал это ради моего блага, мы могли бы переадресовать долг в королевское казначейство.

Десять золотых кубков – королевский казначей этого даже не заметит. Костис кашлянул.

– Ты чего? Я не хотел тебя обидеть.

Костис покачал головой:

– Нет, ваше величество, я не обиделся. Благодарю, ваше величество.

– Какой богине надо их посвятить?

– Филии.

Это аттолийская богиня. Не из тех, кому поклоняется Эвгенидес.

– Понятно. Хорошее дело – заручиться поддержкой всех, кого удастся. Рано или поздно может пригодиться.

Костис верил в своих богов, молился своим богам и приносил им жертвы, но Эвгенидес, говорят, не только верил в своих богов, но и беседовал с ними и получал ответы. От этой мысли Костису стало не по себе. Может, в незапамятные времена боги и ходили по земле, но Костис предпочитал думать, что они сидят тихонько в своих алтарях. Так как-то спокойнее.

– Конечно, при условии, что я останусь жив, – добавил король. – Я в этом не уверен. – Он вздохнул. – Может, я и до спальни своей не доберусь.

Что-то не похоже это на предсмертную агонию, подумал Костис и, когда они дошли до невысокой лестницы по дальнюю сторону зеркального пруда, еще раз уверился в этом. Человек на грани гибели не сможет так искусно громоздить многоэтажную брань, витиевато сплетая непристойные слова и ни разу не повторившись от нижней ступеньки до верхней.

Но гораздо сильнее он встревожился, когда на подходе к охотничьему двору шаги короля замедлились, и это не сопровождалось ни бранью, ни жалобами. Потом Костис услышал доносившиеся из-за стены голоса и понял, что короля остановила не боль, а пестрая толпа, хлынувшая навстречу.

Гвардейцы, знать, слуги – все бежали напролом через клумбы с цветами.

Эвгенидес что-то произнес. Костис склонился и прислушался.

– Р-р, р-р, гав, гав, гав, тяв, тяв, – бормотал король.

Их тотчас же окружили. Отовсюду обрушились голоса, со всех сторон надвинулись чужие лица. Руки – Костис не видел чьи – тянулись к королю и пытались увести. Костис отшатнулся, король в ярости заорал. А вдруг в толпе скрывается человек, решивший закончить то, что не удалось наемным убийцам, подумалось Костису.

– Эй! – громко окликнул он хорошо одетого человека средних лет, который стоял перед ним, но смотрел на короля. – Эй! – повторил Костис, и тот обернулся. Костис уперся ладонью ему в грудь и толкнул. Напрягая все мускулы руки и спины, он напирал, словно тараном, и наконец тот, пятясь, наткнулся спиной на своего соседа, стоявшего позади, и оба повалились наземь, размахивая руками. Остальные, как могли, попятились, чтобы их не зацепило, и стали оттеснять тех, кто стоял еще дальше. Перед Костисом расчистилось небольшое свободное пространство.

Поодаль от толпы стояли гвардейцы. Они, как и дворцовые слуги, на этом спектакле были всего лишь зрителями. Им не полагалось без приказа подходить близко к королю. Почти всех их Костис знал если не по имени, то хотя бы в лицо. И доверял им гораздо больше, чем голосящим вокруг дворянам.

– К королю! – закричал он. Гвардейцы изумленно взглянули на него, желая убедиться, к ним ли он обращается, и стали проталкиваться сквозь толпу. – Не подпускайте никого близко, – велел им Костис и повел короля. У того подкашивались ноги, Костис чувствовал, как он весь дрожит. Какой смысл держаться извилистых тропинок, если цветы все равно уже смяты, подумал Костис и пошел напрямик к калитке в охотничий двор.

Вдруг король запыхтел. Задыхается, что ли? Костис в тревоге склонился к нему – и выругался. Король смеялся.

– Знаешь, кого ты только что опрокинул? Барона Анакритуса.

– Не знаю. И знать не хочу. Где ваши лакеи? – с горечью спросил Костис.

– Я их отпустил, когда вышел прогуляться. Не сомневаюсь, прямо сейчас кто-то им рассказывает, какую потеху они упустили. Скоро придут сюда.

– Поторопились бы уж.

– Не терпится спихнуть меня с рук?

– Ну почему вы не можете вести себя как подобает королю? – прошептал Костис ему на ухо.

* * *

Наконец они добрались до охотничьего двора.

– О боги, опять лестница, – простонал Эвгенидес.

Костис вздохнул. Впереди короля ждет долгий путь и еще много лестниц. Королевские покои находились на дальней стороне дворца. Лучше, наверно, найти ближайшую лестницу и подняться на крышу. По сторожевым дорожкам он быстрее доберется до цитадели, там спустится и снова поднимется в свои покои.

Рассчитывая, что до самых покоев короля проводит кто-нибудь другой, Костис всмотрелся в первую из предстоящих лестниц. Она поднималась из охотничьего двора к портику, ведущему во дворец. Эвгенидес смотрел под ноги и не заметил, как приблизилась королева.

Она вышла из дворца впереди целой свиты служанок, силящихся поспеть за ней. Все, кто стоял на лестнице, молча уступали ей дорогу, а она смотрела только на короля. Он так и не поднял глаза. Держась очень прямо, она неслышно спускалась по ступенькам. Охрана расступилась, пропуская ее.

Она протянула руку к Эвгенидесу, коснулась его щеки. Он отпрянул, как испуганный олень, так внезапно, что Костис, державший его, чуть не упал. Королева отдернула руку, словно обожглась.

Все, кто стоял вокруг, дружно ахнули, и наступила тишина. Во дворе все застыли, даже воздух был недвижим. Королева сверху вниз смотрела на короля, а король смотрел себе под ноги. У Костиса зашлось сердце – и за короля, и за королеву, и за себя. Трудно хранить преданность двоим правителям одновременно.

Королева хотела медленно отступить на одну ступеньку вверх, но король схватил ее за руку и подтянул к себе. И Костиса тоже подтянул. Костис был намного выше короля, и ему было нелегко сохранять равновесие, подставляя плечо. Он осторожно переступил ногами, потом еще раз, потому что король отпустил руку Аттолии, схватил ее за рукав у локтя и притянул к себе.

Король коснулся рукой ее щеки и поцеловал. Не так, как целуются чужие друг другу люди, даже не как жених и невеста. Так мужчина целует свою жену. И когда поцелуй закончился, король закрыл глаза и опустил голову ей на плечо, словно искал отдохновения, словно в конце тяжелого дня вернулся домой.

– Я не приказал обыскать сад, – сказал он. – Прости.

Костис не сразу заметил, что стоит разинув рот. Закрыл. Отойти в сторону он не мог, потому что рука короля соскользнула бы с его плеча. Все, что он мог, это отвернуться. Его взгляду открылся двор, полный людей, которые чуть позже, чем он, осознали, что стоят с раскрытыми ртами. Так много озадаченных лиц сразу он никогда еще не видел. Костис рассмеялся бы, но сам был слишком потрясен.

– Прости, если вспугнула тебя, – тихо произнесла Аттолия.

– Да не то чтобы вспугнула, – отозвался Эвгенидес. – Ты меня перепугала до чертиков.

Аттолия плотно сжала губы и упрекнула:

– Не следует признаваться в этом вслух.

– Трудно отрицать, – согласился Эвгенидес. Костис услышал в его голосе улыбку.

– Ты сильно ранен?

– Ужасно, – ответил король бодрым здоровым голосом. – Можно сказать, выпотрошен. Еще мгновение – и мои внутренности станут наружностями, прямо вот тут, перед тобой, и никто этого даже не заметит. – Он опять потянулся к ее лицу, чтобы стереть следы крови от своих собственных пальцев, но сделал только хуже. – Моя прелестная королева. На тебя любуется весь двор, и я их прекрасно понимаю.

И верно, смотрели все. Королева обернулась. Ее взгляд пронесся над толпой, как серп над пшеничным полем. Со всех сторон захлопывались рты. По толпе пролетел шелест, словно каждый старался укрыться за чьей-нибудь спиной. Королева перевела взгляд на короля – тот ухмылялся во весь рот.

– Где твоя свита? – спросила она и впервые посмотрела на Костиса и других солдат. Ее взгляд стал пристальным. – Где твоя охрана?

– С Телеусом, – поспешно отозвался Эвгенидес. – Костис и вот эти оказались, к счастью, под рукой. А остальных я оставил прибраться.

– Понятно. И все равно нечего тут торчать. – Она сделала знак одному из гвардейцев. – Поднимите его.

– Я и сам могу идти, – ответил король.

– Может быть, принести носилки? – как ни в чем не бывало предложила королева. – Ты смог бы лечь.

– Как Онеис, когда его уносили с поля брани? Нет уж, не надо. – Эвгенидес сильнее прижался рукой к шее Костиса, и они тронулись в путь вверх по лестнице.

Глава восьмая

Короля уложили на кровать. На пути через цитадель толпа, сопровождавшая его, постепенно рассеивалась, и у последней лестницы он наконец разрешил гвардейцам взять себя на руки. И еще обвинил в том, что они, лентяи, не предложили этого раньше. А на укоризненный взгляд Костиса ответил:

– И нечего на меня так смотреть, Костис, я смертельно ранен. И поэтому заслуживаю хоть капельку внимания.

В комнате было полно народу, и все разговаривали. Те, кто знал подробности покушения, делились сведениями. Гвардейцы постепенно подтягивались к лейтенанту, ожидавшему в кордегардии. Королева у дверей разговаривала со служанкой, вытиравшей с ее щеки следы окровавленных пальцев короля. В кордегардии ошивались еще несколько зевак, сумевших просочиться мимо гвардейцев у каждой двери на пути сюда. Но постепенно, один за другим, все умолкали. От кровати по всей комнате расползалась тишина.

Притих даже король. Измученный, обессиленный, он лежал, блаженно обмякнув, и не издавал ни звука. Кожа на скулах натянулась. Мокрые от пота волосы прилипли к лицу, глаза были закрыты. Рука, сжимавшая тунику, расслабилась и соскользнула набок, открывая то, что прежде было тщательно спрятано под скомканной тканью.

Ударом ножа туника была рассечена от бока до бока. Края ткани разошлись, и те, кто стоял у кровати, только сейчас осознали, как много крови впиталось, незаметно для всех, в верхнюю часть королевских панталон. Рана была не просто порезом на боку. Она начиналась около пупка и рассекала весь живот. Если задета стенка кишечника, король умрет от заражения в считаные дни.

Он ведь должен был хоть что-то сказать, подумалось Костису. Так почему же молчал? Но нет, на самом деле король не молчал. Он стонал и жаловался всю дорогу, на каждом шагу, а они не слушали. Если бы он держался стоически и утверждал, что ему совсем не больно, то сейчас весь двор был бы в панике, а эддисские солдаты уже выступили бы в поход. Он намеревался всех провести, и ему это удалось. Это заставило Костиса задуматься: а многое ли на самом деле хочет скрыть стоик, когда безуспешно делает вид, будто ему не больно.

Король, должно быть, тоже заметил, что наступила тишина. Он открыл глаза. Все вокруг смотрели на его живот, а Костис смотрел в лицо. Заметил, как король обвел глазами комнату, устремил взгляд на кого-то у дверей, и понял: король вовсе не пытался перехитрить весь дворец или успокоить эддисцев. Он скрывал тяжесть своей раны только от одного человека. От королевы.

Костис наблюдал, как подобрался король, когда к кровати приблизилась королева. Старался выглядеть – трудно поверить – самоуверенным.

– Вот видишь, – сказал он, не выходя из роли. – Я же говорил, что стою на пороге смерти.

Но теперь он уже не мог их обмануть – ни Костиса, ни королеву. Ее глаза сощурились, руки сжались в кулаки. Она не испугалась, а разозлилась. Вряд ли он сейчас сумел бы успокоить ее, сказав, что рана несерьезна. Костис видел: он с трудом сдерживает стон. Король открыл рот и хотел что-то сказать.

– Не такая уж она и глубокая, – послышался голос эддисского посла. Он подошел к постели с другой стороны и склонился над раной. Взгляд у посла был скептический и чуть ли не разочарованный.

От Эвгенидеса ничто не укрылось. Он резко повернул голову.

– Она… страшно… глубокая! – возмущенно выпалил он.

Лакеи отпрянули, потом заулыбались.

– Ваше величество, – снисходительным тоном заявил Орнон. – Я видал у вас царапины и поглубже. От пряжки для плаща.

– Даже с пряжкой управиться не может, – буркнул кто-то из лакеев.

– Я же не сам ее застегивал, – огрызнулся король. Потом повернулся обратно к послу: – Орнон, мне понравилось, как ты за меня испугался. Пусть даже на миг.

– Прошу прощения, ваше величество, – отозвался Орнон, – но, насколько помню, вам доводилось быть куда ближе к смерти, чем сейчас.

Король поднял глаза на королеву. Мнение Орнона, в отличие от слов короля, немного успокоило ее, однако во взгляде все равно читалось недовольство.

– Сомневаюсь, – сказала она. – Я бы тебя своими руками выпотрошила.

– Я же сказал, мне было так… – И вдруг король испустил безумный вопль, полный ярости и боли. Все, кто был рядом, подскочили. Кроме королевы. – Боги вас разрази, что это такое?

Лекарь, испуганно сжимая окровавленный тампон, ответил:

– Смесь аквавиты и целебных т-трав.

– Щиплет до чертиков, пиявка ты кровожадная! Не для того я оставил в горах этого мучителя Галена, чтобы ты занял его место!

– Прошу прощения, ваше величество, но это п-поможет избежать заражения.

– Лучше бы оно не так щипало. А ты в следующий раз предупреждай меня, когда хочешь намазать этой дрянью!

– Непременно, ваше величество. – Лекарь осторожно промокнул рану чистой тканью.

– Когда закончишь любоваться на мою рану, будь добр, забинтуй, – нетерпеливо сказал король.

Дворцовый лекарь, тощий нервный человечек, сосредоточенно сдвинул брови.

– Я бы наложил швы там, где разрез глубже всего. И в первую очередь сшил мышцы. – Он поднял глаза на королеву, дожидаясь разрешения.

– Не надо никаких швов, – настороженно возразил король.

– Потому что рана не очень глубокая, – послышался голос из толпы. Король окинул всех мрачным взглядом, но говорившего так и не нашел.

– Петрус много лет был моим личным лекарем, – сказала королева. – На средства королевской казны он открыл в городе благотворительную больницу и освоил там много новых медицинских приемов. Если он считает, что надо наложить швы, предлагаю довериться ему.

– Только вот здесь, – добавил лекарь. – С той стороны, где рана глубже всего. Если бы она была глубокой по всей длине, убийца мог бы прорвать брюшину.

– Что-что прорвать?

– Кишки.

– А, – сказал король и через мгновение заорал: – А-а-а! Что это? Шило?

– Нет, ваше величество, посмотрите сами, это очень тонкая игла.

– А по ощущениям это никакая не игла. Кажется, ты слишком часто зашивал людей, которые не могут заплатить, и… Ай! Ай! Ай!

Костис в ужасе закрыл глаза. Даже на смертном одре король не мог обрести хоть капельку достоинства. Слуги едва сдерживали хохот, а король не только не возражал – наоборот, он, кажется, ничего не имел против.

Губы королевы сжались еще плотнее.

– Простите великодушно, – беспомощно пролепетал лекарь.

– Хватит извиняться, давай быстрей.

– Ваше величество, я… – Казалось, Петрус вот-вот расплачется.

Из-за спины лекаря послышался твердый голос Орнона:

– Ваше величество огорчает своего лекаря.

Посол подошел ближе к кровати. Он и король впились друг в друга возмущенными взглядами.

Эвгенидес отвел глаза.

– Ну хорошо, – угрюмо буркнул он. – Скажите ему, пусть продолжает. – И громко, обиженно вздохнул.

Орнон ободрительно похлопал лекаря по плечу и отошел. Лекарь снова склонился над раной. Король скривился, но промолчал. Удивленный лекарь на миг поднял глаза, но тотчас же вернулся к работе, спеша закончить, пока этот прилив умиротворения не миновал.

Король лежал без движения и не издавал ни звука. Когда Петрус затянул первые швы, король набрал полную грудь воздуха и замер. Досчитав до десяти, медленно выдохнул и вдохнул опять.

Между Костисом и королевой стояли три человека. Костис отшвырнул их всех, как кегли, и успел упасть на колени перед королевой. В тот же самый миг она без чувств рухнула в его протянутые руки.

За миг до этого он уголком глаза заметил, что она побелела как мел и покачнулась. Понял, что она вот-вот потеряет сознание, но не успел ничего предпринять – сумел лишь поймать ее.

– Королева! – встревоженно крикнул кто-то, и король взвился, как дикий зверь, пойманный в капкан.

Он хотел сесть, и все, кто был рядом, кинулись его удерживать. Он боролся. У кого-то хватило разума крепко прижать к кровати острый, как бритва, крюк. Кто-то менее разумный попытался ухватить короля за другую руку и отшатнулся, держась за лицо.

– Мои швы, мои швы! – вопил лекарь.

– Ваше величество, ваше величество!

– К черту ваши швы! – рычал король. – Дайте встать!

Высвободив одну руку, он ухитрился сесть, но на него, наперебой крича, насели сразу несколько человек. Кто-то, получив увесистый пинок, свалился с конца кровати. Лекарь снова закричал, видя, как гибнет его работа.

Костис решил не вмешиваться в схватку. Он посмотрел на Орнона. Тот вышел вперед, схватил за волосы кого-то у королевской кровати и резко дернул. Человек с размаху сел, и Орнон тотчас же занял освободившееся место. Прижал раскрытую ладонь к лицу короля и резко толкнул того на подушку. Потом, не убирая руку, наклонился и прокричал прямо ему в ухо:

– С королевой все хорошо!

Эвгенидес затих. Все вокруг тоже замерли.

– Ирена! – позвал король.

– В обморок упала, только и всего, – сказал Орнон уже тише. – Очень много крови. Она женщина, и на нее это подействовало. Ничего удивительного.

Костис опустил глаза на женщину, лежавшую у него на руках. У нее есть имя. Ее зовут Ирена. Ему и в голову не приходило, что ее зовут не только Аттолия, у нее есть и обычное имя, но ведь и правда: держа ее на руках, он вдруг почувствовал, что она не только королева, но и человек, мало того – женщина. Внезапно Костису стало очень неловко, и он был рад, когда на помощь пришел Хиларион – взял королеву на руки и отнес в кордегардию.

Костис встал на ноги.

На кровати Эвгенидес беспокойно ворочался.

– Упала в обморок при виде крови? – переспросил он. – Нет, Орнон, моя жена на такое не способна.

– Твоей крови, – напомнил посол.

Эвгенидес посмотрел на крюк у себя на руке и задумался.

– Да, – сказал он наконец и, казалось, погрузился в воспоминания. В комнате наступила тишина. Костис увидел короля и королеву с новой, неожиданной стороны и пытался это осознать. Понимал, что все остальные погрузились в точно такие же мысли. Кроме, пожалуй, лекаря – тот так и стоял с иголкой и ниткой, в тревоге ожидая указаний.

– Продолжай уж, – велел ему король. Он словно и не заметил, когда лекарь стал снова накладывать швы. Смотрел только на дверь, туда, где исчезла королева, и заговорил, обращаясь к Орнону: – Знаешь, Орнон, в будущем я лучше стану огорчать лекаря.

Глава девятая

– Ваше величество, – прошептал Костис.

Эвгенидес открыл глаза, повернул голову на подушке. Костис стоял на коленях у кровати. В комнате было темно. Свет падал только через открытую дверь, возле которой караулили гвардейцы. Они впустили Костиса, ни о чем не спросив, словно и не заметили его. Понимали, зачем он пришел.

Король поморгал.

– Простите, что разбудил, ваше величество, но только вы можете помочь.

– Который час? – хрипло спросил король.

– Через час рассветет.

– Рано, значит, – прошептал король, – а не поздно.

– Ваше величество, она хочет всех казнить.

– Кого это – всех? – Его глаза лихорадочно горели.

– Капитана, моего друга Ариса, весь его взвод. Она их арестовала вчера днем, сразу, как вышла отсюда, и сказала, что на рассвете их казнят.

– Через час?

– Ваше величество, она произвела в капитаны старшего лейтенанта, но люди говорят, они под его началом служить не станут. – Костис затараторил: – Если можете, ваше величество, пожалуйста, уговорите ее! Клянусь чем хотите, Арис не знал об опасности! Он думал, что в саду все спокойно.

– Почему ты не пришел раньше?

– Вы спали. Вам дали летиум.

С немалым усилием король вытащил руку из-под одеяла.

– Помню, – проговорил он. – Я не хотел его пить. От летиума я всегда словно мертвый. – Он потер лицо. – Она уже послала за ними?

– Нет еще, – ответил Костис.

– Ага.

– Ваше величество, прошу вас.

– Костис, я не могу публично отменять ее приказы.

– Но она вас послушает, – взмолился Костис.

– С глазу на глаз – может быть. Если бы на это было время. Но она очень злится, Костис. Я так и знал, что она разгневается.

Костис опустил голову. Сегодня его глазам предстало так много невообразимых событий, и он надеялся еще на одно.

– Погоди, – сказал король. – Подожди немного. – Он повернул голову. – Вода есть? От летиума в горле пересыхает.

Костис налил королю воды. Король выпил залпом. Потом еще и еще. Чтобы не пролить, он, морщась, приподнялся и сел прямее. Тяжело вздохнул, уставился куда-то вдаль. Наконец спросил:

– Ты знаешь хоть что-нибудь на архаическом языке?

* * *

Костис бегом слетел по лестнице и помчался по извилистым коридорам дворца. Надеялся, что в столь ранний час никто не попадется на пути. Срезал через кухню, где вслед ему полетели ворчание и брань кухонного люда, уже проснувшегося и приступившего к работе. Добежал до лестницы, спускавшейся в дворцовые казематы, но там пришлось сбавить шаг, подстраиваясь под неторопливое шарканье тюремщика. Обгонять его не было смысла. У тюремщика хранились все ключи, и, подобно всем людям его профессии, он ревниво относился к своей власти над темницами ее величества. Торопиться за королевским гвардейцем он не станет.

Тюремщик долго со звоном перебирал ключи, потом отпирал камеру. На этом Костис потерял терпение и распахнул железную решетчатую дверь. Сначала увидел Ариса – тот сидел на полу, подтянув колени к груди. Вокруг его ног петлями лежала цепь. Он поднял голову, взглянул на Костиса и осторожно потормошил за плечо человека, лежавшего рядом.

– Легарус, время пришло, – тихо произнес он.

Легарус плакал. У остальных глаза были сухи, но Легарус плакал. Неудивительно, подумал Костис. Ведь это он, как все полагали, невольно стал причиной их внезапного продвижения по службе, потому что это подстроил его неведомый покровитель во дворце. Но устроено это было не ради Легаруса. Протекция была всего лишь ширмой, за которой скрывался истинный замысел. Кому-то хотелось, чтобы в карауле в тот день стоял взвод новобранцев, которых по неопытности легко отвлечь от службы. Покровитель воспользовался наивностью Легаруса и бросил его на верную гибель.

Костис обернулся к Телеусу. Тот встал на ноги и ровным голосом сказал, глядя прямо в глаза:

– Надежды нет.

– Есть, – возразил Костис.

– Нет, – упрямо настаивал Телеус. – Я не должен был соглашаться на продвижение взвода Аристогитона. Если бы речь шла о телохранителях королевы, я не стал бы этого делать. И для короля не надо было.

– А взвод, который получил продвижение? Они тоже погибнут?

– Они тоже не справились.

Костису захотелось схватить его за плечи и встряхнуть.

– А как же гвардия? Вы же знаете, она поставила на ваше место Энкелиса. Люди за ним не пойдут.

– Они дали присягу поставить свои мечи на службу королеве.

– Они не просто мечи. Они люди. И идут за вами. Без вас рухнет их дисциплина, а возможно, развеется и преданность. Они – костяк армии. А вы – краеугольный камень гвардии. Королева не может лишиться вас. Это было бы слишком большим ударом.

– Думаешь, я этого не знаю? – спросил Телеус.

– Надо ее остановить.

– Костис, она тоже это понимает, – грустно сказал Телеус. – И даже если бы я мог, кто я такой, чтоб ее останавливать? Она сама приняла решение.

– А если она ошибается?

– Кто я такой, чтобы ставить под сомнение решения королевы?

– Капитан, она такой же человек, как мы все. – Он вспомнил, как вчера она лежала у него на руках. – Она тоже иногда ошибается.

– О да, хоть и редко, – с горечью ответил Телеус. – И сейчас мы все пожинаем плоды ее величайшей ошибки. Тем не менее мы не можем ее переубеждать. Она королева.

– Тогда попросите ее подумать еще раз. Только и всего. Попросите ее не спеша задуматься над тем, правильное ли решение она приняла.

– Но как? – спросил Телеус.

* * *

По тронному залу разливался яркий свет. Горели все настенные светильники. Огромные круглые люстры висели в воздухе, будто пылающие колеса. День еще не начался, а в зале уже было полно народу. Всем хотелось посмотреть, как капитана гвардии отправят на казнь. Костису не составило труда незаметно проскользнуть внутрь и встать у двери. Король велел ему доставить послание Телеусу и потом сразу идти в свою квартиру, переждать, пока буря уляжется. Но Костис не мог уйти. Он не знал, решится ли все-таки Телеус последовать королевскому совету. Очень скоро тюремщик распахнул дверь, и к камерам подтянулась остальная стража, чтобы сопровождать пленников к королеве. Время на убеждения закончилось. Костис торопливо повторил фразу на архаическом языке и перевел ее на демотический. Он не знал, знаком ли Телеус хоть немного с этим древним языком и сумеет ли он в такой ситуации запомнить череду незнакомых звуков. Костис понятия не имел, почему король выбрал именно эту фразу – воззвание к богине Гефестии на весеннем празднике в Эддисе. По его словам, она напомнит королеве о былых ошибках. Король пообещал, что это сработает. И Костису оставалось только идти вместе с пленниками и тюремщиками, а у дверей тронного зала отойти в сторону, пропустив их вперед. Он решил дождаться, пока его другу огласят приговор. Если Арису суждено умереть, Костис будет с ним до конца.

* * *

Все глаза были прикованы к Аттолии, восседавшей на троне. Пустой трон рядом с ней, на котором она сидела всего несколько месяцев назад, при всем своем значении для людей, собравшихся здесь, был словно невидим, как будто бы его и не было.

Она опустила глаза на людей, стоявших перед ней. В их защиту мог выступить только Телеус. Он повел глазами слева направо, как обычно делают те, кто не знает, на что решиться. Потом поднял голову и посмотрел на королеву.

– Оксе харбреа сактус вакс драгга онус савонус софос ат эре.

В открытое окно под потолком ворвался порыв утреннего ветра. Он пролетел над люстрами и притушил свечи. В зале сгустилась тьма. В мерцающем свете королева взметнулась от ярости, вспыхнула, как пламя, неподвижная и при этом непрестанно текучая. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, и ткань платья едва заметно натянулась. Костис судорожно вздохнул, но воздух, казалось, затвердел и не проникал в легкие.

– Что ты сказал? – переспросила королева. Отважится ли он повторить?

– В час нужды мы взываем к Великой богине, моля ее о мудрости и милосердии, – перевел Телеус на демотический язык.

– «Эре» переводится как «любовь», весьма безжалостная любовь, а не милосердие. Великая богиня Эддиса не славится мягкосердечием.

– Моя королева, – начал Телеус.

– Ваше величество, – оборвала его Аттолия. Все, кто был в зале, отпрянули – все, кроме Телеуса.

– Нет, – сказал он. – Релиус был прав, а я ошибался. Вы моя королева. И даже если вы отрубите мне голову, то до самого последнего вздоха, до самого последнего биения сердца вы останетесь моей королевой. И хоть я и подвел вас, это не уменьшает ни моей любви к вам, ни преданности.

– Тем не менее ты предпочел его милосердие моей справедливости. – Она имела в виду короля. Поняла, откуда пришло послание.

– Нет, – замотал головой Телеус и умоляюще воздел руки. – Я лишь…

Но она его перебила:

– Так получи же. Освободить их, – бросила она тюремщикам. – Освободить всех!

Потом вскочила с трона и в гневе прошествовала к двери. Служанки, охрана – все остались стоять на месте, будто громом пораженные.

Гвардейцы у дверей растерялись. Неужели королева хочет покинуть зал без своей свиты?

– Откройте! – рявкнула она, и они поспешно подчинились. Королева выскочила в дверь и скрылась в коридоре. В притихшем зале слышался только лязг цепей – они, разомкнутые, одна за другой падали на пол. А толпа, словно вода, хлынувшая из разбитого кувшина, растекалась во все стороны, уходила в каждую дверь, кроме одной – той, за которой скрылась королева. У каждого внезапно нашлись неотложные дела.

Костис, плотно стиснутый толпой, тоже развернулся и поспешил прочь. Ни в битве при Тегмисе, ни даже в саду с наемными убийцами ему не было так страшно. Королева прошла совсем рядом, так близко, что он ощутил дуновение воздуха, и, подумалось ему, если бы она хоть чуть-чуть повернула голову и встретилась с ним взглядом, он бы, наверно, помер на месте, настолько силен был ее гнев.

Не останавливаясь, не сказав никому ни слова, он спешил, как барсук, забиться в свою нору. Торопливо пробежал по каменному коридору казармы, нырнул в узкую дверь своей квартиры. Бросился на койку, прижался спиной к стене и поджал ноги, будто ребенок, который боится, что из-под кровати вылезет чудовище. Обхватил руками колени и сел. Посидев немного, стал зевать. В казарме было тихо. Время от времени на лестнице и во дворе слышались шаги, но ничего необычного не происходило. Ни стрельбы, ни топота бегущих ног. Никто не спешил арестовывать одного маленького, незаметного гвардейца. Он опять зевнул. Всю ночь не спал. Прислонил голову к стене и прямо так, сидя, уснул.

Проснулся он через несколько часов – от голода и оттого, что затекла шея. Мучительно потянулся и решил, что рано или поздно все равно придется отсюда выйти, не умирать же от голода. А еще надо бы проверить расписание дежурств. Официально он до сих пор находился в трехдневном отпуске, когда собирался поохотиться с Аристогитоном, но из-за обстоятельств расписание могло поменяться, и если его до сих пор не арестовали, то, может быть, оставят в покое. Возможно, в первые минуты никто не понял, какую роль он сыграл в сцене, разыгравшейся в тронном зале. А потом мало-помалу забудут. По крайней мере, так он надеялся. Поэтому Костис встал и пошел в столовую.

* * *

Там было почти пусто. Кое-где кучковались небольшие компании, разговаривали вполголоса. Костис отрезал хлеба и сыра, набрал полную чашку маслин и зачерпнул жаркого. Положил хлеб поверх жаркого, сыр на хлеб, а сверху сыра – чашку с маслинами, и другая рука осталась свободной, чтобы взять кубок разбавленного вина. Сел один, поодаль от всех. Но едва успел разложить еду, как его окружили со всех сторон.

– Есть новости? – спросили они.

– Я с самого рассвета был у себя, – ответил Костис.

– Ну тогда мы тебе расскажем, – сказал кто-то.

– Давайте, – ответил Костис. – Знаю только, что Телеуса и остальных освободили. А больше мне ничего не известно.

– Ты там был?

– Ты разве не на дежурстве?

– Я был в толпе.

– Ай-яй-яй, не лучшее место.

– Верно, – согласился Костис. – Постараюсь больше не попадать.

– И сразу пошел к себе? Больше ничего не слышал?

– Чего, например? – насторожился Костис.

– Того, что король с королевой подрались.

Костис отставил кубок. Ему шепотом рассказали все как было.

* * *

Из тронного зала королева направилась прямо в королевские покои.

– Я желаю видеть господина Аттолиса, – сердито заявила она. До сих пор она ни разу не называла его королевским именем.

– Я здесь, – ответил он и, одетый лишь в ночную сорочку и халат, встал в дверях. Он ждал ее. Бледный и взъерошенный, но полный решимости, он прислонился к дверному косяку, чтобы не упасть. А встревоженные лакеи сновали по комнате, словно шелуха, подхваченная порывом ветра.

Королева яростно набросилась на него. Он ответил – сначала спокойно, потом все больше распаляясь.

– И ты никого не хочешь наказать? – кричала королева. – Ты настолько восхищаешься Телеусом, что желаешь непременно сохранить ему жизнь?

– Я всего лишь прошу тебя подумать еще раз.

– Нечего тут думать!

– Ты же знаешь, почему он мне нужен.

– Уже не нужен, – заявила королева, решительно показывая, что разговор окончен.

Но король словно не заметил этой решительности.

– Теперь – даже больше, чем прежде, – упрямо возразил он.

– Он не справился…

– В этом виноват не только он!

– Ты хочешь отменить мое решение? – с вызовом произнесла Аттолия.

– Ты говорила, я имею на это право, – ровным голосом парировал он.

Выйдя из себя, королева кинулась на него с кулаками. Король не сделал попытки уклониться от удара. Его голова дернулась вбок, лоб ударился о дверной косяк. Он пошатнулся, но удержался на ногах. А когда открыл глаза, она была уже у дверей. И через мгновение скрылась.

Не дожидаясь, пока оторопевшие лакеи очнутся, король переступил через порог и закрыл дверь. Она захлопнулась с пушечным грохотом, и все услышали, как защелкнулся замок.

Седжанус попытался выдать едкое замечание, но во всеобщем тревожном смятении его слова не попали в цель, а острота затупилась, разбившись о внезапно выросшую стену нежданного сочувствия к королю.

– Еще вчера мне казалось, что он ее любит, – печально произнес Филологос.

– А я думаю, он ее и вправду любил, – отозвался кто-то.

– А она…

– А я вот что думаю, – прервал дискуссию Хиларион. – Мы тут больше не нужны, и, поскольку ночью мы не сомкнули глаз, кое-кому из нас пора в постель. – Он положил руку на плечо Филологосу и подтолкнул его к двери, ведущей через королевскую гардеробную в тесные, как камеры, комнатушки, где ночевали лакеи. – Кто знает, может быть, проснувшись, мы обнаружим, что мир еще раз перевернулся с головы на ноги. – Он обвел комнату взглядом, словно предостерегая остальных слуг, но обратил свои слова только к Филологосу: – Помни, любовь королей и королев недоступна пониманию нас, простых смертных.

Он назвал эддисского вора королем. Если кто-нибудь и заметил это, то ничего не сказал.

* * *

– Не любит она его, – с облегчением в голосе сказал гвардеец, сидевший справа от Костиса. – Все это чистейшей воды притворство.

Не успел Костис возразить, как тот, кто сидел слева, добавил:

– Конечно, притворство. Разве может королева втюриться в козлонога, похитившего ее престол? Ты что, с ума сошел?

Костис снова разинул рот.

– А если бы любила, ты бы сохранил преданность ей? – спросил кто-то на другом конце стола.

Костис закрыл рот.

Все вокруг презрительно пожимали плечами. Вопрос показался им странным. В их глазах королева была, есть и будет воплощением красоты, стоящим выше любых страстей, и их невысокое мнение о короле ничуть не переменилось. Будь на месте короля любой другой человек, его противостояние с разъяренной Аттолией сочли бы проявлением безумной храбрости.

– Я бы сохранил, – невозмутимо произнес Костис.

Товарищи взглянули на него с растерянностью. Только что заданный вопрос показался им настолько нелепым, что о нем уже забыли.

– Она моя королева. – Костис хмуро посмотрел на Лепкуса, сидевшего напротив, словно вызывая на спор. – Все остальное не имеет значения. Я буду хранить преданность ей до последнего вздоха.

Кто-то ахнул. Вопрос уже не был риторическим и не казался преувеличением ради красного словца. Их верность подверглась сомнению, и ответ был только один.

– Конечно, – послышались голоса. Кое-кто даже обиделся на такой вопрос, и все до одного подтвердили свою неколебимую преданность гвардии. – Разумеется.

– Думаю, не каждый, – произнес кто-то у края стола. Костис не видел, кто это был, и подался вперед, чтобы разглядеть. Экзис, взводный из прошлой центурии Костиса. Он был из патрициев, получил образование и считался умным. – Эддисец найдет себе сторонников, – сказал Экзис. – Не забывайте, он король и сумеет добиться от них поддержки. Мы нужны королеве.

– Если король и королева рассорятся, кто выиграет? – А в том, что они рассорятся, не сомневался никто. Разве женщина может влепить мужчине пощечину и после этого изображать любовь? Разве мужчина может получить пощечину и после этого остаться мужчиной?

– Кто выиграет? – Экзис пожал плечами. – Барон Эрондитес.

Если король и королева затеют борьбу, барон дождется, пока оба ослабеют, и нанесет удар. Непременно. Все, кто сидел вокруг стола, грустно закивали.

Костис встал.

– Ты куда? – спросили его.

– Проверю расписание. Если меня в нем нет, пойду к себе. И буду там ждать решения своей судьбы.

– Ты только не оглядывайся, но, по-моему, твоя судьба сама идет сюда. Вошел наш новый капитан, и он направляется прямо к тебе.

– Новый капитан?

– А ты не слыхал? Энкелис уже велел собрать капитанские вещи и вынести из его квартиры. Говорит, хоть королева и помиловала Телеуса, но в должность не вернула. Хотел было прогнать Аристогитона, но тот заявил ему в лицо, что его от присяги никто не освобождал и он не уйдет, пока не велит королева. Мы всё ждем, пока королева придет и назначит Энкелиса на должность, но дело уже к вечеру, а она так и не вышла из своих покоев. Аристогитон со своим взводом заперт в казарме. А где Телеус, никто не знает.

К их столу подошел новый капитан, и гвардейцы почтительно встали. Энкелис кивнул Костису:

– Тебя вызывают. Приведи себя в порядок и иди со мной.

* * *

Мимо гвардейцев Костис вошел в королевскую кордегардию. Седжанус улыбнулся:

– А вот и наш мальчик для битья. Что тебя привело, Костис? Надежда на возмездие?

– Я на службе. И останусь на службе, пока меня не освободят или пока меня не отпустит король.

– И чей же это приказ?

– Моего капитана, господин Седжанус. От кого еще я бы стал принимать приказы?

* * *

Филологос встал с постели и обнаружил, что мир не перевернулся с головы на ноги, а, напротив, остался таким, как был, к вящему расстройству его и многих других. Королева не выходила из своих покоев. Они постучали к королю, он встал с постели, чтобы открыть, и велел им проваливать. Однако впустил эддисского посла, но разговор, видно, не заладился, и Орнон в бешенстве выскочил.

Служанки королевы никого не пускали к своей госпоже и отказывались передавать послания, хотя некоторые из них удалялись по каким-то тайным поручениям. Министры были предоставлены сами себе. Советники советовались сами с собой. Обычный распорядок не был нарушен, но во дворце бурлило беспокойство.

* * *

Костис поужинал в королевской кордегардии и проспал всю ночь на узкой скамейке, тянувшейся вдоль стен. Лакеи по очереди спали на скамьях пошире, стоявших по обе стороны от двери в спальню. Им полагалось быть под рукой на случай, если ночью король позовет, но он так и не позвал.

Наутро пришли новые визитеры. Костис, разрываясь и не зная, кому хранить преданность, мысленно отмечал всех, кто появлялся. Возможно, эти люди войдут во власть и станут новыми приближенными короля. Они ждали в кордегардии, пока лакеи заходили к королю и спрашивали, желает ли его величество принять посетителя. Большинству он отказывал, хотя согласился впустить Дита и разрешил немного посидеть у постели. Даме Темис было отказано. Через час гвардейцы впустили в кордегардию ее младшую сестру. Бледная, она спросила лакеев, можно ли увидеть короля.

– Его величество не…

– Впустите ее, – приказал король из спальни.

Удивленно приподняв брови, лакей подвел Хейро к двери. Она вошла в спальню и села.

Они немного поговорили вполголоса. Король, держа ее за руку, сказал:

– Надеюсь, твой отец доволен, что мы с тобой стали добрыми друзьями.

– Благодарю, ваше величество, – тихо ответила она и ушла.

Потом король уснул и проспал до конца дня.

Глава десятая

Спросонья Костис подскочил так, что скатился с узкой скамьи и упал на одно колено. Встал, пошатываясь и с трудом приходя в себя. Проспал он всего час, а после нападения на короля удалось поспать в общей сложности несколько часов. Крики. Эти крики его и разбудили. Протирая глаза, он побрел через кордегардию, распихал лакеев – чего они стоят на пути, как столбы. И, только дойдя до двери и подергав защелку, понял. Дверь заперта. Король кричит по ту сторону, а они не могут войти. Он заколотил в дверь кулаком, но она стояла неколебимо. Заорал на беспомощных лакеев:

– Ключ принесите! Где ключ?

– Нет у нас ключа! – заорал в ответ Клеон.

Костис воздел руки. Огляделся, выхватил у одного из гвардейцев ружье. Открыл кожаную пороховницу на поясе. Даже спросонья он был в состоянии зарядить ружье. Движения были автоматическими. Разорвал зубами бумажный патрон, насыпал немного на пороховую полку, закрыл, высыпал остальное в ствол, бросил туда пулю, еще завернутую в бумагу, забил шомполом, вернул шомпол в канавку на боку ствола и поднял ружье.

– Разойдись! – крикнул он лакеям, в смятении глядевшим на него. Они не шелохнулись. – Разойдись! – закричал он еще громче. Но они поняли и укрылись лишь тогда, когда он приставил дуло к замку. Грянул оглушительный выстрел. Костис проморгался после яркой вспышки и вгляделся сквозь дым. В двери зияла щербина шириной с его руку, но замок еще держался. Костис перезарядил ружье. В комнате стояли крики и гам, но никто не пытался его остановить. Он снова поднял ружье, на сей раз отвернул лицо и выстрелил. Присмотрелся – от замка осталась только груда железа, дверь приоткрылась. Он с облегчением перевел дух. Пуля от второго выстрела, срикошетив от двери, просвистела прямо возле уха. Стрелять в третий раз не хотелось.

* * *

Король сидел в кровати среди смятых перекрученных простыней. Опирался на культю правой руки, смотрел на окровавленную ладонь. На ночной сорочке темнели красные пятна. На первый взгляд в комнате больше никого не было, но Костис на всякий случай заглянул во все углы, проверил защелки на окнах и лишь потом обернулся к королю. После пережитого волнения колени подкосились, задрожали руки. К этому времени короля окружили лакеи, и все наперебой предлагали свои услуги:

– Глоток воды, ваше величество?

– Желаете бренди?

– Прочь отсюда, – хриплым спросонья голосом буркнул король.

Костису лакеи сильно напоминали свору тявкающих собак. Однако их трудно было за это осуждать. Все, кроме разве что Седжануса, были потрясены до глубины души.

– Отпейте хоть глоток, ваше величество, – сказал один, протягивая стакан.

– Это всего лишь кошмар.

– Чистую сорочку…

– Прочь отсюда! – заорал Эвгенидес. – Прочь!

* * *

Лакеи на миг отпрянули, потом снова сомкнули ряды. Раскрыли было рот, но их прервал голос королевы:

– Кажется, его величество ясно выразил свои пожелания.

Лакеи в ужасе обернулись к дверям. Королева ответила им суровым взглядом.

– Уходите, – велела она. – Прочь.

Они бросились к выходу.

Костис находился по дальнюю сторону кровати и, отступая, старался сохранить хоть капельку достоинства, поэтому добрался до двери последним. Оглянулся. Королева садилась на край кровати. От волнения она двигалась нескладно и в то же время была исполнена утонченной грации, словно цапля, которая опускается на верхушку дерева. Костис невольно залюбовался.

Она коснулась лица короля, положила ладонь ему на щеку.

– Всего лишь кошмар, – сказал он. В голосе до сих пор слышалась хрипота.

А вот голос королевы был прохладен.

– До чего неловко, – произнесла она, глядя на его искалеченную руку.

Король поднял глаза и проследил ее взгляд. И правда неловко. Неловко проснуться от кошмаров, вопя как младенец. Но куда более неловко стать причиной кошмаров, от которых с криком просыпается твой муж. По лицу короля промелькнула улыбка.

– Ой, – сказал он, и это относилось скорее к боли в боку. Королева заключила его в объятия. – Ой, – повторил он.

Костис в смущении повернулся к лакеям, стоявшим вокруг. Они были удивлены не меньше его, и Костису подумалось: не их это дело, никого здесь не касается, как король с королевой будут улаживать свою ссору. Нечего им всем тут делать. Он подошел к двери, просунул руку в дыру, оставшуюся на месте замка, ухватился за щепки и захлопнул.

Лакеи злобно посмотрели на него, но никто не посмел сказать ни слова, чтобы не привлекать внимания королевы. Костис огляделся и встретился глазами с одним из своих гвардейцев.

– Очистить помещение, – приказал он.

Тут уже лакеи запротестовали – тихо, но горячо. Сквозь ропот прорезался голос Седжануса:

– По какому праву ты тут раскомандовался, взводный?

Костис не ответил. Седжанус знал его звание, но оно ничего не значило. Даже в звании лейтенанта он не имел никакой власти над королевскими лакеями.

– И как ты намереваешься добиться выполнения своего приказа? – снисходительно протянул Седжанус, прекрасно понимая, что такая манера приводит всех в бешенство, и этим сам подсказал Костису ответ.

– Если понадобится, под дулом ружья, – ответил Костис.

Рука Седжануса потянулась к ножу на поясе. В тот же миг половина гвардейцев в комнате положила руки на мечи, а другая половина поставила ружья прикладом вниз и стала заряжать.

Костис не сводил глаз с Седжануса. Остальные лакеи всего лишь овцы. Они пойдут за Седжанусом, куда он прикажет, и, когда тот дернул плечом и презрительно фыркнул, Костис вздохнул с облегчением.

– Думаю, никто из нас не желает беспокоить их величеств, – заявил Седжанус.

В коридоре за кордегардией Костис расставил своих гвардейцев. Сам встал у дверей, но сначала проверил остальную часть королевских покоев – нет ли там посторонних. В коридоре толпились лакеи короля и свита королевы. Кто-то притащил скамейки и вынес стулья из приемных. Костис подавил зевок и потер ухо – в нем начинала пульсировать боль. Оно распухло, одеревенело от засохшей крови. Приглядевшись, он заметил кровь и на плече. Видимо, вторая пуля, срикошетив, все же не прошла мимо. Тут появилась Фрезина, старшая из королевских служанок, седая старушка с аккуратно зачесанными волосами. Она улыбнулась ему, подошла ближе. Белая тряпица в ее руке была влажная и пахла лавандой.

– Молодец, лейтенант, – прошептала она, старательно вытирая кровь. Закончив, еще раз улыбнулась ему и села на скамью неподалеку.

Ее поддержка на фоне злобных взглядов королевских лакеев была очень приятна, и Костису хотелось, чтобы она побыла тут подольше. Однако совсем скоро к Фрезине подошла другая королевская служанка, Лурия, что-то прошептала на ухо, и, обменявшись с ней парой слов, старушка встала. Кивнула остальным служанкам, и они удалились, оставив гвардейцев с королевскими лакеями глядеть друг на друга в коридоре.

* * *

Ночь выдалась долгая.

Королевские лакеи то играли в кости или карты, то ложились вздремнуть на скамьи. Костис с гвардейцами стояли на постах. Костису хотелось бы, чтобы лакеи тоже ушли вслед за служанками королевы, но, видимо, им полагалось находиться поблизости на случай, каким бы маловероятным он ни казался, что король позовет их. В конце концов почти все лакеи уснули.

Гвардейский караул сменился поздно ночью. Костис отправил своих людей в казармы, а сам остался стоять на посту. Только его авторитет мешал лакеям войти в кордегардию. Новый капитан, Энкелис, так и не появился, хотя наверняка слышал о стычке между гвардейцами и лакеями. Никого из других лейтенантов тоже не было, хотя и они не могли не знать о случившемся. Без сомнения, они решили снять с себя всякую ответственность и предоставить Костису самому выпутываться из этой переделки.

* * *

Фрезина вернулась, когда из атриума в конце коридора стал пробиваться сероватый рассвет. Встав перед Костисом, спиной ко всем, кто был в коридоре, она протянула ему кольцо с печатью, выгравированной на рубине.

– Прошу проследовать со мной, лейтенант, – сказала она.

Костис удивленно покачал головой. Он не мог оставить свой пост у двери короля.

Она сурово взглянула на него и подняла кольцо повыше. На нем была печать королевы Аттолии. Держа его, Фрезина говорила голосом королевы. Ослушаться ее значило ослушаться прямого приказа королевы.

Костис бросил взгляд на закрытую дверь за спиной. Потом снова поглядел на служанку. Она не стала ничего объяснять. Он понимал, хоть и не говорил никому, что приказ охранять короля денно и нощно, поступивший от Энкелиса, исходит от самой королевы. Он снова окинул взглядом толпу, собравшуюся в коридоре, спросил себя, чем можно будет оправдаться за то, что он оставил короля и королеву без охраны, и не нашел ответа.

– А мои люди? – спросил он служанку.

– Оставь их здесь, если хочешь. Они не понадобятся.

– Хорошо. – Король и без него останется под надежной защитой. Он велел дежурному взводному никого не впускать в королевские покои, пока их не позовет сам король или королева. Потом пошел за служанкой.

* * *

В роскошной кордегардии королевы он оставил меч и ружье, отобранное у другого гвардейца. В королевские покои нельзя было входить с оружием. Потом проследовал за своей провожатой по длинному коридору и анфиладе в небольшую комнату, судя по обстановке, переднюю, где стояли кушетка и письменный стол, а в глубине виднелась дверь. Осторожно постучав, Фрезина отперла замок и открыла дверь. Старушка была невелика ростом, и Костис свободно видел через ее плечо. На позолоченном кресле сидела и ждала его королева.

Костис зажмурился.

Не чуя под собой ног, шагнул вперед, но мысли были далеко, совсем в других покоях. Сделав три шага, охватил взглядом всю спальню королевы: деревянные панели на стенах, златотканые ковры на полу, сундуки, письменный стол и несколько кресел, кровать на возвышении с покрывалом из золотой парчи. Ни столбиков, ни балдахина, ни занавесей. Ничто не скрывало спящего на ней человека.

Еще даже не увидев темных волос на подушке, Костис уже понял, кто это. И если бы не усталость, воспринял бы это без удивления. Эвгенидес давно доказал, что может незаметно передвигаться по любым закоулкам аттолийского дворца. И естественно, и он, и королева могли проходить в покои друг друга втайне от посторонних глаз.

– Пару часов назад он принял несколько капель летиума, так что нет особой нужды соблюдать тишину, – сказала королева. Костис обернулся к ней и торопливо вытянулся во фрунт. Однако это не помешало ему залиться краской до корней волос.

Она улыбнулась:

– Побудь здесь, пока он не проснется.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Можешь сесть.

– Благодарю, ваше величество. – Костис не шелохнулся.

– Когда он проснется, позови служанку.

– Слушаюсь, ваше величество.

Когда она ушла и дверь за ней закрылась, Костис перевел дух и огляделся. Осторожно приблизился к кровати. Король лежал лицом в другую сторону. Костис склонился рассмотреть его, понимая, что такая вольность доступна очень немногим. Во сне Эвгенидес выглядел совсем другим. Моложе и – Костис долго подбирал слово – мягче. Раньше Костису и в голову не приходило, что король постоянно напряжен, пока это напряжение не развеялось под действием макового сока.

Задумавшись, Костис отошел от высокой кровати. Рядом стояло приземистое кресло. Костис неуверенно сел. Пряжки на кирасе впились в бок, убеждая, что это не сон.

За окном медленно разгорался рассвет. Небо было еще серым. Костис зевнул. И в тот же миг, будто на зов, вошла Фрезина с подносом. Костис поспешно захлопнул рот и вскочил, стесняясь, что сел.

Она улыбнулась, успокаивая.

– Вот, подумала, что ты, наверно, хочешь позавтракать, – сказала она.

– Спасибо, – прошептал Костис. – Не знаю, позволительно ли мне.

– Еще бы не позволительно, – отозвалась она тихо, но не шепотом. – Ты тут не в карауле. Его охраняют те, кто дежурит в кордегардии. А ты тут сидишь на случай, если, когда он проснется, ему станет… нехорошо.

Она поставила поднос на столик возле Костиса, подошла к кровати и положила руку королю на лоб. Он не шелохнулся. Она провела ладонью по его щеке и поцеловала в лоб, как мать целует дитя.

Костис изумленно раскрыл рот.

Фрезина улыбнулась.

– Старушкам вроде меня прощаются такие вольности, даже к королю. – Она выскользнула за дверь, и Костис снова остался один.

Спальня королевы золотилась, как пчелиный улей, и была безмятежна, как гробница. Время от времени до Костиса доносились торопливые шаги из других комнат, но здесь, в спальне, тишина навевала дремоту. Он встал, прошелся по ковру, чтобы рассеять сонливость, с интересом, но не слишком большим, оглядел письменный стол с аккуратными рядами чернильниц и перьев, полку, украшенную резными бусинами, вереницу крошечных амфор на столе. Потом сел обратно и стал смотреть, как король спит.

Один раз Эвгенидес повернул голову и открыл глаза. Обвел взглядом комнату, с удивлением, но без малейшей тревоги. Остановил взгляд на Костисе. Тот склонился к королю и сказал:

– Спите, спите.

Эвгенидес покорно закрыл глаза.

Костис улыбнулся. За спиной кто-то хихикнул, и он подскочил. Там стояла Илейя, одна из самых молодых служанок королевы. Ее темные волосы выбились из-под серебряной сетки и кудрявились над плечами. Она стояла, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди.

– А я-то думала, он никогда не делает как велено, – улыбнулась она.

– Я всего лишь посоветовал ему то, что он и так собирался сделать, – ответил Костис.

– В этом-то и вся сложность, – отозвалась Илейя.

* * *

Через некоторое время король опять пошевелился, и Костис с облегчением подумал: наверно, просыпается. Сам он уже падал от усталости. День тянулся мучительно медленно, и глаза слипались. Он с трудом держал их открытыми, но никак не мог сфокусировать взгляд и не сразу понял, что король отнюдь не просыпается – его снова мучают кошмары.

Костис присел возле кровати.

– Ваше величество!

Король дернулся, словно его обожгло, но не проснулся.

И вдруг оцепенел. Глаза открылись, но он ничего не видел. Судорожно пытался вдохнуть, и Костис, понимая, что за этим последует вопль, схватил короля за руку и сильно встряхнул.

Миг – и король отпрянул на дальнюю сторону кровати, глаза широко распахнулись, а в левой руке блеснул неизвестно откуда взявшийся шестидюймовый нож. Костис выставил руки перед собой, держа их на виду, и заговорил очень спокойно:

– Ваше величество, вам приснился кошмар.

– А, Костис, – проговорил король, с трудом узнавая.

– Да, ваше величество.

– Взводный командир.

– Вы произвели меня в лейтенанты, ваше величество, – осторожно напомнил Костис.

Король пришел в себя:

– Да, верно.

Острие ножа опустилось. Король весь дрожал, но на щеки возвращался цвет.

– Ирена, – тихо произнес он.

Костис обернулся. В дверях стояла королева. Повернулся обратно к королю – краска, только что выступившая, схлынула опять.

Королева обошла вокруг кровати, села рядом с королем и обняла его.

Король прижался к ней и сказал, извиняясь:

– Меня тошнит.

– Тогда опусти это. – Королева вынула из его безвольных пальцев нож и положила на одеяло. Одной рукой обнимая короля, другой потянулась за тазиком, стоявшим возле кровати. Поднесла к нему. Поддержала ему лоб. Короля вырвало.

– О боги, до чего же это унизительно. – Он откинулся на подушки.

– Это можно пережить.

– Легко тебе говорить, – сказал король. – Тебя же не вырвало.

– Тогда подскажи, что я должна тебе говорить, – отозвалась королева.

Король вздохнул. Забыв, что рядом стоит Костис, забыв, по-видимому, что на свете вообще существует кто-то еще, проговорил дрожащим голосом:

– Скажи, что не отрежешь мой лживый язык, скажи, что не ослепишь меня, не вонзишь в уши раскаленную проволоку.

Застыв на миг в неподвижном объятии, королева склонилась и поцеловала сначала одно закрытое веко, потом другое. Сказала:

– Я люблю твои глаза.

Потом поцеловала в обе щеки возле маленьких ушных мочек.

– Я люблю твои уши. И люблю… – Ласково поцеловала в губы. – Каждое слово нелепой лжи, слетающее с твоих уст.

Король открыл глаза и улыбнулся королеве. Стало ясно, что их связывает теплая дружеская близость – нерушимая и, на взгляд Костиса, непостижимая. От смущения Костис не знал, куда деваться. Он бросил взгляд на дверь, ища пути к отступлению, но путь преграждали две служанки королевы. Они стояли не шевелясь и старательно смотрели себе под ноги. Ему хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его, чтобы половицы разошлись и он провалился с глаз долой вместе с гобеленовым креслом и трехногим столиком. При условии, конечно, что это произойдет без единого звука и не привлечет внимания короля с королевой.

– Здесь Костис, Иоланта и Илейя, – напомнила мужу королева.

– Костис, – задумчиво проговорил король. – Это тот, что похож на Телеуса, только моложе? Который не понимает шуток?

– Он самый. – В голосе королевы слышалось еле заметное веселье.

Король лежал неподвижно, но на его лицо медленно возвращался цвет, а дыхание стало легче. Он открыл глаза и посмотрел на королеву. Она по-прежнему сидела, склонившись над ним.

– Прости, – сказал он.

– Ты был прав.

– Неужели? – изумился король.

– Извинения навевают скуку.

Эвгенидес усмехнулся. Снова закрыл глаза, повертел головой на подушке, расслабляя перенапряженные нервы. И, став более похожим на себя, сказал:

– Ты бесценное сокровище.

Говорил он теперь тоже почти как обычно, и Костис вдруг осознал, что грубоватая хрипотца в голосе звучала не спросонок – это был родной для короля эддисский выговор. Не до конца проснувшись, он, разумеется, говорил так, как привык, однако Костис никогда не слышал этого акцента. А окончательно стряхнув сон, король заговорил как аттолиец. Костис задумался. Интересно, что еще прячет в себе король? В нем наверняка скрыто много такого, о чем никто не догадывается и потому не думает искать.

* * *

– Если тебе уже немного получше, нам надо заняться неотложными делами, – сказала королева.

– Прямо в ночной сорочке? – Король, как всегда, отказывался проявлять покорность.

– Твои лакеи. Я с ними поговорила. И ты поговори.

– А. Ну они уже видели меня в ночной сорочке. – Он поглядел на рукав, расшитый белыми цветами. – Правда, не в твоей.

Он проснулся и снова стал самим собой.

– Может быть, сначала спросим, что за новость вертится на языке у Иоланты? – предложил король.

Иоланта, терпеливо ожидавшая у дверей со своей вестью, доложила:

– Пришел личный лекарь вашего величества.

– Вот еще один, кто видел меня в ночной сорочке, – пробормотал король.

Вошел Петрус в сопровождении двоих гвардейцев. Похоже было, что он не шел на своих двоих, а подчинялся их настойчивому подталкиванию. Это впечатление еще более усилилось, когда гвардейцы отступили на шаг. Королева махнула рукой, отпуская их, а лекарь повалился на колени.

– В-ваше величество, п-простите… – залепетал он.

Королева перебила:

– Наверняка вы нашли в летиуме какие-то добавки. Что это было?

– К-квиналум, – проговорил он. – Предназначенный для короля летиум был приправлен порошком квиналума. – Он нервно сцепил длинные пальцы. – Ваше величество наверняка знает, что это вещество используется в храмах. Оно открывает разум оракула для восприятия божественных откровений. А при неправильном употреблении может привести к смерти. У непривычного человека даже малейшие дозы вызывают…

– Кошмарные сны? – предположил король.

– Да, ваше величество.

Королева окинула лекаря оценивающим взглядом. Если король умудрялся превратить трон в подобие табуретки для подмастерья, то у королевы даже смятые одеяла на кровати выглядели как трон.

Сделав над собой усилие, которое для такого робкого человечка было просто героическим, Петрус взял себя в руки.

– В-ваше величество, – заговорил он уже спокойнее. – Мне нечем доказать мою невиновность. В свою защиту могу сказать только одно: я не храбрый человек и отнюдь не глуп. Это не я испортил медикаменты, доставляемые королю. Прошу, поверьте, ничто на земле не заставило бы меня поступить так.

– Я не уверена, что готова пойти на такой риск, – заявила королева.

Лекарь покрылся испариной.

– На моих плечах лежит больница, – сказал он. – Проводимые мной опыты и… И от меня зависят ваши пациенты. Прошу вас, ваше величество…

Королева резко вздернула голову.

– Ну хорошо, – сказала она.

Лекарь с облегчением перевел дух. Попытался сохранить остатки достоинства.

– Вкус квиналума был замаскирован летиумом. Другой лекарь мог бы и не догадаться, что к снотворному подмешан квиналум.

– Может быть, его навели бы на мысль мои крики от кошмарных снов? – сухо спросил король.

– Да, ваше величество. Вы позволите осмотреть вас?

Король бросил на него мрачный взгляд. Королева кивнула, отпуская лекаря.

Когда он ушел, королева расправила королю одеяла.

– Ты ему доверяешь? – спросила она.

Костис насторожился. Между ними прошел какой-то сигнал. Какой? Он его упустил.

– Мне известно кое-что, о чем не знаешь ты, – сказал король.

– Кто подсыпал квиналума в летиум?

– И это тоже.

– Поговори со своими лакеями. Слишком давно они бегают без привязи.

– Я очень устал, – с выражением заявил король.

– Сейчас же. – Она встала и ушла.

* * *

Королевские лакеи один за другим просочились в дверь и сбились в кучку между кроватью и окном. Перед этим они, видимо, имели разговор с королевой, и Костис им не завидовал. Он все так же стоял рядом с креслом у изголовья кровати и охотно очутился бы хоть у черта на куличках, только бы не здесь, однако ни король, ни королева его не отпускали. Если не считать туманного намека королевы и ответных слов короля о том, что Костис плохо понимает шутки, оба их величества словно и не замечали его.

– Не сомневаюсь, что королева совершенно ясно выразила свое недовольство вашей службой, – начал король.

– Да, ваше величество.

– И оставила выбор наказания за мной.

– Да, ваше величество.

– Тогда выше головы, и хватит изображать из себя преступников. Раз уж ее величество устроила вам разнос, то, думаю, вы уже понесли достаточное наказание.

Костис внутренне поморщился. Хоть он и пожалел лакеев после беседы с королевой, но все же не простил их и считал, что король тоже не должен прощать. Пусть Эвгенидес прекрасно знает, как надо обращаться с королевой, однако со своими лакеями король управиться не может. Один за другим они поднимали головы, и на лицах отражалось облегчение во всех возможных оттенках. На губах у Седжануса уже расползалась привычная самодовольная ухмылка.

И только Филологос не желал отделываться так легко.

– Ваше величество, – сурово заявил он. – Мы вели себя недостойно. Вам не следует закрывать на это глаза.

– Не следует? – с веселым изумлением приподнял брови король.

– Да. – Филологосу было не до веселья.

– Так что же я должен делать? – спросил король. – Посоветуй, пожалуйста.

Филологос в ответ не улыбнулся:

– Нас нужно уволить, а может, вообще изгнать.

Его товарищи-лакеи посмотрели на него как на сумасшедшего.

– А не слишком ли это жестоко? – сказал король. – Оставить твоего отца без сына и единственного наследника из-за ребяческих проделок?

Об этом Филологос, видимо, не подумал, но все-таки не заколебался. Находясь в изгнании, он все равно унаследует отцовские земли и имущество, однако управлять ими из-за пределов страны не сможет. А отец, оберегая имущество и вассалов, будет, вероятно, вынужден лишить юношу наследства и назначить другого наследника, возможно из числа племянников, если у него всего один сын. Может быть, наследницей станет дочь, если есть надежда удачно выдать ее замуж за человека, который будет стоять на страже семейных интересов.

– Из-за ребяческих проделок, – повторил король.

Филологос облизал пересохшие губы:

– Змея не была всего лишь…

– Филологос, – перебил Хиларион. – Прежде чем выдавать чьи-то проступки, сначала убедись, что этот человек понимает благородство точно так же, как ты. Однако раз уж выдал… – Он обернулся к королю. – Возможно, вы отправите в изгнание тех из нас, кто нанес вам, ваше величество, самые жестокие обиды, а Филологоса отошлете обратно к отцу.

Король, казалось, удивился:

– Меня поражает, Хиларион, каких высот внезапно достигло твое благородство, однако не собираюсь отправлять в изгнание никого из вас. Даже за змею. По-моему, это все уже в прошлом. Пусть там и останется.

– Ваше величество, по меньшей мере нас надо уволить со службы, – настаивал Филологос. – Что бы он ни говорил, это ведь я…

– Подсунул змею мне в кровать, – закончил за него король. – Да, знаю. Он пытался спасти тебя от тебя самого, но этого не требуется. Я прекрасно знаю, кто из вас принес змею и кто подсыпал песка мне в тарелку. Кто отправил бедного наивного Аристогитона с приказом выпустить собак и кто облил чернилами мой любимый камзол. – Всякий раз он смотрел по очереди на одного лакея за другим, и становилось ясно, что он и правда все знает. До этого они выглядели огорченными, но теперь смотрели на него с неприкрытым ужасом. Все, кроме Седжануса – тот ухитрялся сохранять на лице самодовольную ухмылку. В последнюю очередь король обернулся к нему. – И я знаю, кто подсыпал квиналума мне в летиум, Седжанус.

Седжанус лишь ухмыльнулся еще шире:

– Ваше величество, у вас нет доказательств.

– Они мне и не нужны.

– Нет, нужны, если вы не хотите, чтобы все бароны подняли против вас мятеж. Ваша абсолютная власть простирается лишь настолько, насколько позволяют вам бароны, а если вы выйдете за эти пределы, они восстанут против вас. Не говоря уже о том, что каждый член совета баронов имеет право оспорить меры, принятые королем к одному из них. Большинством голосов бароны могут отменить ваши вердикты, и, если вы не представите доказательств, они так и поступят.

– Но если тот, о ком идет речь, уже казнен, то вопрос сводится лишь к выплате компенсации.

Седжанус посмотрел свысока:

– Не думаю, что вам, ваше величество, следует заходить так далеко. Баронам нелегко было смириться с тем, что на королевском престоле воссядет чужак. Если вы разозлите их еще сильнее, они восстанут, и вас не спасут никакие эддисские гарнизоны.

– О, я могу спокойно идти насколько угодно далеко, никого не разозлив. Ты же не думаешь, что твой отец хоть пальцем шевельнет для спасения Дита.

– Дита? – удивился Седжанус.

– А кого же еще мы обсуждаем? Вчера я впустил его к себе в комнату. Оказал ему доверие, а он попытался меня отравить. Кто же еще мог это сделать? Дама Темис? Или ее сестра? Хейро еще слишком юна, чтобы замышлять политические убийства, ты не находишь? У меня уже есть доказательства, Седжанус, и вполне достаточно. Я могу арестовать его сегодня же и сделаю это. Посмотрим, сколько еще песенок он сочинит и споет без рук и без языка.

Седжанус все еще качал головой.

– Твой отец не станет возражать. Наоборот, скажет мне спасибо за то, что я избавил его от неугодного наследника и расчистил путь для тебя. – Король улыбнулся. – И ты тоже не станешь возражать, правда? Мы же знаем, как ты ненавидишь своего брата. А ты, Седжанус, был и останешься моим дорогим другом, и я сохраню тебя при себе, даже когда отправлю в изгнание всех остальных лакеев.

Седжанус побелел. Презрительная ухмылка померкла.

– Это я подсыпал яд в летиум, – неожиданно выдавил он.

– Что? – Король приподнял бровь, как будто не расслышал.

– Это я добавил квиналума в летиум. У меня есть друг, жрец. Он достал порошок, а я вчера подсыпал его в летиум.

– И почему же ты это сделал? – осведомился король.

– Я вас ненавижу, – ответил Седжанус, будто повторял заученную роль. – У вас нет никаких прав на престол Аттолии.

Король изумленно моргнул.

– Я очень жалею, что не убил вас, – желчно продолжал Седжанус. – Мне казалось, я положил дозу, которой хватит на лошадь.

– В таком случае тебя, наверно, следует арестовать.

– Очень хорошо, ваше величество. – Седжанус снова источал презрение.

– И твоего брата.

– Нет!

– Ты уже признал свою вину. Мне кажется, под настойчивым убеждением ты охотно раскроешь его причастность к этому делу.

– Мой брат не имеет к этому никакого отношения. Я действовал один. Я действовал совершенно один.

Король опустил глаза на одеяло, провел рукой по вышитой парче и ничего не сказал. Молчание затянулось.

Седжанус сглотнул. Потом опять – на сей раз проглотив свою гордость. На глазах у других лакеев, оторопевших от изумления, сказал:

– Ваше величество, я готов сознаться в любом преступлении, в каком скажете, но мой брат ни в чем не виновен.

– Ты уже признался в покушении на цареубийство, – ответил король. – В чем еще ты можешь признаться? – Он поднял глаза от тщательно расправленного вышитого одеяла, и при виде его лица Костис отшатнулся, как от удара. Если Аттолия прекрасно умела выглядеть по-королевски, то Эвгенидес превратился в воплощенного бога. Никто и никогда прежде не видел его таким. Он восседал среди золотой парчи, словно божество на алтаре, бесстрастный и расчетливый. – Думаешь, я намерен оставить твоему отцу хоть одного наследника?

О боги всемогущие, подумал Костис, неужели у Эрондитеса всего двое детей?

Однажды в землетрясение он видел, как рушится храм. Сначала между камнями пробежали мелкие трещины, потом каждый камень зашатался, отделяясь от тех, что лежали ниже. Первыми рухнули колонны, потом портики, за ними и стены. Точно так же, удар за ударом, король обрушивал на Седжануса всю неимоверность катастрофы, которую несчастный лакей навлек на свой дом.

– Твой отец лишил наследства твою сестру и всех ее детей, потому что она вышла замуж против его воли. И сделал это по закону. Вот почему он не мог лишить наследства Дита. Разумный человек не оставляет себе всего одного наследника. Ему надо было сохранить Дита, потому что на свете есть так много случайностей, способных оборвать человеческую жизнь. Болезнь, война или яд, например… Кроме того, не исключалось, что Дит сумеет-таки жениться на королеве. Это принесло бы дому Эрондитесов столько благ! Но Дит потерпел неудачу, на королеве женился я. Бедный никчемный Дит. А теперь отец потеряет вас обоих. Он, конечно, мог бы избавиться от вашей матери, жениться еще раз и произвести на свет нового наследника, но ему не нужен младенец, ему нужен взрослый наследник, который способен постоять за себя и при необходимости защитить отца.

– У вас нет никаких улик против Дита. И я вам их не дам.

– А моим баронам могут не понравиться улики, вырванные у тебя с криками? – спросил король.

– Я отзову свое признание. Стану отрицать, что делал его.

– Разумно. Но и у меня найдутся доводы. Передо мной стоят сыновья и племянники других баронов, и всем им грозит изгнание за проступки, которые даже наименее щепетильным баронам покажутся совершенно недопустимыми. И по иронии судьбы в это малоприятное положение их вверг не кто иной, как ты. – Он взмахом указал на лакеев. – Как ты думаешь, Седжанус, станут они лгать и выгораживать тебя? Может, меня они и не любят, зато тебя теперь ненавидят. А их семьи ненавидят твоего отца. Он проложил себе дорогу к власти подкупом, сделками и шантажом, но чаще всего шантажом. Ни один барон не рискнет выступить против него, но если подвернется случай сбросить его, самому ничем не рискуя, то за этот случай ухватятся все баронские дома.

– И все равно я не дам вам улик против Дита. Таких, за что его можно казнить.

– А мне и не надо казнить его, Седжанус. Достаточно выгнать его за то, что позорит трон. Для этого у меня предостаточно улик.

Эта дурацкая песенка, подумал Костис.

Седжанус тщательно обдумал его слова и, словно марионетка, у которой перерезали нити, или словно рушащийся храм, упал на колени перед королем, да так сильно, что зубы, должно быть, клацнули.

– Он не сможет прокормиться, – сказал Седжанус.

Король не стал спорить:

– У него нет денег. Отец много лет не давал ему ни гроша. Он жил на милостыню от королевы и тратил все до последней монетки. Через месяц он будет попрошайничать на улицах где-нибудь на Полуострове, через два – рыться в грязи, выискивая корку хлеба, а через год протянет ноги. С другой стороны, если ты отзовешь свое признание, я вытяну из него новое, и после этого его четвертуют. Решай, что лучше. В конце концов он сможет заработать на жизнь, торгуя на Полуострове своими уличными песенками.

Седжанус схватился за голову.

– Твой отец не станет его поддерживать, – продолжал наносить удары король. – Что толку в наследнике, который попал в изгнание и не смог избавить семью от позора? Отец мгновенно лишит его своей милости и назначит другого преемника. Но… если человек оставляет наследство не своему потомку, а кому-то постороннему, то на это требуется получить разрешение престола. То есть мое.

Седжанус закрыл лицо ладонями.

– Еще не закончится этот день, как все твои дальние и близкие родственники, дядья, все незаконнорожденные отпрыски передерутся. Каждый из них пожелает стать следующим бароном Эрондитесом, каждый постарается вонзить своим соперникам нож в спину. Назначить наследника может только твой отец, поэтому все они станут искать его милости. А одобрить его выбор должен я, поэтому они станут искать моей милости. Если мы не придем к согласию и твой отец отойдет в мир иной, не оставив наследника, все имущество отойдет престолу. И тогда наследника выберу я.

С приподнятой кровати король сверху вниз посмотрел на Седжануса.

– Дом Эрондитесов падет, – пообещал он.

Все слышали громкое дыхание Седжануса, приглушенное аккуратными ухоженными руками.

– Ваше величество. – Он опустил ладони, но так и не поднял глаз. Сосредоточенно смотрел в пол, словно ему осталось сказать только эти, последние слова и он намеревался произнести их хорошо. – Мой брат служил королеве верой и правдой. И вам мог бы так же служить. Он всегда был честен. Прошу вас. Пусть ваша месть падет на меня, я ее заслужил. Но не на мой дом и не на моего брата. Я готов признаться в любых преступлениях, в каких скажете, и понесу любое наказание. – Он облизал губы. – Умоляю.

– Это не месть, Седжанус, – произнес король в своей новой ипостаси. – Я не стану обрушивать весь дом ради гибели одного человека. Но погублю одного человека, чтобы обрушить весь дом. Твой брат отправится в изгнание, твой дом падет не потому, что я так уж сильно ненавижу тебя, а потому что у дома Эрондитесов больше земли и людей, чем у любых других четверых баронов, вместе взятых, и он много раз доказывал, что представляет опасность. Само его существование – это угроза для престола. Поэтому дому не быть, – повторил он.

Он дал Седжанусу время вдуматься, поискать пути к отступлению, но их не было. Сын барона бросил взгляд на остальных лакеев. Но он уже не имел прежней власти над ними. Даже если он отзовет свое признание, это не поможет. Ведь он сделал его перед лицом множества свидетелей. Все они были младшими сыновьями и племянниками влиятельных баронов и непременно перескажут услышанное своим отцам и дядьям. Совет баронов не поддержит человека, который признался в покушении на убийство короля. У его отца слишком много врагов, которые порадуются падению дома. Надежды не было, и в его руках лежала только судьба Дита.

– Я не стану отзывать признание, – сказал Седжанус. – Я дам вам любые улики, не стану только свидетельствовать против Дита, если вы вместо казни отправите его в изгнание.

– Благодарю, – сказал король.

Седжанус наконец поднял глаза. Потом натянуто пожал плечами, словно проиграл пари на бегах или в кости. Он принял сокрушительное поражение со всем достоинством, какое у него осталось, и этим располагал к себе гораздо больше, чем в прошлом. Костис ему даже посочувствовал.

Седжанус отсалютовал королю.

– Базилевс, – произнес он. Этим давним титулом именовали прославленных властителей древнего мира.

Потом он бросил взгляд через плечо, словно подзывая гвардейцев, стоявших в дверях. Они подошли, подняли его на ноги, и он покинул комнату, не сказав больше ни единого слова.

* * *

После его ухода наступила тишина. Лакеи переглянулись, но никто не рискнул заговорить. Вошла королева, опустилась в кресло. Король, морщась, откинулся назад и облокотился на подголовник.

С королевой пришли две служанки – Хлоя и Иоланта. Королевские лакеи, все, кроме Седжануса, остались, и Костис тоже. Он, не зная, куда деваться, до сих пор стоял возле низенького кресла. В комнате было полно народу.

– Девяносто восемь дней. – Королева сложила руки на коленях. – Ты говорил, на это понадобится шесть месяцев.

Эвгенидес потеребил узелок на одеяле.

– Люблю брать с запасом. Когда получается.

– Я тебе не верю, – с утонченной улыбкой произнесла королева.

– Теперь ты лучше знаешь, – улыбнулся в ответ король. Они словно не замечали никого вокруг.

Королева повернула голову и прислушалась. Из кордегардии доносились крики. Костис напрягся. Положил руку на пояс, туда, где обычно висел меч.

– Это, наверное, Дит, – сказал король. – Должно быть, ждал где-то в наружных комнатах. Поговорю-ка с ним.

Королева встала, скрылась за вышитой ширмой у камина. Ее служанки удалились. Лакеи короля остались, пытаясь осмыслить только что услышанную новость о том, что их беспомощный никчемный король обещал королеве уничтожить дом Эрондитесов за шесть месяцев и справился за девяносто восемь дней.

* * *

Двое гвардейцев ввели Дита. Он был столь же бледен, как и его брат, только что вышедший отсюда. Он тоже упал на колени возле кровати короля, но не опустил глаза в пол, а, наоборот, вгляделся в лицо короля, ища ответы.

– Я тебя предупреждал, – ровным голосом сказал король.

– Да, ваше величество.

– И просил тебя предупредить брата.

– Знаю, ваше величество. Я его предупредил. И хотя я не поверил вашим словам, но все же скажите: почему мой брат пытался вас отравить?

– Он и не пытался, – ответил король и в ответ на изумленный взгляд Дита пояснил: – Он признался, чтобы выгородить тебя. Думал, что квиналума в летиум подсыпал ты.

– Я этого не делал! – запротестовал Дит.

– Знаю, – ответил король. – Это сделал я.

– Почему? – растерялся Дит. – Зачем?

– Разумеется, я эту гадость не пил, – заявил король. – Дит, кошмары приходят ко мне и без всякого квиналума. Их посылают боги, чтобы пробудить во мне смирение.

В нем сейчас не было ни намека на смирение, и Костис, когда-то желавший, чтобы король выглядел как подобает королю, видел, что его желание сбылось. Однако результат не внушал спокойствия.

– Значит, мой брат не виновен ни в каких преступлениях?

– Очень даже виновен, Дит. Только не в том, в котором признался. Он виновен в том, что хитростью, лестью и угрозами втянул всех до одного моих лакеев в преступное и недостойное поведение. – Он окинул взглядом лакеев. – И в сговоре с твоим отцом пытался добиться, чтобы их всех уволили, кроме его самого, с тем чтобы я мог нанять новых лакеев, более устраивающих барона Эрондитеса. При содействии Седжануса, разумеется, и любовницы, которую выбрал для меня барон. Вот только, к его огорчению, я больше танцевал с ее сестрой – кстати, у нее прелестные сережки.

– Понимаю, – с неуверенностью отозвался Дит.

– Нет, не понимаешь. И я сначала не понимал. Потому что Седжанус, постепенно разлагая моих лакеев, сам старался стать для меня незаменимым. Эту задачу он разительно и бесспорно провалил. Твой отец хотел аккуратно загнать меня в капкан. А брат предпочел меня погубить. Это он стоял на балконе над садом и направлял ко мне убийц.

– Но у вас нет доказательств?

– Таких, которые я желал бы предъявить на всеобщее рассмотрение, нет.

– Значит, вы подсыпали квиналума в летиум и вынудили его признаться в этом.

– Да. А ты бы предпочел, чтобы теперь, когда он арестован, я вырвал у него признание в преступлениях, которые он действительно совершил?

Дит беспомощно воздел руки:

– Вы его казните?

Король покачал головой:

– Нет.

– Благодарю вас, – выдохнул Дит. – От всей души благодарю.

– Не надо, – поднял руку король. – Не благодари. Если твой отец будет считать, что есть еще надежда освободить Седжануса, он станет более сговорчивым. Это единственная причина, по которой Седжанус еще жив. К несчастью, эта же причина означает, что твой отец не будет поддерживать тебя, Дит, в изгнании.

Дит опустил глаза, но жаловаться не стал. Морщась от боли, король потянулся вправо и левой рукой открыл ящик стола, стоявшего возле кровати. Потянув за шнурок, достал кошель и какой-то документ в конверте. Снова откинувшись, бросил кошель на край кровати и протянул конверт Диту.

– Часть этих денег можешь использовать на то, чтобы уладить… семейные дела. А на остальные езжай на Полуостров. В конверте лежит рекомендательное письмо к герцогу Феррии. Он приготовил тебе место главного придворного композитора.

Дит повертел конверт и зачарованно произнес:

– Феррия.

– Прости, Дит.

Дит, пожав плечами, отверг извинения:

– Вы спасли моего брата, хотя могли бы казнить его. Вы предложили мне путь к бегству из моей злокозненной семьи и этого двора. Вы знаете, как много значит для меня возможность заниматься музыкой при дворе Феррии. Вы вложили мне в руки кошель с деньгами и открыли путь к мечте. Не понимаю, за что вам извиняться.

– За то, что изгоняю тебя, Дит. Намереваюсь стереть с лица земли твое родовое поместье и засыпать солью его землю. Тебе совершенно не за что меня благодарить.

Дит встал на ноги и собрался уходить. Вертя в руках кошель и конверт, спросил:

– Вы так и не сказали, почему Седжанус мечтал вас убить.

Король грустно ответил:

– Ради тебя, Дит.

Дит изумленно вскинул голову.

– Братская любовь. – Король пожал плечами.

– И вы оставили нас в живых и дали мне это. – Он кивком указал на деньги и письмо.

– По-моему, Дит, мы устранили все наши с тобой разногласия.

Дит кивнул:

– Наилучшим для меня образом. Я ведь его предупреждал, как вы и просили.

– Не твоя вина в том, что он не послушался, – сказал король. – И в том, что он любил тебя так же крепко, как ты его. Может быть, рано или поздно, когда он мне уже не будет нужен живым, это спасет ему жизнь.

Дит посмотрел на короля:

– Надеюсь на это. И молю об этом, ваше величество. Он мне очень дорог.

– Ты должен сесть на корабль до наступления ночи.

– Так и сделаю, – заверил Дит. Покосился на вышитую ширму у камина и снова перевел взгляд на короля. Потом сказал, кивнув и улыбнувшись: – Благословенны будь ваши дела.

Король усмехнулся:

– Прощай, Дит.

* * *

Как только Дит ушел, из-за ширмы вышла королева.

– Если он считает мой двор злокозненным, то интересно, почему он так долго пребывает здесь, – сказала она.

– Потому что он влюблен, – пояснил король.

– В кого же? – поинтересовалась Аттолия.

Король рассмеялся:

– В тебя.

Она ничего не ответила, лишь зарделась и села возле кровати.

– Шутишь? – спросила наконец.

О том, что старший сын Эрондитеса влюблен в королеву, знал весь двор. Знала вся страна. Костис подозревал, что слухи долетают даже до Сауниса.

– Глупости какие, – произнесла королева.

Король согласился:

– Ну да. Это все равно что влюбиться в горную лавину. И только ты способна ничего не замечать.

Она покачала головой и хотела что-то сказать. Но потом обвела взглядом всех, кто собрался в комнате, и прочитала на их лицах подтверждение. Ее щеки вспыхнули еще ярче. Она опять обернулась к королю.

Он сказал:

– Седжанус и его брат делали вид, будто терпеть друг друга не могут. Это позволяло Седжанусу сохранить отцовское расположение, а Дита ставило выше подозрений и помогало ему находиться рядом с тобой, по крайней мере пока не появился я. Седжанус ревновал тебя ко мне ради своего брата. Надеялся, что если я погибну, то ты рано или поздно откликнешься на любовь Дита.

– Вот, значит, в чем было дело… – задумчиво протянула она, сама не веря неожиданному выводу. – Ты ревновал меня к Диту?

Король, властитель людских судеб, на глазах у всех превратился в обычного мужчину, к тому же совсем юного и влюбленного. Он опять вцепился в одеяло, опустил глаза и ответил:

– Безумно.

Губы королевы стали тоньше, глаза сузились, но даже ее умение владеть собой не помогло. Пришлось поднять руку, скрывая улыбку, и опустить голову. Плечи заходили от смеха.

– Я в тебя чем-нибудь кину, – предупредил король. – Ты ставишь меня в неловкое положение перед прислугой.

Королева подняла голову, но руку убрала не сразу. А когда опустила, вид у нее стал почти безмятежный.

– Можно подумать, тебя это волнует, – заявила она. И, присмотревшись, заботливо добавила: – Ты устал.

– Да, – признался он, и это была чистая правда.

Его лицо пылало, и вряд ли можно было это списать на стыдливый румянец. Она протянула руку пощупать ему лоб, но он отстранился и сказал:

– Уходи.

– Ты ясно выразил свое желание, и я послушаюсь, – сказала она. – Отошлешь их тоже и поспишь?

– Да.

Она поцеловала его и ушла.

* * *

«Можно подумать, тебя это волнует».

Если раньше лакеям было грустно, страшно или просто ничего не понятно, то теперь они почувствовали себя жалкими букашками.

– Кто-нибудь, принесите мне одежду, – приказал король.

– Сию минуту, ваше величество! Ночную сорочку и халат?

– Я сказал – одежду! – Король вздохнул и потер лицо. Вид у него и вправду был усталый. – Новый синий шелковый камзол от портного. И подберите к нему что-нибудь подходящее. – В его голосе послышалась еле заметная угроза.

– Слушаюсь, ваше величество. – Один из лакеев кивнул и кинулся к двери.

Король обернулся к Костису:

– Подготовь взвод сопровождать меня.

Филологос наивно возразил:

– Вы же сказали, что хотите отдохнуть.

Король бросил в его сторону всего один короткий взгляд:

– Я солгал.

Костис поставил в известность дежурный взвод в кордегардии у королевы, потом остановился и посмотрел, как мимо мчится слуга с ворохом королевской одежды. Еще один вышел из спальни с запиской в руках. Вскоре появился и сам король во главе вереницы встревоженных лакеев.

Хиларион вышел вперед, обогнал короля и, преградив ему дорогу к двери, напрямик спросил:

– Ваше величество, куда мы идем?

Король склонил голову набок, посмотрел на него снизу вверх, прищурившись. Хиларион застыл, но король все же снизошел до ответа:

– Весь сегодняшний день я прощал тех, кого охотно отправил бы в изгнание, изгнал единственного при этом дворе, кто мне нравился, и бросил за решетку до конца его дней человека, которого предпочел бы казнить. Иду в дворцовую тюрьму отвести душу. По-моему, я это заслужил. Можете остаться здесь.

– Нет! – Получилось слишком громко. – То есть, прошу вас, ваше величество, не надо. Мы должны быть с вами. – А не то королева оторвет нам головы, подумал Костис.

– Со мной будет моя охрана. Этого достаточно.

– Ваше величество, – взмолился Филологос. – Мы ваши лакеи, правда? – У него на лице смешались мольба и решимость.

Король вздохнул, но сдался:

– Пусть пойдут трое из вас.

Он предоставил выбирать им самим. Самыми очевидными кандидатами были Хиларион и Сотис, занявший место Седжануса. Костис немного удивился, когда вперед вышел Филологос, и удивился еще сильней, когда остальные лакеи попятились. Трое добровольцев пошли за королем к двери.

После недолгих колебаний Костис последовал за ними. Королева велела ему оставаться рядом с королем, пока тот его не отпустит, а король не отпускал.

Они дошли до широкой лестницы, спускавшейся на четыре этажа к земле. Король сердито поглядел на ступеньки.

– Разрешите помочь, ваше величество? – вызвался Хиларион.

– Не разрешаю.

Он положил руку на мраморные перила и стал спускаться. Двигался медленно, не подавая виду, насколько ему трудно, но от Костиса не укрылось, что, дойдя до первого этажа, король покрылся испариной.

Они пересекли весь дворец, обогнули кухни и вышли к лестнице, уходящей в дворцовую тюрьму. Темница находилась глубоко под землей, под дворами, отделявшими дворец от конюшен и псарен. Даже в псарнях, наверно, пахнет лучше, подумал Костис. Здесь было ужасно.

У подножия лестницы сидел на трехногой табуретке стражник. Он встал, только когда увидел короля, да и то с плохо скрываемой неохотой. Нарочито медленным шагом повел гостей. В кордегардии начальник тюремной стражи поклонился королю, поглядел на крюк и с трудом скрыл улыбку. Похоже, он догадывался, кого из узников желает навестить король.

– Сюда, ваше… величество.

Тюремщик отпер дверь камеры. Костис шагнул вперед и преградил королю дорогу. Дождался, пока войдут двое королевских гвардейцев, потом вошел сам. Но узник не представлял опасности. Он лежал, прикованный, на каменной скамье. Но эти цепи, равно как и охрана, в качестве меры предосторожности были совершенно излишни. В камере воняло клоакой и рвотой, и, когда открылась дверь, узник не шелохнулся, даже не повернул головы. На подбородке торчала отросшая борода, в остальном лицо было темным от синяков. На груди крест-накрест лежали руки, одна ладонь почернела и распухла. Пальцы были толстыми, как сосиски, и Костис отвел глаза. Узник лежал на скомканном плаще. Возможно, когда-то он им и укрывался. Узнав расшитую ткань, Костис оторопел.

Он повнимательнее присмотрелся к узнику, лежавшему на скамье. Даже зная, кто это, Костис не мог разглядеть в избитом посиневшем лице ничего напоминающего о самоуверенном секретаре архивов, однако тряпка под ним, несомненно, являла собой то, что осталось от щегольского плаща Релиуса.

Костис отступил в сторону, впустил короля и занял место у двери.

– Стул, – приказал король. Окинул взглядом узника и велел Филологосу: – И воды. Принеси из кухни.

Филологос поспешно удалился.

Принесли стул, и тюремщик напыщенным жестом поставил его возле короля.

– Если вы желаете чего-нибудь еще, ваше…

– Я желаю, – ровным голосом перебил его король, – никогда в жизни тебя не видеть.

Самодовольную снисходительность тюремщика как рукой сняло. Он попятился к двери. Лакеи многозначительно переглянулись. Эвгенидес сел на принесенный стул и осторожно откинулся на спинку.

– Итак, Релиус, – заговорил он наконец, – ты готов обсудить возможности твоей королевы?

Вопрос прозвучал странно, словно эхо без источника звука. Можно подумать, когда-то Релиус задал этот вопрос королю, а тот переадресовывает обратно ему. У Костиса по спине пробежал холодок.

Со скамьи, где лежала неподвижная фигура, долетел шепот.

– Я так и знал, что рано или поздно ты придешь. Чтобы отомстить, – проговорил Релиус.

– Не было настроения.

– Я слышал. Слухи доносятся даже сюда.

– Помню. – Король обвел взглядом камеру, словно вновь знакомясь с ней. – Почти такая же. Не помню, была ли койка, может быть, я ее просто не заметил. Знает ли она, что после ее ухода ты вернулся допросить меня?

С каждым мгновением Костису все сильней становилось не по себе. Релиус допрашивал короля. Когда тот сидел в аттолийской тюрьме, Релиус выуживал у него сведения о королеве Эддис.

«Иду в дворцовую тюрьму отвести душу. Я это заслужил».

Костис переглянулся с остальными гвардейцами в камере. Это были ветераны. Они уже видали такое. И тоже не хотели здесь находиться.

Релиус едва заметно покачал головой:

– Тогда она еще не желала ничего знать.

– И у тебя хватило ума не рассказывать ей позже?

– Да. Хотя она наверняка догадывалась.

– Я тебе что-нибудь рассказал? – как бы между делом полюбопытствовал король.

Костиса пробила дрожь.

– Нет, – ответил Релиус. – Ты умолял на демотическом языке. Что-то бормотал на архаическом. Надо было бы надавить на тебя сильнее, но я боялся, что ты не выживешь. А она хотела сохранить тебя в живых. – Архивариус наконец повернул голову к королю. – Жаль, что я тебя не прикончил.

– Храбрые слова, Релиус.

– Нет тут ни одного храбреца. Одни глупцы. Ты пришел послушать, как я буду молить о пощаде? Буду. Уже молил. Ты же знаешь эти слова. – На его глазах выступили слезы, голос задрожал. – Прошу вас, не надо меня больше мучить. Прошу. Умоляю, не надо.

Король отвернулся.

– Не знаю, был ли я когда-нибудь храбр, – прошептал Релиус. – Но если бы я знал, что ты вернешься, прикончил бы тогда.

– Если бы ты знал, что рано или поздно я окажусь там, где я есть, а ты вот здесь? Как неожиданно после стольких лет службы королеве, правда?

– В том, что я здесь, ничего неожиданного нет. Неожиданно лишь то, что ты тоже явился сюда. Думаешь, я с самого начала не понимал, что закончу свои дни здесь?

– Стал бы ты служить ей, если бы знал?

– С радостью, – прохрипел секретарь и судорожно вздохнул, нарушив хрупкое равновесие между болью во всем теле и способностью ее терпеть.

Король подался вперед, и Релиус вскрикнул, но он лишь подложил ладонь под голову архивариусу и приподнял, а крюком поправил плащ. Опустил голову Релиуса на это подобие подушки.

Вернулся Филологос с кувшином воды.

Сотис взял у него кувшин и, повинуясь знакам короля, поднес к губам Релиуса. Секретарь отпил глоток. Но не успел сделать еще один, как король уверенно заявил:

– Теперь ты, наверно, ненавидишь ее.

Релиус выпучил глаза. Поглядел на короля и нарочито выплюнул такую желанную воду. Попытался поднять голову и заглянуть королю в глаза.

– Если бы я даже провел здесь пятьдесят лет, – проговорил он, задыхаясь, – и она освободила меня, я бы приполз к ее ногам и снова стал служить ей.

Король покачал головой – восторженно и недоверчиво:

– Не может быть. После всего, что она с тобой сделала?

– Я сам учил ее этому.

– Значит, все равно стал бы служить ей?

– Да.

Восторг и недоверие исчезли без следа. Король подался ближе.

– Я тоже, – произнес он так тихо, что Костис едва расслышал. Релиус не нашелся, что ответить, лишь смотрел широко распахнутыми глазами.

– Чего ты хочешь от меня? – прошептал он. Из глаз покатились слезы. – Пришел отомстить? Я не могу тебе помешать. Действуй же. Ты теперь можешь делать все что хочешь. Никто тебя не остановит.

– Я хочу, чтобы ты мне поверил.

– Нет. – Дыхание стало прерывистым – Релиус тщетно пытался совладать с рыданиями, сотрясавшими израненное тело. Лицо скривилось от боли.

Король сдвинулся на самый край стула, склонился еще ниже к уху Релиуса. Костис не слышал его слов, зато услышал вскрик Релиуса:

– Да какая разница, верю я тебе или нет, если меня скоро не будет в живых? Как Телеуса.

Король откинулся на спинку стула и скривился от боли в боку:

– Значит, ты слышал еще не все. Она помиловала Телеуса.

– Лжец! – закричал Релиус. – Лжец!

– Да, я, конечно, лжец, – не стал спорить король, повернул голову и прислушался к шагам, приближавшимся по коридору. – Но сейчас я говорю правду и могу это доказать. Если я не ошибся – а это вряд ли, – то вот эти ноги, которые так сердито топают сюда, принадлежат самому капитану.

Король не ошибся. На пороге появился капитан со взводом гвардейцев. Он вошел и остановился возле королевского стула.

Капитан не сказал ни слова. Лишь протянул королю свернутый листок бумаги.

– Дай-ка угадаю, – сказал король. – Моя королева разжаловала Энкелиса и вернула тебя на прежний пост, и первое твое задание – отвести меня обратно в постель. Так?

Он одной рукой развернул лист бумаги, расправил на колене и прочитал.

И улыбнулся:

– Я избавлю тебя, Телеус, от тяжкой необходимости сопроводить мое бренное тело обратно в постель. Вместо этого закончи здесь то, что я начал.

Телеус вздрогнул от ужаса и отвращения. Поглядел на Релиуса, и ужас на лице сменился глубоким горем. Релиус ответил взглядом, в котором не было ни крохи надежды. Телеус остался жив только потому, что за него вступился король, и поэтому прекрасно знал свой долг.

– Я к вашим услугам, ваше величество, – произнес он, хоть его и мутило.

Эвгенидес встал со стула, обернулся к Телеусу и увидел его лицо:

– Капитан, ты меня не так понял. Я его помиловал.

За последние часы на долю Телеуса выпали и собственная неудача, и неминуемая гибель, и потеря лучшего друга, и спасение от руки человека, которого он презирал, и теперь его силы иссякли. Он возразил королю:

– Ее величество приговорила его к смерти.

Эвгенидес, раненый, усталый, окруженный стенами и вонью тюрьмы, в которой он когда-то потерял руку, в ответ прорычал без малейшего намека на насмешку:

– Король я или нет?

И подобно тому, как все быстрее и быстрее разрастается трещина в плотине, выпуская наружу бурлящие потоки воды, так и голос Телеуса, глубокий бас, от которого дрожали стены крохотной камеры, с каждым словом подымался все выше, пока наконец его крики не донеслись даже до парадного плаца.

– Да какая разница, король ты или не король! – орал он. – Думаешь, твоих приказов тут кто-нибудь слушается?

Он кричал что-то еще, но смысл его слов потонул в ответном крике короля. Тот заорал в ответ, столь же яростно и нечленораздельно, и слова их рикошетом отскакивали от стен и перемешивались в бессвязную какофонию, от которой Костису хотелось зажать уши. Телеус раздувался от ярости, а король кипел ею. И пусть Телеус был на голову выше короля, пусть он хотел подавить его чисто физическим превосходством, ему это не удалось. Король стоял на своем, точно дикий кот против дворового пса, и они кричали друг на друга, пока Телеус случайно не бросил взгляд на секретаря архивов. Релиус отвернулся и тщетно пытался спрятаться от этого шума. Телеус мгновенно смолк, и в звенящей тишине повисли последние слова короля:

– Я МОГУ ДЕЛАТЬ ВСЕ ЧТО ЗАХОЧУ!

В этот злосчастный миг в камеру заглянул тюремщик. Они с королем встретились взглядами, и глаза короля сузились, а тюремщика, наоборот, широко распахнулись. Потом сердитый румянец на королевских щеках потускнел. Послание королевы выпало из его руки, и лицо стало белым, как бумага, на которой оно было написано. Он потянулся за стулом, крюк неловко звякнул о верхний край спинки. Король пошатнулся, попытался удержаться единственной рукой. Филологос, оказавшийся ближе всех, потянулся было помочь, но попятился. Все ждали. Король ухватился за стул, впился глазами куда-то в пространство, и на его щеки медленно вернулась краска. Он дважды пытался что-то сказать и замолкал. Попробовал вздохнуть, сначала неглубоко, потом полной грудью, и наконец заговорил, не поворачивая головы.

– Мне неважно, чьим приказам ты тут подчиняешься, капитан, но ты обеспечишь, чтобы Релиуса перевели в дворцовый лазарет и показали врачу. И не здешнему костоправу, а настоящему. Приведите Петруса. Я забираю с собой твой взвод. А тебе оставляю мой. Отправь Костиса спать, пока он не свалился с ног.

Он подождал, не станет ли Телеус спорить.

Но первым со своей скамьи заговорил Релиус. Голос звучал прерывисто, но дерзко:

– Тебе мою преданность не купить.

Король издал какой-то звук – не смех, слишком хриплый. Оторвался от стула и, держась левой рукой за бок, склонился над секретарем.

– Ты сказал, тут храбрецов нет. – И поднес к лицу Релиуса крюк. Секретарь зажмурился, и король с горечью убрал руку. Преодолевая боль, опустился коленями на грязный пол, опираясь локтем на скамью. Коснулся ладонью лица Релиуса, откинул со лба прилипшие волосы и сказал, очень тихо и мягко, так, чтобы человек, истерзанный болью, понял: – Ты помилован, Релиус, потому что такова моя воля. Не потому, что мне нужна твоя преданность. – Он подождал, пока эти слова дойдут до сознания измученного секретаря. – Ты можешь удалиться на ферму где-нибудь в долине Геды, разводить коз, хранить преданность кому захочешь. Мне все равно. Ты помилован. Понимаешь?

Релиус еле заметно кивнул. Эвгенидес еще раз провел рукой по лбу секретаря. Голос был по-прежнему мягок, но в нем слышалась улыбка:

– Не позволяй Петрусу накладывать слишком много швов. Больно до чертиков.

Он поднялся на ноги очень медленно, однако не издал ни звука. Лакеи поежились, но никто не стал предлагать помощь. Король направился к двери, припадая на левую ногу, отчего шаги становились неровными, и зажимая бок левой рукой. Проходя мимо Телеуса, даже не взглянул на него.

– Ее величество приказала мне вернуть вас в постель в целости и сохранности, – натянуто заявил Телеус.

– Туда я и направляюсь. Когда доставишь Релиуса в удобную постель, можешь доложить ее величеству.

* * *

Когда король ушел, крадучись вернулся тюремщик. Телеус отослал его за чем-нибудь, на чем можно перенести Релиуса.

– Куда перенести? – осведомился тюремщик. Он стоял в коридоре и слышал каждое слово. Спрашивать не было нужды.

– Неважно, – отрезал Телеус и подошел к Релиусу. – У тебя ребра сломаны?

– Кажется, только рука, больше ничего, – прошептал Релиус.

Телеус склонился и приподнял голову секретаря. Осторожно поддерживая друга сильными пальцами, извлек плащ и завернул в него Релиуса.

– Сними эту чертову цепь, – велел он, и тюремщик торопливо подчинился. Телеус сам взял друга на руки и вынес из камеры. За ним потянулись гвардейцы.

– Вы не сможете нести его всю дорогу до лазарета! – крикнул вслед тюремщик.

– Устанет – передаст мне, – отозвался один из гвардейцев.

– И мне, – сказал другой и вышел. Тюремщик остался в камере один.

* * *

– Ваше величество! – возопил Хиларион, почти как недавно Филологос.

– Я солгал, – перебил его король, не поднимая головы, и, не сбавляя шагу, продолжил с муками подниматься по лестнице.

Лакеи следовали за ним. А что еще оставалось? Дойдя до лестничной площадки, они свернули в сторону королевских покоев, но, как видно, ошиблись. И через секунду остались одни.

Лестница выводила на сторожевую дорожку, тянувшуюся вдоль крыши. Рядом высилась башня Комемнус. У всех башен во дворце были имена. Башня Комемнус была выше остальных всего на один этаж. Ее пристроил дедушка нынешней королевы во времена, когда в моде была пышная архитектура. Башня была выложена из камня двух цветов, чередующихся наподобие решетки, и украшена декоративной кирпичной кладкой. Король постоял, словно любуясь, затем стал карабкаться вверх по резным кирпичам, как по лестнице. Через мгновение он исчез за краем крыши.

Обеспокоенные лакеи переглянулись.

– Ваше величество! – крикнул Филологос, но ответа не было.

Хиларион ухватился руками за кирпичную кладку и осторожно полез, гадая, что он будет делать, когда доберется до верха стены и окажется под нависшим козырьком. Но выяснить было не суждено. Не успел он подняться и на несколько футов, как из-за края крыши послышался голос короля:

– Я тебя на кол посажу.

Не желая заканчивать свои дни, болтаясь на остром шесте, Хиларион поспешно попятился.

Король спустился лишь через час. Когда слугам и гвардейцам наконец удалось доставить короля в его покои, Релиус уже давно спал на мягкой кровати в лазарете.

* * *

Телеус отпустил Костиса на полпути к лазарету. Шатаясь от усталости, юноша добрел до своей квартиры, скинул пояс и кирасу и не раздеваясь рухнул на кровать.

Глава одиннадцатая

Долгий летний день близился к концу. Небо было еще светлым, но солнце село. Между домами сновали последние ласточки, среди них уже мелькали летучие мыши. В этот час Дит вышел из городских стен Аттолии и по открытым улицам зашагал к порту, где его ждал корабль. Сначала ему представлялось, что он отправится в путь один, лишь с вещмешком за плечами да королевскими деньгами в кармане, но этот план, понятно, не удался. Надо было забрать с собой ноты и музыкальные инструменты, для этого пришлось нанять мальчика из дворца. Увидев количество чемоданов, мальчик удвоил плату и побежал за тачкой. Друзья весь день помогали Диту, поэтому сборы заняли гораздо дольше, чем предполагалось, и в чемоданы легло множество ненужных, но таких желанных подарков. Друзья пошли его провожать.

Всем было весело. И пусть дом Эрондитесов рушился, они все равно нашли повод отпраздновать. Дит едет в Феррию и там будет заниматься музыкой. Феррия – страна, где переводили труды величайших мыслителей древнего мира и зачитывали их на площадях, где художники в одночасье меняли каноны живописи, где богатые городские меценаты демонстрировали свой статус, содержа целый штат крепких трудоспособных людей, которые целыми днями ничего не делали, а ночами исполняли музыку.

Друзья проводили Дита на корабль и помогли ему загрузить пожитки в тесную каюту, а потом стояли на палубе, любуясь небом, кораблем, командой, заливом. Дит потянул одного из парней за рукав и отвел в сторону. Вручил два письма и тяжелый кошель.

– Кос, доставишь это от меня? Я сам не смог. Кошелек и вот это письмо – для матери.

– Боги благодатные, Дит, откуда у тебя столько? Неужели королевское серебро?

– Да, – признался Дит. – Я оставил немного себе, но бо́льшую часть хочу отдать матери. Ей пригодится.

– Понимаю. Если твой отец решит взять жену помоложе. А другое письмо?

– Это для Седжануса. Если король дозволит, отнесешь? Я попытался навестить его, но меня не пустили. Никому не разрешено говорить с ним.

Кос согласился. На палубу вышел капитан и велел покинуть корабль всем, кто не собирается на Полуостров. Корабль взял курс на Тегмис, и опустилась ночь.

* * *

Внутри городских стен, в укрытом за стенами дворце, в подземельях этого дворца, где стоит вонь и жалкие крохи воздуха проникают, будто по ошибке, сквозь крохотные окошки, выходящие в световые колодцы, день не отличался от ночи. Круглые сутки единственным источником света были горящие лампы за дверями камеры. Седжанус сидел, прислонившись к шершавой каменной стене. Ему повезло. У него было то, чего не имели другие. Был матрац на каменной койке, было окно шириной не больше его лица – зарешеченное, оно выходило в воздушную шахту, которая пронизывала тюрьму, словно дымовая труба, и поднималась на поверхность. Он не был прикован. Время от времени прохаживался по камере, подтягивался на прутьях решетки и припадал к окну, чтобы глотнуть воздуха, не пропитанного тюремной вонью.

Когда приносили еду, он спрашивал о брате. Просил, умолял, но тюремщик не произносил ни слова. Лишь оставлял пищу и уходил.

* * *

В своей вилле среди тихих полей, где слышалось лишь мычание скотинки из конюшен и амбаров, барон Эрондитес с рассеянным удовольствием доедал ужин. Ему было невдомек, что сюда на быстром коне скачет гонец. Наступила глубокая ночь, прохладная тьма приглушала все звуки – и деревенские, и городские. Барон Эрондитес, довольный тем, как прошел день, лег спать. И в городе, во дворце тоже наступила тишина. Седжанус наконец погрузился в сон. Уснул и Дит, убаюканный волнами винно-темного моря.

* * *

В дворцовом лазарете сквозь арочное окно сияла луна. Возле единственной занятой кровати крохотным язычком пламени горела лампа, по углам комнаты и под сводами высокого потолка собиралась тьма. Релиус не спал. Он слышал, как в дальнем конце лазарета открылась и закрылась дверь, видел, как по просторной палате к нему направляется король. Шаги его звучали не громче, чем лунные лучи, падавшие через окно. И табуретка, на которую он сел и зацепился лодыжкой за одну из ножек, тоже не издала ни звука. Он был словно сон, и Релиус засомневался, не снится ли это.

Релиус прочистил горло и шепнул:

– Я слыхал, по ночам вы в одиночестве бродите по дворцу.

– Раньше бывало, – признался король. – Но сегодня я не один.

Релиус с трудом поднял голову с подушки и сквозь мрак различил в дальнем углу палаты смутные фигуры.

– Это мне в наказание, – сказал король. – За то, что пошел в сад, хотя знал, что он не обыскан. Теперь я обещал всегда брать их с собой.

Релиус ничего не сказал.

– Я буду держать это обещание, пока не пойму, что за его нарушение мне ничего не будет, – сказал король. – На это уйдет время. Она… – Он замолчал, подыскивая слово, и, видимо, одно за другим отвергал «взъярилась», «рассвирепела», «пришла в бешенство». – Осталась недовольна.

Релиус опять ничего не сказал. Он ждал.

Король понял это.

– Некоторое время назад тебе пришло в голову, что это было бы утонченной местью. – Он обвел рукой пустую палату. – Провести ночь здесь, на чистых простынях, возле теплой жаровни, с отгоняющей кошмары лампой у кровати, а утром вернуться в холод и тьму тесной камеры в подземельях дворца.

Король словно прочитал мысли Релиуса.

Релиус не сразу смог ответить.

– Неужели так оно и есть? – прошептал он. Осторожно повернул голову, ища ответ на лице короля.

– Нет.

Релиус все еще смотрел не мигая.

– О боги, – простонал он и закрыл глаза. Казалось, хотел глубже забиться под одеяло.

Король подтвердил то, что Релиус оставил невысказанным.

– Хочешь верь, хочешь нет, но именно это я и хотел тебе сказать. И никакие мои слова не помешают тебе лежать всю ночь и ждать худшего. Если даже тебя не уведут утром, ты будешь ожидать, что тюремщик явится днем, или на вечерней страже, или следующей ночью, или послезавтра, и может быть, после нескольких ночей ты уверишься, что тебе ничто не грозило. Но с этой минуты до тех пор тебя ждут долгие часы, дни и недели, наполненные страданиями. Так? – Голос короля был тих.

– Мне еще раз молить вас о милосердии? – Релиус отвел глаза.

– Ты должен мне поверить, – более настойчиво сказал король. – Но не веришь. Может быть, поверишь королеве? Мне что, привести ее сюда, чтобы она подтвердила, что все это не жестокая шутка?

Релиус обратил к королю полное ужаса лицо.

– Нет! – Протест был неожиданно горяч.

– Почему?

– Я ее подвел.

– Даже просить не будешь?

– Я бы ни за что… – При этих словах он вспомнил свою боль и беззащитность. И умолк.

– Так я и думал, – сказал король. – Я не стал тревожить ее сон и вместо этого принес тебе вот что. Она написала это немного раньше.

Эвгенидес протянул Релиусу бумажный свиток.

– Держи за нижний конец, – велел он и положил свиток Релиусу на грудь. Одна рука у секретаря была в повязках, но другой он прижал нижний край свитка, и король развернул его. Потом, держа за верхний край, согнул пополам и положил на край кровати. Манжетой на другой руке пригладил сгиб.

Потом снова поднял, чтобы Релиус видел слова, и прочитал вслух:

– «Я, Аттолия Ирена, настоящим дарую помилование моему секретарю архивов Релиусу за совершенные им преступления и проступки, потому что благодарна ему за долгую верную службу и питаю к нему искреннюю любовь».

Релиус оторопел. Эвгенидес поднял бумаги и расправил сгиб. Свиток опять скрутился.

– Релиус, она питает к тебе любовь.

– Это всего лишь бумага. – Релиус сморгнул выступившие слезы. – Поднеси ее к лампе, и она превратится в пепел.

Эвгенидес покачал головой, но глаза Релиуса опять закрылись, и он не увидел этого.

– Релиус, – скомандовал король, и секретарь архивов открыл глаза. – Это ее слово. Если я брошу его на жаровню, бумага сгорит, но слово так легко не уничтожить. Она не стала бы тебе лгать.

Релиус покачал головой:

– Вы здесь король.

Это был последний возможный довод. Король возразил:

– Если бы она считала, что я, как король, могу отменить дарованное ею помилование, то не стала бы этого писать. Потому что это было бы ложью, а она не стала бы тебе лгать, – повторил он.

– Да, – дрожащим голосом подтвердил Релиус. – Не стала бы. – Судорожный вздох облегчения.

– Прости, Релиус, что я не пришел раньше. Я не собирался оставлять тебя одного так надолго.

Король сел поближе к секретарю, и оба замолчали. Наконец Релиус уснул. Король встал, постоял немного, ссутулившись, и выпрямился с еле слышным вздохом.

* * *

Утром Костис пропустил тренировку на мечах, лениво понежился в бане и сразу пошел завтракать в столовую. Сел поодаль от всех, но в одиночестве пробыл недолго. Вокруг него, точно стая птиц, тотчас же расселась компания гвардейцев. От их поспешности Костису стало не по себе, однако невозможно было встать и уйти, никого не обидев.

Они жаждали новостей, и Костис был самым вероятным источником.

– Мы слышали, что король арестовал лейтенанта Седжануса по каким-то надуманным обвинениям. – Для них он все еще был добропорядочным лейтенантом.

– Вовсе не надуманным, – ответил Костис и только потом сообразил, что обвинения были именно такими. – Он во всем признался, – добавил Костис, но гвардейцы разглядели в нем неуверенность и посмотрели так скептически, что Костис твердо добавил: – Седжанус покушался на убийство короля.

– Разве мы не желали ему успеха, – сказал Домисидон, командир Третьей центурии.

Костис поморщился. Всего несколько дней назад он и сам согласился бы с этим. А может, и нет. Тогда, в саду, он помчался на выручку королю задолго до того, как понял, что Эвгенидес отнюдь не такой, каким кажется, и что королева его любит. Отчего же его мнение о короле так изменилось? Может быть, оттого, что Седжанус давно вызывал у Костиса подозрения, – но, скорее всего, дело было в королевских слезах, в осознании того, что король, каким бы высокомерным он ни казался, страдает, как и всякий обычный человек, от безжалостных издевок, от одиночества, от тоски по родине.

Чуть дальше за столом сидел Экзис. Он смотрел на Костиса приподняв бровь. Костис пожал плечами:

– Следует помнить, что Седжанус – истинный сын барона Эрондитеса.

Гвардейцы закивали. Что бы они ни думали о короле, всем было понятно, какую опасность представляет Эрондитес для королевы.

– Ну, по крайней мере, теперь мы знаем, почему королева делала вид, что любит короля. Она сделала из него свою марионетку, – сухо сказал Экзис.

– Ничья он не марионетка, – предупредил Костис, но все рассмеялись.

– Ты говоришь как его лакеи, – сказал Домисидон. – Им тоже никто не верит.

– Расскажи о нападении в саду, – сменил тему Экзис. – Это видели только ты и Телеус, а капитан помалкивает.

Костис помедлил. Не хотелось рассказывать о том, что случилось в саду, а почему – он и сам не понимал.

– Я вчера почти весь день проспал. Расскажите лучше, что тут было.

Он узнал, что король, нарушив свое обещание, не пошел сразу в постель.

– Что он делал на верхушке башни Комемнус? – спросил Костис.

– Любовался видом, – ответил кто-то.

Костис узнал одного из гвардейцев, явившихся накануне в камеру вместе с Телеусом.

– Ты его видел? – торопливо, слишком торопливо спросил Костис. – В какую сторону он смотрел?

Гвардеец как-то странно поглядел на него:

– Откуда мне знать? Не видно было. А какая разница?

– Да нет, ничего, – поспешно сказал Костис. – Хорошо, что вы в конце концов отвели короля в его покои.

– В покои ее величества. Кажется, он переселился туда.

В разговор вступил еще один гвардеец:

– Я слыхал, он опять хотел куда-то уйти, но королевские служанки подсыпали ему в вино летиума.

– А я слышал, подложили в еду. Он отказался от вина, но тем не менее все равно заснул.

Гвардейцы презрительно расхохотались.

– Соврал, значит, – сказал Костис с вымученным смехом. – Это он умеет лучше всего.

– Кому и знать, как не тебе, – сказал кто-то по левую руку.

– Расскажи о драке, – напомнил кто-то еще, и остальные поддержали: – Расскажи о схватке с убийцами.

Костис поднял глаза и увидел Аристогитона. Тот подошел с кубком вина в руке, на ходу дожевывая хлеб. Костис радостно улыбнулся:

– А я уж думал, тебя посадили под домашний арест!

В ответ Арис улыбнулся во весь рот:

– Вчера утром королева восстановила меня в звании и назначила командиром взвода, ни больше ни меньше как в высшей когорте, и при этом вернула Телеуса в капитаны и вышвырнула Энкелиса.

– Вышвырнула Энкелиса?

Но для гвардейцев это была уже не новость. Они хотели услышать о покушении на цареубийство и не желали отвлекаться ни на что другое.

– Аристогитон говорит, что прибежал слишком поздно и не видел ничего, только тела на земле. Костис, расскажи, что там случилось.

Костис неохотно рассказал. Убийц было трое, король отобрал у одного из них длинный нож и перерезал горло другому. Третий попытался убежать, и король метнул в него этот самый нож.

– Значит, сам он был без оружия?

– Как же он отобрал нож?

Костис пожал плечами. Это была не учеба и не тренировка. Он бежал что есть духу к королю и не успел разглядеть, что происходит.

– Слишком быстро все случилось, – сказал он.

– Понятно, – протянул кто-то слева.

Судя по тону, он явно уловил что-то, чего Костис не заметил, однако выяснять было некогда. Прибежал мальчишка с запиской. Костиса немедленно вызывали в кордегардию королевы. Он встал.

– Мне пора, – откланялся он, не желая никого обижать.

– Ну конечно, – буркнул кто-то в винный кубок.

Костис неуверенно замер. У всех, кто был за столом, явно бродили одни и те же мысли. Но оставаться и выяснять было некогда. Надо будет как-нибудь попозже расспросить Ариса.

* * *

Пришлось забежать в квартиру за кирасой и мечом. Потом он поспешил к королеве, в кордегардии снял и оставил меч. Служанка, явно ожидавшая Костиса, повела его по лабиринту внутренних коридоров к королевской спальне.

В передней сидели королева и Орнон.

– Ваше величество, если он это все выдерживает, то только ради вас.

– Вы сами говорили, посол, что его можно вести, но нельзя подталкивать. – Голос королевы был холоден.

– Ваше величество, я хотел сказать, что никогда не видел, чтобы кому-то удалось его к чему-то подтолкнуть. Как его к чему-то подводили – видел, но очень редко. Однако, если вам удастся обвести его вокруг пальца и при этом он незаметно очутится у вас под каблуком, я буду чрезвычайно благодарен. И счастлив до конца своих дней.

От такого признания королева усмехнулась, и Орнон улыбнулся. Но сразу посерьезнел:

– Его здоровье подорвано, ваше величество. Он уже не тот, каким был прежде…

– До того как я отрубила ему руку?

– До того как вы отрубили ему руку. – Ни один из них не желал смягчать выражения. – Рана не слишком серьезная, но, если начнется заражение, его жизнь будет в опасности, а мы не можем позволить себе его потерять. Ваше величество может избрать другие меры, а эту оставить в запасе. Решение, конечно, за вами.

В этом Костис сильно сомневался. Эддис держала меч у горла Аттолии, и Костис слышал, что в договор включены положения, согласно которым голос эддисского посла в некоторых случаях значил больше, чем мнение королевы.

Королева все еще размышляла.

Орнон сказал:

– Я видел, как он прыгал через атриум в четырех этажах над землей, на расстояние, от которого холодеет кровь, и слышал, как он однажды признался, что такая дальность выше его сил. Он всегда прыгает, ваше величество. Воров не учат чувству самосохранения. Умоляю, примите мой совет.

– Вы могли бы наложить на него ограничения своей собственной властью.

– Я бы не позволил себе.

Он уже позволил себе это и не собирался идти на попятную, пока она не согласится.

Посол опять улыбнулся:

– Он уже смирился с некоторыми ограничениями, но это не значит, что они его больше не раздражают. Если жесткие меры будут исходить из другого источника, возможно, он сумеет легче на них согласиться.

– Почему?

– Прежде всего потому, что сможет на них жаловаться.

Королева, поразмыслив, кивнула.

– Значит, договорились?

– Ну хорошо.

Королева вышла. Костис и служанка поспешно шагнули в сторону, уступая дорогу, и юноша торопливо склонил голову. Когда она ушла, он шагнул было к двери, но тут Орнон потянул его за рукав.

– Главная в твоей жизни цель – следить, чтобы король оставался в постели. Понятно, лейтенант?

– Так точно, – отозвался Костис, удивляясь, почему эта задача легла именно на его плечи, однако, наученный горьким опытом, спрашивать не стал.

Орнон, еле заметно улыбнувшись, ответил на невысказанный вопрос.

– Его величество, понятное дело, не станет слушаться лакеев и скорее велит выпотрошить их, если посмеют указывать. Меня он тоже не послушается, но твоему совету, может быть – всего лишь может быть, – внемлет. Если он все же оскорбится и велит тебя выпотрошить, потеря невелика. Конечно, с политической точки зрения, – добавил Орнон.

– Конечно, господин, – вежливо отозвался Костис.

– Чтобы удержать его в постели, можешь использовать любые средства, вплоть до дубинки по голове. Служанки ее величества подмешали в суп летиума, но его действие продлится недолго. Он наверняка проснется среди ночи, когда ее величество со служанками будут спать. Делай что хочешь, лейтенант, и не переживай сильно, если он велит тебя казнить, потому что, если ты не выполнишь свою задачу, голову тебе отрубит королева.

Орнон похлопал его по плечу и шагнул в сторону, пропуская.

* * *

Даже с другого конца комнаты было заметно, что королю стало намного хуже, чем накануне. Он лежал в кровати, повернув голову набок. Лицо было бледным, смуглая кожа пожелтела. Он открыл глаза – они лихорадочно блестели.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, не поднимая головы.

Костис натянуто поклонился:

– Меня позвали сюда, чтобы я ни в коем случае не дал вам встать с постели, ваше величество, потому что, если вы рассердитесь и велите меня казнить, потеря невелика. С политической точки зрения.

Король улыбнулся:

– Вижу, ты поговорил с Орноном.

– Да, ваше величество, – все так же натянуто ответил Костис.

– Если я встану, тебя, наверное, накажут?

– Так мне сказали, ваше величество.

– Не беспокойся. Мне сейчас не до танцев. Тебе досталась очень легкая работа, прямо-таки синекура.

Он зевнул и вскоре после этого уснул. Костис с облегчением вздохнул, но все же был немного подавлен: предстояла еще одна скучная вахта.

Король проспал почти все утро. Проснулся незадолго до полудня, вздрогнув и подскочив. Но если его и разбудил кошмар, тяжелые видения не задержались. Он поел немного супа, сначала с подозрением поковырявшись в нем и получив от Фрезины заверения в том, что там нет летиума, а потом опять уснул. Проснувшись ближе к вечеру, он уже выглядел лучше, но радость Костиса оказалась недолгой. Король был взвинчен и капризен, краем глаза бросал на Костиса мрачные взгляды. Костис чувствовал приближение неминуемой казни. Он не мог по совету Орнона пристукнуть короля дубинкой по голове и подозревал, что ничто иное не поможет надолго удержать его величество в кровати.

Спасла его Фрезина. Она вошла, попросила Костиса подвинуть маленькое кресло поближе к кровати и села рядом с королем. Положила руку ему на лоб. Король недовольно вздохнул:

– Я же по-хорошему просил тебя уйти.

– Нет, дорогой. Мне очень понравился этот лейтенант, и грустно видеть, что на него возложили непосильную задачу. Я посижу немного, послежу, чтобы вы не переутомились.

– Мне в еду подсыпали летиума. Имей в виду, второй раз этот фокус не пройдет.

– Знаю, – ответила Фрезина. – Очень жаль.

Король в раздумье всмотрелся в нее:

– Знаешь, это уже просто смешно.

Фрезина с довольным видом сложила руки на коленях и не спешила отвечать.

Король признал поражение.

– Тогда расскажи мне сказку, – потребовал он. – Чтобы мне не было скучно.

– Сказку? – изумилась Фрезина. – С чего вы взяли, что я умею их рассказывать?

– Чутье, – сказал король. – Ну, давай.

Фрезина запротестовала.

– Рассказывай, а то встану, – пригрозил король и откинул одеяло.

Фрезина, в свою очередь, тоже признала поражение.

– Так и быть, – сказала она и поправила одеяло. – Мне на ум приходит всего одна сказка.

– Только чтобы она не была назидательной.

– Что вы имеете в виду, мой господин? – Фрезина снова напустила на себя чопорность.

– Чтобы в ней не был замешан я. Не желаю слушать историю о заблудшем самовлюбленном мальчишке, который понял, что вел себя нехорошо, вырос и стал образцом для подражания. И никогда никому не отрубал головы чисто по злобе.

Фрезина улыбнулась:

– Вы бы так никогда не поступили, мой господин.

– А мог бы. Много раз предлагал это Эддис, но она не слушала.

– Вы бы так никогда не поступили, мой господин, – спокойно повторила Фрезина.

– Верно, не поступил бы. Терпеть не могу убивать. Это секрет, который я никому не открываю, потому что хочу я или нет, а убивать приходится. Вот еще одна причина, по которой ни один человек в здравом рассудке не захочет становиться королем.

Видимо, королевский черный юмор сильно уязвил Фрезину, однако она ответила всего одним словом:

– Нехорошо.

– Уж как есть. Так что не рассказывай мне назидательную сказку.

– Не стану, – согласилась Фрезина. – Знаете ли вы историю о Климуне и Геросфене?

– Нет.

– Понятное дело. Эта сказка родилась в Кафодикии, северной стране, откуда я родом. Очень далекие места.

– Я там бывал.

– Неужели? Мало кто может это сказать.

– Мне было шесть лет. Меня взял с собой дедушка. Ничего не помню, только башни из камня.

– Начнем же. Во времена древнее древних королем всей Кафодикии был Климун. Был он великим королем, могущественным властителем, почитаемым в народе.

– Теперь ясно, что это не про меня.

– Тише, – сказала Фрезина и начала рассказ.

Климун не сразу стал великим королем. Сначала он был базилевсом, владыкой только своего народа, в небольшой долине среди покатых холмов. В Кафодикии есть обычай: юноши и девушки, достигнув совершеннолетия, идут в храм луны. Они оставляют на алтаре подношения, и дальше каждый поступает по-своему: кто-то просит у богини милости, кто-то выдвигает требования.

Фрезина улыбнулась и привела пример: «О богиня, я принес тебе серебряное блюдо, поэтому ты должна сделать так, чтобы в этом году каждая моя овца принесла двойню».

В то время Климун еще не стал Аннуксом, властителем над всеми королями, и, как я уже сказала, его город не достиг могущества. Наоборот, в тот вечер, когда Климун в лунном свете отправился в путь по склону священной горы, в городе бушевали голод, болезни и смерть.

Его родина уже много лет воевала со своими соседями. Поля за городскими стенами были догола вытоптаны проходящими армиями, от оливковых рощ остались одни пеньки. Поля можно засевать каждый год, но что толку сажать деревья, если их вырубят прежде, чем они принесут первый урожай. Поэтому там, где нет мира, нет и деревьев. В самом городе было немало рабов, взятых в плен после одержанных Кафодикией побед, но, кроме побед, Кафодикия много раз терпела поражения, и такое множество ее жителей сложили свои головы или попали в рабство в другие города, что в своем собственном городе коренные кафодикийцы стали редкостью.

То же самое творилось и в других городах, расположенных неподалеку. Поля приносили очень мало урожая, а в садах не росло ничего. Когда еда заканчивалась, жители искали, у кого бы ее украсть. В самых слабых городах люди голодали. Поэтому каждый город приносил жертвы своим богам-покровителям, умоляя их даровать победу над врагами. И все ожидали, что Климун, придя в храм, поступит точно так же: попросит у богини победу и пообещает, что принесет ей в жертву сокровища из каждого поверженного города. Но он поступил иначе.

Обычно богине луны приносили серебро или чистую белую ткань. Иногда дарили дорогие благовония, но чаще всего – изделия из серебра или вещицы белого цвета, потому что знали: они придутся ей по вкусу. А Климун подарил дерево. Принес саженец оливы и положил посреди храма, там, где на него будут падать лунные лучи.

Еще никто и никогда не дарил богине дерево. Она спустилась на лунном луче рассмотреть его поближе. Луна в ту ночь была молодая и предстала перед Климуном в облике девушки его лет. Она давно уже сияла над Климуном и видела все, что открывал в нем лунный свет.

– Обычно мне приносят более дорогие дары, базилевс, – произнесла она.

– О богиня, – сказал Климун. – Я принес тебе величайшую драгоценность моего города. Серебристые листья оливы. Как и все, кто приходит к твоему алтарю, я хочу просить о милости. Прошу тебя, богиня, сделай меня хорошим вождем для моего народа. Дозволь принести им мир, и тогда в твою честь я засажу серебром все холмы в окрестностях города. Везде, куда достигают лунные лучи, они будут падать на серебристую листву оливковых деревьев. Обещаю это.

Луна окинула взглядом голые холмы вокруг города и ряды безжизненных пеньков.

– Если на них вырастут деревья, – вслух подумала она, – будет очень красиво. – И сказала Климуну: – Ну хорошо, посади на холмах оливковые деревья, и я дарую тебе мир, который нужен им, чтобы вырасти. Но ты должен освободить первого же пленника, какого встретишь, выйдя из храма, и пусть никогда лунный свет не услышит из твоих уст ни единого слова лжи. Если не выполнишь эти условия, твои оливы будут стерты с лица земли, и твой город тоже.

Климун согласился. Он провел у алтаря всю ночь и наутро пошел по священной тропе обратно в город. Солнце еще не взошло, и дорога, петлявшая среди деревьев, терялась во тьме. Он услышал крик, заглянул в кусты и увидел там раба…

– Так я и знал, что рано или поздно появлюсь в этой истории, – перебил Эвгенидес.

– Ничего подобного, – возразила Фрезина. – Это был всего лишь несчастный раб.

– А-а.

– Правда, очень смелый.

– Ну тогда точно не я, – шепнул в подушку Эвгенидес.

– Тс-с.

Раб боролся с каким-то зверем. Климун обнажил меч и вдруг заметил, что в силках запутался один из его собственных охотничьих псов. Пес был напуган и злился, рычал на раба, а тот пытался освободить его. Пока Климун смотрел на схватку, петля на шее у собаки лопнула. Этот пес нравился Климуну, и было жаль, что первым он увидел раба. Пес был, конечно, ценнее, однако Климун помнил обещание, данное богине. Он взмахнул мечом и убил пса, уже тянувшегося клыками к горлу раба.

Климун освободил раба – имя ему было Геросфен – и велел идти домой. Но из семьи Геросфена никого не осталось в живых, и идти ему было некуда. Он был благодарен Климуну за спасение своей жизни и за свободу, а поэтому попросил позволения остаться с властителем и служить ему до конца своих дней.

– И какая же разница? Это все равно то же самое рабство, – сказал Эвгенидес.

– Думаю, разница – в свободе выбора, – мягко ответила Фрезина.

Король отвел глаза.

– Еще раз перебьешь, и я не стану досказывать до конца, – предупредила Фрезина.

– Понял.

– Вот и хорошо.

Она хотела было продолжить, но он вдруг сказал:

– Я уже упоминал, что я король?

Она раздраженно вздохнула:

– А я старая женщина, и больные мальчики не должны меня перебивать, если хотят дослушать сказку, будь они хоть сто раз короли.

– Я не мальчик, – заявил Эвгенидес совершенно по-мальчишески.

– Мальчик, – повторила Фрезина. – И для такой старой женщины, как я, твоя жена тоже всего лишь маленькая девочка.

Эвгенидес недовольно хмыкнул, но в конце концов притих, и Фрезина продолжила рассказ.

Должно быть, Климун и сам не понимал, почему Геросфен решил остаться с ним, однако был рад этому. Геросфен ему понравился, и из хозяина и слуги они быстро стали друзьями. Климун был очень хорошим властителем и крепко держал обещание, данное богине. Он сразу же начал высаживать оливковые деревья и пригласил в гости правителей соседних городов, чтобы обсудить мирный договор. Он был честен, может быть, и не всегда, но хотя бы по большей части, ибо невозможно говорить неправду днем и надеяться, что она не аукнется тебе вечером. Другие правители поняли, что он честный человек и на его слово можно положиться.

Слава о его честности и искренности крепла день ото дня, и вместе с ней укреплялся мир между городами. Конечно, не все города были одинаково миролюбивы, однако войны не вспыхивали уже много лет, деревья вырастали все выше и выше, и близился год, когда они должны были принести первые плоды.

Климуну не составляло труда держать свой обет перед богиней. Он был честен по натуре, и за много лет правдивость вошла в привычку. Не думаю, что ему приходилось часто напоминать себе об обете, и со временем он начал о нем забывать. Я не хочу сказать, что он стал предпочитать слова лжи словам правды; напротив, он всегда был честен в своих делах и с владыками, и с бедняками. Он был добр и щедр. Я лишь хочу сказать, что с годами он все реже вспоминал об изначальной причине, заставлявшей его придерживаться истины. С тех самых пор, как боги сотворили мир, смертные всегда забывали, от кого исходят дарованные им блага.

Но боги берут с людей обещания не просто так и всегда помнят о них. Не забывают ни через десять лет, ни через двадцать, ни даже к концу человеческой жизни. И каждую ночь, когда луна заливала землю своими лучами, самый яркий свет она припасала для Климуна. Она следила за ним, ждала, когда он нарушит свой обет.

Король лежал на постели и слушал Фрезину. Было видно, что ему не по себе, однако он ничего не говорил.

И вот наступил год, когда оливковые деревья должны были принести первые плоды. В тот год в одном из соседних городов, Атосе, взошел на трон новый принц. Базилевс Атоса скончался, и власть перешла к его единственному сыну. Прежний властитель заключал договоры с соседними городами, но никогда не приглашал за стол переговоров своего сына, и никто не знал, как будет править этот юноша. Может быть, он, как обычно свойственно молодым, начнет ворошить старые обиды.

Климун захотел своими глазами посмотреть на юного принца и разобраться, представляет ли он угрозу. Он решил отправиться в Атос и побродить среди местного люда. Если в народе идут разговоры о войне и отмщении, то станет ясно, что за человек повелевает там. А если люди говорят о мире и урожае, то, значит, их владыка хорош. И тогда, встретившись с принцем, Климун будет знать, как тот обращается со своими подданными.

Близился праздник урожая. В такие дни чужестранцу легче всего побродить по городу, не привлекая внимания. Поэтому Климун, взяв с собой только Геросфена, отправился в путь. Он прибыл как раз к празднику. Очутившись в городе, он представился крестьянином, чья ферма находится сразу за границей земель, принадлежавших городу. Объяснил, что он нездешний и не знает, как его здесь встретят, однако городские жители были к нему приветливы и позвали на праздник. Он выпил с новыми друзьями вина и спросил, что они думают о новом правителе.

– Посмотри сам, – сказали ему в винной лавке. – Он будет судить состязание по борьбе.

Климун был уже не юношей, однако не вышел из того возраста, когда охотно состязаются в борьбе. Он решил поучаствовать. И одолел всех своих первых соперников. После полудня победил опять, и теперь между ним и лавровым венком оставался только один противник. Судил финальную схватку новый принц, и Климун сумел хорошенько рассмотреть его. На вид он был горд, однако судил справедливо, хотя мог бы схитрить и отдать победу своему подданному. Люди могли бы рассердиться, увидев, что городской приз уходит чужестранцу, но правитель, вручая Климуну лавровый венок, совсем не казался уязвленным. Принц вернулся в свой шатер, а Климуну за его труды вручили амфору вина и пригласили на праздничный ужин ко двору.

И только тут до Климуна дошло, что, разделив трапезу с принцем, он уже не сможет рассчитывать, что при следующей встрече – а она наверняка произойдет – тот не узнает его. Непременно узнает и наверняка рассердится, что его провели. Поэтому Климун торопливо откланялся, отыскал в толпе Геросфена, и они как можно скорее покинули город. Удалившись от города, они увидели у дороги пожилую женщину. Она сказала им, что мимо только что проскакал всадник, и она так спешила уступить дорогу, что рассыпала все монеты, которые заработала на сегодняшнем празднике, торгуя пирожками. Деньги лежат где-то тут, в пыли, но дело к вечеру, и в сумерках она не сумеет их отыскать. Старушка попросила Климуна и Геросфена о помощи. Климун решил, что они уже достаточно удалились от Атоса, и остановился помочь старушке.

Они долго возились в придорожной пыли, отыскивая монеты, и вдруг вдалеке послышался стук копыт. Все трое отошли к обочине и стали ждать, пока всадники проскачут мимо, но те внезапно остановили коней. Тот, кто ехал впереди, заговорил.

– Наш принц желает знать, почему гость отклонил предложение поужинать. Мы ищем крестьянина, который на сегодняшнем празднике выиграл амфору вина, и хотим спросить, почему он ушел так поспешно. Не ты ли этот крестьянин? – Он посмотрел на амфору в руках у Геросфена.

Вопрос был сложный. Стоя на дороге в глубоких сумерках, Климун поспешно сочинял ответ. Сказать, что дома ждет сварливая жена? Она не знает, что он ушел, и поэтому надо вернуться, пока обман не обнаружен? Любой ценой надо придумать причину, по которой он отверг приглашение князя. Климун не замечал, что за то время, пока они искали старушкины монеты, вечер стал не темнее, а ярче. Взошла луна. Она озарила горизонт, но Климун ее не видел и не вспомнил об обещании, данном богине луны.

– Фрезина, – недовольно заворочался Эвгенидес. – Надо было попросить у тебя сказку со счастливым концом. Эта мне не нравится. Расскажи другую.

Фрезина словно не услышала его. Король насупился, однако стал слушать дальше.

А Геросфен, стоявший с амфорой в руках, смотрел на горизонт, над которым всходила луна. Он помнил обет Климуна, но что мог поделать? Климун собрался заговорить. Открыл рот, слова были уже на кончике языка. Что делать? Закричать: «Господин мой, не лгите»? Геросфен в ужасе понял, что сказать тут нечего.

– Фрезина… – На лице у короля было написано искреннее огорчение. Костис ни на миг не верил, что когда-то на свете был настоящий Климун или настоящий Геросфен. Он поглядел на Фрезину: понимает ли она, отчего король недоволен? Но старушка смотрела куда-то вдаль и словно ничего не замечала.

– И тогда, – сказала Фрезина, – Геросфен ударил Климуна амфорой по голове.

– Ха! – с облегчением выдохнул король. Фрезина подчеркнуто не заметила и этого, как минуту назад не замечала королевских страданий. Она продолжила рассказ.

Удивился этому не только Климун. В конце кавалькады всадников ехал сам принц Атос. Он вышел вперед и поинтересовался, почему друг разбил о голову Климуна амфору лучшего вина.

Климун и сам этого не понял. Он посмотрел на Геросфена, а тот посмотрел на луну. Климун проследил его взгляд и увидел, что луна висит прямо у него над плечом.

– Я вижу, ты уже понял, в чем дело, – сказал юный принц. – Будь добр, просвети и нас.

Климуну ничего не оставалось:

– Мой друг самым горячим образом посоветовал мне вспомнить обет, который я дал богине луны. Я обещал ей никогда не лгать при лунном свете. Поэтому говорю вам чистую правду: я Климун, базилевс Кафодикии, и пришел сюда втайне, чтобы посмотреть на нового правителя города и вынести свое суждение.

– И каково же твое суждение? – спросил юный принц.

– Ты горд, но справедлив и, думаю, не станешь поджигателем войны.

– Я польщен, – сказал принц.

– Ты, может быть, и польщен, но я не льстец, – сказал Климун. – По крайней мере, при лунном свете.

– Тогда, видимо, в тебе есть качества, которые отец велел мне ценить превыше остальных. Ты человек, которому можно доверять, и мы станем союзниками, – сказал принц.

– Буду польщен и сочту за честь, – ответил Климун. – Но не знаю, достоин ли я твоего доверия. – Он смиренно обернулся к старушке, стоявшей неподалеку, и сказал: – Богиня, я нарушил обещание, данное тебе. Если бы не мой друг, я бы солгал. Полагаю, мои оливковые деревья и мой город обречены на гибель, – сокрушенно произнес он.

– Ты не сказал ни слова лжи, – возразила богиня, ибо, как уже поняли и Геросфен, и Климун, старушка эта была богиней.

– Но я был готов солгать.

– Тебе не дал твой друг.

– Да, – ответил Климун, однако чувствовал, что был подвергнут испытанию и не прошел его.

– Если бы все эти годы ты не был таким, каким обещал, этот человек не стал бы твоим другом и не пришел бы на помощь в минуту опасности. Не думаю, что лунный свет открыл что-то такое, чего ему видеть не следовало, – серьезным тоном сказала старушка и исчезла, оставив Климуна в глубокой радости, а всадников – в ожидании объяснений.

* * *

– Спасибо, Фрезина, – смиренно проговорил король.

– Вместо благодарности поешь-ка лучше супа да поспи немного.

– В него подмешали маковый сок?

Фрезина покачала головой.

– Хорошо. Мы с женой договорились, что приправлять будут только мое вино.

Фрезина пошла за супом.

* * *

Подкрепившись немного, король признался, что устал и хочет спать. Костис был рад этому. В конце дня пришла королева посидеть с королем, а Костиса отправила в кордегардию. Вскоре Телеус привел смену караула и велел Костису уходить.

Костис пересек большой открытый двор позади общественных залов дворца. Стояла духота. Костис подавил зевок и подумал: где же он сумел так устать, если ведь день ничего не делал? Из двора свернул в крытую галерею, соединявшую переднюю часть дворца со сложным лабиринтом небольших зданий, где обитали придворные. В восточном конце был коридор, огибавший общественные залы. Он вел на террасу, а оттуда уже можно было по крутым лестницам спуститься к казармам и учебным плацам королевской гвардии.

Сонный и взмокший, он обогнул груду разбитой черепицы – наверно, свалилась откуда-то сверху. За спиной раздался треск, словно разбился глиняный кувшин, и Костис едва успел отскочить – сверху соскользнуло еще несколько черепиц. Он окинул взглядом захламленную террасу, с грустью поставил крест на мечте хоть немного вздремнуть и поплелся докладывать дворцовому секретарю, ответственному за крыши.

После этого, окончательно проснувшись и проголодавшись, он отправился в столовую. Гвардеец, утром сидевший слева, остался за столом один и, увидев Костиса, помахал, приглашая к себе. Костис налил себе вина и сел.

За соседним столом Домисидон, поднял взгляд, заметил Костиса и сказал:

– А, королевский комнатный песик пришел.

Сосед Костиса невольно рассмеялся, но почти тут же запнулся:

– Прости, Костис, ты не виноват. Ты сам-то понимаешь, что с тобой будет дальше?

Костис задумался:

– Понятия не имею. Надоело мне быть лейтенантом понарошку. Наверно, меня могут отправить в какую-нибудь приграничную крепость – возможно, когда Прокеп вернется с севера. Не исключаю этого.

– Но ведь ты спас жизнь королю?

– Не совсем, – ответил Костис. – Он почти все сделал сам.

– Ну конечно. Совсем забыл.

Его похлопали по плечу, дружески подтолкнули локтями. Но за этим добродушием что-то крылось – нет, не снисхождение, скорее сочувствие. Не хотелось спрашивать напрямую, с чего вдруг они его жалеют. Кажется, он и сам знал ответ, и ответ этот ему не нравился. Костис откланялся и пошел искать Аристогитона.

* * *

Ночью Релиус проснулся в тисках внезапного ужаса. В лазарете было темно, высокие потолки терялись в ночном мраке – до них не доставал огонек свечи у кровати. В душном воздухе стояло безмолвие. Под невеликой тяжестью простыни и легкого одеяла Релиус оцепенел от страха, его охватил внезапный порыв сбросить оковы одеяла, кровати, лазарета, и, чтобы справиться с этим, он зажмурился. Спасения нет, бежать некуда. Эти чувства не поддавались влиянию рассудка, и, лишь услышав голос короля, Релиус понял, что он не один.

– Поздняя ночь, – тихо произнес король.

Релиус ахнул и открыл глаза. Король сидел на низеньком кресле у изножья кровати. Встал, ногой придвинул кресло ближе к изголовью и сел обратно.

На первый взгляд казалось, что слова короля не имеют смысла, но это было не так. Предутренние часы – самое тяжелое время для тех, кого мучают кошмары. Король знал это по себе.

Релиус приподнял голову. Король проследил его взгляд. У дверей молча стояли лакеи. Король обернулся обратно к Релиусу с горькой улыбкой, которая, однако, мгновенно сменилась удивительным спокойствием. Он тихо пересел на постель, а Релиус колоссальным усилием воли взял себя в руки и расслабился. Постепенно темнота начинала казаться уже не такой зловещей.

– Зачем вы спасли меня, ваше величество? – тихо спросил Релиус.

– Ты считаешь, не надо было?

Релиус открыл было рот и опять закрыл.

– Хочешь сказать одновременно и «да», и «нет», – догадался король.

– Мне трудно отделить мои собственные интересы от интересов королевы, – педантично признался Релиус, словно извиняясь.

– Ты говоришь прямо как волшебник из Сауниса. Однажды он тоже мучился такой проблемой.

– Прощая меня, вы берете на себя слишком большой риск, – сказал Релиус. – И при этом ничего не выигрываете.

– Куда больший риск берет на себя королева, и кроется он в твоей смерти, а не в помиловании.

Озадаченный Релиус задумался, и король дал волю раздражению:

– Ты не понимаешь, о чем я. Она очень сильна, и всем кажется, что сила эта не имеет границ, неисчерпаема и нерушима. Вы с Телеусом среди немногих, кому она доверяет всем сердцем, и при этом ты говоришь: да, она должна была тебя пытать и казнить. О чем ты только думаешь?

– Если она будет прощать тех, кого любит, то рано или поздно кто-нибудь из тех, кого она любит, предаст ее, а с ней и всю Аттолию. Ради общего блага королева должна идти на жертвы, – сказал Релиус.

– А если она жертвует своим сердцем? Всякий раз отрезает от него кусочек за кусочком, и в конце концов от него ничего не останется. Что тогда вы получите, Релиус? Бессердечную правительницу? И что станет с общим благом?

– Королева не сможет стать бессердечной.

– Верно, – ответил король. – Она скорее умрет. Или потеряет сначала рассудок, а потом уже сердце. Разве ты не видишь, что все идет к этому? Или твоя вера в ее силу столь слепа? У каждого из нас есть предел прочности. Но ты не прекращаешь требовать от нее все больше и больше.

Релиус притих, задумавшись:

– А у тебя? Мне казалось, мы нашли твой предел прочности.

Эвгенидес поморщился, но ответил, самокритично хмыкнув:

– Орнон, тот самый Орнон, у которого всегда найдется что сказать, утверждает, что у эддисских воров нет предела прочности. Вместо этого у нас есть точка воспламенения, как у пороха. Это и делает нас такими опасными.

– Не любишь ты Орнона, – заметил Релиус.

– Я бы так не сказал.

– Потому что не хочешь говорить правду?

Эвгенидес сделал кислую мину:

– Мы с Орноном питаем друг к другу глубокое уважение, завоеванное огромным трудом.

– Как же вы его завоевали?

– Ну ему почти удалось предотвратить войну. Я слышал, что, когда меня поймали, он приложил много сил, убеждая королеву казнить меня на месте. И если бы своевременно не вмешался медийский посол, я был бы благополучно мертв и обеим странам удалось бы избежать большого кровопролития.

– Ты это слышал? – переспросил Релиус.

– Меня рядом с Орноном не было.

Он в это время изнемогал на мокром полу в одной из камер королевской тюрьмы. Недалеко от места, где совсем недавно был и Релиус.

– А чем ты завоевал уважение Орнона? – Релиус перевел разговор на менее опасную тему.

Король лишь улыбнулся:

– Эддисские воры, даже бывшие, не раскрывают всех своих секретов.

Ушел он немного позже. Релиус, оставшись один, погрузился в раздумья. Это кем же надо быть, чтобы сказать про самого себя «благополучно мертв»?

* * *

Король, проходя через кордегардию по дороге в спальню королевы, спросил:

– А где Костис?

– Его отпустили в конце дневного дежурства.

– Кто отпустил? Я не давал позволения.

– Королева отправила его в кордегардию, ваше величество.

– Тогда почему его там нет?

– Капитан отпустил его в конце дневного дежурства.

– Он мне нужен.

– Капитан?

– Да нет же, болван… – Он умолк. В дверях появилась королева. – А, проснулась!

– А Фрезина еще спит, – жестко сказала королева.

– Да?

– Ты дал ей летиума.

– Она первая мне дала.

Королева посмотрела на него прищурившись и ничего не сказала. Он махнул лакеям.

– Я таскаю их через весь дворец, будто пушечное ядро на цепи.

– Если понадобятся более суровые меры, мы найдем ядро потяжелее. – Королева удалилась в свои покои.

– Ну и ну, – буркнул Эвгенидес и последовал за ней, так и не послав за Костисом. Более суровые меры, организованные эддисским послом, прибыли незадолго до рассвета.

* * *

Утром Костис узнал, что за ним послали. Он еще не успел надеть мундир и даже толком помыться. Накануне вечером искал Аристогитона, не нашел и проверил расписание. Арис был в карауле. Костису в обозримом будущем никаких дежурств не назначалось, и он рассчитывал провести утро в тишине у себя в квартире, начищая до блеска меч, кирасу и другие детали обмундирования. Вдруг кто-то, не постучав в дверной косяк, отодвинул кожаную занавеску, прикрывавшую вход.

Костис поднял голову и хотел было с бранью накинуться на незваного гостя, как вдруг обнаружил, что в дверях стоит вовсе не казарменный мальчишка. К нему пришел Ион, один из королевских лакеев, всегда одетый элегантно, с иголочки.

Но сейчас Ион был отнюдь не элегантен. Увидев Костиса – черные от смазки пальцы, нос в полировочной пасте, – ужаснулся:

– Одевайся. Почистись. Тебя ждут в кордегардии у королевы.

– Когда? – Костис встал.

– Сейчас же, – ответил лакей. – Несколько часов назад. Король только что про тебя спрашивал, и тебе полагалось быть там. Сказал, что искал тебя вчера ночью, но мы решили, что это вряд ли.

– И теперь он сердится?

– Теперь сердится королева.

Костис торопливо налил воду из кувшина в таз и стал умываться.

* * *

Королева ждала в передней возле спальни. Как и в прошлый раз, с ней был Орнон. Оба ждали. Вошел Костис, и она встала. Нет, подумал Костис, не встала – выросла, как грозовая туча в летнем небе. Он стал было объяснять – мол, не знал, что ему положено оставаться на дежурстве, его отпустил сам капитан. С тем же успехом он мог бы сбегать в кордегардию, взять свой меч и броситься на него грудью. Результат был бы тот же самый.

– Ты не должен покидать покои без королевского соизволения, – отчеканила королева. – Есть и спать будешь здесь же. Твоя обязанность – оставаться рядом с королем, пока он тебя не отпустит, и любыми способами добиться его расположения, чтобы он тебя не отпускал.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Орнон, – ее взгляд метнулся на эддисского посла, – считает, что опыт такой работы будет тебе очень полезен. Постарайся чему-нибудь научиться.

– Слушаюсь, ваше величество.

Королева внимательно всмотрелась в него. Она нарочно взяла эту паузу на случай, если Костис хочет что-нибудь сказать. Но Костис молчал. Посмотрев на себя ее глазами, он вспомнил то, о чем не задумывался уже несколько дней, с момента покушения, – вспомнил, что он лейтенант лишь по названию и привели его сюда, на это место, в королевские покои, собственные неудачи. Не сумел сдержать свой гнев, не сумел сохранить верность присяге. Не сумел выполнить свой долг. Сказать было нечего.

Королева ушла, а вслед за ней и Орнон.

* * *

У окна сидели два человека в эддисских мундирах. Они придвинули к себе небольшой столик и на его инкрустированной крышке играли в кости. Костис с подозрением воззрился на них, а король повторил то же самое, что минуту назад сказала королева в передней. Он сидел в постели, окруженный ворохом бумаг и пергаментов. Неожиданно грубым пятном на мягких вышитых простынях смотрелась кожаная почтовая сумка.

– Компании у меня более чем достаточно, – заявил король. – Можешь подождать в кордегардии.

Костис неловко кашлянул:

– Королева сказала, я должен быть здесь.

– А, ну тогда понятно, ты боишься уйти. Я бы на твоем месте тоже боялся. Ладно уж, оставайся, заодно познакомься с моими дорогими родственниками. Аулус и Боагус прибыли побыть со мной, пока я выздоравливаю.

У Костиса из головы не шла мысль: уж не те ли это родичи, которые держали короля головой в воде?

– Берегись Аулуса, – ядовитым голосом предостерег король. – Он похож на быка и точно так же может раздавить тебя, случайно наступив.

Аулус поглядел на короля, ничего не сказав, и встал. Он и вправду оказался исполином. Пока он сидел, впечатление сглаживалось, но, поднявшись, он словно занял собой всю комнату. Нависнув над королем, великан стал собирать с постели бумаги и доклады.

Король прижал одну из бумаг крюком к простыне и заявил:

– Я это читаю!

Аулус, не обращая внимания, дернул бумагу так, что она порвалась. Потом сунул рваный листок в скопившуюся груду и сгреб всю пачку в почтовую сумку. Поглядев на короля, назидательно поднял палец толщиной с половину рукояти топора.

– Я тебя предупреждал. Скажешь хоть одну колкость, и будет пора ложиться спать. – У него был такой густой акцент, что хоть ножом режь. Казалось, к каждому слову он добавлял еще один слог.

– Ты меня в постели не удержишь!

– Еще как удержу, – спокойно отозвался Аулус. – Куда легче, чем тебе кажется. Лягу поверх одеяла с этой стороны. А Боагус ляжет с той. И барахтайся сколько хочешь, как котенок в мешке. И придумать достойную месть не успеешь, потому что мы с Боагусом очень скоро окажемся далеко-предалеко, там, где до нас не достанет его королевское чванличество король Аттолии. – Он многозначительно кивнул. – Нам Орнон обещал.

Король оторопело выслушал и попытался запротестовать:

– У меня важные…

– Ген, – перебил его Аулус. – Ты читаешь с самого восхода. Весь измотался, пора отдохнуть.

Эвгенидес бросил взгляд на Костиса. Тот подобрался, готовый своей жизнью защищать короля от этой исполинской эддисской няньки.

Аулус устало кивнул:

– Ген. Ложись спать.

Король, ворча, нырнул под одеяло. К благоговейному восторгу Костиса, громадный эддисец действительно расправил и подоткнул одеяло.

Аулус отошел к окну, но игра в кости не возобновилась. Он стал насвистывать тихую, незнакомую Костису мелодию, полную долгих расслабляющих нот. Не дождавшись повтора колыбельной, король уснул.

Боагус встал, склонился над королем, внимательно всмотрелся, спит ли. Наконец кивнул Аулусу и отступил к креслу. Там они устроились поудобнее, закинули ноги на деревянный столик, разместились там, немного попинав друг друга. Закрыли глаза, как профессиональные солдаты, никогда не упускающие случая отдохнуть, и, кажется, тоже уснули.

Но стоило Костису шелохнуться – всего лишь переступить с ноги на ногу, – как оба эддисца открыли глаза и воззрились на него. Больше Костис не шевелился. Король спал, пока не протрубили полдень. Потом он поел, и Аулус разрешил ему вернуться к бумагам.

* * *

После обеда Аулус ни с того ни с сего сказал:

– Говорят, вчера тюремщик напугал тебя до чертиков.

Ген даже не поднял глаз от чтения:

– Кто говорит? Орнон?

– Да, – улыбнулся Аулус.

– Нет, – оторвался наконец от бумаг король. – Тюремщик меня не пугал.

И опустил глаза – сделал вид, будто опять углубился в чтение. Однако вместо этого стал теребить узелки на вышивке одеяла. Боагус открыл было рот, но по знаку Аулуса закрыл опять. Они ждали. Аулус всем своим видом выражал готовность ждать сколько угодно.

– Я их чуть не прибил, всех до единого. Головы поотрывал бы.

Костису вспомнились побледневшее лицо короля и внезапная долгая тишина в камере.

– И капитана тоже? – спросил Аулус.

– Конечно. Его в первую очередь. – Король запустил пятерню в волосы. – Я сказал им, что могу делать все что захочу, – признался он.

– Вот оно что, – протянул Аулус. – И он, должно быть, решил, что разговаривает с королем Аттолии?

– Наверно, да.

Боагус покачал головой.

– Теперь ты и впрямь можешь делать все что захочешь. – Но под яростным взглядом Эвгенидеса вскинул руки и торопливо добавил: – Впрочем, и всегда мог.

Аулус ухмыльнулся.

– Если бы каждый раз, когда я слышу от тебя, что ты можешь делать все что захочешь, мне давали бы золотую монету, я уже был бы богат, как… как… – Он пытался подобрать сравнение.

– Как Орнон, пока не растерял всех овец, – подсказал Боагус. Оба солдата расхохотались, и даже король улыбнулся. Укрепив Костиса в подозрениях, что в пропаже овец Орнона виноват Эвгенидес, Боагус спросил:

– Ты до сих пор блеешь, как ягненок, когда он входит?

Эвгенидес покачал головой:

– В первый же раз после церемонии коронации Орнон отвел меня в сторону и сказал, что такое поведение подрывает мое достоинство.

Аулус и Боагус раскрыли рты. Лицо Эвгенидеса ничего не выражало.

– Так и сказал? – изумился Аулус.

– Да, – подтвердил король.

– И что ты ответил? – с подозрением спросил Боагус.

– Что отныне вместо этого я буду лаять, как овчарка.

Эддисцы опять ухмыльнулись.

– Надеюсь, не лаешь? – осторожно спросил Аурус.

Король окинул его презрительным взглядом.

– Да за кого ты меня принимаешь? – сказал он и, когда у Аулуса отлегло от сердца, добавил: – Только когда никто не слышит.

Эддисцы покатились от хохота.

Король смеялся не так громко, держась за бок. Даже Костис улыбнулся. Но быстро согнал улыбку с лица. Ему не полагалось смеяться вместе с королем, однако все равно было приятно.

Внезапно в дверях появилась фигура. Рука Костиса метнулась к поясу, туда, где должен был висеть меч. Аулус и Боагус в креслах подались вперед, но сразу успокоились. Это пришел Орнон. Сдавленный смех вырывался у всех, словно пламя плохо задутой свечи.

– Посол Орнон, – приветствовал его Эвгенидес слегка придушенным голосом. – Как хорошо, что ты зашел.

– Полагаю, ваше величество, вы тут смеялись надо мной. – Орнон пересек комнату и сел у каминной ширмы.

– Что вы, посол, и в мыслях не было.

– Какое счастье. Предлагаю устроить праздник в честь вашего возвращения в доброе здравие. Возможно, целый день торжественных приемов. – Увидев, как помрачнел король, он добавил: – Или королевский парад.

– Только попробуй.

– Мне кажется, это был бы неплохой способ успокоить население, но только если ваше величество не будет против.

– Благодарю. Я буду очень сильно против. Прошу прощения, если обидел.

– Ничего страшного. – Сухая улыбка Орнона дала понять, что каждая из сторон засчитала себе по очку. – Если вы все отсмеялись, отошли своих сиделок. У меня есть новости.

– Плохие?

Орнон пожал плечами.

– Хорошие для наших надежд на мир и на шансы трех стран единым фронтом выступить против Медии. Плохие, – тихо добавил он, – для наследника саунисского престола.

Смех как рукой сняло, и король спросил:

– Его захватили?

– Нет. Нет еще. Но, по сведениям, Саунис отвоевывает свои владения. Если парень жив и повстанцы захватили его в заложники, они бы уже сообщили.

– Понятно.

Орнон кивнул эддисцам:

– Прошу прощения.

Король тоже сделал знак Костису уйти.

Вслед за могучей фигурой Аулуса Костис вышел из спальни, проследовал через переднюю и очутился в гостиной, полной всяких женских принадлежностей: пялец для вышивки, швейных столов. В углу стояла арфа и переминались совершенно неуместные здесь королевские лакеи. Служанок королевы не было видно, их место заняли мужчины, которые в ожидании королевских приказов маялись от безделья. Они встретили Костиса и эддисцев враждебными взглядами.

Аулус уселся в кресло.

– Кордегардия вон там, – многозначительно указал один из лакеев.

– Ты хотел сказать: «Кордегардия вон там, ваше высочество», – поправил Аулус, откинулся на спинку, сапогом придвинул столик и закинул на него ноги. И кресло, и стол тревожно скрипнули. – Полагаю, это очень хорошая кордегардия.

И улыбнулся. Лакеи поняли намек. Казалось, они размышляют, морочит он им головы или нет, однако ни у кого не хватило дерзости поставить его слова под сомнение.

Костис не считал, что Аулус блефует. Правда, эддисский великан ничуть не походил на принца, однако это ничего не значило – Эвгенидес тоже был мало похож на короля. Орнону был нужен человек, который посидит с королем и сумеет его угомонить, но при этом останется неуязвим к его ответным ударам. Естественно, если бы под рукой был хоть один эддисский принц, он лучше всего подошел бы на эту роль. Аттолийские принцы ни за что не пошли бы служить в армию простыми солдатами, но в Эддисе, возможно, дело обстояло иначе. Кажется, у королевы Эддис нет родных братьев, однако это мог быть кто-то из ее близких родственников.

Внезапно Костис понял, что вся комната многозначительно смотрит на него. Он не барон, не наследник барона и не принц. Что ему делать в гостиной? Лакеи, видимо, считали, что он должен уйти. Всем своим видом показывая, что ему нет дела до их желаний, он обратился к Аулусу.

– Гм, хороший вопрос. – Аулус обернулся к Боагусу: – Сходи к Гену, спроси, что делать с его ручным гвардейцем.

Боагус вышел и скоро вернулся.

– Говорит, что Костис должен денно и нощно сидеть в кордегардии. А ты можешь проваливать ко всем чертям.

– Ты Костис? – спросил Аулус.

Костис кивнул.

– Тогда иди.

Костис вышел. Едва он шагнул к двери, как Аулус взревел:

– Сам иди ко всем чертям, негодник бестолковый!

Мелкие вещицы на столе обиженно звякнули. Лакеи оторопели. Выходя, Костис мельком заметил в соседней комнате одну из служанок. Вид у нее был столь же оторопелый.

Остаток дня Костис провел в кордегардии, где его встретили так же прохладно, как и в гостиной. Он думал, что его хотя бы поприветствуют. Войдя, кивнул дежурному лейтенанту. Тот посмотрел сквозь него. Озадаченный, Костис окинул взглядом комнату. У дверей стояли часовые, остальные расселись в более свободных позах. Все старательно отводили глаза. Пару дней назад все они работали с ним совершенно спокойно. Костис пожал плечами, выбрал место на мягкой скамье и сел. Он был не на дежурстве, хотя и не имел права уйти.

Немного позже вошел Телеус и остановился поговорить с ним. Больше никто за весь день не произнес ни слова. Но Телеус лишь спросил, каковы были приказы короля, и ушел. Лакеям принесли обед. Когда они закончили, Костис доел все, что осталось, в комнате, наспех приспособленной под буфетную. По крайней мере, остатки были вкусные, уж получше, чем еда в столовой. Фрезина проводила его туда, где можно заночевать. Это была маленькая комнатка без окон, где стояли лишь узкая кровать да умывальник. У стены высилась груда сундуков, и Костис догадался, что это кладовка, специально расчищенная для него. С трудом верилось, что в королевских покоях, таких роскошных, существуют столь неказистые уголки. Разочарованный Костис лег спать. Он ожидал от королевских кладовок лучшего.

* * *

Утром, невыспавшийся и одеревеневший, он побрился и, насколько сумел, умылся в свежей воде, налитой в умывальник. Потом предстал перед королем. И очутился в самом разгаре спора.

– Да хоть луну с неба пообещай, меня не проймешь, – говорил Аулус.

– А мне все равно, веришь ты мне или нет, – возражал король. – Катитесь отсюда. И обещание я дал только ради того, чтоб не задеть ваши чувства.

– А если мы откажемся уходить?

Боагус чистил ногти длинным ножом.

– У меня тут полная кордегардия храбрых ветеранов, которые охотно вышвырнут двоих эддисцев. А если будете брыкаться, они вас с удовольствием отпинают.

Аулус печально покачал головой:

– Я разочарован.

– А я сыт по горло. Проваливайте.

Аулус поразмыслил над этим и откинулся обратно на спинку кресла. Оно жалобно пискнуло.

– В полдень. Когда протрубят стражу. Тогда мы уедем.

– Правда? А что, к тому времени я магически исцелюсь и вам уже не придется хлопотать надо мной, как испуганным наседкам? Что вообще изменится к полудню?

Аулус скрестил руки на груди и ответил:

– Орнон будет должен мне три золотых.

Лоб короля разгладился:

– Понятно. Ну ладно, оставайтесь до полудня.

– И… – начал Аулус.

– Раз уж вы никуда не уходите до полудня, то не может быть никаких «и».

– И, – настойчиво повторил Аулус, – при тебе останется твой ручной Костис. И помни, ты обещал лежать смирно. Нарушишь обещание – он доложит королеве, а она передаст Орнону, а он пошлет весточку нам.

Он взглянул на Костиса, проверяя, готов ли тот взять на себя такую ответственность.

Король сказал:

– Мне казалось, вы с Боагусом отправляетесь к черту на кулички, в какую-то глушь.

– Скоро отправимся, – заверил его Аулус.

* * *

В полдень эддисцы уехали. Костис остался. Король время от времени улыбался ему, но в остальном не обращал внимания. Читал бумаги, записывал что-то на кроватном столике. Вызывал к себе людей на переговоры, а Костиса на это время отсылал в переднюю и просил закрыть дверь. Когда пришла королева, он назвал Костиса своим сторожевым псом. Королева даже улыбнулась Костису, и того словно обогрело солнечными лучами.

Вечером, опять поужинав в одиночестве, Костис отправился в свою кладовку. Проснулся в темноте от стука в дверь. Король собрался куда-то уйти и, держа свое слово, послал за Костисом.

* * *

Король уселся на табуретку. Увидев его, Релиус с облегчением улыбнулся.

– Вчера ночью не смог прийти, – извинился король.

– Телеус говорит, у вас были гости из Эддиса.

Пропущенная ночь подорвала их единение, и светская беседа не клеилась.

– Один, на редкость крупный, всю ночь сидел у моей постели. Как твоя рука?

– Неплохо, – машинально ответил Релиус и скривился. Рука болела, распухла еще сильнее, хотя кости уже срастались. Но она хотя бы на месте. А вот король своей лишился.

– Релиус, – мягко произнес король. – Я должен был прийти вчера. Прости.

– Не стоит обо мне так беспокоиться, ваше величество.

Король положил Релиусу руку на плечо – свою единственную, не шло из головы у Релиуса.

– Глупости говоришь. Она была в своем праве. Ты тоже.

– Как вы могли такое подумать?

«Благополучно мертв».

– Ну это вроде как один из постулатов моей профессии. Если ты терпишь поражение – а поражения неизбежно случаются, – то несешь наказание.

– Однако меня вы помиловали.

– Ты не из моей профессии. – Довод был слабоват. Он вздохнул. – Наверно, надо было выразиться иначе: если ты терпишь поражение, то должен быть готов нести наказание. Ты, Релиус, был готов. Потому я и спустился к тебе в камеру – хотел выяснить это. Что же до настоящей расплаты, ты и представить себе не можешь, сколько раз моя родственница, королева Эддис, спасала меня от заслуженных мучений. О чем еще вы говорили с Телеусом?

Релиус позволил ему сменить тему:

– Он сердится из-за Костиса.

– Я и сам не рад. – Король проверил, доносятся ли их голоса до самого дальнего конца палаты. – У меня к тебе просьба.

* * *

Утром Костис осторожно понадеялся на благополучный исход. Даже с учетом ночной вылазки королю, кажется, стало лучше. Круги под глазами побледнели, цвет лица выправлялся. После обеда он сидел на солнышке у окна, укутавшись в вышитый халат. Пришла королева. Костис старательно вытянулся во фрунт, а король словно не заметил, как открылась и закрылась дверь. Аттолия провела руками по его плечам. Он поглядел на нее, улыбнулся и снова отвернулся к окну.

– Тоскуешь по родине? – спросила она.

– Думаю о Софосе.

– Понятно.

– Есть новости?

Аттолия покачала головой и осторожно села рядом.

– Орнон сказал: были бы, если бы он был жив.

– Скорее всего, – отозвалась Аттолия. – Он тебе нравился.

Король пожал плечами:

– Приятный был парень. Надо было Эддис выйти за него замуж.

– Как ты думаешь, за кого она выйдет теперь?

– Наверно, за Сауниса.

– Но она Сауниса терпеть не может, – сказала королева.

– Она королева Эддиса. А королевам приходится идти на жертвы.

Аттолия притихла. Потом тихо спросила:

– Она была бы счастлива с Софосом?

– Думаю, да. Они много переписывались.

– Никогда не могла понять, почему она так и не вышла за тебя.

Король хмыкнул и развалился в кресле:

– Наверно, боялась, что я сведу ее с ума.

Королева улыбнулась:

– Тогда что же она находит в Софосе?

Король подыскал ответ не сразу.

– Он был добрый, – сказал он.

– А ты нет? – резко спросила Аттолия.

Король наконец повернулся к ней, весело приподнял брови и покачал головой.

– Нет, – задумчиво отметила она. – Хочешь сказать, ни капельки ты не добрый? – Потом опустила глаза, шутливо изображая несогласие, и сказала: – Зато со мной ты всегда был добр.

Король громко рассмеялся. Протянул ей руку, и она прильнула к нему.

– Чистейшая ложь, – произнес он.

* * *

Король, конечно, добр. Иначе Костиса уже не было бы в живых. И королева не полюбила бы его, будь он к ней недобр. Костиса удивляли превратности человеческих взаимоотношений, так непохожие на аккуратно причесанные сюжеты старых добрых сказок. Вдруг его легонько тронули за рукав. Это Фрезина пыталась закрыть дверь. Он перевел взгляд с Фрезины на их величества и, зардевшись, отступил в переднюю. Фрезина закрыла дверь, оставив короля с королевой наедине.

* * *

Костис увидел короля лишь на следующее утро. Прибыв, как и накануне, к дверям спальни, он увидел двоих королевских лакеев – Иона и Сотиса. Ион открыл дверь, впустил Костиса и неприятно улыбнулся. Сотис, кашлянув, доложил о прибытии Костиса. Король оторвался от бумаг. Полностью одетый, он сидел поверх одеял.

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

Это был как удар под дых. Костис онемел и не нашел, что ответить.

– Ты мне больше не нужен. Я официально выздоровел, – заявил король. – Можешь возвращаться к своим повседневным обязанностям.

Он указал глазами на дверь, и онемевший Костис удалился. Ион закрыл за ним дверь. Когда Костис проходил через переднюю, Сотис дотошно изучал плетение на своих манжетах.

По пути из передней в кордегардию королевы Костис стал размышлять, в чем нынче заключаются его повседневные обязанности, и пришел к выводу, что таковых не осталось. И уж точно никакие обязанности не требовали от него болтаться без дела в кордегардии под пристальными взглядами ветеранов. Он не останавливаясь прошел через кордегардию, через весь дворец и вернулся к себе. Скинул доспехи, пинком зашвырнул кирасу под кровать и ругнулся от боли в ушибленной ноге. Тяжело дыша, заставил себя вытащить кирасу обратно и повесил ее на положенное место, потом аккуратно разложил остальные доспехи. Переоделся из мундира в гражданское и отправился в столовую. Может, товарищи будут не так враждебны, как ветераны.

Но там встреча получилась даже хуже. Густой пеленой висела необъяснимая жалость, и не обращать на нее внимания было гораздо сложнее. Еще сильнее разозлившись, Костис пошел искать Аристогитона и догнал его в переулке между двумя казармами. Тот возвращался с караула.

Без лишних предисловий Костис спросил:

– Что тут такое происходит?

Но, кажется, и сам догадывался.

– Ты о чем? – спросил Арис с невинным видом и сам понял, насколько фальшиво прозвучал вопрос.

– Сам расскажешь или выколотить из тебя?

– Костис, давай лучше пойдем…

– Сейчас же, – оборвал Костис. – Здесь.

– Ну, если настаиваешь…

– Да.

– Они думают, что покушение было выдумкой. Может, убийцы были настоящие, а может, и их выдумали. И самое главное – они считают, что это вы с Телеусом поубивали всех, кто нападал на короля, а он приписал всю славу себе.

– Они считают, он лжет?

– Он все-таки редкостный л…

– ОНИ СЧИТАЮТ, ЧТО ЛГУ Я?

Костис шагнул прочь, и Арис поспешно схватил его за руку. Костис стряхнул его руку, направился по переулку тем же путем, что пришел, обратно в столовую, но Арис слишком хорошо знал своего друга. Он опять схватил его за руку, на этот раз сильнее.

– Ты что делаешь? – стал вырываться Костис.

– А ты что делаешь? – Арис не отпускал.

– Пойду расскажу всем, что я не лжец, и вышибу дух из каждого, кто меня обвинит.

– Не ходи, – сказал Арис. – Никого ты этим не убедишь.

– Тогда как мне их убедить? – Он впился в Ариса жестким взглядом, и тот попятился. – А ты-то сам, – сказал Костис. – Ты же там был. Почему им не расскажешь?

– Меня там не было, – ответил Арис. – Когда убийцы гибли, я был далеко. А когда прибежал, все было уже кончено.

– Но ты мне веришь?

– Конечно, верю, – сказал Аристогитон.

Костис с силой оттолкнул Ариса. Тот ударился спиной о стену.

– Не веришь ты, – с горечью сказал Костис.

– После нападения я с тобой еще ни разу не говорил. – Арис разозлился не меньше Костиса. – Откуда мне было знать? Костис, ты перед ним в долгу. Ты сшиб его с ног, а он тебя простил. Откуда мне знать, – повторил он, – может быть, он потребовал от тебя оплатить должок, а ты спустил это ему с рук из-за своих ослиных патрицианских понятий о чести!

– Ты должен был знать! – заорал Костис и усилием воли остановился. Он и сам уже не отличал черного от белого. Не различал, что хорошо, а что плохо, не мог понять смысла простейших событий. С тех пор как эддисский вор взошел на престол, в судьбе Костиса произошло много головокружительных поворотов, и каждый лишь ошеломлял еще сильнее. И с чего он взял, что Арису что-то известно? – Прости. Премного извиняюсь. – Он отошел.

– Костис, погоди! – Арис опять схватил его за рукав. Костис вырвался, и на этот раз Арис больше не пытался удержать его.

* * *

Утром Костиса вызвали на ковер к капитану. Телеус коротко поставил его в известность, что он снова назначен командиром взвода. Взвод он получит не тот, что раньше, и не в той же центурии. Его вещи будут перенесены из лейтенантской квартиры в комнату над обеденным залом в одной из казарм. Костис столь же коротко принял назначение, был отпущен и направился к двери.

– Костис, – окликнул его Телеус. – Если ты покажешь, что злишься, то они еще скорее поверят в самые нелепые слухи.

– Благодарю, капитан, – ответил Костис. – Постараюсь запомнить это.

* * *

В речи, произнесенной перед гвардейцами за обедом, Костис ничем не выразил своего возмущения, однако на каждый сочувственный взгляд свирепо сдвигал брови, словно проверяя, кто из них дерзнет прямо в лицо назвать его обманщиком. Взвод, приданный ему Телеусом, состоял из никуда не приписанных солдат в возрасте да зеленых курсантов. Старшие ввели молодежь в курс дела, и те в первые дни смотрели на Костиса круглыми глазами. И хоть настроение у Костиса было хуже некуда, он действовал справедливо и поэтому не имел с ними хлопот.

В свободные вечера Костису не хотелось искать общества других гвардейцев, и он ходил в городские таверны Аттолии. Трижды дело заканчивалось драками. Наверно, на него легло какое-то особое проклятие, потому что стычка, которая в обычном случае должна была свестись к паре ударов кулаками, всякий раз перерастала в поножовщину и разбитую мебель. На третий раз его повязала стража, и он предстал перед Телеусом. Тот окинул Костиса взглядом, будто не был знаком, и предупредил, что если он опозорит свое звание, то будет низведен в простые солдаты или вовсе уволен из гвардии.

Костис постарался учесть это предостережение, но на следующий день опять ухитрился ввязаться в драку. Когда он выходил из бара, к нему прицепились двое пьянчуг, заявивших, что они ветераны, и потребовавших, чтобы он в знак уважения угостил их бутылкой вина. Дело было обычное, и Костис, отказав, пошел своей дорогой. Пьянчуги оскорбились, и Костису пришлось бы нелегко, не вмешайся случайный прохожий. Один из пьяниц схватил Костиса за локоть, другой достал из-за пояса нож. К счастью, прохожий прихватил из бара табуретку и обрушил ее на голову тому, кто с ножом. Лишившись преимущества, пьянчуги быстро потеряли интерес к драке и заковыляли прочь. Костис поблагодарил незнакомца. Тот окинул взглядом начавшую собираться толпу и предложил поскорее проваливать, пока не пришлось объясняться с городской стражей. Костис счел идею разумной, смешался с толпой и направился в казармы, не напрашиваясь на новый повод предстать перед гвардейским капитаном.

* * *

Сидя на кровати и расшнуровывая сандалии, Костис признался самому себе, что нарочно нарывается на драки. Каждый день он твердил себе, что король отпустил его просто потому, что более не нуждается в его услугах, и никакой обиды в этом нет. Король высоко ценил его, и уже хотя бы этому надо радоваться. Короли – это короли, они непредсказуемы. Эвгенидес дал это понять в дворцовом саду. А Костис не понял. Только и всего. Он утешался тем, что проявил себя гораздо лучше, чем королевские лакеи, которые своей назойливой предупредительностью и показным почтением только выставляли себя на посмешище. После падения Эрондитеса лакеи много раз предостерегали других о том, что с королем надо считаться, но им никто не поверил. Придворные стали относиться к королю осторожнее, но лишь потому, что видели в нем орудие королевы. Весь двор считал короля таким же безобидным, как прежде, а над лакеями лишь посмеивались. Радоваться надо, что он, Костис, избавлен от этого зрелища. Он лег спать, мечтая поверить в то, в чем так усердно убеждал себя.

А неподалеку Арис мерил шагами свою тесную квартирку. Он по-прежнему служил во дворце, а Костис там не появлялся. По службе их пути больше не пересекались, и всякий раз, когда Арис искал друга, тот исчезал в городе. Аристогитон очень хотел бы узнать, кто первым запустил слух о том, что покушение – выдумка. И кажется, догадывался. Это сделал Лаэкдомон.

Глава двенадцатая

Королева Эддиса сидела за столом, заваленным бумагами. Пальцы и одна щека были в чернилах. Она подняла глаза от работы и улыбнулась вошедшему саунисскому волшебнику.

– Как поживает мой почетный пленник? – спросила она.

Волшебник плотнее запахнул мантию и сел в кресло у стола.

– Я переношу пленение очень хорошо, – ответил он. – Но не считаю утреннюю прохладу бодрящей и мечтаю вернуться в свою теплую страну.

– Вы же знаете, что можете уехать, когда захотите, – сказала Эддис.

– К несчастью, моя прекрасная теплая страна сжигает себя в огне гражданской войны, и многие ее жители охотно перерезали бы мне горло, если бы могли дотянуться. И один из них – это король, который до сих пор точит на меня зуб за то, что ваш злокозненный, коварный, неисправимый бывший эддисский вор лишил его такого преданного слуги, как я. Мое так называемое заключение продлится до тех пор, пока Саунис сам не пошлет за мной.

– На утреннем приеме вы слышали, каких успехов добился Саунис. Скоро волнения успокоятся, и он начнет переговоры о вашем возвращении. Когда вы уедете, я буду без вас скучать.

Он тепло улыбнулся:

– И я тоже буду скучать без вас, Елена. Вы послали за мной по какой-то причине?

– Вам, наверное, будет интересно посмотреть свежий доклад Орнона.

– Охотно посмотрю, – ответил волшебник. – Доклад прибыл с дипломатической почтой или Орнон отослал домой очередного помощника?

– Обычными путями. Он все сильнее тревожится.

– Ген по-прежнему изображает шута горохового?

– Да, но Орнон уже начал беспокоиться, сумеет ли он получить то, чего хочет. Вы слышали о падении Эрондитеса?

– Слышал. Но чего же хочет Орнон?

– Он не одобряет тактику своего помощника, однако перепробовал уже множество способов, которыми, по его мнению, можно заставить Эвгенидеса взять в руки бразды правления. В основном, по-моему, он полагается на доводы разума и при каждом удобном случае читает Гену нотации. И до него только что дошло, что, если этот план удастся, Эвгенидес станет королем Аттолии.

– А это разве плохо?

– Королем, – подчеркнула Эддис. – Аттолии.

– Понятно, – протянул волшебник, и он действительно понял. – У нас в соседях будут очень могущественный король и могущественная королева. Но к тому же преданный союзник, – напомнил волшебник. – Вы же не снимали с него присягу верности нам.

Эддис покачала головой:

– Эвгенидес никогда не приносил никаких присяг. Воры не клянутся в верности никаким правителям Эддиса, они верны только своей родной стране.

Встретив озадаченный взгляд волшебника, она улыбнулась:

– Эддисские воры всегда были для престола неудобными союзниками. Вечно гложет подспудный страх, что, если ты разругаешься с вором, он будет считать своим правом и обязанностью устранить тебя. Есть, конечно, способы держать их в узде. В любой момент времени вор бывает только один. Им запрещено владеть собственностью. Пройденное ими обучение неизбежно приводит к изоляции, а она не только делает их независимыми, но и мешает создавать союзы, опасные для трона. И это отнюдь не глупость.

– Почему я этого не знал? – спросил волшебник. Его ученая любознательность была сильно уязвлена.

Эддис рассмеялась:

– Потому что никто никогда не говорит о ворах. Вы это заметили?

Волшебник кивнул. Он давно подметил суеверное нежелание обсуждать все, что связано с эддисскими ворами – и нынешним, и прошлыми. Это было почти как табу. Получив доступ к библиотеке королевы, он решил составить подробный свод истории Эддиса и, к своему удивлению, не нашел почти никаких упоминаний о ворах.

– Я, правда, слышал сплетни об Эвгенидесе и словах, сказанных им капитану гвардии, – заметил он.

– Как вы это разузнали? – с улыбкой спросила Эддис.

– Напоил одного из ваших гвардейцев, – признался волшебник. – Но правильно ли я понимаю? Эддисский вор имеет некоторую свободу делать все что захочет?

– И несет ответственность за это, – напомнила королева.

– И даже без присяги, – сказал волшебник, – вы не верите, что Эвгенидес может предать вас или ваши интересы?

Эддис отвела глаза:

– Если Софос погиб…

– Мы этого не знаем, – перебил волшебник. Подобно Эддис и Эвгенидесу, он не оставлял надежды отыскать пропавшего наследника Сауниса. Однако его, в отличие от них обоих, в придачу мучила совесть за то, что он живет себе припеваючи в Эддисе, в уюте и безопасности, а Софос скрывается неизвестно где. Хотя он прекрасно понимал, что, будь он сейчас в Саунисе, это ничем не помогло бы королевскому племяннику. Король Сауниса запретил волшебнику продолжать обучение своего наследника. Он опасался, что волшебник окажет на Софоса дурное влияние, и отправил юношу подальше от столицы, неизвестно к какому учителю.

– Но если он исчез, если он погиб, если его не держат в заложниках неведомо где, – спросила королева Эддиса, – то вы бы хотели, чтобы я вышла замуж за Сауниса?

Она обернулась к волшебнику, однако он отвел глаза. И ответил с большой неохотой:

– Да.

Других слов не требовалось. Оба понимали, что Эвгенидесу, если бы он стал королем Аттолии, пришлось бы принимать трудные, болезненные решения, действовать в интересах государства, а не отдельных людей, как бы сильно он их ни любил.

* * *

Релиуса выписали из лазарета, но в прежнюю квартиру не вернули. Там он снова оказался бы в центре густой паутины интриг, среди своих бумаг, шифров и замыслов. Те комнаты, без сомнения, заперты. Из них уберут все, что связано лично с ним, и полностью передадут новому секретарю архивов. Эта мысль не причиняла ему боли. Удивительно, какой далекой казалась теперь вся прошлая жизнь. Мысли больно ранили лишь тогда, когда он пытался воскресить в памяти свою прошлую работу, а случалось это нечасто. Если он о чем-то и размышлял подолгу, то разве что о воспоминаниях детства или о птичке, пролетевшей за окном. А чаще всего лежал в постели, и разум его был чист и свободен от всяческих мыслей, как у младенца. Дни проходили в безмятежном покое.

Однако в ночной тьме у него в голове роились гораздо более мрачные мысли. Он просыпался и прислушивался к таинственным звукам спящего дворца. Много ночей подряд к нему приходил король. Приветливый и грубоватый, он отвлекал Релиуса от кошмарных снов и самобичевания. Иногда он целыми ночами ничего не говорил, лишь успокаивал одним своим присутствием. Другими ночами пересказывал события дня, излагал свои мысли и рассуждения об аттолийском дворе в презабавной язвительной манере. Релиус подозревал, что этими разговорами король не только отвлекает его от кошмаров, но и сам пользуется случаем выпустить пар. Иногда они говорили о спектаклях и поэзии. Релиус был поражен широтой интересов короля. Он очень много знал об истории. Несколько ночей подряд они спорили об интерпретации различных событий, пока Релиус не выдохся.

Очень часто в королевских доводах звучало «так говорит волшебник» или «так считает волшебник». Пути Релиуса и волшебника не раз пересекались, но никогда не сводили их в академических спорах, и Релиус с восторгом увидел давнего противника с неожиданной стороны. Он решил, что когда поправится и уедет из столицы, то пошлет волшебнику письмо и вступит с ним в переписку об Эвклиде, или о Фалесе, или о новых, пришедших с севера теориях о том, что в центре Вселенной находится не Земля, а Солнце. Релиус поправлялся, воспоминания о том, как он вершил судьбы мира, уходили все дальше, и он пытался, пока лишь в общих чертах, представить себе, как будет выглядеть новая жизнь.

Лампа у кровати горела. Если король сегодня придет, то скоро. Раздался легкий стук, дверь открылась. Он повернул голову, но слова приветствия застыли на губах, а позабытый мир обрушился на него штормовой волной. В дверях стоял король, но он был не один. Он держал под руку королеву. Она вошла и встала у кровати, Эвгенидес придвинул кресло, и она села. Релиус лежал и смотрел на нее, не в силах отвести глаз, и она тоже, казалось, не в силах была уклониться от его пристального взгляда.

Эвгенидес переводил взгляд с одного безмолвного лица на другое.

– Скажи наконец хоть что-нибудь. – Он погладил жену по щеке, склонился и нежно поцеловал ее. Должно быть, на лице Релиуса отразилось смятение, ибо король с улыбкой обернулся к нему.

– Что, Релиус, ревнуешь? – И без малейшего смущения или издевки откинул волосы со лба бывшего секретаря и тоже поцеловал.

Это, конечно, было смехотворно, но, когда король ушел, Релиус сморгнул слезу. Поцелуй был добрым, и в глазах короля не было насмешки.

Пламя в лампе неестественно громко затрещало. Королева наконец заговорила.

– Я подвела тебя, Релиус, – тихо сказала она.

– Нет, – возразил Релиус. Приподнялся на локте, не обращая внимания на боль, пробужденную этим движением. Важнее всего было не допустить, чтобы королева недооценила степень его вины. – Это я вас подвел. Подвел вас. – И неловко добавил: – Ваше величество.

Она с грустью спросила:

– Значит, я уже больше не твоя королева?

– Всегда, – потрясенно прошептал он, вложив в это слово всю свою душу.

– Я должна была это понимать, – сказала она. – Должна была больше верить в будущее, а не пытаться воссоздать прошлое.

– У вас не было выбора, – напомнил Релиус.

– Я тоже так считала. Полагала, что это необходимая жертва, одна из тех многих, какие мы приносили вместе. Я ошибалась. Все эти годы я доверяла тебе, Релиус; не надо было отказывать в доверии и на этот раз. – Она склонилась над ним, поправила простыни, разгладила морщинки. Сказала: – Мы не можем простить сами себя. – Релиус понимал, что он-то сам себя никогда не простит, не заслуживает прощения, но помнил, как Эвгенидес говорил о нуждах королевы. Он долго размышлял об этом одинокими ночами в лазарете. – Может быть, сумеем простить друг друга? – предложила королева.

Релиус стиснул губы, но кивнул. Он примет прощение, которое считал незаслуженным, если это поможет снять с королевы хотя бы часть ее бремени.

Королева спросила:

– Что ты теперь думаешь о моем короле? Он порывист? Неопытен? Наивен? – Она повторяла его же слова. Ее голос, утешительно спокойный, до боли знакомый, немного облегчал тяжесть его горя и стыда.

– Он молод, – хрипло ответил Релиус.

Настала очередь удивляться Аттолии. Она еле заметно выгнула бровь.

Релиус покачал головой. Он не смог найти слова и сказал не то, что надо.

– Я хотел сказать, что через десять лет… через двадцать… – Он боялся облечь мысли в слова, как будто, произнеся их вслух, мог разрушить свои надежды.

Аттолия поняла его:

– Золотой век?

Релиус кивнул:

– Он этого не видит. Не хочет быть королем.

– Он сам так сказал?

Релиус покачал головой. Король этого не говорил, но секретарь понял и без слов.

– Мы беседовали о поэзии, – сказал он все еще неуверенно. – Вспомнили новую комедию Аристофана о крестьянах. Он сказал, что вы подобрали для меня небольшую ферму, и предложил написать пьесу об этом. – Релиус был из тех, чья жизнь зависит от острой проницательности. – Он женился на вас не для того, чтобы стать королем. Он стал королем, потому что хотел жениться на вас.

– Он сказал, что не станет умалять мою власть и править моей страной. Намеревался быть чисто декоративной фигурой.

– Не позволяйте ему этого. – Сказав это, Релиус прикусил язык – уж не перестарался ли он. Но королева мягко развеяла его сомнения.

– Релиус, разве моя рука недостаточно сильна? – Улыбка не отражалась на лице, но слышалась в голосе, и Релиус, прекрасно понимавший ее интонации, уловил это и вздохнул спокойнее.

Королева продолжила:

– Как бы крепко я ни держала бразды правления, но, пока у меня не было мужа, бароны не прекращали борьбу. Они боялись, что мою власть может перехватить кто-нибудь другой. Мир мог наступить только после того, как они уверятся, что эта цель недоступна ни для них, ни для их соседей. Да, среди них много глупцов и есть разжигатели войны, но в основном, как известно и тебе, и мне, они борются со мной, потому что боятся друг друга. Если бы на престоле был король, твердый в своей власти, бароны стали бы едины. Я постаралась выиграть время до прихода медийцев, – продолжила она. – Если Аттолия не объединится, то после их нового удара не останется никого – ни короля, ни королевы, ни патрициев, ни охлоса. Но станет Эвгенидес королем или будет лишь казаться им, зависит не только от меня.

– Он отказывается?

– Он отказывается и защищать, и утверждать свое положение. Просто смотрит в другую сторону и делает вид, будто не слышит. Его невозможно ни вести, ни подталкивать. Эддисский посол перепробовал все, включая, по-моему, даже принуждение, и у него ничего не вышло. Мне кажется, он боится.

– Орнон или король?

– Оба. Орнон с каждым днем все больше и больше походит на человека, стоящего на краю обрыва. Но Эвгенидесу, по-моему, страшно.

– Чего он боится?

– Неудачи, – сказала королева – видимо, считала, что уж этот-то страх хорошо знаком Релиусу. – Боится украсть у меня мою власть.

– Но вы только стали бы сильнее.

– Знаю, – успокоила его Аттолия. – Я же не говорила, что боюсь. Однако ему, мне кажется, страшно. Он боится собственной жажды власти. Нельзя сказать, что он не привык обладать властью. Ему доводилось отдавать приказы, но это всегда делалось в секрете. Я, конечно, могла бы приказать ему стать королем. Он исполнит любую мою просьбу.

– И это только подтвердит, что власть принадлежит вам, а не ему, – заметил Релиус.

– Вот именно, – подтвердила королева.

Релиус присмотрелся к ней. Она не казалась чрезмерно обеспокоенной.

– Не сомневаюсь, моя королева, что вы встретили равного себе спутника. И он тоже.

– Он упрям, – напомнила королева. – И очень силен.

– Наверно, в истории с падением Эрондитеса он показал себя? – спросил Релиус.

– Бароны чередой шли на поклон в мои покои, чтобы посмотреть на него новыми глазами.

– И что? – полюбопытствовал Релиус.

– Он манерничал и рисовался.

Релиус фыркнул:

– Должно быть, бароны пришли к мнению, что план с начала и до конца был составлен вами, а король – просто безмозглое орудие в ваших руках.

– Так и есть, – кивнула королева. Опустила взгляд на руки, лежавшие на коленях. Релиус попытался представить себе, какие сцены устраивал король. Наверняка они мало отличались от тех, какие своими глазами видел Релиус во времена, когда король валял дурака.

– Поднажмите на него, пусть откроет свою истинную суть, – посоветовал Релиус.

Она подняла голову, и он с ужасом увидел в ее глазах слезы.

– Я устала нажимать, заставлять, силой подчинять людей своей воле. Я, словно боевая колесница с клинками на колесах, перемалываю всех, кто рядом со мной – и врагов, и лучших друзей.

– Я подвел вас, моя королева, – напомнил Релиус.

– Ты мне служил. А я в награду пытала тебя и, если бы он не вмешался, отправила бы на смерть. Он меня любит, а я в награду за любовь вынуждаю его делать то, что ему крайне неприятно. Вечером после нашего танца он редко возвращается к трону, обычно танцует с другими или бродит по залу с места на место. Весь двор считает, что он старается проявлять любезность, одаривает своим вниманием. И только я вижу, что чаще всего он движется в сторону пустого пространства, а придворные тянутся за ним. Он как пес, который пытается убежать от собственного хвоста. Однажды решил насладиться кратким мигом уединения и чуть не поплатился жизнью. Релиус, он не хочет быть королем. Ему это ненавистно.

Релиус вспомнил прошлые ночи, беседы на самые разные темы, смех короля.

И все еще неуверенно возразил королеве:

– Эддисские воры всегда держались особняком, ваше величество. У него в жизни было очень мало общества, и он к нему не привык. Но для уединения и независимости есть и другие слова. Это отверженность и одиночество. Выведите его оттуда. Хочет он того или нет, его место – на виду. Мир должен увидеть, каков он на троне.

– Чего бы это ему ни стоило?

– Человек не должен заботиться только о себе, если у него есть что предложить своему государству. Нельзя ставить собственные желания выше общественных нужд.

– Будь осторожен, – сказала королева. – Будь осторожен, мой дорогой друг.

Релиус притих.

– Я очень острый клинок, – сказала королева.

Релиус ответил слабой улыбкой:

– И я лично готов подтвердить это. Меня ведь не ждет никакой домик в глухой деревне в долине Геды, правда?

– Нет, не в долине Геды. В Модрее, двухэтажный, с открытым двором и атриумом, с кабинетом на первом этаже. И небольшой участок земли, чтобы разводить коз.

Релиус ждал.

– Или можешь остаться со мной. Ты мне все еще нужен. И нужен Аттолии.

На глаза Релиусу навернулись слезы. Он зажмурился и сквозь темноту представил себе домик в долине Геды или в Модрее, с кабинетом на первом этаже и небольшим фонтаном, представил блеяние коз, мир и покой.

– Я та, какой ты меня сделал, – тихо сказала королева.

Релиус улыбнулся сквозь слезы:

– Можете меня казнить хоть сто раз, ваше величество. Но я пропащий человек и развалина. Не знаю, какая вам от меня польза.

– Никакой ты не пропащий и, ради себя самой надеюсь, не развалина. А насчет пользы… Поживем – увидим.

Релиус согласился, в мыслях грустно прощаясь с тихой фермой в долине Модреи. Аттолия спросила: теперь, когда он сам стал жертвой манипуляций королевы, желает ли он и дальше, чтобы короля подталкивали к делу, которое ему ненавистно.

– Надеюсь только, что с королем у вас это получится столь же ловко, как и со мной, – ответил Релиус.

Аттолия признала: это будет нелегко.

– Проще наставить на другой путь всю Медийскую империю, – сказала она. – Орнон был прав: его нельзя подталкивать, этим ничего не добьешься. Не понимаю только, почему он сам пытается снова и снова.

– Думаю, он создает подходящий фон для вас, моя королева, и ждет, когда вы сделаете свой ход.

– Я уже сделала, – сказала Аттолия. – В первую брачную ночь. Ты наверняка слышал о событиях той ночи?

Релиус отвел глаза:

– Он сказал, что вы… плакали.

– Но не сказал, что он плакал тоже. – Королева улыбнулась воспоминаниям. – Вот такие мы были слезливые.

– Об этом он и рассказывал Диту в саду? – Релиус мысленно соединял куски головоломки.

– Думаю, да. Напрямую никого из них не спрашивала. Хочешь услышать побольше романтических подробностей? Он сказал мне, что гвардию нужно сократить вдвое, а я швырнула ему в голову чернильницу.

– Вот тогда он и заплакал?

– Он увернулся, – сухо заметила Аттолия.

Почерпнув уверенности в шутках королевы, Релиус сказал:

– Вот уж не думал, что вы такая скандалистка.

– Такова она, преобразующая сила любви.

* * *

– Гвардия, – задумчиво произнес Релиус.

– Твоя собственная любимая забота, – напомнила Аттолия.

– Вы ее сократите?

– Нет, и ты сам знаешь почему. Потому что Медия собирает войска, а бароны все еще сеют раздор. Гвардия – самое надежное ядро моей армии.

– А если Эвгенидес останется чисто декоративной фигурой, бароны и дальше будут сеять рознь.

Аттолия ждала продолжения.

– А Эвгенидес не желает становиться королем. И что? – подтолкнул ее Релиус.

Аттолия с показной беспомощностью развела руками:

– Я согласилась урезать гвардию.

Релиус тоже ждал.

– При условии, что он спросит Телеуса и Телеус согласится.

Релиус открыто расхохотался. Он уже достаточно поправился, и никакая боль ему не мешала.

Королева воспитанно хихикнула:

– Однажды ты предложил мне примерно то же самое. Произвести в генералы простолюдина, получив на это согласие совета баронов.

– И я оказался прав, – напомнил Релиус. – Как только вы дали понять, что способны пренебречь этим советом, так сразу же смогли ставить на любые посты тех, кто вам нужен.

– Разве я ответила не так, как надо?

– Именно так, как надо. Телеус не склонится перед превосходящей силой. И не склонится перед доводами разума, и, будь проклято его упрямство, не уступит даже ради собственного спасения. Однако подчинится королю. Чтобы Телеус счел Эвгенидеса королем, тот должен им стать по-настоящему. Блестящая стратегия, моя королева.

– Рада слышать от тебя это, – тихо произнесла королева, опустив глаза на руки, сложенные на коленях. – Мне очень не хватало твоего совета.

Королева подобрала юбки, собираясь встать. Релиус неуверенным жестом остановил ее.

– Моя королева, – проговорил он. – Когда вы сказали, что все эти годы доверяли мне…

И тогда улыбка, которую она так часто прятала в голосе, отразилась на ее лице. Релиусу уже доводилось видеть эту улыбку. И он знал, что такое счастье выпадает мало кому. И приятно было сознавать, что один из этих немногих счастливчиков – король.

– Да, Релиус, – сказала королева. – Я тебе доверяла, но это не значит, что я не следила за тобой. У меня есть шпионы, которые следят за моими шпионами, и другие шпионы, которые следят за этими.

– Вот и хорошо, – с облегчением отозвался Релиус.

Королева покачала головой и предупредила:

– Теперь, мой друг, этому пришел конец. Ты возведен на новый уровень, туда, где тебе доверяют безо всяких условий. И не надо мяться и прятаться. Я поняла, в чем изъян твоей философии. Невозможно прожить, если нет человека, которому можно доверять безраздельно.

Она склонилась, поцеловала его в щеку, подобрала юбки и ушла. Релиус остался в тишине размышлять о новой философии.

* * *

Государственные дела шли своим чередом. Королева выказывала королю величайшую привязанность и нежность, и это воспринималось как вынужденный ритуал. Придворные относились к Эвгенидесу с осторожностью: он, конечно, всего лишь инструмент в руках королевы, однако инструмент опасный. Гвардия хранила обиду за своего капитана. Великие державы Континента с вежливым недоверием отвергали слухи о том, что Медийская империя готовится к войне, а король Сауниса постепенно возвращал страну под свою власть, хотя о Софосе, исчезнувшем наследнике, ничего не было слышно. Седжануса судили за подготовку заговора с целью покушения на короля, и он сумел доказать, что убийцы были подосланы Саунисом. Королева – вероятно, по указанию короля – избавила Седжануса от высшей меры наказания, и его отправили в ссылку в самые отдаленные провинции. Последний из убийц умер в королевской тюрьме, перед тем признавшись, что его услуги порекомендовал королю Саунису Нахусереш, бывший посол Медийской империи, недавно покинувший Аттолию.

* * *

Лакеи стояли и прислушивались к грохоту и звону, доносившимся из-за тяжелой деревянной двери. Тот факт, что до них вообще долетали какие-то звуки, говорил о масштабах творившейся внутри катастрофы. При каждом взрыве они мучительно вздрагивали, радуясь, что находятся в королевской кордегардии, а не в спальне рядом с ним. Ион переглянулся с Сотисом и выпучил глаза.

Король переселился в свои покои неделю назад. Где он ночевал, оставалось только гадать. Лакеи знали только, что по вечерам они укладывали его спать здесь, в королевской спальне, а когда приходили утром, он сам отпирал им дверь. И теперь они поняли, что этим их знания и исчерпываются.

Нынче утром Эвгенидес провел разговор с новым секретарем архивов, бароном Гиппиасом, и узнал, что убийц из Сауниса подослал Нахусереш. Потом король вежливо попросил у королевы позволения удалиться, вернулся к себе, якобы для того, чтобы переодеться перед завтраком с иностранным послом.

Но переодеваться король не стал. Вместо этого он, не говоря ни слова, жестом велел слугам выйти, с благожелательной улыбкой закрыл дверь спальни и потом, судя по звукам, разбил в комнате все, что могло разбиться.

Наконец грохот прекратился, щелкнул замок. Король распахнул дверь, отошел в сторонку и встал лицом к середине комнаты. Слуги осторожно, на цыпочках вошли. Им предстала печальная картина. По ковру были разбросаны обломки кресел. Балдахин над королевской кроватью превратился в лохмотья.

– Тот, кто расскажет об этом королеве, будет выпорот, – тихо произнес король. Нервная дрожь лакеев сменилась ужасом.

– Ваше величество, – проговорил Ион. Король будто не слышал. Ион облизал губы и попробовал еще раз: – Ваше величество, – прошептал он. Король обернулся и устремил на него бесстрастный взгляд. – Я… я уверен… Уверяю вас… Никто не скажет ни слова.

Король провел рукой по лицу.

– Ладно уж, – сказал он. – Я переоденусь в гардеробной. Мне помогут Клеон и Ион. А остальные… – Он обвел глазами разгромленную спальню. – Приберитесь тут, как сумеете.

– Алтари священные, – прошептал Ламион, когда он ушел. – Он думает, во дворце есть хоть один человек, который этого не слышал?

Филологос провел пальцами по бархатным обрывкам балдахина. По кроватным столбикам словно колотили киркой. Дерево расщепилось и покрылось выбоинами, на удивление глубокими.

– Они не знают подробностей. И от нас не услышат.

– А им и не понадобится, – сказал Хиларион.

Филологос поковырял пальцами в дырах.

Лакеи начали собирать обломки кресел. Беспомощно посмотрели на стену, покрытую разноцветными чернильными кляксами. На ковре валялись небьющиеся чернильницы. Под ногами хрустели керамические осколки других чернильниц, более хрупких. Одна чернильница, лежавшая на боку, была сделана из резного диорита. От нее на стенной штукатурке осталась глубокая вмятина. Под королевским рабочим столом рассыпались сброшенные с него письменные принадлежности. Ручки и перья, бумаги и пресс-папье, которыми он придерживал их, когда писал, являли собой немое свидетельство королевской ярости и гнева.

Примолкшие слуги тщетно пытались понять, что произошло. Ведь, вернувшись после разговора с Гиппиасом, король был совершенно спокоен.

– Наш славный король не любит, когда к нему подсылают убийц.

– Он сердится не потому, что на него покушались, – резко ответил Филологос.

– Фил, дорогой, откуда тебе это известно?

Но Филологосу надоело их издевательское снисхождение:

– Потому что, Ламион, я не такой тупица, каким ты меня считаешь и каким сам являешься.

Пока Ламион переваривал это утверждение и силился понять, оскорбили его или нет, Хиларион твердо положил ему руку на плечо:

– Расскажи же нам, Филологос, о своих открытиях.

– Он сердится не потому, что Нахусереш покушался на него, – ответил им Филологос, – а потому что он сам не может в отместку убить Нахусереша.

– Потому что он король, – согласился Хиларион.

– Не потому что он король, – возразил Филологос, злясь на их тупоумие. – А потому что у него всего одна рука. – В эти слова он вложил всю горечь короля.

Лакеи еще раз окинули взглядом комнату, клочья ткани, изрезанной в бахрому, глубокие отметины на кроватных столбиках. И посмотрели на Филологоса с уважением.

– Вот о чем он не хочет рассказывать королеве.

Никто не стал спорить. Они занялись уборкой. Вымели осколки, расставили у стен то, что еще можно починить, и очень осторожно обсудили, как объяснить остальному двору, что королевский припадок вызван лишь неприязнью к Нахусерешу и ничем иным.

* * *

Костис, задыхаясь, мчался вверх по каменным ступенькам. Оставив позади последнюю мерцающую лампу, выскочил на темную сторожевую дорожку, тянувшуюся вдоль крыши дворца. Там, наверху, ждал Арис. У них за спинами высилась мрачная громада цитадели. Впереди раскинулся город. На темных улицах кое-где горели фонари. А дальше расстилалась гавань, в глубокой черноте моря тускло светились огоньки на кораблях. Костис поежился. Ночной воздух был прохладен, а он сильно вспотел, пока бежал через весь дворец за гонцом, которого послал Аристогитон. Глубокой ночью, в предрассветный час, гонец постучал в дверь и разбудил его.

– Что стряслось? – спросил Костис, сердясь, что его вытащили из постели, ничего не объяснив. – Твой гонец не стал…

– Тс-с. – Арис указал на внешнюю стену. Глаза Костиса, еще не привыкшие к темноте после освещенного внутреннего двора, разглядели на фоне неба лишь смутный силуэт.

– Неужели это… – прошептал Костис.

– Король, – подтвердил Арис.

– Он стоит прямо на зубце. – Костис много раз нес караул на этой стене и хорошо знал эти укрепления. С парапета высотой в пару футов поднимались зубцы длиной фута в три, кверху они сужались, образуя гребень. У него на глазах король дошел до края одного зубца и перемахнул на следующий.

Костис хотел было сказать: «Ну почему никто не велит ему спуститься?», как вдруг до него дошло, зачем Арис вытащил его из теплой постели.

– Нет, – твердо заявил он. – Только не я.

– Костис, прошу тебя.

– Где его треклятые лакеи? – прошипел Костис.

– У тебя за спиной, – послышался голос Иона.

Костис обернулся. В темноте стояла горстка лакеев. Когда Костис был с королем, они относились к нему совсем не по-дружески. Ясно давали понять, что в их гостиной не место простым солдатам. А теперь хотели, чтобы он велел королю спуститься со стены, пока тот не упал и не разбился вдребезги.

– Идите к черту. – Костис шагнул к лестнице.

– Прошу тебя, – взмолился Арис.

– Не мое это дело, – огрызнулся Костис. – К тому же дома он наверняка много раз проделывал такие штуки.

– Может, и проделывал, но не с бурдюком вина в руке, – ровным голосом произнес Ион. Приглядевшись, Костис различил в руке у короля бурдюк. Тот взмахнул им и перескочил на следующий зубец.

– Не мое это дело, – столь же ровным голосом повторил Костис.

– Зато мое. – Арис схватил его за локоть. – Я в карауле. Если он упадет, меня повесят. Костис, прошу тебя.

Костис ничего не сказал.

– Повесят нас всех, – добавил Хиларион. – Ты нам, конечно, ничем не обязан, но клянусь честью, Костис, сними его с этой стены, и мы тебе чем хочешь отплатим, сколько ни попросишь.

* * *

Костис приближался медленно, старательно шаркая при каждом шаге. Не хотел напугать короля.

– А, Костис, – сказал Эвгенидес, не оборачиваясь. – Надо было догадаться, что тебя вытащат из постели. Мои извинения.

Он обернулся, слегка пошатнувшись, отчего у Костиса душа ушла в пятки.

Опустив голову, помахивая бурдюком за кожаную веревочку у горловины, король шел по зубчатой стене. Костис шагал рядом.

– Ваше величество, спуститесь, пожалуйста, – торопливо проговорил Костис. Король дошел почти до края зубца, и страшно было подумать, что случится дальше.

– Зачем? Костис, я не упаду.

– Вы пьяны.

– Ну уж не настолько, – сказал король. – Смотри. – Он швырнул Костису бурдюк – тот поймал его и в ужасе стиснул, – а сам перевернулся вверх ногами и встал, балансируя на одной руке, на самом краю узкого каменного гребня.

– О мой бог, – пролепетал Костис.

– Не твой, а мой, – бодро заявил король. – В каждом случае надо взывать к подходящим богам. Твой бог – это, наверное, Мирас, бог света, стрел и всякой такой всячины. А мой – бог равновесия, он оберегает воров, к которым я нынче, строго говоря, не отношусь. – Он выпрямился. – Может быть, не стоит испытывать удачу.

– И правда не стоит, – проговорил Костис. – А то ваш бог может обидеться.

– Костис, мой бог не из тех, кому поклоняются все подряд, а жрецы стоят на каждом углу. Не из тех, кого изводят своими просьбами рьяные почитатели. Он очень внимательно смотрит за мной, и выходки, которые тебе кажутся глупыми, на самом деле просто демонстрируют мою веру. Отдай вино.

Вспомнив, как с королем обращались его родственники, Костис протянул бурдюк. Король потянулся за ним, но разгадал намерения Костиса и убрал руку. Тот так и не успел схватить короля и сдернуть со стены в безопасное место. Король засмеялся как мальчишка и взмахнул руками, восстанавливая равновесие.

– Костис, – произнес он с напускным разочарованием, – это нечестно.

– Не понимаю, о чем вы, государь.

– Вряд ли я смогу тебе доверять.

– Вы можете доверить мне свою жизнь, мой король.

– А вот вино, похоже, не могу. Верни бурдюк.

– Спуститесь и отнимите.

Король опять расхохотался:

– Аулус гордился бы тобой. И Орнон тоже. Ты схватываешь на лету.

Но Костис уступал Аулусу в размерах и не мог похвастаться столь же длинной общей историей с королем, к тому же Эвгенидес лежал перед Аулусом больной, прикованный к постели. А у Костиса таких преимуществ не было.

В темноте король засмеялся, очень тепло, и Костис невольно откликнулся, но потом разозлился за это – и на себя, и на короля.

– Я вот о чем думаю… Хочешь узнать, о чем я думаю?

– Только если вы думаете о том, чтобы спуститься. – Костис не сумел скрыть раздражения.

– Это что, Костис, шутка такая?

– Да, ваше величество, я умею шутить.

– Это хорошо. – Король пошел обратно тем же путем. Костис зашагал следом, крепко держа бурдюк.

– Ваше величество, спуститесь, пожалуйста. Мой друг Арис – он очень хороший человек, и, если вы упадете с этой стены, его за это повесят, и вместе с ним весь его взвод, а они почти все очень хорошие люди, и ваших лакеев повесят, хотя я, по правде, этому не огорчусь, но ведь кому-то, наверное, будет их очень жалко, поэтому, пожалуйста, прошу вас, спуститесь.

Король поглядел на него, прищурившись.

– Я от тебя ни разу не слышал столько слов одним махом. И говоришь ты почти членораздельно. Я тут думал о Нахусереше, – вернулся он к своей теме и бросил взгляд на Костиса через плечо. – Знаешь ли ты, что одной рукой человека невозможно задушить? – сказал он очень серьезно. – Вот, наверное, почему у меня всего одна рука. Она ограничивает возможности. Наверное, с одной рукой из меня вышел плохой король, но, видят боги, с двумя руками я бы вообще королем не стал.

– Ваше величество…

Король провел рукой по лицу.

– И еще я думал о тебе. Стоило подумать – и вот он ты, дурачок несчастный, пытаешься снять меня с этой стены.

Он опять развернулся, прошел по всей длине зубца и, не успел Костис возразить, легко перескочил на следующий.

– Ты поставил мне нелегкую задачу, Костис, ибо я в долгу перед тобой гораздо больше, чем ты думаешь. Ты чуть не погиб от упавшей черепицы.

– Это была чистая случайность, – отозвался Костис и, едва произнеся это, задумался. Старую разбитую черепицу легко было рассыпать по земле заранее. Ее можно найти чуть ли не в каждой мусорной куче.

Король обернулся к Костису всем телом, пошатнулся, но удержал равновесие.

– Откуда вы узнали о черепице? – спросил Костис.

– Я вездесущ, я всеведущ. Был, по крайней мере, пока не приходилось повсюду таскать за собой четверых лакеев, взвод гвардейцев во главе с командиром и приблудного лейтенанта. По правде говоря, – признался король, – я и не знал. Ты мне сам только что рассказал. А были у меня только обоснованные догадки, потому что сброшенная черепица – распространенная форма заказного убийства. Вся политическая смекалка строится на догадках. Скажи мне, ты, в своей беспримерной наивности, замечал другие попытки разделаться с тобой?

Костис на миг задумался.

– Да, – неуверенно ответил он. – Может быть. – И добавил убежденно, сам удивившись, как легко это далось: – Да.

– Да, – подтвердил король. – Считаться доверенным лицом короля – дело опасное. Поножовщина в тавернах, задиристые пьяницы, случайная стрела. Что-нибудь еще?

– Это тоже догадки? – изумился Костис.

– Нет.

– Вы и впрямь всеведущи.

Король покачал головой:

– Я попросил Релиуса выделить мне двух толковых людей, чтобы присматривали за тобой. Не мог же я держать тебя в кордегардии до естественного конца твоих дней. А ты, бестолочь, успел-таки уйти от присмотра и попасть под град из черепицы.

– Что за люди?

– Одного ты встретил после поножовщины перед таверной.

Костис вспомнил того прохожего.

– Однако их возможности не безграничны. Они присматривают, но иногда не могут ничем помочь. Чистое везение, что та стрела просвистела мимо. Так, так, так, – продолжал король. – Я надеялся, что тебя защитит вполне понятная злость на то, что тебя вышвырнули, как перчатку, однако не вышло. Я мог бы спрятать тебя где-нибудь в глубинке, но, по правде сказать, мало знаю в Аттолии людей, которым можно доверять. Мог бы обратиться к своей родственнице, королеве Эддис, с просьбой спрятать тебя, однако, говоря еще честнее, это поставило бы меня в неловкое положение. – Он оглянулся на Костиса и сказал: – А я терпеть не могу быть в неловком положении. – Король потер бок, и Костис понял, что он задумался о Седжанусе. – Я видел его там, на балконе, и сидел как дурак, пытаясь понять, что он делает.

Он покачал головой от обиды на самого себя и пошел по стене дальше. Костис не отставал.

– Надеюсь, ты знаешь, что однажды я спрыгнул из дворца вон на те крыши. – Он смерил взглядом расстояние до земли и грустно произнес: – Если бы я попытался сейчас, то, скорее всего, разбился бы вдребезги. Но это навело меня на мысль, что с тобой делать. Утром скажу Телеусу, что забираю тебя из гвардии. Тебе это не понравится, – сообщил он Костису безо всякого сочувствия, – но сам виноват. Нечего было бить меня в зубы… когда-то давным-давно.

Костису действительно казалось, что с того дня, как он одним ударом уложил короля на учебном плацу, прошло много лет. То был какой-то другой солдат, простой и бесхитростный, не имевший понятия, как сложно устроена жизнь.

– Знаешь, – сказал король, – сегодня вечером я много размышлял. Невзирая на всю свою свиту.

– Для того и понадобилось вино? Чтобы лучше думалось?

– А, вино? Нет, Костис, вино должно помочь скрыть правду. Но не помогает. И никогда не помогало, но я время от времени пробую – в надежде, что природа вина, может быть, изменилась.

– Какую правду, ваше величество?

Король взглянул искоса:

– Ничего я тебе не скажу, Костис, болван ты эдакий. Я пытаюсь ее похоронить, понял? Спрятать от самого себя, спрятать от богов. Потому что не желать награды, которую приготовили тебе боги, значит обидеть их до смерти. Если вдруг надумаешь отказаться от божественных наград, Костис, действуй очень осторожно. – Он наставительно погрозил пальцем. – И ни в коем случае не говори им, до чего тебе надоело ежедневно, ежеминутно находиться в окружении людей, которые считают, что ты обязан поступать как положено королю, и что у тебя нет сил ни дня более терпеть пустую болтовню безмозглых идиотов, которые твердят, какой ты счастливчик, в то время как человек, которого ты ненавидишь, хохочет, надрывая животик, на том берегу Черных проливов, и ты ничегошеньки не можешь с этим поделать, потому что впервые в жизни своими руками навлек на себя катастрофу, из которой никогда не сможешь выбраться.

Он развернулся и пошел по парапету обратно. Не пошатнулся, однако приземлился на следующий зубец с жестким толчком на негнущихся ногах. Бросил через плечо:

– Знаешь ли ты, что я впервые очутился в положении, из которого не могу выбраться? – Его смех был полон горечи. – Потому что не хочу выбираться, Костис. Боюсь, что если они узнают, насколько мне это не нравится, то отберут это у меня. – Тут он остановился, словно вдруг поняв, чего же он только что наговорил. – О мой бог, – еле выдавил он. – Вино не действует, правда ведь?

Он покачнулся, снова развернулся к Костису, но инерция не дала ему остановиться. Попятился мелкими неверными шагами. Глаза широко распахнулись, в тусклом свете блеснули белки. Король не выпрямился, а наоборот, завалился назад еще сильнее. Она нога зависла над пропастью. Король протянул руку, но схватился за пустоту, однако, хотя это и было невозможно, повис в воздухе, поддерживаемый неведомой рукой.

– Мой бог, – прошептал король, и это не было молитвой.

И Костис услышал другой голос, столь же отчетливый, как и голос короля:

– Иди спать.

После этого король стал падать на Костиса, и Костис отшвырнул бурдюк, чтобы поймать его. Ноги короля коснулись каменных плит, колени подкосились, и Костис еле удержал его – у него тоже дрожали колени. Он и сам не понимал, кого из них трясет сильнее. Король судорожно вздохнул. Костису вспомнилось, как лекарь накладывал королю швы, но это скорее походило на всхлип человека, который порезался или сдуру схватился за раскаленную железяку и обжегся. Король наконец выпрямился, но Костис не выпустил его, и тот не отстранился. Встал, опустив голову, опираясь на плечо Костиса, и дрожь постепенно унялась. Тогда король рассмеялся и покачал головой.

Он оттолкнул Костиса и заковылял к поджидавшим лакеям.

Костис последовал за ним, убеждая себя, что все это ему померещилось. Неужели и он сам, и король, и даже камень у них под ногами – это всего лишь тонкая прозрачная ткань, а по-настоящему реален во вселенной только тот, кто был на парапете рядом с королем? Нет, этого не может быть, говорил он себе.

– Знаешь, Костис, в стихах, которые пишут поэты, я стал чувствовать немалую долю обмана, – сказал король через плечо. Голос его был почти спокоен. – Может, кто-то соврал поэтам. Может, дело во мне. Знаешь, что сказали боги Ибикону в ночь перед битвой при Менаре? По крайней мере, если верить Архилоху.

– Что-то о мужестве, – машинально ответил Костис, погруженный в собственные мысли и пытавшийся выкинуть их из головы. Место богов – в храмах, на горных вершинах и среди облаков. Но Костис только что слышал голос одного из них, и это не укладывалось в голове.

Король процитировал:

Иди и размахнись. Встань грудью на врага.

Когда его копье к твоим падет ногам,

Стой как стрела.

– А Риму они сказали… – снова процитировал король.

Тебе, Старейший,

Судьба дала незыблемый закон.

Подвластно Времени все то, что есть на свете,

Бессменно лишь одно: тот ветер,

Что надувает паруса всевластья,

Не сдвинет твой корабль.

– Это Мелинно.

– Знаю, – отозвался Костис. – Когда-то учитель заставил меня выучить это наизусть.

– И никаких мне «Да будет слава тебе наградой». Нет, я лишь слышу: «Хватит хныкать» да «Иди спать». – Он фыркнул. – Надо было сразу догадаться. Никогда не взывай к ним, Костис, если не хочешь, чтобы они взаправду появились.

* * *

Их встретили сбившиеся в кучку перепуганные лакеи и Аристогитон.

– Думаю, я сейчас пойду и лягу спать, – торжественно объявил король, словно добиваясь от них отклика, однако не получил его. Ступил на лестницу, все еще держась за плечо Костиса, чтобы не упасть. Внезапно он словно бы очень устал, однако уверенно прошел по широкому главному коридору, пересекавшему это крыло дворца, к узким проходам, ведущим в королевские покои. Позади него тянулись слуги и охрана.

Они дошли до лестницы, обрамлявшей световой колодец. Король повернул вверх. Один из лакеев поднял руку, безмолвно возражая, но сразу опустил. Они поднялись в коридор, показавшийся Костису смутно знакомым. И лишь добравшись до крошечного кабинета и выйдя через него на балкон над большим атриумом, он понял, что уже бывал здесь.

– Проклятье, – сказал король, выглянув в атриум.

Слуги переминались с ноги на ногу. Не злорадствовали. Им даже не хотелось вспоминать, что были времена, когда они потешались над королем.

– На этот раз я кружным путем не пойду, – недовольно произнес король. – Сами идите, если хотите. – Он напустил на себя страдальческий вид. – Покоряясь своему богу, я напрямик иду ложиться спать. – Он сел на перила, перекинул обе ноги сразу и встал на проходившую внизу балку. Лакеи не успели его остановить. А Костису, запоздало потянувшемуся за ним, сказал: – Что, беспокоишься?

– Ваше величество, вы ведь… – Костис запнулся.

– Ведь что? – лукаво переспросил король.

Никакая сила не могла бы вырвать у Костиса слова о том, что король только что чуть не свалился с дворцовой крыши и был в открытую спасен богом воров.

Король улыбнулся:

– Что, язык проглотил?

– Ваше величество, вы пьяны, – взмолился Костис.

– Да. И что тебя тревожит? – Да ничего, только речи богов да картины невозможного.

Король был непреклонен:

– Безопасность – это всего лишь иллюзия, Костис. Вор может упасть когда угодно, и рано или поздно наступает день, когда бог не станет его спасать. Везде – и на балке в трех этажах над землей, и на лестнице в трех ступеньках – я в руках моего бога. Он может уберечь меня, а может и нет – и здесь, и на лестнице.

Лакеи бросились к перилам, но он уже отошел слишком далеко. Не обращая на них внимания, он шагал по балке, грациозно наклоняясь, чтобы обогнуть стойки, наклонно спускавшиеся с крыши.

– Он чокнутый, – пробормотал кто-то. – Полный безумец.

Костис не был в этом уверен. Он помнил то, что услышал на крыше, хоть и не до конца верил в это. Может быть, завтра утром он сочтет, что все это ему приснилось. И завтра, наверное, его уже не будет в гвардии.

– Ваше величество, – повторил Костис гораздо громче, чем лакеи. Король обернулся, слегка покачнувшись. Положил руку на стойку, косо уходившую вниз.

– Что?

– Вы сказали, что в долгу у меня из-за упавшей черепицы.

– И что?

– Могу я вас кое о чем попросить?

Король, казалось, задумался.

– Можешь, – сказал он. – Но я король, Костис, а не джинн. Я не исполняю желаний.

– Приходите завтра потренироваться на мечах с гвардейцами.

Король вгляделся в него, словно вдруг ослаб глазами:

– Костис! Ты представляешь, как у меня завтра будет раскалываться голова?

– Вы сказали, что завтра поговорите с Телеусом. Придете?

– Зачем? – с подозрением спросил король.

– Ваш бок уже зажил. Вам надо упражняться. – Король все еще сомневался, и Костис добавил: – Потому что я вас прошу.

– Ну хорошо, – сдался наконец король. – Ладно уж, приду. Тьфу ты! – буркнул он и побрел дальше.

Костис и лакеи смотрели ему вслед, замирая от страха. Никто не шелохнулся, не издал ни звука, пока он не дошел до дальнего конца атриума и перелез на балкон. Тогда Костис обернулся к лакеям.

– Вы со мной расплатитесь вот чем, – сказал он. – Завтра утром отправите его на тренировку.

– Ты хоть догадываешься, каким он проснется завтра? – спросил кто-то.

– Костис, мы не сможем…

– Сможете, – возразил он. – Я видел, как вы над ним издеваетесь. Все до одного.

– Это было раньше.

– Тогда сделайте вид, что ничего не изменилось. Поднимите его утром и отправьте на тренировку.

Они заколебались.

– Когда я сказал «отплатим чем хочешь», то имел в виду серебро, – признался Хиларион.

– Серебра мне не надо.

– Ну ладно, – сдался Хиларион. – Если такова твоя цена, то ты тоже чокнутый.

Они ушли с балкона и направились к лестнице. Костис остановился на площадке этажом ниже и долго смотрел вслед лакеям и охране. Вернулся в свою комнату, по дороге немного заблудившись.

* * *

Утром он встал спозаранку и оделся. Спустился в столовую, еще пустую, отломил кусок вчерашнего хлеба. На учебный плац вышел одним из первых. Остальные гвардейцы разминались или болтали друг с другом. На него не обратили внимания. Он прошелся, стараясь не выказывать тревоги. Если король не придет, придется заниматься одному – довольно нелепое зрелище. Он уже понял, что никто с ним тренироваться не станет. Костис понимал, что, раз уж вышел, гордость не позволит вернуться хоть без какого-то подобия тренировки. Только бы король пришел!

Спал он плохо, то и дело просыпался. Его преследовал голос, услышанный на парапете. Под утренним солнцем весь этот случай казался одним мутным кошмаром. Лучше б так оно и было.

Наконец пришел король. Явился он поздно, помятый спросонья. Учебный плац уже заполнялся, гвардейцы разбивались на пары и начинали тренировки. Пусто было лишь там, где стоял и ждал Костис. Первым делом король подошел к одному из фонтанов у стены и припал к нему лицом. Откинул со лба волосы, и в воздухе заискрились, разлетаясь, мелкие брызги. Потом оставил лакеев позади и подошел к Костису.

– Начнем с первых упражнений? – Он поглядел на пуговицу у себя на манжете. Пуговица была расстегнута, и он неуклюже, держа меч, попытался ее застегнуть.

– Вряд ли. – Как только король поднял глаза, Костис взмахнул мечом, целясь в голову.

Костис стоял неблизко, и король успел отскочить. Меч просвистел у него перед носом.

– Костис, ты что такое затеял?

– Учебный бой, ваше величество.

– Обычно люди перед учебным боем скрещивают мечи, а перед первым ударом говорят какое-нибудь вводное слово, например «Начали!».

– Мы скрестим мечи, если вы, ваше величество, поднимете свой.

– Но я не хочу тренироваться!

– Вам и не придется, ваше величество. – Костис взмахнул мечом еще раз.

Король опять успел отскочить. Он так и не продел пуговицу в петлю.

– Проклятье, Костис, ты что, с ума сошел?

– Нет, ваше величество.

– Но я не хочу вести с тобой никаких учебных боев.

– Тогда я погиб, ваше величество.

– Как это?

– Ваши лакеи прикажут меня арестовать, если это не будет хоть немного похоже на учебный бой. Они уже направляются сюда.

Король на миг оглянулся. Гвардейцы по обе стороны от него прекратили тренировки, стояли и смотрели.

– Меня повесят, ваше величество, – бодро заявил Костис. – Если сначала не запытают.

– И ты думаешь, я буду не рад такому исходу?

– Уверен, не будете.

– Только потому что у меня для тебя есть другая работа.

Костис улыбнулся.

Король нахмурился:

– Это принуждение.

Костис поднял меч. Король не желает ему гибели, и не только из-за поручений, которые надо выполнить. Король прогнал его, чтобы уберечь от расправы, которую готовили сильные мира сего. Король не допустит, чтобы его повесили. Странные события вчерашней ночи стерлись из памяти. Осталось только одно: король его не предал. Костис чувствовал себя превосходно.

Через мгновение меч в его руках со стуком упал наземь. Костис перевел взгляд на ноющие пальцы и обратно на меч.

– Вот тебе, – мстительно сказал король. – Бой окончен. Пойду спать дальше.

Лакеи застыли на месте. Зрителей становилось все больше.

– Не думаю, ваше величество. – Костис подобрал меч и опять принял боевую стойку.

На сей раз они обменялись несколькими ударами, потом королевский меч проник сверху сквозь защиту Костиса и плашмя ударил его по щеке.

– Ты опустил острие меча в третьей позиции, – сказал Эвгенидес.

Костис зарделся, вспомнив замечания короля на первой совместной тренировке. Он много недель тренировался с лучшими фехтовальщиками и ничему не научился, потому что пренебрег королевским советом.

– Ну что, сдаешься? – спросил король.

– Нет, ваше величество.

Король вздохнул. Отступил на пару шагов и, настороженно глядя на Костиса, взял меч в зубы. Оставив в покое петлю для пуговицы, закатал рукав и выплюнул меч обратно в руку.

– Готов, – сказал он.

И бой начался.

* * *

– Приходило ли тебе в голову, Костис, – непринужденно проговорил король между выпадами, – что я еще жив только потому, что те убийцы сочли меня надменным ничтожеством?

Не приходило.

– Теперь вас будет защищать вся гвардия, – сказал Костис.

– Гвардии полагалось защищать меня еще тогда, поэтому я в ней не слишком уверен.

– Не сомневайтесь, – заверил Костис.

– Правда? – отозвался король. – По-твоему, теперь они увидят, что я умею обращаться с мечом, и сразу станут шелковыми? Не думаю.

Нет, Костис понимал, все не так просто. На руку королевы всегда было много претендентов, и они прекрасно владели мечом. Не может же гвардия ходить за каждым из них в каждую таверну. А вот за королем – будет, в этом Костис не сомневался. Но для этого надо, чтобы они получше узнали его. Он не мог объяснить почему, не мог подобрать слова, а сейчас, под нажимом, останавливаться и подыскивать их было некогда.

Король атаковал, Костис защищался. Пропустил сильный удар в бедро. Отскочив назад, вышел из боя, но король продолжал наступать и ударил еще пару раз, в то же самое бедро и в локоть. Костис отступил еще проворнее. Король прищурился.

– Честно сказать, Костис, если все гвардейцы дерутся как ты, я в них по-прежнему не уверен.

На сей раз меч Костиса взметнулся по дуге, а потом с грохотом упал на землю. Он наклонился за ним.

– Поздно останавливаться, – сказал король и атаковал снова.

Костис подхватил меч и попятился. Те, кто фехтовал вокруг, расступились, освобождая место, и снова сгрудились, перестав делать вид, будто заняты собственными делами.

– Ну, Костис, – сказал король, поймав настороженный взгляд противника, – сам напросился. Зачем?

– Вы запятнали мою честь.

– Я – твою честь? Кто из нас кому заехал по лицу?

– Все думают, что я солгал по вашему указанию. Что в саду с убийцами расправились мы с Телеусом, а вы приписали заслуги себе.

– Вот оно что. – Король пожал плечами. – Костис, тут запятнана не твоя честь. А публичное восприятие этой чести. Оно не имеет никакого значения, разве что помогает манипулировать дурачками, которые путают честь с яркими блестящими ловушками. Ты всегда можешь изменить то, как тебя воспринимают глупцы.

Деревянные мечи стукнулись друг о друга, и Костиса опять отбросило назад. Круг зрителей распался и сомкнулся вновь. Даже после многих недель практики сражаться против левой руки было нелегко. Меч короля прилетал с неожиданных сторон, прилетал слишком быстро, и Костис не знал, сможет ли отразить удар, поэтому отступал. Зрители расступились, давая место, однако в толпе послышались смешки.

– Ну же, Костис, – крикнул кто-то. – Не в ту сторону идешь!

Легко ему говорить, подумал Костис. У него не болят рука и бедро, не горит лицо, словно обожженное каленым железом.

Остальные зрители помнили, что Костис, даже в бесчестье, для них свой. Его стали подбадривать, и он воспрянул духом. Вздохнул поглубже, постарался успокоиться. Король двинулся к нему, но Костис твердо стоял на месте. Король атаковал из первой позиции, точь-в-точь как на долгих скучных тренировках. Костис отразил удар – движения были отточены до автоматизма. Король атаковал опять, тоже из первой. Костис парировал. Вспомнился первый урок – тогда он считал, что должен поддаться, чтобы король на его фоне казался сильным противником. А король вместо этого сделал так, что сильным противником выглядел Костис. Эвгенидес продолжал атаки из первой позиции, все сильнее и быстрее, и всякий раз Костис отражал удары. Рука знала свое дело гораздо лучше, чем голова. Он не успевал думать, лишь реагировал. Однако удары сыпались все быстрее и быстрее. Если король изменит рисунок атаки, я не смогу защититься, с ужасом подумал Костис. Деревянный меч короля сломает мне руку, или ребра, или голову. Но едва Костис подумал, что пора сдаваться, как король замедлил атаки и отступил. Гвардейцы взирали с безмолвным восторгом.

– Готов? – спросил король. Костис кивнул. Не удастся ему выглядеть сильным противником. Это все чистейший фарс. Сколько ни старайся, защититься Костис не сумеет. Король двигается слишком быстро, наносит совершенно неожиданные удары. А Костис владеет мечом по-солдатски, он совсем не дуэлянт.

Гвардейцы наперебой давали советы, но толку от этого не было.

Король легко проникал сквозь защиту Костиса, проскальзывал то снизу, ударяя в бедро или в колено, то сверху, дотягиваясь до головы, бил так, чтобы сделать больно, но не прикончить. И с каждым ударом выкрикивал команды – грубым, хриплым голосом, какого Костис никогда не слышал.

– Не опускай защиту! – Шмяк. – Не маши так широко! – Шмяк. – Не раскрывайся! – Шмяк. – Не… опускай… острие… в третьей.

И с каждым ударом Костис все больше терялся. Его защита распадалась. Король разоружил его раз, потом другой. Костис застыл потрясенно.

– К-как вы это делаете?

– Нет! – заорал король. – Не стой как истукан! Возьми меч!

И кинулся на Костиса. Тот в панике нырнул за мечом и промахнулся. Меч короля опустился на его незащищенный зад. Вскрикнув, Костис схватил меч и сумел-таки развернуться и отразить следующий удар, потом еще один, постепенно отползая от короля. Гвардейцы покатились от хохота. Костис встал на ноги, поднял меч, но его тоже охватил неудержимый смех, и меч в руках затрясся. Король наступал, Костис пятился. Перестав даже делать вид, будто защищается, он просто помахивал мечом перед собой. В конце концов он наткнулся спиной на стену и понял, что его загнали в угол двора.

Король стоял перед ним, скрестив руки и опустив меч.

– Ну что, мы закончили?

Костис посмотрел на людей, стоявших за спиной у короля. Они спокойно улыбались.

– Да, ваше величество.

– Вот и хорошо. Я хочу позавтракать. Хочу помыться. – И слабым голосом добавил: – Я вчера перепил, голова болит.

Он сунул деревянный меч под правую мышку, протянул руку Костису и вывел его из угла.

Костис ступал осторожно, постанывая. В пылу боя он ничего не замечал и только сейчас почувствовал, что некоторые удары были очень неслабы.

– Так тебе и надо, – сказал король. – Ты даже не извинился.

– Прошу прощения, ваше величество, – тотчас же отозвался Костис.

– За что именно? – поинтересовался король.

– За что угодно, – ответил Костис. – За все. За то, что появился на свет.

Король усмехнулся:

– Будешь служить мне и моему богу?

– Буду, ваше величество.

– Теперь ты знаешь, – сказал король, – что никогда не погибнешь от падения, если бог сам не столкнет тебя.

Глава тринадцатая

– Ваше величество, – раздался совершенно серьезный голос, и король отвернулся от Костиса. Атмосфера веселья поблекла. Гвардейцы стали переминаться с ноги на ногу.

– А, Телеус, – произнес король. С его лица исчезла улыбка, он глядел на капитана выжидательно.

– Если возможно выплатить долги синяками, ваше величество, то кое-кто еще тоже хочет рассчитаться.

– Вряд ли, Телеус. – Король стал осторожно обходить его. Но Телеус преградил дорогу. – Ты, Телеус, так легко со своими долгами не рассчитаешься, – сказал король. – И попытка принесет тебе мало пользы.

– И я мало что смогу предложить вашему величеству, – подтвердил Телеус. – Разве что брошу вызов.

Он покосился на Костиса, и намек стал ясен.

Король покачал головой, все еще не желая глотать наживку:

– Если мне удастся побить тебя, Телеус, то гвардия решит, что ты поддался. Так что смысла нет.

– А если я побью вас, ваше величество?

– Не настал еще тот день, когда я позволю тебе, Телеус, побить меня.

– А позволение тут и ни к чему, ваше величество.

– Телеус, я тебе могу голову отрубить, – предостерег король.

– Конечно можете, ваше величество. – Телеус покорно склонился, и король шагнул прочь, но капитан вполголоса добавил: – Всего одним словом.

Король остановился и вскинул голову:

– И мечом тоже.

Телеус отступил на шаг и встал в защитную позицию.

– Ну хорошо. – Король поднял меч. – Но я не допущу, чтобы тебя обвинили в том, что победа далась тебе без усилий. Знаю, что мне это будет стоить немало времени и сил, и не пожалею о них. Как сделать так, чтобы ты тоже не пожалел? Давай заключим пари. Побеждаю я – королева сократит гвардию наполовину. Побеждаешь ты – все остается как есть.

Гвардейцы, стоявшие вокруг, в ужасе переглянулись.

Телеус вскинул голову:

– Я знаю, что вы подбиваете ее ослабить гвардию. Это будет сделано только через мой труп.

– Не надо трупов, Телеус. Просто побей меня.

* * *

Костис чувствовал, что все его старания пошли прахом. Он никак не мог их остановить. Он развернулся и пошел к скамейке у стены, чтобы сесть там и осмотреть синяки, но по дороге услышал стук деревянных мечей и вскрик короля. Обернулся и увидел: король в прыжке, обе ноги над землей, небо вдруг очистилось, утренняя дымка развеялась, сияет солнце, озаряя камни и короля, все вокруг застыло, как на резном храмовом фризе, и протянутый королевский меч плашмя опускается на неприкрытую шею Телеуса.

Телеус рухнул, как кирпичная стена. Выронил меч, ухватился обеими руками за шею, уткнулся лицом в землю, борясь с болью и пытаясь вздохнуть. Ноги судорожно дернулись, по телу пробежала дрожь.

Король посмотрел на него сверху вниз и ровным голосом приказал мальчишке:

– Льда.

Мальчишка побежал, солдаты расступились, пропуская его. Король подошел к Телеусу, сначала опустился на корточки, потом сел рядом.

– Ты так и не понял, как мне это удалось, правда? – спросил он как бы между прочим.

– Не понял, ваше величество, – прохрипел Телеус.

– Однажды мой дед таким ударом убил человека – краем деревянного меча.

– Я и не знал, что эддисские воры такие воинственные.

– Большей частью не такие. Но у меня, Телеус, как и у всех людей, два деда. – Телеус с трудом поднял глаза, и король продолжил: – Один из моих был королем Эддиса.

– А-а, – выдавил Телеус.

– Вот тебе и «а-а», – сказал король. – А вот и лед.

Он взял у мальчишки брезентовый мешок, нащупал сквозь него куски льда. Положил мешок на твердую землю и железной манжетой искрошил лед на куски помельче, потом приложил мешок к шее Телеуса. Спросил:

– Ну как, лучше?

– Пока не очень, – сказал Телеус.

– Ну Костис тебе поможет. А мне надо поговорить с Аристогитоном.

Он встал и отошел. А Костис остался с Телеусом, прижимал лед к его шее, пока тот не смог взять мешок сам. Телеус встал и огляделся. Костис тоже. Король стоял посреди двора и настороженно кружил вокруг одного бойца из взвода Ариса.

Костис спросил:

– Где Арис?

Один из гвардейцев изумленно повернулся к нему.

– Арис только что получил по голове. Легко отделался, – добавил солдат, многозначительно глядя на капитана со льдом у шеи. – Теперь король обрабатывает Мерона.

– Не может же он справиться со всеми, – возмутился Костис.

К нему подошел Арис, и Костис напустился на друга:

– О чем ты только думал?

Арис пожал плечами. Надеясь, видимо, что капитан не расслышит, тихо произнес:

– Когда побили тебя, никто не возражал. Все изрядно повеселились. Но когда он пришиб капитана, люди стали злиться. Я подумал, что если он пристукнет меня, как и тебя, то все снова успокоятся. Но он поступил не так. После первых же трех схваток выбил меч у меня из рук и похлопал по щеке.

Аристогитон напрасно надеялся, что капитан ничего не услышит. Телеус обернулся и хрипло спросил:

– А потом?

– Потом он вызвал Мерона. Честное слово, я не хотел, чтобы он вот так одного за другим вывел из строя весь наш взвод.

Костис встревоженно сказал:

– Как бы он сам не пострадал, сражаясь с капитаном. Тот прыжок, наверно, отнял у него все силы.

– Мне тоже так кажется. После Мерона пусть остановится. Арис, в чем дело?

– В Лаэкдомоне, капитан. Я вам не говорил и не знал, кому бы еще рассказать, но это Лаэкдомон позвал нас помочь загнать псов. Это он предложил. А когда нас арестовали, его с нами в камере не было. Он сказал, что его держали в отдельной камере, но я его увидел только потом, уже после того, как королева нас помиловала.

– Понятно, – мрачно произнес Телеус. – Где он сейчас?

– Не знаю.

– Может, его нынче вообще тут нет, – с надеждой предположил Костис.

– Тут он, – ответил Арис. – Я его видел.

– Думаешь, он выйдет на бой с королем?

– Думаю, капитан, он человек Эрондитеса. Он не попал под наказание, а его семья из владений барона. И всем известно, какие мысли сейчас на уме у барона.

– Деревянным мечом можно убить человека, – повторил Костис слова короля.

– Если тебя не волнует, что случится потом, – сказал Телеус. – А Лаэкдомона волнует?

– Не знаю, – ответил Арис. – Барон наградит его семью.

– Король не сможет одолеть свежего противника, – встревожился Костис. – И не знает, что поединок с Лаэкдомоном не просто учебный бой.

– Не беспокойся, – ответил Телеус. – Хоть я и с удовольствием полюбовался бы на это, но все же не собираюсь просто так стоять и смотреть, как какой-то фанатик огреет его деревянной дубинкой. Найдите Лаэкдомона и уберите отсюда.

Арис с Костисом ушли. Король уже разделался со своим противником. Мерон потирал грудь, куда пришелся удар королевского меча, и улыбался. Король окинул взглядом толпу, высматривая следующего бойца из взвода. Телеус и сам внимательно глядел по сторонам. Он хотел дать выбранному солдату сигнал уйти подальше, но не успел. Из-за королевской спины Телеус помахал рукой, привлекая внимание солдата, потом неслышно отдал приказ.

Но король уловил выражение на лице гвардейца и медленно обернулся к Телеусу. Потом перевел взгляд на будущего противника и сказал:

– Он что, велел тебе поддаться?

Гвардеец смущенно потупился.

– Ну нет, так дело не пойдет, – покачал головой король. – Предлагаю тебе то же самое, что и капитану. Победишь меня – и королева оставит гвардию в покое. Проиграешь – гвардия сократится вдвое.

Гвардеец в панике переводил взгляд с Телеуса на короля.

– Он все равно хочет, чтобы ты поддался? Об этом он тебе и сигналит из-за моей спины? А что скажут твои братья? Что скажет гвардия?

– Побей его! – крикнул кто-то из задних рядов.

Король кивнул:

– Давай, Дамон. Я знаю, на что ты способен. Хоть я и устал, но тебе все равно придется напрячь все силы.

Дамон пошел в атаку. Король со смехом отступил. Дамон атаковал опять, и они продолжили обмениваться ударами. Если Дамон поначалу и желал уступить королю легкую победу, то это желание вскоре развеялось: король склонился к его уху и что-то прошептал. Никто не слышал его слов, однако подействовали они фантастически.

Дамон был более сильным фехтовальщиком, чем Костис или Арис. Король ослабил свой бешеный напор и перешел на другую технику. Он парировал и атаковал аккуратно и осторожно, не тратя энергию впустую. Время от времени отступал, чтобы перевести дыхание, и вскоре начал слегка прихрамывать на левую ногу.

Дамон наступал, однако король всегда уходил в сторону. Потом король атаковал целой серией приемов, оттесняя гвардейца. Тот едва успевал отражать удары. Затем король взмахнул мечом раз, другой – и промахнулся.

– Проклятье, – буркнул король, отступая. – Я уж думал, разделался с тобой.

– Я тоже так думал, – улыбнулся Дамон.

Эвгенидес театрально вздохнул:

– Ну тогда наступай. – И поднял меч. Он слишком устал для быстрых атак и не мог поразить противника, но Дамону никак не удавалось прорвать королевскую защиту. Атаки не достигали цели, и король стал поддразнивать: – В прошлый раз это не удалось. Хочешь повторить? – Раздраженный Дамон постепенно выбился из сил, и король разоружил его. Король стукнул его по понурой голове и сказал: – Готов.

Сунув меч под правую мышку, Ген рукой откинул со лба мокрые от пота волосы. Потом вместе с Дамоном подошел к фонтану у стены, таща за собой деревянный меч. Его острие волочилось по земле, подскакивая на каждой кочке. Едва они успели пройти несколько шагов, как короля окликнули. Он обернулся.

– А, Лаэкдомон! Ну конечно. Как я мог про тебя забыть?

– Не знаю, ваше величество. Надеюсь, что теперь, вспомнив меня, уже не забудете.

Гвардейцы онемели. Телеус шагнул вперед, открыл было рот, но король жестом отогнал его. Капитану пришлось удовлетвориться грозным взглядом, но Лаэкдомон сделал вид, что не заметил его.

– Нет, Лаэкдомон, я тебя не забуду. Делаю тебе такое же предложение, что и остальным. Одолей меня, и я не трону гвардию, – сказал король. Скривился, поднял меч к лицу, вцепился в клинок зубами, освободил руки и взмахнул обеими, будто разминая усталые мускулы. Потом выплюнул меч обратно в руку.

– Если бы вы проделали то же самое с настоящим мечом, ваше величество, ваша улыбка была бы гораздо шире.

– Я успел заметить, что все присутствующие не одобряют мое обращение с учебным мечом. Будь добр, объясни почему.

– Главная задача практики с учебным мечом – развить навыки обращения с мечом настоящим. Если вы, ваше величество, не относитесь к нему как к настоящему, вы не достигаете этой цели. Здесь, в Аттолии, – снисходительно продолжал он, подчеркивая иноземное происхождение Эвгенидеса, – нас учат питать к учебному мечу такое же уважение, что и к настоящему оружию, чтобы не допускать нелепых ошибок.

– Вот оно что, – делано изумился король. – А в Эддисе учат внимательно следить, какое именно оружие у нас в руке.

Он поднял меч:

– Готов?

– Готов, – ответил Лаэкдомон.

– Начнем.

* * *

– Капитан! – обеспокоенно вскликнул Костис.

Телеус пожал плечами:

– Костис, я тут не распоряжаюсь. Если он хочет с открытыми глазами идти прямо в капкан, у меня нет власти ему помешать.

Они в тревоге застыли. Бой начался.

Гвардейцы вокруг тоже растерянно притихли. Никто не отпускал едких комментариев, никто не кричал в поддержку Лаэкдомона. Все понимали: это не просто учебный бой, на кону стоит гораздо большее. Однако что-то в поведении Лаэкдомона оттолкнуло возможных сторонников. Ради сохранения гвардии они не желали, чтобы король победил, но и болеть за Лаэкдомона было трудно, поэтому солдаты лишь молча стояли и смотрели.

Лаэкдомон попытался зайти сзади. Король, щадя левую ногу, развернулся на правой.

– Капитан, – вполголоса сообщил один из лейтенантов. – Здесь ее величество.

На учебный плац вышла королева со служанками. Она была не единственной из новых зрителей. Собрался, кажется, чуть ли не весь двор. Они выстроились на террасе над учебным плацем, на стенах, окружавших его. Костис все тревожнее поглядывал на Телеуса.

Телеус направился к королеве. Она велела слугам принести кресло и балдахин. Заметив ее, гвардейцы разомкнули круг, чтобы не мешать обзору. Завидев Телеуса, она опустилась в кресло и спокойно расправила складки платья. Служанки столпились за спиной у госпожи. К ним переместились лакеи короля. Телеус склонился к королеве, чтобы их не подслушали.

Но королева жестом остановила его и подозвала Костиса:

– Это твоя затея?

– Нет, ваше величество. То есть да, это я вызвал короля на учебный бой. Я и понятия не имел, что из этого выйдет. – Он едва сдержался, чтобы не бросить взгляд на Телеуса.

– Мой супруг часто удивляет людей.

– Ваше величество, – взмолился Телеус. – Остановите это.

– Я? Какое право я имею приказывать королю?

– Если вы попросите, он послушается, – настаивал Телеус.

Королева покачала головой.

– Тогда я сам это прекращу. – Телеус шагнул прочь.

– Капитан. – Голос королевы был тих, но Телеус покорно вернулся.

– Он погибнет, – тревожно сказал капитан.

– Будем надеяться, что нет.

– Он устал. Он ранен. Лаэкдомон может прикончить его одним ударом. Позвольте я арестую его, пока не поздно.

– Кого? Короля?

– Да нет, Лаэкдомона, – чуть не рявкнул Телеус, не одобряя шуток королевы.

– За что его арестовывать? Какие у тебя доказательства, что это не просто учебный бой?

– Позвольте его арестовать, и я вытащу из него доказательства.

Королева покачала головой.

– Но почему? – беспомощно взмолился Телеус.

– Потому что король никогда не сдается, – сказал подошедший Орнон. – Ты, Телеус, наверняка уже замечал это. Он хнычет, ворчит, уклоняется от самых очевидных обязанностей. Он тщеславен, мелочен, кого угодно сведет с ума, но никогда не признаёт поражения. – Орнон пожал плечами. – Никогда.

– Признает или нет, но тут он проиграет.

– Ну я бы не был так уверен. Мне доводилось видеть, как он пропускает удары. – Орнон покосился на королеву и отвел глаза. – Но никогда не видел, чтобы он в итоге проиграл. Он лишь стоит на своем, пока в конце концов не вырвется вперед. И для него ни одна схватка не закончена, пока он не одержит победу. – Орнон выразительно пожал плечами. – Он не признает поражения и не скажет вам спасибо, если вы вмешаетесь.

Раздался крик, и все повернулись к полю боя. Король, как и Костис несколькими минутами раньше, отступал. Лаэкдомон надвигался, бил мечом все быстрее и быстрее. Наконец король ответил. Удары посыпались с бешеной скоростью, один из мечей взметнулся в воздух и упал на землю. В первый миг невозможно было понять, чей это меч. Потом бойцы разошлись, и все увидели, что Лаэкдомон еще вооружен.

А король горестно протянул пустую руку.

Костис затаил дыхание. В нем еще теплилась надежда, что это все-таки учебный бой. Лаэкдомон покачал головой. Эвгенидес улыбнулся.

– Ваше величество! – закричал Телеус и указал на арбалетчиков, прицелившихся в Лаэкдомона. Костис не видел, как они пришли, но такое решение напрашивалось само собой. Король покачал головой.

– Ваше величество, можете сдаться, – презрительно предложил Лаэкдомон.

– И не подумаю, – отозвался король, обливаясь потом и задыхаясь от изнеможения. – Когда я с тобой разделаюсь, тебе придется предстать перед королевой. Ты ведь, наверно, догадывался об этом с самого начала?

Лаэкдомон беззаботно пожал плечами.

Эвгенидес повторил его жест.

– Согласно обычаям Эддиса я не могу отступить, не буду и здесь. Бей изо всех сил, Лаэкдомон.

Ухмыльнувшись, Лаэкдомон отточенным движением замахнулся мечом и обрушил его королю на голову. Вскрикнули все, не только Костис. Однако меч так и не опустился. Не рискуя порезать пальцы, король схватил деревянный клинок и выдернул его из рук Лаэкдомона. Потом развернулся на здоровой ноге, перехватив меч чуть ниже рукояти. Через мгновение в звенящей тишине раздался вскрик Лаэкдомона – рукоять его же собственного меча впилась ему под ребра и глубоко ушла в грудь.

Лаэкдомон осел, как пустой винный бурдюк. Король бросил меч. Он со стуком ударился о землю прямо перед лицом своего хозяина.

– Ты забыл, – в полной тишине сказал король, – что этот меч деревянный.

В гуще толпы кто-то захлопал в ладоши, вслед за ним зааплодировала вся гвардия. Придворные, выстроившиеся вдоль стен, тоже подхватили радостные крики. Оглохнуть можно, подумал Костис, глядя, как женщины машут шарфиками, как кричат во все горло, разинув рты, и аристократы, и солдаты.

Эвгенидес не отозвался. Хромая, медленно подошел к собственному деревянному мечу и неуклюже наклонился подобрать его. Затем, так же хромая, направился к королеве. Шум во дворе постепенно затих. А он опустился перед ней на колени и протянул ей свой меч.

– Моя королева, – произнес он.

– Мой король, – откликнулась она.

И только те, кто стоял ближе всего, заметили, как горестно он кивнул, признавая, что так оно и есть.

Он нежно провел пальцами по ее щеке. Весь двор слушал затаив дыхание. А король сказал:

– Хочу позавтракать.

Королева поджала губы и покачала головой:

– Ты неисправим.

– Да, – не стал спорить король. – А еще у меня болит голова, и я хочу помыться.

Вперед вышел Телеус:

– Может быть, ваше величество согласится посетить гвардейскую баню. Это недалеко, и мы будем рады приветствовать вас.

Король задумался и наконец сказал:

– Да. Это будет неплохо. А потом позавтракать.

Телеус торжественно протянул руку и помог королю подняться на ноги. Королева улыбнулась обоим. Костис расплылся в довольной улыбке. Огляделся, увидел, что все вокруг тоже улыбаются, и понял почему: потому что Эвгенидес был королем Аттолии.

Глава четырнадцатая

Костис осторожно помылся в тепидарии и похромал в парную. Залез на верхнюю скамью, растянулся, охая и вздыхая, на досках, расслабился. Король еще не пришел, гвардейцы могли свободно говорить все что вздумается. Костис слушал, закрыв глаза. Но, стоило вспомнить ответ короля на приглашение в гвардейскую баню, улыбка поблекла. Король наверняка знал, что такое приглашение было знаком чести, потому что в баню допускались только гвардейцы, однако Костис видел, что он заколебался.

Дверь в парную открылась, вошел король в сопровождении Телеуса и лейтенантов. Взглянув на него, Костис сразу понял причину этих колебаний. Нелепо было бы входить в парную одетым или хотя бы с крюком на железной манжете. Поэтому Эвгенидес был обнажен, как и все остальные. Однако больше никому из них одежда раньше не служила маскировкой, и, следовательно, никто из них, раздевшись, не обнажал столь же открыто свою натуру.

Король предпочитал медийские фасоны с длинными широкими рукавами, потому что человек военный, увидев мускулы королевского запястья, тотчас бы догадался, какая сила в нем скрывается, и не стал бы ценить короля столь же низко, как аттолийцы. Другое запястье, то, на котором не было кисти, выглядело по контрасту тонким и изящным. Костис постарался не пялиться и поймал себя на том, что рассматривает королевские шрамы. Жестоко багровела длинная полоса поперек живота, но, помимо нее, были и другие отметины: следы рваных ран вокруг коленей и локтей, светлые блестящие полосы на лодыжках – наверняка от кандалов, бесчисленные линии от режущих ударов в грудь, длинный шрам на бедре. И множество синяков, от свежих, багрово-черных, до еле заметных, почти выцветших. Интересно, откуда они взялись, подумал Костис.

Костис и другие гвардейцы подвинулись, освобождая королю и Телеусу место на верхней полке, где жар сильнее всего. Король подошел ближе, и стало заметно, как подергиваются от усталости мускулы у него на ногах и как осунулось его лицо. Он поднял глаза, и Телеус, уже взобравшийся, протянул ему руку, втащил наверх и усадил на горячую скамью.

Король выругался, вздохнул и блаженно развалился. Обернувшись к Костису, без тени смущения объяснил свои синяки:

– Орнон без колебаний лупит меня деревянной палкой.

В тренировках он не ограничивался простыми упражнениями. Должно быть, он, легко и незаметно перемещаясь по дворцу, втайне занимался с эддисским послом.

– Не заблуждайся, Костис, – сказал король. – Начальные упражнения всегда очень важны.

Костис зарделся и отвел глаза. Кто-то посмелее спросил:

– Все эти шрамы – наша работа?

Король открыл глаза, окинул себя взглядом, словно впервые увидел свои шрамы:

– Мне казалось, меня кусали только собаки. Ты, Фокис, тоже был среди них?

– Нет, ваше величество, – поспешно ответил Фокис, и товарищи расхохотались над ним.

– Слава богам, не придется держать на тебя зуб за это, – сказал король. – И за вот эти украшения на запястье и щиколотках. Они – подарок от Сауниса. – Он поднял руку и присмотрелся к белым полосам. – Из них складывался прекрасный комплект, но теперь ему пришел конец. – Гвардейцев поразило то, с какой легкостью, без всяких следов огорчения, он вспоминал о последствиях стычки с королевой. – А вот это сделал один из вас. – Эвгенидес провел пальцем по короткому белому гребню у ключицы. – Правда, Телеус?

Капитан покачал головой.

– Ты его куда-то перевел? Опасаешься моей мести?

– А надо? – напрямик спросил Телеус.

– За это – не надо, – ответил король. – С другой стороны, если ты устроишь мне еще одно такое же утро, я вас всех закую в цепи и продам на Полуостров в гладиаторы.

Смех стал громче.

– Нет, ваше величество, такого больше не будет, – пообещал Телеус. – Признаюсь, мне и самому пришлось несладко.

– Рад слышать. Если бы я знал, что требуется лишь покрепче стукнуть тебя палкой, то сделал бы это много месяцев назад.

Телеус задумчиво ответил:

– Хочется думать, что сегодня я не просто так получил учебным мечом по шее. Произошло нечто более серьезное. – Он мрачно посмотрел на короля. – Не так-то легко хранить преданность человеку, которого совсем не знаешь, тем более если он нарочно не раскрывает ничего о себе.

Он встретился взглядом с Эвгенидесом, и на сей раз отвел глаза король:

– Прошу простить меня, Телеус, за все, что сделано, и сделано нехорошо.

– Не стоит, ваше величество. Вы же в конце концов раскрылись.

Король окинул взглядом свою обнаженную фигуру и спросил:

– Это что, шутка такая?

– Иногда случается и так. Вы уже решили, как поступите с Лаэкдомоном?

– Отпущу, – ответил король.

– Вас могут счесть чрезмерно милосердным, – заметил Телеус.

– Но ты же так не считаешь.

Телеус покачал головой:

– Он поедет к Эрондитесу, и барон с ним разделается.

Король подтвердил:

– Эрондитес не желает, чтобы его имя связывали с разоблаченным предателем, это для него слишком большой риск. К тому же он боится, что Лаэкдомон сболтнет лишнее. Когда Лаэкдомона найдут мертвым в канаве, все увидят, как Эрондитес вознаграждает тех, кто служит ему.

– А если Эрондитес все же оставит его в живых? – спросил Телеус.

– Тогда я все равно буду рад, что отпустил его. Он обесчестил себя, но лишь потому, что я дал ему такую возможность: если дразнить собаку, она обязательно укусит.

– Люди не собаки. – Телеус пригвоздил Костиса суровым взглядом. – Человек должен владеть собой.

– Легко тебе говорить, капитан.

– Не так-то легко, ваше величество, – заверил Телеус. – Однако я все-таки не ударил вас по зубам.

– Это верно, – сказал Эвгенидес без тени улыбки. – Но ты и не должен был.

Он умолк. Когда глаза Телеуса широко распахнулись, Эвгенидес подтвердил его догадку.

– Я заманивал в ловушку не тебя, – сказал он. – А Костиса.

Костиса как громом поразило. Вспышка гнева, переменившая его жизнь, внезапное назначение в лейтенанты. Все это не было случайностью или капризом.

– Это вы присылали записки о медийском языке, – обвинил он короля, догадавшись, что мелкие буквы, хоть и очень аккуратные, выведены непривычной к письму левой рукой. – И присылали мне.

– Верно, – подтвердил король.

– Зачем?

– У тебя был ужасный акцент, – сказал король по-медийски с безупречным произношением. – Теперь стало гораздо лучше.

– Зачем? – повторил Костис. Этот ответ его не удовлетворил. Телеус скрестил руки на груди, молча поддерживая своего гвардейца.

– Иногда, если хочешь кого-то переубедить, нужно сначала переубедить того, кто находится с ним рядом. – Эвгенидес указал на Костиса, но говорил с Телеусом. – Архимед говорил: дайте мне длинный рычаг, и я переверну Землю. Мне нужно было перевернуть гвардию. Перевернуть тебя.

– Вы переубедили Костиса, чтобы переубедить меня? А почему мое мнение так много значит для вас? – спросил Телеус. – Могли бы просто заменить меня кем-нибудь.

Король пожал плечами:

– Мне хотелось, чтобы гвардию сократила королева. А она велела спросить тебя. Если ты согласишься, она это сделает. Итак. Можно мне уменьшить численность гвардии?

– Решение за вами. Вы король.

– В том-то и вопрос, Телеус. Король ли я? И не говори мне, что меня помазали на царство жрецы и жрицы или что бароны прошептали у моих ног бессмысленные священные клятвы. Скажи мне: я – король?

Телеус не стал притворяться, будто ничего не понял:

– Да, ваше величество.

– Тогда можно ли мне уменьшить численность гвардии?

– Да, ваше величество.

Король начал вставать.

– Однако вы все же не выиграли тот бой.

Король сел обратно и бросил на Телеуса злобный взгляд:

– Хочешь сказать, ты никогда не сдаешься? Так тебя понимать?

– Вы сами предложили спор, ваше величество, – напомнил Телеус. – Если Лаэкдомон победит, вы не станете сокращать гвардию.

– В Эддисе бой ведется до первого удара.

– В Аттолии тоже.

– Ну так первый удар нанес я.

Телеус скрестил руки на груди:

– Цель учебного боя – отрабатывать навыки фехтования, ваше величество, а не придумывать хитрые уловки. Прием, который невозможно повторить с настоящим мечом, недопустим.

– Ты придираешься к мелочам. Должно быть, побеседовал с Релиусом. Или с Орноном?

Телеус упрямо стоял на своем:

– Невозможно голой рукой вырвать у человека настоящий меч.

– Ох, Телеус, – грустно покачал головой король. – Какой же ты упрямый. – Он протянул сжатую в кулак руку и медленно раскрыл ее, как цветок. – Я долго отрабатывал этот прием с деревянным мечом. Могу повторить и с настоящим.

На ладони короля белела тоненькая полоска только что зажившей кожи. Телеус осторожно провел по ней крепким пальцем.

– Меч наемного убийцы. Не знаю, что и сказать, мой король.

Эвгенидес пожал плечами:

– Скажи, что мне больше не придется самому заботиться о собственной безопасности.

Телеус кивнул:

– Я всегда буду с вами, мой король, и буду оберегать вас до моего последнего вздоха.

– Ну вот и хорошо. – Эвгенидес встал.

А Телеус задумчиво произнес:

– Теперь понимаю, почему Орнон ни на миг не сомневался в вашем успехе.

Эвгенидес осторожно спустился с верхней полки.

– Орнон, вероятно, надеялся, что мне проломят голову. Но я не хочу, Телеус, добывать твою поддержку обманным путем. Орнон имел в виду не цирковые фокусы. Он знал, что, если от Лаэкдомона будет исходить реальная угроза, я его зарежу. Не забыл? – Он поднял искалеченную руку. Поглядев на обрубленную конечность, все вспомнили, каким смертоносным приспособлением он замещает утраченную кисть.

– Вы нарочно прятали ее под длинными рукавами. Делали вид, будто стыдитесь. Чтобы люди забыли о ваших способностях, – сказал Телеус.

– Да. Но истина обычно скрывается у всех на виду.

– Значит, численность гвардии будет уменьшена вполовину, – мрачно произнес Телеус.

Король устало вздохнул и заговорил:

– Телеус, гвардия возвела королеву на престол. Гвардия может и сбросить ее оттуда. Сейчас ты можешь поклясться в их преданности. Но сможешь ли через двадцать лет? Через сорок? Ты же знаешь, что нет. Однако хочешь обеспечить, чтобы и через десять лет, и через пятнадцать, и через тридцать гвардия обладала достаточной силой, чтобы возводить и свергать королей. Рано или поздно преданность гвардии, подобно преданности каждого отдельного человека, начнет покупаться и продаваться. И корона достанется тому, кто предложит больше других. Таков ход истории, Телеус, и его нельзя изменить. Держать такую большую личную гвардию – все равно что поставить волка охранять овчарню. Он может какое-то время отгонять других волков, но рано или поздно сам сожрет тебя. Я бы не хотел оставлять потомкам такое наследство.

– Мы надежно оберегаем ее величество, – с болью в голове произнес Телеус. – И всегда будем оберегать.

– Охраняй меня, Телеус, и я сам позабочусь, чтобы с ней ничего не случилось.

Двигаясь уже легче, но все равно прихрамывая на левую ногу, он покинул гвардейцев и направился к двери, к своим лакеям, несомненно поджидавшим его снаружи.

* * *

– А он сумеет ее уберечь? Фокис мог бы одной рукой разорвать его пополам.

– Ага, если дотянется.

– Ты в нем сомневаешься?

Гвардейцы покачали головами.

– Базилевс, – прошептал кто-то сквозь пелену пара. Остальные эхом повторили: – Базилевс.

И лишь Телеус покачал головой. Костис ничуть не удивился.

– Базилевс был правителем своего народа, примерно тем, кого мы нынче называем королем, – пояснил капитан. – А этому монарху, – он кивком указал на закрытую дверь, – покорится не только Аттолия, но и многие другие земли. Он – Аннукс, царь царей.

Персонажи романов о королевском воре

Агапе – младшая дочь эддисского барона Фороса. Двоюродная сестра королевы Эддис и вора Эвгенидеса. Она приветливее, чем ее младшая сестра Эгита.

Аглая – одна из приближенных Аттолии.

Аления – герцогиня Эддиса. Пришла в ярость, когда Эвгенидес украл ее изумрудные сережки.

Амбиадес – один из учеников волшебника. Его дед был казнен за участие в заговоре против короля Сауниса. Ген прозвал его Пустозвоном Старшим.

Анакритус – аттолийский барон, сторонник королевы Аттолии.

Анет – бог неба в медийском пантеоне.

Ансель – свободный слуга Мельсерета, посла Медии в Аттолии.

Арактус – эддисский бог. Его воплощение – река Арактус.

Аристогитон – друг Костиса, солдат аттолийской гвардии. Когда Костису понадобилось вымышленное прозвище, он назвался этим именем.

Артадорус – аттолийский барон, замешанный в интригах барона Эрондитеса. По предложению барона он, чтобы заплатить меньше налогов, солгал о том, какой вид зерна растет на его землях.

Аттолия – Ирена, королева Аттолии.

Аулус – эддисский солдат и младший принц Эддиса, временно приставленный в качестве няньки к королю Аттолии.

* * *

Бенно – стражник, которого нанял Роаманж для охраны своего каравана.

Боагус – эддисский солдат, сиделка при Эвгенидесе.

Бринна – главная повариха аттолийской кухни.

* * *

Военный министр – отец Эвгенидеса.

Волшебник – один из самых могущественных советников короля, ученый.

* * *

Гален – придворный лекарь Эддиса.

Гамиатес – мифический король Эддиса. Получил в награду Дар Гамиатеса, дарующий бессмертие и право на эддисский престол.

Гаснувидас – император Медии. У него обнаружили неизлечимую болезнь, оставляющую язвы на коже, и он в обход родных сыновей назначил наследником племянника.

Геспира – героиня эддисской легенды о Геспире и Горреоне. Богиня Меридита обманом заманила ее в подземный мир, чтобы выдать замуж за своего сына Горреона.

Гефестия – великая богиня. Глава эддисского пантеона. Богиня вулканов. Дочь Земли и Неба. Родители дали ей власть над громовыми стрелами и землетрясениями.

Гиппиас – аттолийский барон. Стал архивариусом после того, как Релиуса арестовали за измену.

Годеккер – беглый раб, тайно живущий в Забоаре. Согласился спрятать Камета и Костиса.

Горреон – эддисский бог, сын богини Меридиты. Кузнец, выковавший магические доспехи в огне Гефестийской горы.

* * *

Девять богов – главный пантеон новых аттолийских богов. Победили гигантов.

Джеффа – бывший секретарь Нахусереша. После его смерти это место занял Камет.

Дионис – один из приближенных Эвгенидеса.

Диурнес – солдат из отряда аттолийской гвардии, в котором служил Костис.

* * *

Земля – богиня-прародительница в эддисских легендах о сотворении мира.

Зеркус – повар на аттолийской кухне.

* * *

Илейя – одна из младших приближенных Аттолии.

Имения – одна из самых старших приближенных Аттолии.

Иммакук – герой медийского эпоса об Иммакуке и Энникаре.

Иоланта – одна из приближенных Аттолии.

Ион – один из приближенных Эвгенидеса.

Ион (другой Ион) – приближенный Софоса, короля Сауниса. Впоследствии изменил своему королю.

* * *

Камет – сетранский раб, личный секретарь Нахусереша.

Касса – владелица медовой пасеки в медийском эпосе об Иммакуке и Энникаре.

Кепет – сетранский работорговец в Медийской империи.

Клеон – один из приближенных Эвгенидеса.

Клеон (другой Клеон) – двоюродный брат Гена и Эддис.

Клетус – аттолийский барон, сторонник королевы.

Королева Ночи – сестра Смерти и мать Унсе-Сека.

Костис – Костис Орментьедес, солдат аттолийской гвардии. Против своей воли оказался вовлечен Эвгенидесом в придворную политику.

Ксанта – самая старшая из приближенных королевы Эддис.

Ксенофон – один из генералов Эддиса.

Кунунигадек Пожиратель – ужасное чудовище, охраняющее врата подземного мира в легендах об Иммакуке и Энникаре.

* * *

Лаэкдомон – вероломный аттолийский гвардеец из отряда Аристогитона, тайный агент барона Эрондитеса.

Ламион – один из приближенных Эвгенидеса.

Легарус – гвардеец из отряда Аристогитона. Очень красив и старается извлекать из этого выгоду.

Лейла – рабыня при дворе Нахусереша, подруга Камета.

Лиопидус – смертный брат бога Эвгенидеса. Завидуя силе брата, попросил Эвгенидеса украсть громовые стрелы и погиб от огня во вспыхнувшем от них лесном пожаре.

Лурия – одна из приближенных Аттолии.

* * *

Марина – одна из танцовщиц Нахусереша. В нее влюблены и Нахусереш, и Камет.

Мельхерет – медийский посол в Аттолии.

Меридита – эддисская богиня, мать оружейника Горреона.

Минос – аттолийский барон. Публично поддерживает королеву.

Мирас – один из новых богов Аттолии, бог света и стрел. Его почитают солдаты.

Мойра – вестница богов в эддисском пантеоне, хранительница летописей. Ее имя означает «судьба».

* * *

Нахусереш – медийский посол в Аттолии. Племянник императора, младший брат императорского наследника. Сватался к королеве Аттолии, чтобы заполучить ее престол, но потерпел неудачу.

Небо (бог) – создан Землей. Второй по значимости бог эддисского пантеона.

Нехеэлед – старший брат Нахусереша, наследник Медийской империи.

Нури – медийский бог реки и наводнения.

Нэ Малия – медийская богиня луны, плодородия и перерождения.

* * *

Ольктеменес – в эддисских легендах о древних богах портной, сшивший из мехового одеяла костюм для бога Эвгенидеса.

Ольмия – в эддисских легендах о древних богах ткачиха, сделавшая для бога Эвгенидеса шляпу из перьев.

Онаркус – управляющий кухней королевы Аттолии.

Онеис – герой эпоса об Онеисе.

Оракул – оракул и верховная жрица в новом храме, построенном Гефестией над дворцом Аттолии.

Орнон – министр при дворе королевы Эддиса. Посол Эддиса в Аттолии. Впоследствии – посол Аттолии в Медийской империи.

* * *

Пеллес – один из приближенных Эвгенидеса.

Петрус – личный лекарь Аттолии на протяжении многих лет.

Пилоксидес – один из генералов Аттолии.

Полифем – один из гигантов. Согласно легенде, построил древние стены саунисской тюрьмы и дороги в Эддисе.

Поль – капитан гвардии отца Софоса, солдат.

Проас – эддисский бог зелени и всего, что растет.

Прокер – медийский бог. Его статую создал скульптор Судеш.

* * *

Релиус – архивариус Аттолии, арестован за измену.

Роаманж – караванщик, нанял Костиса и Камета для охраны каравана.

* * *

Саунис – дядя Софоса, король Сауниса. Собственных детей не имеет. В обмен на поддержку сводного брата назначает наследником своего племянника Софоса.

Седжанус – младший ребенок барона Эрондитеса.

Сенабид – комический персонаж, раб, дурачащий своего хозяина.

Смерть – повелитель Подземного мира, брат королевы Ночи.

Сотис – один из старших приближенных Эвгенидеса.

Софос (Пустозвон Младший) – один из учеников волшебника. Будущий герцог. Племянник и наследник короля. Впоследствии становится королем Сауниса.

Стадикос – один из баронов Аттолии. Его подкупает медийский посол Нахусереш.

Стенидес – брат Эвгенидеса, часовщик.

Суза – один из баронов Аттолии. Хитрый, но не всегда противостоит королеве. Владеет землями, на которых стоит ферма родителей Костиса.

* * *

Талес – автор сочинений об основных элементах Вселенной. Эвгенидес снимает копию с его свитка перед тем, как направиться в Аттолию.

Талия – младшая сестра Костиса.

Телеус – капитан личной гвардии королевы Аттолии.

Теменус – брат Гена, солдат.

Темис – дочь одного из баронов при аттолийском дворе. Эрондитес берет Темис на службу и хочет сделать ее любовницей короля, но Эвгенидес танцует только с ее младшей сестрой Хейро.

Тенеп – обычно самая мягкая из богов, но, когда Энникар обокрал ее, обращает свой гнев на весь мир.

Тереспидес – эддисский придворный, известный своим волокитством.

Тимос – двоюродный брат Эвгенидеса и Эддис. Погиб, преграждая дорогу Аттолии через главный перевал в Эддис.

Титус – двоюродный брат Гена, однажды в драке сломал Гену ребро.

* * *

Унсе-Сек – ужасное чудовище, охраняющее перешеек в легендах об Иммакуке и Энникаре, дитя королевы Ночи.

Уркеллская ведьма – в эпосе об Иммакуке и Энникаре любовница Энникара и дочь Нинура.

* * *

Филия – одна из богинь аттолийского пантеона, богиня милосердия.

Филологос – самый молодой, но самый высокопоставленный из приближенных Эвгенидеса.

Форос – барон Эддиса, отец Агапе, Эгиты и еще двух дочерей.

Фрезина – старшая из приближенных Аттолии.

* * *

Хейро – дочь одного из баронов при аттолийском дворе. Эвгенидес танцует с ней, а не с ее старшей сестрой Темис.

Хемке – пастух на соляных равнинах Медийской империи.

Хиларион – старший из приближенных Эвгенидеса.

Хлоя – младшая из приближенных Аттолии.

* * *

Шесмега – в медийском пантеоне богиня милосердия, прощения и искупления.

Шеф – работорговец из Медийской империи.

* * *

Эвгенидес – эддисиец, служивший королевским вором. Впоследствии стал королем Аттолии. Он же Ген.

Эвгенидес – эддисский бог воров.

Эгита – дочь эддисского барона Фороса, старшая сестра Агапе.

Эддис – Елена, королева Эддиса.

Элия – одна из приближенных королевы Аттолии.

Энкелис – честолюбивый лейтенант аттолийской гвардии, на короткое время произведен королевой Аттолией в капитаны.

Энникар – один из героев медийского эпоса об Иммакуке и Энникаре.

Эрондитес – аттолийский барон, один из самых давних врагов Аттолии. Отец Эрондитеса Младшего и Седжануса.

Эрондитес Младший, он же Дит – сын барона Эрондитеса и один из самых горячих сторонников Аттолии.

Эфкис – аттолийский барон. Из-за интриг Эвгенидеса его заподозрили в предательстве королевы Аттолии.

Эфрата – аттолийский барон.

Примечание автора

Как обычно, все романы об Аттолии, Саунисе и Эддисе – чистейший вымысел. Тут нет ни капли исторической достоверности. Да, изредка в сюжет просачивались люди и события из реального мира, однако все они были художественно переосмыслены. В седьмом веке до нашей эры жил поэт по имени Архилох. До нас дошли фрагменты его стихотворений, однако приведенная в книге цитата принадлежит не ему. Драматург по имени Аристофан тоже существовал на самом деле, его перу принадлежат комедии с такими названиями, как «Птицы» и «Лягушки». Не знаю, написал ли он хоть одну комедию о крестьянах, но если написал, то она наверняка очень смешная. И боги, описанные здесь, тоже придуманы мною. Пейзажи, на фоне которых происходит действие романов, срисованы с настоящих видов современной Греции и доработаны в стиле моих представлений о Древней Греции. Но обстановка здесь не греческая и совсем не древняя. В этих странах есть огнестрельное оружие и карманные часы, оконные стекла и печатные книги, поэтому, на мой взгляд, уровень развития общества ближе к византийскому, чем к древнегреческому.

Content

Меган Тернер
Король Аттолии

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Персонажи романов о королевском воре

Примечание автора