Валерий Поволяев

Звезда атамана

Знак информационной продукции 12+

© Поволяев В. Д., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

* * *

После прохождения утвержденного курса наук в сельскохозяйственном училище села Кокорозены студент Григорий Котовский – молодой, крепкий, с хорошими оценками в листе успеваемости, был направлен на практику в имение богатого, неплохо разбирающегося в делах земельных помещика Скоповского. Скоповский хорошо знал, что кукуруза растет початком вверх, а свекла хвостом вниз, что у коровы главный предмет ее массивного антуража – вымя, а лошади при всем своем умении быстро носиться по полям и долам, так и научились бегать задом наперед, бедные, – но при всех своих богатых знаниях помещик был человеком очень вспыльчивым.

При случае Скоповский мог и за ружье схватиться, и за топор, а уж что касается плетки с ввинченной в охвостье свинцовой гайкой, то помещик с нею даже спать ложился, клал между собой и женой, молча указывал пальцем на тяжелую гайку и засыпал.

В общем, непростой был человек этот Скоповский. Денег имел много, регулярно обращал их в золото – в сундуке хранил несколько слитков, иногда, пребывая в хорошем настроении, покупал жене различные камешки – то в уши, то на пышную грудь, то на пальцы, – когда дарил жене украшение, то улыбался довольно…

Одно было плохо: Скоповский старел, годы тяжелым мешком, набитым всем и вся, гнездились у него на горбу… Сидели плотно – не сбросить.

Мадам Скоповская мужа побаивалась. Хоть и в годах он был, – вся шея в морщинах, на глаза словно бы белесая пленка натянута, – но слишком уж вздорный характер имел, никак не мог успокоиться, возраст совсем не действовал на него, плеткой мог огреть любого человека и не поморщиться. Скоповская вздыхала, пудрила нос нежной «французской пылью» и, лежа в постели, отворачивалась от мужа к стенке: все равно проку по части марьяжной от него было мало.

Как ни странно, Скоповскому такое поведение жены было по душе, – не надо, во всяком случае, напрягаться попусту, а потом в неком, почти юношеском смущении засовывать голову под подушку и делать вид, что очень устал.

Когда в имении Валя-Карбуна появился Котовский – сильный, статный, молодой, с насмешливым взглядом и улыбкой, прочно застрявшей в уголках рта, Скоповская, что называется, положила на него глаз – очень уж хорош был молодец, присланный из Кокорозенского сельскохозяйственного училища, заведения по той поре, надо заметить, известного довольно широко и грамотного.

Из стен этого училища выходили неплохие специалисты, Бессарабия их ценила. Иногда среди выпускников попадались умельцы, которые запросто могли привить яблоневую почку к носу валяющегося на мостовой пьяницы, либо скрестить брюкву с крапивой и вывести сорт, на который огородные воришки даже не посмеют покуситься, такая брюква будет острекаться хуже крапивы, кожа на руках и заднице облезет сразу двумя слоями.

А студент-дипломник Григорий Котовский действительно был на загляденье, хоть в магазинную витрину, чтобы демонстрировать великолепный торс и роскошные белые зубы, выставляй.

Скоповский интерес жены к новому управляющему засек, – сам хотя и был старый, а нюх имел молодой, конь его даже ушами запрядал от неприятного звука, помещик и этот звук засек, коня не пощадил и огрел его плеткой.

– Будешь мне изображать тут интеллигента, сукин сын! – выговорил он коню внезапно охрипшим голосом и вновь нанес обжигающий удар плеткой.

Конь чуть не заплакал от обиды, затанцевал, задирая голову, он готов был взлететь на небеса, да хозяин не дал – был против.

Выдернув из кармана обрывок льняной бечевки, Скоповский завязал на ней узел – на память. Чтобы не забыть… Такие штуки надо помнить долго и прочно.

Повод расстаться с управляющим нашелся в суровую ветреную зиму, когда порывы вьюги сдирали снег с земли до окостеневшей основы и уносили его в овраги, по пути подхватывали птиц, скручивали их на лету и били о стволы деревьев – бедные вороны повисали на ветках бесформенными тряпками (почему-то под охлесты лютого ветра попадали в основном вороны, но если попадался тяжелый домашний гусь весом не меньше овцы, эта же участь ждала и гуся, он тоже оказывался на ветках деревьев) – вот такой февраль выдался в 1902-м году в имении Валя-Карбуна.

От бессилия, оттого, что мороз общипывает его любимое имение по перышкам и скоро совсем оголит, Скоповский только зубами скрипел, да заставлял нервно вздрагивать своего жеребца.

Но при виде практиканта-управляющего Скоповский заставлял себя улыбаться, этот рыжеватый красавец не должен был догадываться о том, что его ждет серьезное наказание. Надо было только придумать, за что наказывать Котовского. И помещик придумал.

У Скоповского набралось целое стадо свиней, предназначенных для продажи. Он вызвал к себе Котовского и ласково улыбаясь, – умел это делать Скоповский как никто, умел даже в очень невыгодных для себя ситуациях, – сказал, потирая руки и улыбаясь так, что во рту даже стали видны коренные зубы.

– Вам, молодой человек, я хочу поручить очень ответственное дело…

– Выполню в наилучшем виде, – готовно вытянулся Котовский.

Он, конечно, засекал ласковые взгляды мадам Скоповской, обращенные к нему, но старательно делал вид, что не замечает их, более того, давал понять, что никогда не ответит на горячие чувства пышногрудой мадам взаимностью. Существуют, мол, правила, через которые он никогда не сможет переступить. Помещик это тоже видел, но в равнодушное спокойствие управляющего поверить не мог. Поэтому и погасить в себе жгучий костер ревности тоже не мог и тягу к мести одолеть не мог.

– Это хорошо, что выполнишь в наилучшем виде, – Скоповский хмыкнул, затейливо пошевелил усами. Ну будто дрессированный таракан… – Надо гурт свиней в Кишинев на базар перегнать, продать их там подороже.

– Будет сделано, – вновь вытянулся Котовский.

– В наилучшем виде, – подыграл ему Скоповский, голос у помещика по-прежнему был ласковым. – На этом все. Отправляйся в Кишинев, – он сделал движение рукой, какое обычно делает стряпуха, выгоняя из кухни разжиревших мух.

И Котовский отправился в Кишинев.

Перегнать стадо свиней за тридцать с лишним километров, отделявших имение от Кишинева, – штука непростая, свиньи могли добрую сотню раз исчезнуть по дороге, разбежаться и собрать их, упрямых, себе на уме, недовольно хрюкающих – задача не из легких. Котовский справился с поручением на пять, выторговал у покупателей целую пачку денег – Скоповский будет доволен… Но Скоповский вместо благодарности выгнал управляющего из имения. Жене же своей надавал по щекам. Видимо, того требовали неведомые правила шляхтецкого этикета (по национальности Скоповский был поляком).

Молва донесла до нашего времени следующее. Говорят, что Котовский, прежде чем появиться у помещика, завернул к одному больному батраку, которому привез из города лекарство, в это время в бараке том появился и Скоповский.

Между ними произошел не самый приятный разговор. Скоповский обвинил своего управляющего в том, что тот без всякого на то разрешения истратил на лекарство помещичьи деньги. Кто разрешил Котовскому это сделать? Причем Скоповский, словно бы помня о своем благородном происхождении, имени жены в этом объяснении не упомянул.

Кто знает, может быть, в тот момент уже и не до жены было Скоповскому, – он подал бумаги на развод, – а дело совсем в ином? Во всяком случае, Котовский в своей автобиографии написал о жизни в имении Валя-Карбуна следующее: «И здесь с ужасающей ясностью сталкиваюсь с огромной нищетой того, кто создает все богатства помещику, с беспросветной жизнью батрака, с его 20-часовым рабочим днем, у которого нет во всей его тяжелой кошмарной жизни ни одной светлой, человеческой минуты – с одной стороны, и со сплошным праздником, полной роскоши жизни, жизни паразитов, безжалостных, беспощадных эксплуататоров, – с другой».

Было понятно, что у Скоповского вряд ли удастся получить достойный отзыв на свою работу, – кстати, очень честную, – а значит, не удастся получить и диплом об окончании училища в селе Кокорозены Чеколтенской волости Оргеевского уезда: без отзыва официальные государственные корки Котовскому не выдадут, вместо документов останется только память.

Тут даже не поможет Манук-бей, покровитель Котовского, его крестный отец, один из самых знатных людей в Бессарабии: Скоповский, как и многие поляки, которых знал наш герой, был упрям, будто бревно, плывущее по реке, – не найдется сила, способная переубедить его, если уж что втемяшится шляхтичу в голову, то выковырнуть это можно будет только с помощью немалых физических усилий, применив надежные инструменты – кайло или кирку. А может быть, даже и лом.

В жилах Котовского тоже текла польская кровь, – вернее, часть крови, – но он не был таким.

В тот же день Котовский покинул имение Валя Карбуна. Вскоре он объявился в хозяйстве помещика Якунина, в деревне Максимовке. На должности помощника управляющего. У Якунина он тоже долго не задержался: согласно молве, был уволен за растрату денег.

Но молва услужливо преподносит и другую версию: деньги не были растрачены, их выкрали из помещения, в котором квартировал Котовский, а раз он не сберег хозяйское богатство, то должен был возместить его.

Возместить деньги Котовский не мог, для этого надо было иметь плотно набитый купюрами кошелек. А в кошельке его плавало лишь несколько серебряных пятнадцатикопеечных монет, так называемых пятиалтынных, и все. Остальное пространство в кошеле занимал воздух. Воздух можно было превратить в ветер, но никак не в деньги.

Котовский покинул Максимовку, хотя управляющим он был хорошим, – знал и дело свое, и землю, и садовое производство, и то, как обиходить овец, как получать с них хорошие настриги шерсти, был знаком – и очень близко, – с молоководством (преподаватели молочного дела часто ставили Гришу Котовского в пример) и мельничным делом, понимал толк в паровых машинах, работавших на мукомольнях той поры… Но от Якунина он ушел.

Надо полагать, что Скоповский сыграл в этой истории недобрую роль, нашептал кое-что Якунину на ухо.

Мысль о зловредном шляхтиче прочно засела в голове, и Котовский решил выяснить с ним отношения.

Он возник в имении Скоповского внезапно, но разговора с помещиком не получилось: у того неожиданно начало трястись лицо, руки, потом задергались пальцы, в сторону поехал подбородок, движение это было угрожающим.

Скоповский стукнул плеткой по ладони и, повернувшись к приказчику, заведовавшему у него торговыми делами, гаркнул что было силы:

– Связать этого проходимца!

Приказчик – раздобревший мужик, про таких говорят «Поперек себя шире», с тощими усиками, неплотно пристрявшими к верхней губе, сделал знак рукою, и на Котовского навалилось сразу четыре человека. Знал приказчик, что Котовский может разбросать и четырех человек, щелкнул пальцами, и к четырем бойцам прибавились еще четыре.

Ввосьмером они скрутили управляющего – по четыре мюрида на каждую руку, это более, чем много, перебор такой, что Котовский даже сопротивляться не стал. Хотя лицо у него напряглось, приняло угрожающее выражение. Приказчик это засек и вновь щелкнул пальцами.

Один из молодцов выдернул из-за пояса веревку, скомандовал хрипло:

– Навались?

Руки Котовскому завернули за спину и очень проворно, ловко связали – вначале стянули локти, потом запястья, затем обвязали веревкой едва ли не до подмышек… Хорошо, что узлов соорудили мало, видать, лень было.

– Грузи его! – велел приказчик.

Котовского подхватили под мышки и завалили в телегу, как бревно. Рядом с ним разместились несколько человек, приказчик взялся за вожжи, и телега, громыхая колесами по мерзлой земле, как по каменной дороге, покатила за пределы усадьбы.

– Скатертью дорога! – крикнул вдогонку Скоповский.

Телега подпрыгивала, связанные руки попадали под тело, Котовский морщился от боли, сипел сквозь зубы:

– Что же вы делаете, земляки?

Земляки молчали.

Вывезли Котовского в неровное, с покатым краем поле, догола, до костяшек и суставов выскребенное ветром, обдутое, со скользкими ледяными проплешинами, недобро поблескивавшими на поверхности земли.

– Тпр-ру-у! – распустив губы, громко выдохнул приказчик, останавливая лошадь. Повернулся к замерзшим от ветра красноносым бойцам:

– Все, ребята! Выгружайте этого малохольного!

Один из бойцов цапнул Котовского за воротник.

– А ну, вставай! – рявкнул. – Разоспался тут!

Котовский молча, с лицом, ничего не выражающим, развернулся, свесил с телеги ноги. Соскочить с нее со связанными руками он никак не мог. Казалось бы – малая малость, которую легко преодолеть, не хватает какой-то слабенькой подпорки, точки, на которую можно опереться и переместить центр тяжести, а сделать ничего Котовский не может… На щеках его вспухли досадливые желваки.

Второй боец подключился к первому, ухватил Котовскому за связанный локоть, напрягся, наливаясь бурой краской, пожаловался напарнику:

– Тяжелый хряк, не поднять.

– Бугай.

– Чего телитесь? – приказчик не выдержал, даже взвизгнул от возмущения: слишком уж неповоротливы его бойцы, не бойцы, а недотепы какие-то, единственное, что они умеют хорошо делать – ложками выскребать кашу во время обеда, еще – квас дуть в жару ведрами, – вот, пожалуй, и все. Остальное же им надо приобретать – и мозги, и сноровку, и умение разговаривать складно. – Вываливайте его на землю и – поехали отсюдова! – в голосе приказчика вновь послышались визгливые нотки.

Бойцы насели на Котовского кучей, дружно насели, окрики приказчика действовали не хуже кнута, – кряхтя и матерясь, они перекинули бывшего управляющего на жесткую мерзлую землю.

– Поехали! – повторил приказчик свое грозное распоряжение и вновь дело не обошлось без визга.

– Развяжите меня, – просипел Котовский. – Я же здесь, на промороженной земле, подохну!

– Не велено. Такое разрешение может только барин дать, – фыркнул приказчик, удобнее усаживаясь на телеге, – к нему обращайся!

– Да как я до него доберусь? На чем? И со спутанными руками?

– Это уж твои заботы. Нам распутывать тебя не приказано. Приказано вывезти в поле и оставить тут… А дальше ты действуй сам, по своему усмотрению. Понял, пан управляющий?

Меньше всего Котовский хотел быть сейчас паном и тем более – управляющим. Лежа на земле, он покрутил головой, стукнулся виском о твердую, как камень кочку. На виске остался кровоподтек, обрамленный багровым окоемом.

– Развяжите меня!

– Мн-но! – приказчик огрел кнутом жилистую лошаденку, та мотнула головой и резво взяла с места. – Тихо ты, зараза, – осадил ее приказчик. – Телегу рассыпешь!

С грохотом и едким, стягивающим зубы болью скрипом, лихо подпрыгивая на комьях земли, телега унеслась в холодное пространство. Исчезла мгновенно, словно бы ее и не было. Котовский застонал вслед, но собственного стона не услышал, язык у него словно бы прилип к глотке.

Подергал руками, пытаясь освободить хотя бы пальцы, но куда там – умельцы, связывая Котовского, постарались, явно рассчитывали на наградной лафитник.

Найти бы на этой замерзшей, со следами неглубокой пахоты земле куст или камень, вросший в ледяную линзу, или дерево с окостеневшими от холода сучьями, тогда можно будет перепилить о заостренный край всю веревку, но ни кустов, ни камней, ни деревьев не было.

Было обычное горбатое, комкастое, просквоженное насквозь холодом поле, на котором и пяти минут лежать нельзя – пробьет насквозь, вытянет из тела тепло и жизнь. Котовский застонал и перекатился по полю на манер бревна, – неуклюже, тяжело.

Но выхода не было, нужно было катиться дальше.

Вдалеке белели здания с рыжими, недавно покрашенными крышами, это была железнодорожная станция, около домов высилось десятка полтора стройных пирамидальных тополей, дальше в неровный рядок выстроились домики попроще, у двух из них крыши были соломенные… Там жили простые люди – обходчики, стрелочники, ремонтники, – словом, тот самый народ, который необходим всякой железной дороге без исключения. Необходим для жизни.

Не будет этого народа – рельсы скрутятся в кольца и сами по себе свалятся с насыпи на обочину, уползут под откос.

Котовский сделал еще несколько движений, перекатываясь дальше, – к дороге, к станции. Но до станции катиться ему было далеко, выдохнется, замерзнет, а вот до дороги сил должно хватить.

На дороге, глядишь, какая-нибудь телега прогромыхает, остановится на призывный крик, либо арба появится или просто какой-нибудь старичок в рваных штанах, каких по Бессарабии шатается больше, чем положено: люди здешние, несмотря на богатую природу и тучные урожаи, бедны, как мыши, живущие в разоренных хатах, – очень редко видят хлеб и картошку вдоволь, не говоря уже о молоке или мясе.

На странствующего старичка или случайную арбу Григорий и рассчитывал.

Верно говорила крестная мать Котовского Софья Михайловна Шаль, и Григорий хорошо запомнил ее слова: «Для человека главное – быть не счастливым, а везучим». Действительно, важно бывает, чтобы везло, – чтобы кирпич на голову не свалился во время легкой прогулки по свежему воздуху, и конь в скачке не влетел ногою в яму, и чтобы дно реки, когда переправляешься с грузом, было твердым.

А без везения и глаз можно себе выколоть гнилым сучком, свесившимся с яблони, и ногу сломать, нежаясь во сне на пышном душистом сеновале, и подавиться овсяным киселем, который обычно орлом проскакивает в любой, даже самый заросший, самый дремучий желудок, и споткнуться о таракана, вылезшего из-за печки в нехорошей задумчивости и затормозившего свой ход на земляном полу сельской хаты… Так что везение стоит на порядок выше счастья.

Только повезет ли сейчас Григорию Котовскому?

Он еще несколько раз перевернулся, катясь по земле, свалился в неширокую плоскую ложбину и замер – перехватило дыхание. Надо было отдышаться.

Выгнувшись неловко, приподнял голову – показалось, что кто-то едет по дороге… Нет, ложная тревога, на дороге никого не было. Котовский опустил голову на землю. Открыл глаза, закрыл, открыл, закрыл – показалось, что сквозь туманную налипь, застилавшую взгляд, что-то прорезалось слабым блеском.

Блеснуло и тут же исчезло. Котовский не поверил тому, что видел: неужели ему так сказочно повезло? Не может этого быть!

Он постарался как можно внимательнее вглядеться в землю: что там блеснуло так обнадеживающе? Оказывается, стеклянный черепок, – скорее всего, от пивного графина. Котовский помотал головой – не верил тому, что видел. Прошептал тихо, в себя, – но шепота своего не услышал:

– Господи!..

Часто заморгал глазами: надо было дотянуться до этого черепка, выколупнуть его из промороженной земли.

Он развернулся ногами к черепку, поддел его носком ботинка. И тут ему еще раз повезло – черепок легко вылез из земли. Теперь важно было ухватить его пальцами. Но пальцы, пальцы-то… они же связаны, проку от них ноль целых, ноль десятых… В голове возникла недобрая мысль: неплохо бы с преданными псами Скоповского разделаться, проучить их, тут внутри у Котовского родилась усмешка, угрюмым хрипом вымахнула наружу. Но ведь концы пальцев свободны, а ими Григорий мог даже туго затянутые гайки отвернуть, штук пять.

– Будь у этих недоделков мозгов на пару извилин больше, они бы ногти скрутили проволокой.

Он перевел дыхание, выплюнул слюну, сбившуюся в комок во рту, и заработал ногами, подтягивая тело к обломку стекла.

Обломок этот, похожий на старинный музейный черепок стал сейчас главной надеждой на благополучный исход. Если он разрежет им веревку на запястьях, на локтях, на пальцах – будет жив и врагам своим вцепится зубами в задницы, чтобы впредь не кусались, если не удастся разрезать – примерзнет легкими своими, печенкой, мозгами, брюхом к этой обледенелой земле, и тогда все…

Он застонал, заерзал, приноравливаясь к ложбине, к угловатому черепку, вскинувшему вверх свое острое ребро.

Простое, казалось бы, дело – дотянуться до осколка, ухватить его кончиками пальцев, а операция эта оказалась более, чем ювелирной, очень важно было не придавить этот черепок телом, не размолоть его случайно.

Минут десять понадобилось Котовскому, чтобы овладеть осколком, он перевернулся набок, просунул конец черепка между пальцами и, кряхтя, захлебываясь, давясь собственным дыханием, стал пилить веревку.

Просипел удивленно:

– Проклятая мочалка! Крепкая, зар-раза, как сизаль.

Африканский сизаль – заморский, жесткий, вечный, прочный, – считался лучшим в мире материалом для канатов и веревок, его очень хвалили матросы, плававшие в Черном море. На одном таком канате, зацепленном за буфера паровоза, можно было запросто буксировать тяжело пыхтящий поезд.

Терпение и труд, говорят, все перетрут – Котовский перетер веревку в трех местах. Несколько мгновений лежал неподвижно, словно бы не веря в то, что произошло невероятное. Вполне возможно, это и было чем-то невероятным, кое-кто вообще не осилил бы веревку, свитую из конопляного лыка, а Котовский осилил.

Дальше было проще. Два узла, которые завязали подручные приказчика, были, конечно, крепкими орешками, но сложности особой уже не представляли, Котовский одолел их.

Пока освобождался от веревки, промерз до костей, даже губы у него сделались белыми, словно бы на них проступила снеговая махра, лицо тоже стало белым, – холодом пропитался основательно.

Упершись локтями в землю, приподнялся, слепо помотал головой – показалось, что костлявая дохнула на него с негодующей яростью, чуть до костей не пробила холодом.

Холод этот мог оказаться могильным, последним в его жизни.

Утром Скоповский позвал к себе приказчика, специально отращенным ногтем разровнял усы, подправил низ их и прищурил один глаз.

– Поезжай-ка на то поле, где ты вчера уложил спать этого крикуна, посмотри, осталось от него что-нибудь или все уже растащили собаки?

– Слушаюсь, – четко, по-военному ответил приказчик, надул щеки, голова у него мигом сделалась большой, и этот испуганно озирающийся человечек с торопливыми движениями исчез.

Вернулся он через два часа, еще более суетливый, с растерянным лицом.

– Ну? – вперил в него острый взгляд Скоповский, у приказчика даже что-то зачесалось под мышками, а в голове родился нехороший звон: понял специалист по торговым делам, – если он не понравится чем-то хозяину, тот поступит с ним так же, как поступил с Котовским.

– Ничего на поле нет, – сообщил приказчик, переступил с ноги на ногу, – абсолютно ничего.

– Куда ж он подевался?

– Наверное, собаки схарчили, – приказчик не выдержал, преодолел самого себя и, раздвинув губы, зашелся в мелком смешке, – они любят это дело.

– Что, даже костей не осталось?

– Даже костей не осталось, господин.

– Может, тряпки какие-нибудь, обрывки штанов, рубаха, куски веревки?

– Ничего не осталось. Все сожрали.

Скоповский неверяще покачал головой, – впору хоть самому ехать к станции, от нее, как от исходной точки, начать проверку, прочесать поле. Не может быть, чтобы от грузного высокого детины Гришки Котовского ничего не осталось. Но самому идти пока нельзя. А значит, надо довольствоваться докладом приказчика. Дальше видно будет. Но в то, что бывшего управляющего сожрали собаки, Скоповский не верил.

– Ладно, – он махнул рукой, отпуская приказчика, – иди, занимайся делами.

Приказчик ушел. Скоповскому осталось только уладить кое-какие имущественные дела с бывшей супругой, и досадное недоразумение, испортившее ему на пару месяцев жизнь, останется позади.

Некоторое время он сидел неподвижно, размышляя, что делать дальше, потом из конторки достал пару листов хорошей бумаги «верже» и на верхнем написал: «В полицейское управление…»

На всякий случай – вдруг собаки действительно сожрали Котовского? – надо было обезопасить себя. Почесывая отточенным ногтем усы, он довольно долго сочинял жалобу. Дело это оказалось непростым – даже спина заболела.

Поглядел на свою работу, Скоповский остался ею недоволен: слишком много различных поправок, зачеркиваний, слов, вставших над строчками, – сплошная грязь, в общем. Надо переписать.

Покряхтев недовольно, Скоповский занялся перепиской. На этот раз две странички с жалобой выглядели много приличнее первого варианта. Скоповский приподнял страницы двумя пальцами, держа за край, осмотрел внимательно, покивал головой – жалобу можно было отправлять.

В ней было все: и характеристика Котовского – какой он плохой человек, и как он попытался отбить у порядочного семьянина-помещика жену – в результате разрушил семью, и как обкрадывал хозяина, продавая продукты из поместья Скоповского в Кишиневе, и как внезапно исчез, прихватив с собою деньги – уволок семьдесят семь рублей…

А семьдесят семь рублей по тем временам – сумма немалая, на нее можно было купить десяток дойных коров-симменталок и несколько копен душистого сена, чтобы коровы, прибыв к новому хозяину, вволю полакомились и подобрее отнеслись к женщинам, которые придут их доить, не то, если у коровы будет плохое настроение, она запросто опрокинет копытом подойник, а саму дойщицу исхлещет хвостом.

Скоповский перечитал бумагу, удовлетворенно кивнул и на конверте вывел адрес полицейского управления – пусть там возьмут это дело в свое ведение и если где-нибудь найдут оторванную ногу Котовского в ботинке, обглоданную до костей, то пойдут своим путем, Скоповский здесь будет совсем не при чем.

Он подумал, что надо бы дописать десяток строчек про то, какой ярый богохульник Котовский, как он ненавидит царя и его семью, пусть в полицейском управлении знают и это, но переписывать послание по второму разу не хотелось, да и бумага «верже» была на исходе, – и дорогая она очень, поэтому помещик махнул рукой – и так сойдет.

В тот же день письмо ушло в полицейское управление. Скоповский был уверен: оно еще сыграет свою роль. Если, конечно, Котовскому удалось развязаться и сбросить с себя веревку. Вопреки трусоватому приказчику и его словам, произнесенным дрожащим голосом, помещик пришел к выводу, что Котовсого не собаки съели, а скорее всего, окаменевшее от холода тело нашли такие же обормоты, как и он сам, и зарыли в какой-нибудь промерзлой канаве. Но как бы там ни было, подстраховка никогда не помешает…

Считается, что именно в тысяча девятьсот втором году Котовский объявился среди революционеров-ленинцев, а если быть точнее – среди «искровцев».

Ему была интересна литература, которую распространяли «искровцы» – таких книг и брошюр раньше Григорий никогда не читал. И вообще не встречал.

Работы не было, устроиться куда-либо, не имея рекомендации от прежних хозяев, Котовский не мог, с этим делом было строго, приходилось браться за все, что могло принести несколько копеек на буханку хлеба с водой, не то ведь даже кусок черняшки купить было не на что. Котовский разгружал вагоны и баржи, пас скот, копал землю, вышвыривая лопатой из ям чудовищно крупные куски земли. Силой он был наделен невиданной.

Именно грузчики, с которыми он подрабатывал, и дали ему две прокламации, появившиеся в Одесском порту. Прокламации вкусно пахли свежей краской. Раз пахнут типографией, значит, отпечатаны они здесь же, в городе – не завозные они… Так в Одессе и Кишиневе запахло революцией.

Дух ее Котовский, как и окружающие его люди, тоже ощущал, хотя и не предавал революционной деятельности такого значения, которое придавали «искровцы». А вообще дело дошло до того, что к Кишиневу подтянули воинские силы – полицейских могло не хватить.

Стал известен приказ, свидетельствующий о жестоких мерах, разработанных командиром полка, вошедшего в Кишинев. Тот сформировал роты «для подавления могущих возникнуть в городе беспорядков».

«Выступать по приказу, – велел ретивый командир полка. – Действовать решительно и ни перед чем не останавливаться. Каждому нижнему чину иметь 15 боевых патронов и одну веревку». Командира пехотного полка поддержал военный комендант Кишинева. Власть была готова стрелять в собственный народ.

Винтовки были вскинуты, патроны загнаны в стволы, затворы взведены… Осталось только подать команду «Пли!»

Прознав про все это, Котовский лишь поморщился неверяще, покачал головой и несколько раз с тоской посмотрел в небо, словно бы собирался куда-то улететь.

Но улетать было некуда. Если только в армию – в ближайшем времени ему предстояло натянуть на плечи солдатскую рубаху: наступала пора воинской повинности. Это беспокоило Котовского – а вдруг его заставят стрелять в людей, в своих же собственных земляков, а? Что в таком разе делать?

Этого Котовский не знал.

Несколько позже, когда пройдет года три, он будет хорошо знать, что делать…

Первого октября он приехал в Балту – небольшой, утопающий в садах городок, насквозь пропитанный запахом яблок и слив, явился в так называемое воинское присутствие к сонному штабс-капитану, обитавшему в небольшой комнатенке по соседству с полицейским околотком. Штабс-капитан окинул Котовского ленивым взглядом и не удержался от зевка:

– Приходи через месяц, раньше не приходи, парень… Забирать народ в армию будем в ноябре месяце. Понял? – штабс-капитан вновь звучно, широко распахивая рот, зевнул. До Котовского донесся перегар, оставленный местной яблочной наливкой, – в Балте ее умели готовить как нигде.

Во времени образовалась дырка. Отправляться в Кишинев, либо ехать в Одессу не имело смысла – практически тут же пришлось бы возвращаться.

Котовский долго раздумывать не стал, покатил к сестре в Ганчешты, в свое родное село, где в семье заведующего машинным отделением винокуренного завода Григорий был четвертым ребенком, младшим из детей.

Работал старший Котовский, Иван Николаевич, – отец Григория, – у знаменитого князя Манук-бея. Манук-бею и принадлежал завод, выпускавший лучшие на бессарабской земле вина. И сам Манук-бей был личностью неординарной, известной не только в здешних краях, но и в Румынии, и в Турции, и в Болгарии, сыграл он немаловажную роль и в жизни младшего Котовского и вообще его семьи – Манук-бей поддерживал всех Котовских, и когда у Гришки не стало ни матери, ни отца, ни старшего брата, помог устроиться в престижное сельскохозяйственное училище, а пару раз вообще вытаскивал из таких передряг, которые грозили Григорию непременной тюрьмой.

Влияние князя Манук-бея было выше решений полицейских властей.

Старший брат Григория Коля утонул в пруду, когда Гриша еще только учился ходить – ему было два года. А рос Коля мальчишкой толковым, ему прочили большое будущее.

Гибель его окончательно подкосила мать Акулину Романовну, она слегла. Уже в постели, когда она была лежачей больной, выяснилось, что ей предстоят преждевременные роды.

Подняться с постели Акулине Романовне не было дано, домой она вернулась уже в гробу, чтобы попрощаться с родными стенами.

Хата, в которой они жили, была неказистой, о трех окнах, с высокой, покрытой местным материалом-дранкой крышей, но, несмотря на неказистость, нарядной; Акулина Романовна каждый год обязательно белила стены и масляной краской обновляла рамы и бревенчатые столбы, подпирающие вынесенную вперед крышу. Изба даже пыльным летом выглядела по-рождественски праздничной, от нее веяло уютом и покоем.

И вот Акулины Романовны не стало. Кто теперь будет белить стены?

Родную матушку Грише Котовскому заменила мать крестная. Софья Михайловна Шаль хорошо знала семью Котовских, была человеком очень сердечным, всегда старалась угостить крестника чем-нибудь вкусным. Гриша любил Софью Михайловну не меньше матери. Были еще и сестры, которые также заботились о младшем брате, но все-таки у Софьи Михайловны было больше возможностей для проявления материнской нежности.

Отец сутками пропадал на заводе среди машин и огромных емкостей, в которых отстаивалось (Иван Николаевич говорил: «воспитывалось») вино, иногда брал с собою Гришу, рассказывал ему об устройстве разных механизмов, в том числе и сложных, и сын оказался сообразительным, практические науки усваивал очень быстро.

Жизнь шла. Шла нормально, пока не наступил тот самый скорбный день, когда в Ганчештах даже воздух сделался черным.

Не стало отца. Иван Николаевич простудился, когда ремонтировал паровой котел, слег в постель, рассчитывал скоро подняться, но подняться не сумел – не хватило сил.

Посмотрел на детей прощально, сглотнул слезы, скопившиеся в глотке, закрыл глаза и глубоко, судорожно вздохнул. С этим последним вздохом душа его покинула тело.

Сейчас Григорий собирался повидать одну из сестер. Вторая тоже жила в Ганчештах, но сейчас вместе с мужем отбыла в Киев на похороны. Она была женой управляющего винокуренного завода Горского.

Правда, вина сейчас завод производил очень немного – перешел на выпуск спирта, это было выгодно и не столь хлопотно, заморочек в три раза меньше, чем с вином, а деньги – те же. Иногда даже больше – в кассе завода оставались весьма приличные суммы.

Спирт в Ганчештах гнали из кукурузы, поэтому дорога к заводу, стоявшему в стороне от большака (предприятие было выстроено на плавунах по особой технологии, без свай и фундамента, увидеть завод можно было из любого угла села, его венчала высокая черная труба), была украшена длинными лезвистыми листьями кукурузы. День и ночь на дороге теперь скрипели арбы – крестьяне подвозили к заводу сырье – крупные початки кукурузы.

Едва прибыв в Ганчешты, Котовский узнал, что его разыскивает становой пристав. За что, за какие проделки и смертные грехи ему выпала такая честь, Григорий не знал, но от пристава решил не прятаться, а явиться к нему за разъяснением: пусть расскажет, что к чему. Вдруг тот разыскивает Григория по делу?

– В чем вопрос-то хоть, пристав не объяснил? – спросил Котовский у сестры.

Елена со вздохом покачала головой:

– Нет!

Не знала сестра, что в отношении ее брата уже имеются и решение мирового судьи, и распоряжение судебного пристава: «Мещанина Котовского Г. И. разыскать и на месяц посадить под тюремный замок».

Григорий задумчиво почесал затылок – что-то подсказывало ему, что самое лучшее – исчезнуть из Ганчешт и через месяц появиться в Балте – пусть его берут в рекруты, в конце концов, а когда натянет на себя солдатскую рубаху, его уже никакой полицейский не сумеет прижать к забору.

– Да не мучайся ты, – сказала ему Елена, – сходи к приставу и все узнай. Дел-то!

И Котовский пошел: интересно было, чего становому приставу от него надо?

А пристав, едва в дверях появился плотный человек с сильными руками и короткими рыжеватыми волосами на голове, с жестким прищуром серых глаз, даже привстал на стуле. Григория Котовского в лицо он не знал, никогда ранее не видел, но здесь внезапно вспомнил его фамилию. В ушах у станового даже звон раздался.

Он расправил усы, трубно кашлянул в кулак:

– Котовский?

– Так точно, – ответил тот по-солдатски.

– Из Кишинева – давно?

– Недавно.

– Что ж, придется съездить еще раз, – сказал пристав и рявкнул так, что с потолка попадали сонные осенние мухи: – Пшепшеченко!

В небольшом коридорчике загрохотали сапоги и на пороге комнаты появился полицейский в фуражке, глубоко натянутой на уши. Даже глаз не было видно из-под козырька – только нос. Странный был человек, и фамилия у него была странная, ни польская, ни украинская, ни молдавская – Пшепшеченко. Котовский никогда не слышал такой фамилии.

– Бери господина Котовского под руки и препроводи в Кишинев, – велел пристав полицейскому в фуражке, – не то эти господа скоро вообще в бумажках утопят – закидали требованиями. Усадьбу ими можно отапливать.

– А мне в Кишинев не надо, – неожиданно произнес Котовский.

– Надо или не надо, об этом тебя даже спрашивать никто не будет, – от рявкающего голоса пристава попадавшие с потолка на пол мухи сдулись в угол и сгреблись в одну серую кучу. – Понял?

В Кишиневе Котовскому объяснили, в чем дело – выстрел, посланный ему вдогонку Скоповским, все-таки достиг цели: обвинение в исчезнувших (а по мнению помещика уворованных) семидесяти семи рублях было рассмотрено в суде, и судья вынес приговор с совершенно реальным сроком, судебный исполнитель принял бумаги к действию и начал разыскивать Котовского.

Все доводы арестанта были отклонены, а история о том, как Скоповский морозным февральским вечером, при недобром, красном, похожем на растекшуюся по небу кровь закате, вывез его в чистое поле и оставил там замерзать, вызвала у ретивых исполнителей приговора веселый смех.

Хорошо, что Григория еще не связывали, не надевали на запястья кандалы, как это иногда делали с другими заключенными, а просто бросили в камеру. Камера была наполнена спертым воздухом, какой-то странной вонью – похоже, это был запах немытого тела, еще чего-то, чему, кажется, и названия нет, и плотно набита бритоголовыми, с цепкими глазами людьми.

Кишиневская тюрьма вообще походила на крепость времен средневековой инквизиции, была угрюма, темна, стены имела такие толстые, что их не мог пробить даже пушечный снаряд, звук также не проходил сквозь плотную каменную кладку, над центральными воротами, сложенными в виде башни, красовался вырезанный в виде углубления католический крест – горельеф, который смотрелся, будто вырубленный.

Растительности у тюремных ворот почти не было, хотя Кишинев всегда славился своей зеленью, деревьями, спасающими людей от летнего ошпаривающего солнца, акациями и каштанами, но здесь все было голо.

У высокой решетчатой двери, по обе стороны которой были сооружены две караульные будки, стояли дюжие охранники с винтовками – пуще глаза своего стерегли здешних сидельцев. Были охранники хмуры, поблескивали чисто выбритыми (ну, будто металлическими) подбородками и всякому, кто задерживался около них, желая поглазеть на диковинные ворота главного бессарабского зиндана, кричали прямо в лицо – глотки у охранников были луженые:

– Проходи мимо! Не застревай!

И народ, устрашившись кликов, невольно убыстрял шаг: уж очень неприятным было это место, хотя и походило на некую сказочную крепость. У молодого Котовского даже сердце защемило, когда он в первый раз увидел решетчатые двери и крест, аккуратным углублением вырезанный в округлой каменной стене, – не думал он тогда, в солнечный октябрьский день, что в тюрьме этой ему придется побывать еще не раз, застенки здешние станут для него неким университетом, хотя и своеобразным, но очень полезным.

«Бежать отсюда надо… только одно – бежать», – возникла в нем мысль, затеплилась светлым огоньком, и он начал думать, как бы это сделать, но додумать до конца не сумел – потрясение было настолько велико, что он свалился на нары в нервной горячке.

Чувствовал Григорий себя настолько слабым, что даже тюремный врач по фамилии Басилевич пожалел его и, стряхивая с халата вошь, перепрыгнувшую к нему от какого-то слишком близко подошедшего арестанта, сказал следователю, приехавшему посмотреть, как ведут себя его «клиенты»:

– Я бы освободил Котовского – пусть катит домой под надзор околоточного. Здесь с ним может случиться что угодно… Неприятностей потом не оберемся.

Следователь в ответ отрицательно покачал головой и произнес всего лишь одно слово:

– Нет.

Заключенный отсидел срок, определенный ему судом, час в час, минута в минуту, вышел за диковинные тюремные ворота ослабший, голодный, без копейки денег в кармане – ни одного медяка не было, – даже дорогу до Ганчешт, к сестрам, нечем было оплатить…

Было холодно, деревья стояли голые, свирепые ветры содрали с них всю листву, на осенних улицах народа почти не было – в такое неуютное время люди предпочитали сидеть дома.

«Попался бы мне сейчас этот Скоповский, – подумал Григорий с неожиданной злостью, – я бы ему, как петуху, голову в задницу засунул. – Котовский огляделся, словно бы действительно мог увидеть помещика на кишиневской улице… Но нет, Скоповского тут не было, им даже не пахло, улица, примыкающая к тюрьме, была пуста. – Ладно, – решил Котовский, – ты мне еще попадешься, петух вонючий».

Через двое суток он объявился в Ганчештах, худой, в истрепанной одежде, с покрасневшими от усталости, какими-то погасшими глазами.

– Господи! – только и всплеснула руками его сестра Елена. – Гриш, ты на самого себя не похож.

– Знаю, – глухо пробормотал Котовский, – плохо мне…

Сестра знала его характер, знала, что Григорий никогда ни на что не жаловался и не будет жаловаться, натура у него такая, но раз он говорит, что плохо, значит, Грише действительно плохо.

На столе стояла крынка со свежим молоком, Елена схватила ее, протянула брату:

– Выпей!

Тот все понял, улыбнулся через силу:

– Что, так паршиво выгляжу?

– Паршиво, – не стала скрывать Елена.

Григорий покачал головой, вздохнул – похоже, он сочувствовал сам себе, но в следующее мгновение выпрямился: сочувствие и жалость – штуки плохие, они расслабляют человека, более того – унижают, а быть расслабленным или тем паче – униженным, Котовский никак не хотел, более того – жалость к себе, любимому, лучшему из лучших, – презирал. Он улыбнулся Елене, взял из ее рук крынку.

– Пей, пей, – подтолкнула его сестра, – молоко парное, еще теплое. Много полезнее разных порошков и микстур.

Кивнув согласно, Котовский выпил молоко. До дна. Протянул крынку Елене пустой.

– Из родных рук не то что молоко, даже простая вода становится целебной, – искренне, хотя и несколько выспренно произнес он. – Спасибо, сестра.

– Тебе надо полежать пару недель, прийти в себя, – сказала Елена, с сочувственной грустью глядя на брата, – а потом заниматься делами, жить дальше.

– Для меня сейчас самое важное – устроиться на работу, – сказал Котовский.

Но это по-прежнему было непросто. Если претендовать на приличную должность, то для этого нужно рекомендательное письмо.

А кто даст ему рекомендательное письмо? Скоповский? Владелец богатого имения в Максимовке Якунин? Григорий чуть приметно усмехнулся, – печальной была эта усмешка: людей, которые поручились бы за него, нет.

Вот если б был жив Манук-бей, тогда… Но Манук-бей, добрая звезда, покровитель Гриши Котовского, недавно ушел из жизни.

Отлежавшись немного у сестры и обретя дыхание, Котовский некоторое время работал в селе Молешты Бендерского уезда лесным объездчиком (это место дал ему помещик Авербух), потом обычным, не чурающимся никакой черновой работы поденщиком в имении Недова, затем перебрался в Кишинев и устроился на пивоваренный завод Раппа. Работа на заводе была сытной, пивной…

В январе девятьсот пятого года его арестовали вновь. На этот раз – за уклонение от воинской службы: мол, не хотел маршировать с трехлинейкой на плече.

А Котовский вовсе не думал уклоняться, просто сотрудники воинского присутствия были слишком нерасторопны, ленивы, прислали призывной квиток в Ганчешты, где «бравый рекрут» не появлялся уже несколько месяцев, и поскольку от него не было ни вестей, ни «стука с трюком», обвинили в нарушении закона.

Третьего февраля состоялось открытое заседание Балтского воинского присутствия, после чего Котовского направили в 19-й Костромской пехотный полк, расквартированный в Житомире.

Обстановка в России складывалась трагическая. Повсюду вспыхивали крестьянские бунты, деревни голодали, полыхали богатые усадьбы, имущество помещиков нещадно растаскивалось, раздергивалось по щепотьям, катастрофически увеличивалось количество нищих. Посол Франции в России Бомпар докладывал в Париж: «Все классы общества пришли в смятение: в стране совершаются политические убийства, идут забастовки, крестьянские бунты, новые слои общества, охваченные идеями радикализма и обновленного народничества, превратились в оппозицию государству».

В общем, замаячил призрак революции, охваченный языками пламени, окутанный клубами дыма. Надо заметить: Котовскому этот призрак нравился.

В мае месяце Котовский заболел и был помещен в полковой лазарет. Врачи, командовавшие лазаретом, недоуменно чесали затылки – никак не могли установить диагноз:

– То ли болен этот парень, то ли здоров – непонятно.

А Григорий Котовский, который постепенно превращался в Григория Ивановича, – его рано начали величать по имени-отчеству, – знал, чем он болен.

Тридцать первого числа, ночью, он оделся в заранее припасенную рабочую спецовку, которая и мягкая была, и не мялась до неприличия, как другая одежда, да и чувствовал он себя в ней удобно, открыл окно пошире и спрыгнул в густой куст сирени. После чего был таков.

Котовского пробовали искать местными силами, малыми, солдатскими, но куда там – солдаты пехотного полка, расквартированного в Житомире, сами были готовы сбежать, так что дезертира они не отыскали, и полковник Воронов, командовавший частью, издал приказ, в котором были следующие слова: «Исключить его из списков полка, роты и больных Житомирского местного лазарета».

Четвертого числа июня девятьсот пятого года Котовский уже прибыл в Бессарабию, где почувствовал себя, как рыба в воде, – он находился в своей стихии.

Молдавия пребывала в подавленном состоянии: почти три года Кишинев, как, впрочем, и Одессу, сотрясали еврейские погромы. Котовский отрицательно относился к ним, при случае мог ухватить погромщика за шиворот и приподнять над землей, либо сунуть ему под нос устрашающе большой кулак:

– Нельзя, понял? Грех!

Язык кулака был понятен всем, даже самым непонимающим. Котовский не был националистом, не был человеком, который плохо относился к евреям, и когда узнал, что евреи в ответ на погромы создали социалистическую партию «Бунд» и теперь проводили агитацию в армии среди солдат еврейской национальности, видя в них своих будущих защитников, то только в ладони похлопал:

– Браво!

Крестьянские волнения докатились и до его родины, помещичьи усадьбы, правда, не полыхали так ярко, как это происходило, скажем, в Среднем Поволжье или на Украине, но дымом пахло здорово, а кое-где веселился, ярко освещая пространство, огонь, и это был огонь далеко не костерный… Кстати, досужие специалисты от статистики потом подсчитали, что с тысяча девятьсот второго года по девятьсот четвертый по России прокатилось 670 крестьянских восстаний…

Пришли солдаты и в Ганчешты. Там оголодавшие батраки, долго не получавшие от своих хозяев ни денег, ни продуктов, самовольно забрали у торговцев муку. Реакция последовала незамедлительно: в селе появились две роты вооруженных солдат.

Пороли не только виноватых батраков, но и тех, кто к сопротивлению не имел никакого отношения, – всех подряд, словом. Хотя порки, обработка спин палками и кнутами и вообще всякие телесные наказания были отменены царем в девятьсот третьем году. Отменены официально.

Положение складывалось унизительное… Подумал-подумал Котовский и… создал свой отряд. В солнечный зимний день первого декабря тысяча девятьсот пятого года в Иванчском лесу, между Кишиневом и Оргеевом, отрядом Котовского был остановлен богатый дворянский тарантас, в котором сидел самодовольный молодой человек, – как потом выяснилось, зажиточный помещик по фамилии Дудниченко.

Вид вооруженных людей не смутил его.

– Чем обязан? – спросил он.

– Деньгами, – почти в тон ответил ему Котовский.

– Немного могу одолжить, – произнес молодой человек с улыбкой. – Жертвую на бедность.

– Нам надо все, – сказал Котовский, – и не на бедность, а на нормальную жизнь.

Дудниченко опустил руку во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда длинный кожаный кошель с тиснением, протянул Котовскому.

– Вот. Больше ничего нет.

– Верю, – удовлетворенно проговорил тот, перехватывая кошель, сделал знак своим спутникам: – Пропустите!

Те посторонились, и дворянин Дудниченко покатил дальше. Лицо его было безмятежным, розовым, на губах продолжала играть легкая улыбка – похоже, владелец богатого тарантаса не очень-то и расстроился, лишившись кошеля. Счастливый человек. Котовскому тоже очень хотелось бы быть таким…

В тот же день группа нашего героя обзавелась еще одним кошельком, потом еще и побогаче дворянского. Деньги в карман Котовского перекочевали из кармана купца Когана.

Отмечали первый добычливый день в трех километрах от дороги, на которой производили «экспроприацию», в лесу у высокого жаркого костра. Маноля Гуцуляк, ставший правой рукой Котовского, притащил два бочонка темного виноградного вина, на радостях зажарили свиной окорок и нежную телячью ногу. Шумно, вкусно, весело было в лесу, жизнь казалась собравшимся безмятежной, счастливой. Котовский, осушив в один прием полуторалитровый ковш вина, пообещал своим сподвижникам: «Так будет всегда!» И победно вытер рыжеватые, игриво вьющиеся усы.

Жизнь действительно была прекрасной, но, несмотря на романтическую приподнятость момента, на радостное настроение, в котором сейчас находились люди Котовского, забот было все-таки много. Предстоящий ночной мороз, о котором недвусмысленно предупредил багровый закат, – одна забота, скажем так, сиюминутная, кони, которых обязательно надо было достать, поскольку по заснеженному лесу передвигаться на своих двоих было очень сложно, – вторая забота, также требовалось добыть оружие, без которого всякое войско – это не войско, продукты, одежда, конспиративное жилье – все это заботы, заботы, заботы…

Все они свалились на голову атамана, все надо было решить. Чтобы не оказаться на бобах.

Два ограбления, совершенные Котовским первого декабря, остались в бессарабском обществе практически незамеченными, словно бы их и не было, – кроме, наверное, семей купца Когана и помещика Дудниченко, – а вот то, что происходило потом, незамедлительно сделалось достоянием газет.

О Котовском, – фамилия его быстро просочилась в печать, словно бы кто-то был в этом заинтересован, – начали писать. Писали левые, правые, центристы, анархисты, бундовцы, националисты, монархисты, социалисты, гимназисты-революционеры, все, кто хоть немного был знаком с сочинительством, мог оперировать словами и награждать героев участившихся ограблений разными сочными эпитетами.

Из Иванчского леса Котовский перебрался в Бардарский – более густой, более спокойный и близкий душе, что ли. Григорий Иванович сделался героем публикаций едва ли не всех бессарабских газет, но больше всего материалов о нем давали такие издания, как «Бессарабская жизнь», «Друг», «Бессарабец». Именно с их страниц пошла молва о «бессарабском Робин Гуде», который действовал ловко и бесстрашно, изобретательно, всегда появлялся в тех местах, где его не ждали, водил за нос полицию и помещичьих охранников, а чиновникам, творящим беспредел, и владельцам земель, не спешившим рассчитаться со своими батраками, бросал прямо в лицо такие фразы, что те делались бумажно-белыми от испуга. Информация насчет того, что где происходит и кто виноват, у него всегда имелась самая свежая, получал он ее быстрее, чем самые популярные бессарабские газеты.

В декабре девятьсот пятого года группа Котовского совершила двенадцать «экспроприаций», взяла пару мешков денег, не меньше, значительную часть из них раздала беднякам, у которых не то, чтобы хлеба – даже соломы, чтобы кинуть на язык, да пожевать ее, как корова, не было; про себя котовцы, конечно, тоже не забыли.

Котовский называл подопечных «черноморцами». Почему именно черноморцы, никто не знал, понять не мог, но тем не менее это прозвище прижилось.

Как-то вечером, у костра Гуцуляк спросил у Котовского:

– Скажи, Григорий Иванович, а кто такой Робин Гуд?

– Это был сильный, справедливый человек, который отнимал деньги у богатых и раздавал их бедным.

– А-а-а… Теперь понятно, почему про нас в газетах так пишут, – задумчиво протянул Гуцуляк.

– Ну, если еще понятнее, то про Васыля Чумака ты слышал?

– Было дело, слышал.

– Чумак – это тоже Робин Гуд, ежели хочешь.

Чумак молдаванам был известен хорошо, его знали в каждом бедном доме, – один из самых блистательных и справедливых людей прошлого…

– Чумак – это хорошо, мы вроде бы тоже, как Чумаки.

– Что касается меня, то я, брат Маноля, больше люблю Дубровского. Это из Пушкина Александра Сергеича, он о нем весьма недурственно написал.

– Хороший человек был Дубровский?

– Очень хороший. – Котовский подкинул в огонь немного сушняка, пламя взвихрилось, сделалось ярким, словно в него сыпанули пороха. Гуцуляк выжидательно смотрел на атамана, думая, что тот скажет что-нибудь еще, но лицо Котовского сделалось задумчивым – он уже вырубился из разговора.

Совсем недалеко от костра, метрах в пятидесяти, в черной глубине леса тревожно и призывно заухала крупная ночная птица. Котовский поднял голову – точно ли это птица? А вдруг человек? Сжал глаза жестко, будто выискивал в черном пространстве врага, в следующую минуту успокоенно опустил голову: это была птица.

Конечно, слава разбойника, которую хотели припечатать к его имени, не была нужна совершенно, а вот слава Робин Гуда… Тут надо десяток раз крепко подумать, раз восемь примерить и раз пять взвесить, и только потом принимать решение. Робин Гуд, Робин Гуд…

Слава Робин Гуда – тоже, наверное, не то, честно говоря, Котовский хотел другой славы и, когда ему неожиданно приписали чужое ограбление (помещика Критского чуть ли не догола раздели гоп-стопники), возмутился невероятно, написал довольно колючее опровержение и отправил его в редакцию «Бессарабской жизни». Газета это опровержение опубликовала, текст опровержения привлек внимание не только читателей-молдаван, но и одесситов, украинцев, русских, вырезки в своих карманах носили даже неграмотные грузчики.

Фамилия Котовского стала известна на юге Российской империи, не просто известна, а очень широко: она была на устах дворников и городовых, экономок и извозчиков, пехотных офицеров и работяг из литейных мастерских, лесных объездчиков и служащих мелких контор.

Честно говоря, Котовского это раздражало, хотелось, чтобы его фамилию трепали поменьше, но что было, то было, и запретить людям говорить он никак не мог.

Налеты налетами, заботы заботами, передвижения по лесам передвижениями – главное, не сбить ноги о какую-нибудь корягу, но вот странная вещь: встав во главе ватаги, Котовский начал больше читать. Хорошая книга стала для него такой же желанной добычей, как и туго набитый кошелек… Читал Толстого и Байрона, Чехова и Бальзака, Достоевского и Вольтера, Уайльда и Монтеня, Гумбольдта и Монтескье. В книгах он искал ответ на вопрос: что есть человек? Или кто он есть?

И чем больше читал, тем меньше находил ответов на этот вопрос, вот ведь как. Человек – существо сложное, запутанное, загадочное, вызывает грустную улыбку и заставляет размышлять еще больше: кто же все-таки он есть?

В январе девятьсот шестого года Котовский перенес свою базу из Бардарского леса назад в Иванчский: тут недалеко все-таки находилась большая дорога, широкий тракт, а Котовскому без большой дороги никак нельзя, на тропинках, да узких проселках тесно, там даже дышать нечем. Да и к Кишиневу Иванчский лес был ближе, чем Бардарский, – околица города, деревянные домишки мещан располагались уже в Иванчском лесу, среди птичьих гнезд, а лисы и зайцы вообще заходили в дома к людям, как в свои собственные.

В Кишиневе Котовский снял пару больших квартир, чтобы ватаге было где расположиться, обзавелся гардеробом из восьми костюмов. Тут имелись и два смокинга, в которых богатый человек обычно выходит в свет – в театр или в ресторацию с любимой женщиной, и офицерский мундир с аксельбантами выпускника Академии Генерального штаба, и стихирь православного священника, и одежда знатного охотника, сшитая из замши… Обзавелся Котовский и собственным выездом – парой ухоженных лошадей, лакированным фаэтоном, на козлы сажал кучера в шелковом котелке – обычно эту роль исполнял Прокопий Демьянишин.

Лихо носясь по кишиневским улицам, Прокопий не только по-пистолетному громко щелкал кнутом, но и давил на каучуковую автомобильную грушу, прилаженную к облучку, – движение фаэтона сопровождал выразительный коровий рев. Ну никак не мог Григорий Иванович обойтись без маскарада!

А с другой стороны, каждый такой его выезд в Кишинев становился известен: народ с удовольствием смаковал детали налетов Котовского на дома богатых людей, истории эти передавались от человека к человеку, обрастали подробностями, которых на деле не было, фигура главного героя тех событий обретала романтические очертания, на глазах превращалась в легенду.

Часть денег Котовский по-прежнему раздавал, завел даже специальный блокнот, в котором отмечал, кому сколько рублей выдал; фамилии, конечно, не записывал, но сам факт отмечал обязательно, и эти робингудовские поощрения потом в народе помнили долго, о них чуть ли не песни складывали.

Кому-то он совал красный червонец на приобретение двух телят, кому-то сумму побольше – на покупку коня, кому-то – поправить прохудившуюся крышу, иначе семья может вообще остаться без дома, а кому-то просто на похмелье.

В общем, всякое бывало…

Имя Котовского сделалось популярным.

Количество полицейских, пытавшихся в ту далекую пору вычислить Котовского, напасть на его след, арестовать, сосчитать невозможно. Несколько сотен человек. На ноги были подняты все – и полицейские околотки малых городов, и большие жандармские соединения городов крупных, в состояние тщательного обнюхивания галош каждого нового человека были приведены сотни различных стукачей – дворников, чистильщиков сапог, продавцов зелени и пирожков с рук, леденцов с лотков, точильщиков ножей и ножниц, молочниц, мастеров по удалению спекшейся сажи из печных труб, водовозов и прочих сознательных граждан, которые имели хороший нюх и цепкие глаза.

С их помощью Котовский обязательно должен быть пойман, ему не уйти никак…

Был по полицейским околоткам разослан и портрет Котовского, из него следовало, что рост бессарабского Робин Гуда – два аршина и семь вершков (в переводе на современный язык 174 сантиметра), телосложение – плотное, физически развит очень хорошо, при ходьбе немного сутулится, но при этом походка его – «легкая и скорая». Волосы редкие, черные (скорее всего, все-таки темные, с веселой рыжинкой), на лбу – залысины. Глаза карие, усы аккуратно подстрижены, может появляться с бородой и без бороды. Под глазами – крохотные темные пятна. Голова круглая.

В числе особых примет было отмечено: левша. Стреляет обычно из двух пистолетов, причем стрелять, как правило, начинает с левой руки.

Чутье у Котовского успело выработаться тонкое, опасность он ощущает издалека, за километр, как говорят в таких случаях, но молодой атаман ощущал запах дыма и дух смазки, которой были обихожены жандармские наганы, за много километров. Так что великолепным чутьем своим, кожей, корнями волос, лопатками он ощущал опасность загодя, потом подпускал к себе: вот она, уже рядом находится, обкладывает…

Другой бы озаботился, лег на дно, распустил боевиков, – плевать, что привык к ним, как к родным братьям, – затих бы на полгода, но только не Котовский, он был слеплен из другого материала. И обожжен по-иному. И обработан хорошо – ветрами, водой, ночным холодом, опасностью, дружбой преданных людей, – испытан в разных технологических режимах, словом.

До сих пор в молдавских селах живы легенды, которые передаются из одного поколения в другое уже более ста лет.

Известный писатель середины прошлого века Владимир Шмерлинг, которого считают первым биографом Котовского, в свое время собрал эти легенды. В частности, он записал, например, рассказ одного возчика по фамилии Дубоссарский.

…День тот был вьюжный, здорово подмораживало, когда несколько женщин, у которых дома в селе закончились деньги и детишки кричали от голода, решили поехать в Кишинев за пенсией.

Сильно мело, в открытых местах хвосты снега, наползшие на дорогу, поднимались высоко, до полуметра, превратились в настоящие пороги, твердые, как камень, хоть топором сквозь них прорубайся, жестокий ветер проникал сквозь любую плотную одежду, просаживал клиенток возчика до костей – те только зубами стучали от холода, мороз прихватывал им то носы, то щеки, то подбородки – озябшие бабы только вскрикивали от боли либо онемения…

Дубоссарский думал, что они попросят повернуть назад, отложат поездку хотя бы на сутки, но, видать, у тех не было такой возможности – безденежье совсем подперло, поэтому женщины лишь кутались в одежду и ждали, когда появятся домишки кишиневской окраины.

Неожиданно из густых охлестов снега возник верховой. Остановился. Это был Котовский, возчик знал его в лицо.

– Куда это вы в такую погоду нацелились? – спросил Котовский. – Мороз же!

– За пенсией, – постукивая зубами от холода, сообщила одна из баб.

Котовский не выдержал, хмыкнул.

– И велика ли пенсия? Сколько получать придется?

– Пять рублей, – услышал он ответ.

Покачав удрученно головой, Котовский хмыкнул снова, достал из кармана кошелек – «лопатник», как было принято говорить в ту пору, – и выдал каждой женщине по «синенькой» – пятирублевой кредитке.

– А тебе, друг любезный, вот гонорар, – Котовский также выдал возчику пятерку, – разворачивай оглобли в обратную сторону и развези женщин по домам, каждую к крылечку, – велел он Дубоссарскому, – нечего им морозиться.

Дубоссарский так и поступил. Потом долго рассказывал землякам эту историю…

В трех городах – Кишиневе, Бельцах и Оргееве в худые годы неимущие студенты-бессарабцы каждый месяц получали конверты с деньгами. Отправлял эти «письма счастья» неизвестный благодетель.

Впрочем, для студентов он не был неизвестным, молодые люди знали, кто это, и при случае старались рассказывать своим знакомым о «славном человеке Котовском»…

В Кишиневе помощником пристава третьего участка служил человек очень шустрый, пронырливый, все замечающий – ни одна мелочь не проходила мимо его глаза, засекал он все, – по фамилии Зильберг.

Он был первым полицейским, которому удалось выследить Котовского, но когда он беззвучно проник в квартиру, где по точным сведениям стукача скрывался разбойник, и замер у двери, чтобы немного оглядеться, прислушаться к опасной тишине, то неожиданно ощутил прикосновение холодной стали к виску.

Скосил глаза вбок и почувствовал страх, – даже колени задрожали от неожиданности, а во рту сделалось сухо и горько, словно бы на язык ему сыпанули молотого перца. Даже слезы полились из-под век. Вот тебе и захватил Котовского врасплох…

– Ну что, душа любезный, – исковеркал правильную речь Котовский, – молись! Отслужил ты свое на царя-батюшку. Похоронят тебя за казенный счет. Даже выпивку тебе за казенный счет поставят… Чуешь, долгоносый?

Зильберг всхлипнул и хлопнулся на колени.

– Батюшка родненький, пощади! – проныл он.

– А зачем? – спокойно, беспечным тоном поинтересовался Котовский.

– Что зачем? – у Зильберга невольно застучали зубы.

– Зачем щадить-то тебя? – Котовский недоуменно приподнял одно плечо. Произнес озадаченно: – Не нахожу для этого никаких оснований.

Считал Зильберг, что Котовскому прихлопнуть человека – все равно, что щелкнуть муху газеткой: шлеп – и от мухи останутся только одни лапки. Да еще крылышки, может быть. Страшно сделалось Зильбергу, он закрутил голевой болезненно, выворачивая из воротника шею.

– Гы-ы-ы-ы… – Зильберг заерзал коленями по полу, захлюпал носом, будто простуженный, ноздри ему, похоже, заткнуло пробками, дышать сделалось трудно. – Не стреляйте в меня, – попросил он Котовского, – я вам еще пригожусь.

– Пригодишься? – Котовский недоуменно сморщил лоб. – Это каким же боком? У пристава из-под носа уволокешь стакан с чаем? Или набьешь в его пахитоски куриного помета?

– Я пригожусь вам, вот увидите, ваше высокоблагородие… Попомните мое слово.

– Никогда не был их высокоблагородием, – сказал Котовский перетрухнувшему полицейскому, – и что важно – никогда не буду.

– Но я все равно пригожусь вам, даже если вы не будете высокоблагородием…

Подумав немного, Котовский отвел пистолетное дуло от головы незадачливого помощника пристава.

– Ладно, допустим, я тебе верю, – неторопливо проговорил Котовский, – но, если обманешь меня хотя бы в малой малости, будешь жалеть, что родился на белый свет.

– Не обману, точно не обману… – зачастил Зильберг и перекрестился.

Котовский удивленно вскинул одну бровь: этот деятель с ярко выраженными чертами лица – православный? Крещеный? Это хорошо, что он крещеный. Обманывать меньше будет.

Котовский засунул пистолет за пояс, расправил ремень.

– От тебя, душа любезный, мне нужно только одно, – сказал он, – чтобы я знал все, что полиция затевает против меня. Понятно?

– Понятно, понятно, – поспешно закивал Зильберг, – все буду делать в лучшем виде.

Поведение помощника пристава было суматошным, нервным, руки дрожали, лицо тоже тряслось. Котовский подумал, что другой на его месте, не задумываясь, пристрелил бы этого деятеля: нет человека – и забот никаких нет. И угрозы тоже нет.

Он снова взвел курок пистолета и, выдернув его из-за пояса, ткнул стволом в голову Зильберга.

– Вы же обещали, – захныкал тот, – обещали, что не будете меня убивать…

– Не бойся, шкура, убивать я тебя действительно не буду. Но знай одно – если где-нибудь споткнешься, и я это засеку, – пара дырок тебе в голове обеспечена. Ясно?

Помощник пристава был понятливый, он покорно закивал тяжелой, потной от ощущения близкой опасности головой.

Отпустив полицейского, Котовский поспешно покинул квартиру – береженого Бог бережет, мало ли что у этого деятеля с жидким аксельбантиком на плече может быть в мозгу. Лучше перестраховаться и потом, чуть позже, проверить, не сидит ли кто во дворе в поленнице, замаскировавшись пилеными чурками, засекает, кто приходит в гости к Котовскому, а тип, засевший на противоположной стороне, ковыряет щепочкой в зубах и ждет, когда появится, допустим, Маноля Гуцуляк или Захарий Гроссу?

Конечно, Зильберг трясся совершенно напрасно, впустую стучал зубами и мокрил простудной жидкостью пол: за свою короткую жизнь Котовский не убил еще ни одного человека и убивать не собирался – не в его это характере. И не в его принципах…

Проверка Зильберга дала положительный результат – похоже, помощник пристава третьего участка решил действительно честно поработать на «адского атамана», как кишиневские издания начали в те дни величать Григория Ивановича, – придумали ведь, раньше до такого не додумывались, – трижды подряд сообщил о полицейских засадах, в которых были задействованы не только полицейские и жандармские силы, но и едва ли не целиком караульная рота кишиневского военного коменданта.

Полицейских и жандармов Котовский не боялся, но вот когда речь заходила о солдатах, внутри у него возникал холод: водить за нос и укладывать штабелями в грязь да в конский навоз ребят, которые, может быть, и призваны-то из его родных мест, из Ганчешт или со станции Кайнары, было жалко. Не заслужили такого обращении земляки. Котовский морщился, да накручивал на пистолетный шомпол кончики усов.

После трех проверок он начал относиться к Зильбергу, что называется, теплее, – с большим доверием.

А Зильберг старался, очень старался. По части «адского атамана» у него имелся свой план. Если все получится как надо, то карман у Зильберга оттопырится очень приметно. От купюр крупного достоинства. И на хлеб с маслом тогда будут у помощника пристава деньги, и на икру паюсную, и на мармелад душистый производства московской фабрики Эйнема, и на божественный парижский парфюм «о де колон»[1].

А пока Зильберг ждал, старался как можно ближе подойти к Котовскому, узнать адреса всех конспиративных квартир атамана. Знал же он пока лишь половину – это первое, и второе – Зильбергу было важно вычислить квартиры, где Котовский бывает чаще всего.

Поскольку «время икс» еще не наступило, Зильберг демонстрировал свою преданность Котовскому – безграничную, можно сказать, «до гроба», как принято у стоп-гопников… А Григорий Иванович оказался очень доверчивым, помощник пристава даже не предполагал, что матерый разбойник может быть таким…

В конце концов Зильберг произвел кое-какие подсчеты и пришел к выводу: пора хлопнуть по мухе туго скатанной газетой и сделать это в квартире в доме номер десять по улице Куприяновской…

Стоял ветреный день восемнадцатого февраля одна тысяча девятьсот шестого года.

Мелкий снег одеревянел, гулко хрустел под ногами, будто был слеплен из мерзлых коровьих лепешек, колючий пар, вырывающийся изо рта, прилипал к губам и вообще пытался втянуться назад, из-за жидких замороченных облачков робко выглядывало синюшное февральское солнце, совершенно не знающее, что такое свет и тепло.

Холод пробивал до костей.

В семь тридцать утра Зильберг засек Котовского – тот появился в квартире на Куприяновской: подъехал на пролетке, но свет зажигать не стал, а, сбросив с себя одежду, сразу же завалился спать.

Не удержался Зильберг, довольно потер руки:

– Й-йесть! Осталось только захлопнуть клетку.

Силы на Куприяновскую улицу были стянуты изрядные – мышь не проскочит.

В общем, Котовскому не уйти. Жандармские головы разве что из труб соседних домов не выглядывали, а так они были везде, торчали, словно тыквы на плетнях в урожайный год, куда ни кинь взгляд – всюду тыквы, тыквы, тыквы… Хорошо, время зимнее на дворе стоит, – ничего не видно, темень, – Котовский не обнаружил некоторых очень заметных вещей.

Но и заходить в дом к Котовскому облава боялась – изуродует ведь всех. Если не пулями, то кулаками.

А ловкостью и силой Котовский обладал редкостными, в борьбе мог уложить на земле рядком до полуроты солдат, – такая слава шла об этом человеке, и шустрый помощник пристава это знал.

– Что делать будем? – обратился к Зильбергу пехотный поручик. – Бандит в доме, чего ждать-то, а? Может, начнем штурм?

– Не будет никакого штурма, – покачал головой Зильберг, – не надо. Возьмем тихо, комариного писка никто не услышит.

– Это как? – поинтересовался поручик.

– Когда Котовский выйдет из дома, навалимся на него с перевесом, хорошим числом, руки скрутим, вот и все.

Поручик задумчиво приподнял одно плечо, потом другое, пошмыгал носом и отошел в сторону: никакой многомудрый козел не поймет этих полицейских. Действовали бы сами, не привлекая солдат – наверняка для всех лучше было бы. А быть у них в пристяжных – штука противная.

В конце концов так и поступили, как велел этот полицейский пшют: брали Котовского, когда тот, ни о чем не подозревая, вышел из дома, – даже оглядеться не успел, как на него с воем, толкаясь, мешая друг другу, словно полчище саранчи, налетели полицейские, жандармы, солдаты. Натянули на руки пеньковую веревку.

Котовский не сопротивлялся – понял, что бесполезно, только набычился угрюмо, уперся ногами в крыльцо, чтобы не завалили, да головой иногда крутил.

Увидев Зильберга, предупредил его:

– Тебе это даром не пройдет, Иуда!

Помощник пристава нервно вздернул голову.

– Прошу мне не угрожать!

В ответ – грустная усмешка Котовского: не разглядел он этого человека, не понял, что у него внутри, ошибся, думал, что все вопросы решают деньги, но денег Зильбергу оказалось мало…

Зильберг знал, что делал, – за Котовского он получил хороший куш из казны полицейского управления – две новеньких, вкусно хрустящих пятисотрублевых кредитки.

В доме номер девять на улице Куприянова до самого вечера проходил обыск: полицейские думали, что найдут здесь и оружие, и патроны, и взрывчатку, и нелегальную марксистскую литературу, которой начал увлекаться Котовский, и естественно, деньги – большие суммы денег, богатство купцов и помещиков, которых в последнее время так усердно тряс Григорий Иванович – несколько месяцев потратил на это.

Увы, не нашли. Вот что оказалось в результате в их руках: записная книжка, из которой мало чего можно было понять, новенькая театральная маска, свисток и четыре рубля двадцать пять копеек наличности: мятая трешка, рубль и две потертые серебряные монеты – гривенник и пятиалтынный, десять и пятнадцать копеек.

Зильберг чуть на потолок не полез, увидев, насколько мал его улов, уже вцепился руками в портьеру и занес ногу, и если бы не пехотный поручик, отогнавший помощника пристава в сторону едкими словами, то Зильберг, может быть, и вскарабкался на потолок.

Котовский с усмешкой посмотрел на Зильберга и, качнув головой, произнес многозначительную фразу:

– У вас все впереди… Как у царя Соломона.

Восемнадцатого же февраля, во второй половине дня, были арестованы и закованы в кандалы помощники Григория Ивановича Прокопий Демьянишин и Игнатий Пушкарев, были задержаны также хозяйки двух конспиративных квартир Акулина Жосан и Ирина Бессараб. Словом, обкладывали Котовского плотно, обстоятельно, умело.

Вскоре список арестованных увеличился.

– Мы теперь не только города, но и леса почистим, – пообещал Зильберг, – там теперь даже мыши будут жить с печатями полицейского управления на хвостах… Понятно?

– Слепой сказал посмотрим, – угрюмо проговорил в ответ Котовский, потом неожиданно хмыкнул: он знал нечто такое, о чем не подозревал Зильберг.

Кишиневская тюрьма, схожая с крепостью поры крестоносцев, была уже известна Котовскому, – прошлый «заход» даром не прошел, – так хорошо известна, что иногда на воле, в лесу, даже снилась и, случалось, утром Григорий Иванович иногда просыпался с ощущением некой застарелой оскомины.

Видать, недаром она снилась Котовскому, раз он вновь очутился здесь, в этих темных, пропахших бедой, грязью и мышами помещениях…

Котовского вызывали на допросы, но говорил он мало, в основном отмалчивался, а следователи – их было несколько, один сменял другого, – его особо и не трясли, что-то сдерживало их, и Котовский невольно усмехался, понимал, в чем дело: следователи боялись его…

Тем временем Кишиневская тюрьма взбунтовалась. Она не была исключением из ряда других тюрем: беспорядки возникали то в одной губернии, то в другой, в Москве рабочие, например, разобрали мостовую, чтобы пустить ее на камни, и преуспели в этом – камнями отражали нападение целых рот солдат, и это у них получилось.

В темные майские дни шестьдесят человек заключенных Кишиневской тюрьмы объявили голодовку, эта голодовка и стала отправной точкой бунта, в результате которого многие тюремные надзиратели очутились в камерах, на арестантских местах, в камере оказался даже помощник начальника тюрьмы Гаденко, связанный веревкой. Все произошло быстро, сделано было ловко, умело, еще немного – и заключенные оказались бы на воле, за воротами…

Но не смогли они пробиться за ворота. Позже никто даже сказать точно не мог, почему именно. Далекая молва, проникшая в наше время из той задымленной, затуманенной поры в наши дни, преподносит, – словно на блюдечке, – имена двух провокаторов, предавших Котовского. Другие, например, считают, что дело в неких нетерпеливых уголовниках, которые, оказавшись рядом со свободой, не выдержали, полезли на тюремные стены, и их засекла конная стража, патрулировавшая примыкавшие к «зиндану» улицы.

Полицейского и жандармского народа мигом набежало столько, что не только арестант или бедная голохвостая мышь могли проскочить – даже таракан не мог бы проскользнуть.

Бегунов поснимали со стен и загнали назад в камеры. В камере очутился и Котовский, вооруженный двумя старыми «трофейными» револьверами, отнятыми у надзирателей. Понимая, что до него попытаются добраться особо, Котовский заперся в камере и посчитал, сколько патронов утоплено в барабанах его древних стволов.

Получалось немного, но на то, чтобы заставить болезненно сморщиться десяток полицейских, хватит с лихвой.

– А нам больше и не надо, – сказал Котовский, дунул вначале в один ствол, как в свисток, затем в другой.

Сунуться в камеру к Котовскому полицейские побоялись – слишком уж грозная слава плыла за этим человеком по тюремным коридорам, – поэтому по совету властей решили провести с ним переговоры.

Проводить переговоры с Котовским приехал заместитель губернатора Кнолль. Лично решил познакомиться с человеком, чья слава была в полсотни раз звонче славы губернаторского зама. Лицо у высокого чиновника было сухим, бесстрастным, по нему ничего нельзя было угадать, – все мысли надежно запечатаны, ни одного светлого пятна, ни одной слабинки на темной, сухой коже, ни одной живой жилки.

Действовал вице-губернатор аккуратно, движения у него были тихими, ласковыми, чужими, будто он и не в тюрьму приехал, а в показательное помещичье хозяйство, где на кукурузных стеблях выращивают сливы величиной с яблоко, а заросли крапивы сводят на нет грядками ядреной сладкой клубники.

Как ни странно, он очень быстро уговорил Котовского сдать древние револьверы. Григорий Иванович даже удивился этому – весьма скорым оказался губернский чиновник, такому только воробьев по полю гонять: очень быстро переловит серых потребителей зерна, с которыми борются все бессарабские помещики – к сожалению, безуспешно.

Хоть и пообещал Кнолль поблажки заключенным и Котовскому в первую очередь, а своего обещания он не сдержал. Скорее, наоборот – Котовского скрутили и перевели в главную башню тюрьмы, в камеру-одиночку, которую надзиратели называли «железной». В ней всегда, даже в лютую кишиневскую жару было холодно, мозжило кости, остывала кровь; убежать из башни, – а «железная» камера находилась на высоте шестиэтажного дома, – не было никакой возможности.

Власти пришли к выводу, что Котовский, несмотря на пребывание в «железной» камере, обязательно попытается убежать, только не знали, когда, как, где, с кем, поэтому Кнолль не мудрствуя лукаво приказал начальнику тюрьмы:

– Приставьте к этому бандиту отдельного охранника и отдельного надзирателя.

– Да никуда он не убежит, ваше высокопревосходительство, – убежденно произнес начальник тюрьмы, человек тучный и в силу своей комплекции, благодушный.

– Я лучше знаю, убежит он или не убежит, – сухо проговорил Кнолль и недовольно поморщился.

Режим у Котовского был жесткий – он находился в полной изоляции, в каменной тишине, от которой по коже ползли мурашики, – сюда, на верхотуру, даже городские звуки не долетали, – прогулка во дворе раз в сутки, на пятнадцать минут, также в полном одиночестве.

Все было нацелено на то, чтобы сломить этого человека.

Никого рядом нет, только за спиной натуженно сопит надзиратель, да в макушках деревьев возбужденно каркают одуревшие от жары вороны. Воздух тяжелый, обваривающий, дышать нечем…

Сидя в башне, Котовский усиленно занимался гимнастикой, нагрузку давал себе максимальную, кости только трещали, да тело покрывалось таким потом, будто Григорий Иванович попал под струю воды…

Мышцы у него сделались такие, что по твердости не уступали железу, вызывали удивление у надзирателей – Котовский легко рвал лошадиные подковы и стальные скобы от дверей, пальцами вытаскивал гвозди из досок, – в общем, показывал чудеса, что только увеличивало его славу: о легендарном кишиневском узнике знали не только в Кишиневе, но и в Одессе, Киеве, Могилеве-Подольском, Унгенах… Наверняка докатывались разные сведения о нем и до Москвы с Петербургом.

Несмотря на колпак, под которым сидел Котовский, он все-таки умудрился бежать: выбрал момент, сломал скобы двери у своей камеры и очутился в коридоре. Оттуда через окно перемахнул на чердак башни, с чердака спустился во внутренний двор тюрьмы (высота, между прочим, такая, что и голова могла закружиться, могли отказать и руки), из внутреннего двора в мастерские, – причем прошел мимо поста надзирателей, – те даже физиономий не повернули в его сторону, приняли Котовского за обычного работягу, с которого в порядке поощрения сняли кандалы, – и был таков.

Произошло это тридцать первого августа девятьсот шестого года.

Шум поднялся невероятный. На поимки Котовского были подняты силы всего юга России, секретные циркуляры разосланы во все места, где мог появиться беглец, даже в город Тобольск (зачем, спрашивается?), но след Котовского простыл, он словно бы сквозь землю провалился.

В домах сестер Котовского Елены и Софьи были выставлены круглосуточные засады, беглеца ждали, но – бесполезно.

Газеты каждый день публиковали материалы о беглеце, в конце концов они сообщили, что Котовский покинул территорию Российской империи, пересек русско-австрийскую границу и исчез окончательно – в общем, ищи его теперь, свищи.

Но пристав второго участка Хаджи-Коли, которому поручили вести дело Котовского, имел на этот счет другое мнение. Газет о приключениях беглеца он не читал принципиально, более того – считал это занятие вредным, был пристав человеком въедливым, умным, начальство ценило его высоко.

Он нюхом чуял, что Котовский никуда не уезжал, находится здесь, в Кишиневе, лежит где-то на дне, пьет сладкое домашнее вино и посмеивается про себя: хорошую же шумиху он организовал, полицейские все свои перья растеряли, разыскивая его, скоро вообще останутся с голыми пупками и пупырчатыми гузками.

Хаджи-Коли высчитал все точно: Котовский город не покидал (все это время он находился в доме номер двадцать по Гончарной улице)… На след его надо было наткнуться обязательно, нащупать его. Не может быть, чтобы никто ничего не знал о Котовском.

И пристав решил повнимательнее присмотреться к людям, которые в недавнем прошлом были близки к Котовскому. Как всегда, деньги решили все: Григория Ивановича сдал, даже глазом не моргнув, боевик-эсер Еремчий.

Впрочем, конкретно номер дома, где находился Котовский, Еремчий не знал, а вот район указал, пальцем даже потыкал в карту:

– Здесь он находится… Здесь!

Хаджи-Коли поприкидывал, как вести слепой поиск, и принял единственно верное решение: начал патрулировать район. Причем делал это не в одиночку, а брал с собою трех увешанных оружием, громыхающих саблями городовых и двух агентов в штатском.

Чутье подсказывало приставу – он обязательно встретит Котовского. А когда встретит, то важно будет не упустить его. Больше ничего не надо. Не то очень уж клиент опасный. И шустрый – может проскочить не только между двумя руками, но и между двумя пальцами. Несмотря на свою солидную комплекцию.

Приставу второго участка повезло – в конце сентября, в разгар теплого солнечного дня, Хаджи-Коли нос к носу столкнулся с Котовским на многолюдной Тиобашевской улице. Хаджи-Коли даже онемел, едва не врезавшись на ходу в человека, которого изучил настолько хорошо, что чуть ли не каждую ночь видел его во сне, разговаривал с ним, гнался по темным кишиневским улицам, когда тот решил удрать, палил в беглеца из револьвера и отчаянно ругался на всех языках сразу, которые знал – русском, татарском, молдавском, добавлял еще еврейские слова… В общем, тот еще был полиглот.

Увидев Котовского, полицейский пристав, наряженный в костюм из модной голубой рогожки, вскинулся, будто подучил удар в солнечное сплетение, изо рта у него невольно вывалилось восклицание, похожее на горячую кособокую лепешку:

– Опля!

Хоть и был пристав наряжен в штатское, а Котовский мигом угадал, кто это, и выставил перед собой на манер ружья с примкнутым к стволу штыком трость. По тому, как побледнел Хаджи-Коли, было понятно: испугался здорово.

Это хорошо, это – выигранные секунды. Котовский молча отпрыгнул в сторону, всадился плечом в густой куст акатника[2], облепленный белесой поденкой, и в ту же секунду услышал тонкий резкий крик Хаджи-Коли:

– Стреляйте в него! Это – Котовский!

Сопровождение пристава не растерялось, настороженно озиравшиеся полицейские немедленно открыли частый огонь. Били на поражение. Котовский понял: не уйти. В это мгновение одна из пуль пробила на нем пиджак и обожгла плечо.

«Ранен, – мелькнула в голове Котовского неверящая мысль. – Эти деятели готовы половину Кишинева перестрелять».

Оружия у Котовского не было, он так и не научился стрелять в людей, не мог преодолеть в себе некий барьер, останавливающий его, да и всему Кишиневу было известно высказывание Котовского, широко растиражированное в газетах: «Я не убил ни одного человека в городе…» И в деревне тоже. И если при нем окажется пистолет, то это еще не означает, что в нем будут патроны.

Неужели до полиции не дошли его слова о том, что он не стреляет в людей, почему же они палят по нему как хотят?

– Стреляйте, стреляйте! – продолжал вопить пристав. Сам он не стрелял – не мог вытащить из-под мышки застрявший револьвер – огромный, убойный, рукояткой такого мастодонта хорошо колоть грецкие орехи: ни одна скорлупа не выдержит удара, даже самая толстая, даже если она будет отлита из железа. – Стреляйте! – Хаджи-Коли прыгал на одном месте, вертелся, словно петух, по-птичьи заполошно размахивал руками и кричал. Голос у него находился на исходе, еще немного – и он угаснет.

Котовский рванулся ко второй гряде плотного, словно бы вырубленного из дерева акатника, всадился в жесткие пружинистые ветки и почти одолел гряду, когда его достала вторая пуля. Она попала в ногу.

Боль была резкая – свинец зацепил какой-то нерв, окончание, на которое замыкается боль, – Котовский стиснул зубы, чтобы не закричать. Согнулся, уходя вниз, под акатниковую гряду и неожиданно там, среди корней, увидел потный нос и круглые испуганные глаза. Это был один из полицейских. В руке он держал новенький наган.

– Руки вверх! – просипел полицейский.

Голос был сдавленный, загнанный внутрь глотки, Котовский понял: если он сейчас не поднимет руки, этот шут гороховый выстрелит в него – от страха полицейский потерял остатки соображения.

– Тихо, тихо, почтеннейший, – хриплым тоном пробормотал Котовский. – Не видишь, что ли, я ранен, руки не могу поднять?

Руки он, конечно, поднять мог, и левую, и правую, и даже сделать какое-нибудь упражнение – это тоже мог, но слишком было противно – поднимать руки, а если точнее – сдаваться. Сдаваться Котовский не привык, его буквально выворачивало наизнанку от брезгливости, когда он видел людей, поднимающих руки. Уж лучше пустить себе пулю в висок или прыгнуть с крутой высокой стенки вниз, чем кому-то сдаться.

Полицейский поводил большим, схожим с крупной породистой морковкой носом из стороны в сторону, приподнял над землей костистый зад и засипел дыряво:

– Сюда! Сю-юда! Он здесь! – но в следующее мгновение поперхнулся: Котовский исчез.

Полицейский икнул изумленно, закрутил головой: не может быть, чтобы такой большой дядя мог бесследно раствориться в воздухе, но что было, то было.

Подручные Хаджи-Коли оборвали все листья на акатнике, обломали сухие ветки, подмели несколько кучек сора, но Котовского не обнаружили. Тот исчез способом совершенно сказочным, колдовским, растаял с пулей в ноге.

Объявился Котовский на квартире давних своих друзей Прусаковых. Ему перебинтовали ногу, обработали йодом и травяными мазями обожженное плечо, напоили чаем и… уложили спать.

Надо заметить, что несмотря на раны, Котовский прекрасно отдохнул и быстро пришел в себя. Прусаковы были готовы оставить его в доме надолго, но Котовский заторопился – надо было разобраться в том, что произошло.

Очень скоро он покинул гостеприимный дом Прусаковых и вернулся на прежнюю свою квартиру. А Хаджи-Коли – опытный, настырный, умеющий анализировать происходившее и в груде мелочей находить крупное, держал под прицелом весь район. Полицейских, и переодетых, и в форме, нагнал много – воробей не пролетит, обязательно зацепится.

И все равно он не нашел бы Котовского, если бы не эсер-провокатор: Еремчии сыграл свою подлую роль до конца. На этот раз он узнал точный адрес дома, где скрывался Григорий Иванович и передал его приставу. Тот окружил нужный дом тройным кольцом.

Котовский попробовал уйти – выпрыгнул из окна, перепрыгнул через забор и очутился в соседнем дворе. Но уйти ему не удалось: двор оказался забит полицейскими.

Едва он метнулся к воротам, как на него обрушился удар винтовочного приклада. Жестокая боль пробила раненое плечо, Котовский застонал, ткнулся лицом в доски забора и в кровь разодрал себе лицо.

– М-м-м, с-суки, что же вы делаете? – простонал он обожженно, увидел, что кровь из рукава закапала на землю и мелкие рисунчатые листья акатника, похожие на гороховые метелки. Акатник в Кишиневе, как и в Одессе, рос везде. Котовский стиснул зубы.

Через мгновение на него обрушились еще два удара прикладом.

Воздух перед ним порозовел, заклубился, будто вода, вылетающая из-под пароходного винта, Котовский, чувствуя, что сейчас упадет, протестующе помотал головой: не-ет!

Он удержался на ногах.

В следующий миг к нему подскочил Хаджи-Коли, сунул в висок холодный револьверный ствол: научился-таки выдергивать свою неуклюжую пушку из-под мышки.

– Вот ты и попался окончательно, – торжествующе проговорил полицейский пристав.

Котовский нашел в себе силы усмехнуться.

– Еще не вечер, – проговорил он.

– Не делай неловких движений, – предупредил пристав. – Одно резкое движение – и я срежу тебе половину головы. – Ходжи-Коли вытянул шею и прокричал своим подопечным: – Пролетку сюда… Живо!

Несмотря на то, что Котовский имел уже две раны, Хаджи-Коли угрожающе выпалил ему в лицо:

– Руки! Для тебя есть вот что, – он выдернул из-за пазухи облегченные плоские кандалы, похожие на два обруча. – Заморская штучка… – пристав побряцал кандалами перед лицом Котовского, – те, кто носил – хвалят. А ну, руки!

Котовский протянул к нему руки. Обе ладони были в крови. Хаджи-Коли ловко застегнул на запястьях пленника замки «заморской штучки» и только после этого, почесав концом револьверного ствола усы, засунул оружие под мышку, в кобуру.

Так Котовский снова очутился в тюрьме, в одиночной камере. Очень скоро он пришел в себя, залечил раны, со смутной надеждой начал посматривать на дразняще яркий свет, проникающий в узкую крепостную бойницу его камеры, заменявшую окно.

За стенами тюрьмы бесновалось солнце – на пороге была весна, оглушающе громко пели птицы, на деревьях набухали крупные почки – через несколько дней Кишинев захлестнет зеленый взрыв.

Все мысли Котовского были о воле: скорее туда, за пределы этих мрачных стен, на чистый воздух… Григорий Иванович начал готовиться к очередному побегу.

В один из теплых весенних дней Котовскому в камеру передали два новеньких, в заводской смазке браунинга, отдельно должны были передать патроны, но не успели – на Котовского донесли. Ох, уж эта, присущая не только России многонациональная тяга к доносительству, иного гражданина хлебом не корми – дай только возможность на кого-нибудь настучать! Котовский много раз сталкивался с этим необъяснимым явлением, пытался понять его, но так и не понял…

В камеру к Григорию Ивановичу ворвались надзиратели – даже дышать в тесном помещении сделалось нечем, – девять человек. И хотя в камере схоронок, потайных мест было мало, но все равно надзиратели потратили не менее полутора часов, прежде чем нашли браунинги.

– Ха! – цапнул сразу оба свертка помощник начальника тюрьмы Гаденко, вскинул их над собой: – Ха-ха!

На нем была темная форма, украшенная офицерскими погонами. На лице Гаденко возникла злорадная усмешка:

– Ха-ха-ха!

Котовский не сдержался, подмигнул бравому тюремному начальнику:

– Ха-ха!

Тот даже не засек издевки в смехе арестанта, так был обрадован и возбужден одновременно.

Убежать Котовский не успел: тринадцатого апреля девятьсот седьмого года его заковали в кандалы – тюремное начальство по-прежнему боялось, что Григорий Иванович сбежит, растает в воздухе, – и доставили в окружной суд.

Зал заседаний был переполнен – яблоку негде упасть, люди стояли в проходах, заполнили даже галерку, которая всегда бывала пуста: личность Котовского представляла для Кишинева большой интерес. Горожане приходили в суд просто посмотреть на него, улыбнуться подбадривающе, сцепить руки в дружеском пожатии, показать тем самым, что находятся на его стороне. Когда Котовский видел это, на душе у него делалось светлее. В конце концов все деньги, которые он изымал из кошельков бессарабских богатеев, отдавал этим людям. Ему очень хотелось, чтобы они жили лучше.

Ведь налицо вопиющая несправедливость: одни купаются в богатстве, ни в чем себе не отказывают, а другие захлебываются в нищете, – редкий день выпадает, когда они досыта наедаются хлеба, а вообще в жизни их немало дней бесхлебных совершенно, – эта несправедливость угнетала Григория Ивановича…

В ноябре Котовскому был вынесен приговор – двенадцать лет каторги.

Свои сроки получили и друзья Котовского – Прокопий Демьянишин, Захарий Гроссу, Игнатий Пушкарев и другие.

Очень скоро Котовский в тюрьме сделался тем, кого многочисленные уголовники стали позже, в тридцатые годы, звать паханами. Ни одно волнение, ни один бунт против начальства в тюрьме не проходили без Котовского. Котовский был везде.

Организовать громовой грохот кастрюлек о железные двери камер взялся Григорий Иванович и успешно исполнил задуманное, выгрызть кружками дыру в стене и совершить массовый побег – такое было под силу только закоперщику Котовскому, оторвать во всех камерах ручки от дверей и выбросить их в окна – тут первым тоже был Котовский… Кстати, цель у последнего акта была проста – напомнить тем, кто находился на воле о людях, заточенных в каменные закутки…

Всюду Котовский, Котовский, Котовский, без него не обходился ни один протест. Это очень раздражало и начальника тюрьмы Францевича и его помощника Гаденко.

И Францевич и Гаденко корнями волос, кожей, носами своими, очень чувствительными, ощущали, что Котовский готовится к новому побегу, вот только когда он это совершит и в какую щель постарается спрятаться, им было неведомо. Они переглядывались молча, встревоженно, листали отрывные календари, бормотали что-то про себя, колдовали, но определить даже приблизительно даты побега Котовского не могли. И держали своих подчиненных в напряжении.

– За Котовским следить в шесть пар глаз, – такую команду дал Францевич, но тут же пришел к выводу, что шесть пар глаз мало, и сделал поправку: – В шестьдесят шесть пар! Понятно?

Это было понятно. Только вот Котовский принадлежал к категории заключенных, за которыми никогда не уследишь – не дано.

А Григорий Иванович разрабатывая комбинацию – он готовился совершить побег, а заодно рассчитаться за старые долги с Зильбергом. Тем более по части расчетов с Зильбергом у него обозначился надежный союзник… Сам Хаджи-Коли.

Хаджи-Коли видел в Зильберге соперника, человека, который может перебежать ему дорогу и даже нагадить, поскольку у помощника пристава третьего участка характер был мстительный. Зильберг любил и умел делать гадости, поэтому господина этого надо было опрокидывать на землю. Чтобы не портил воздух в полицейских учреждениях. Хаджи-Коли знал, что Зильберг получал от Котовского деньги, но всякие деньги – это вода, они притекают и утекают, и тут Хаджи-Коли никак не сумеет доказать его виновность, а вот по части вещей (если, конечно, Зильберг их брал) сможет очень легко. Вещи обладают способностью выдавать тех, кто сунул их себе под мышку и сделал своими либо получил в качестве гонорара.

Когда Котовского неожиданно перевели в Николаевскую каторжную тюрьму, за которой ходила худая слава – считалось, что побег из нее невозможен совершенно (если только по воздуху, но в тюрьме еще не было ни одного крылатого арестанта), – новый узник потребовал себе бумагу и чернила.

– Для чего? – грозно свел брови в одну линию старший надзиратель смены.

– Хочу сделать признание, – заявил Котовский.

– Как, из тебя еще не все признания выколотили? – старший надзиратель приподнял длинную дугу бровей.

– Не все.

Котовскому принесли ручку с заскорузлым пером, пузырек чернил и два листа дешевой, с шершавыми остьями бумаги. Григорий Иванович написал заявление о продажности полицейских чинов, в частности, Зильберга, – и добился, чего хотел: его вернули в Кишинев, в тамошнюю тюрьму, более удобную для побега, чем Николаевская каторжная…

Началось новое следствие. В этот раз в отношении Зильберга. Хаджи-Коли подключился к следствию, подключился активно: пятнадцатого сентября девятьсот восьмого года Зильберга арестовали. Увидев, как его настойчиво готовят к доле каторжанина, как прессуют, Зильберг взвыл буквально по-волчьи.

Отголоски того давнего воя можно услышать даже сегодня – в архивах сохранились объяснения и встречные жалобы бывшего помощника пристава третьего участка Кишинева.

В частности, в жалобах своих Зильберг нападал на Хаджи-Коли, обвинял в том, что тот подкупил хозяйку конспиративной квартиры Анну Пушкареву – подарил ей швейную машинку «Зингер», а также вручил девяносто рублей наличными – требование у пристава было одно: обвинить «честного и неподкупного Зильберга», что Пушкарева и сделала.

Вторая домовладелица по фамилии Людмер так же, как считал Зильберг, наговорила на него – подтвердила факт тесного знакомства Зильберга с Котовским. А этого не было, никаких тесных знакомств не существовало, хотя помощник пристава третьего участка действительно встречался с бандитом Котовским, но исключительно в интересах сыска и по распоряжению вышестоящего начальства, а именно «губернатора г-на Харузина, полицмейстера г-на Рейхарда и товарища прокурора г-на Фрейнета».

Зильберг полагал, что ему повезет, все наветы он стряхнет со своего пиджака, как старую моль, выкрутится и в конце концов вставит перо в зад этому недожаренному гусю Хаджи-Коли, чтобы больше не трепыхался, не говоря уже о Котовском, но Зильберг просчитался и упоминание в жалобах и объяснениях высоких чиновных имен ему не помогло: на суде, в присутствии свидетелей были опознаны вещи, подаренные Котовским. Зильберг брал их охотно, особенно дорогие вещи, ведь за них ничего не надо было платить, – наиболее приметным, вызвавшим вой у галерки, оказался королевский ковер, подаренный персидским шахом одному из российских подданных. Принадлежал этот ковер помещику Крупенскому.

У Крупенского Григорий Иванович этот ковер и изъял, хотел отвезти в лес, чтобы украсить одну из берлог, специально возведенную для отряда, если людей Котовского обложат мертво и придется скрываться, а потом передумал и отдал ковер Зильбергу. В обмен на секретные сведения: полиция разработала специальную операцию по ликвидации бессарабских партизан, сведения эти сделались в результате достоянием группы Котовского.

Это конечно же стоило шахского ковра. Ковер забросили в пролетку, на которой приехал Зильберг, он, довольно похохатывая, вскочил в легкий удобный кузовок повозки и умчался.

При обыске приметный шахский ковер был найден в его доме, отпереться, сказав, что ковер ночью какой-то неизвестный провокатор сунул в окно, Зильберг не сумел, улика была слишком серьезной, и в результате бывший помощник пристава получил то, что заработал: четыре года каторги.

Столько же получили и подручные Зильберга – помощник пристава Лемени-Македони и околоточный надзиратель Бабакиянц.

В общем, с этим все было в порядке, продажные полицейские были наказаны, а вот побег, который так тщательно разрабатывал Котовский, сорвался, – буквально на следующий день после суда его отправили в Смоленск, в тамошний централ… Словом, – подальше от кишиневских корней, обстановки и людей, которых Котовский хорошо знал, которые помогали ему, были даже готовы взорвать тюрьму-крепость, чтобы вызволить Григория Ивановича.

В Смоленске он просидел до декабря девятьсот десятого года. А в декабре – кандалы на ноги, кандалы на руки и – в дырявый товарный вагон, идущий на восток. В щели, украшавшие обшивку старого вагона, можно было увидеть заснеженные просторы Российской империи… Чуть больше можно было разглядеть в два небольших оконца, прорубленных под потолком на лицевой части вагона, но глядеть в эти окна было нельзя – запрещали. Хотя видно было то же самое, что и в щели – промороженная белая пустыня, да лес, лишь изредка, будто бы из ничего, возникали редкие станции.

За станциями снова начиналось снежное царство, в котором, казалось, даже ели были вылеплены из прочной клейкой белой массы. По дороге Котовский прикидывал: можно ли убежать из вагона?

Ответ на этот вопрос мог повергнуть в уныние любого опытного арестанта – убежать было нельзя. И вновь тоскливо стучали на стыках колеса, – стучали внизу, прямо под головой, под телом, тревожили душу…

До Байкала ехали больше месяца и в конце концов остановились посреди сатанинского воя, в кашле мороза, в глухих ударах тяжелых охапок снега, бьющихся о стенки вагона. Голосов, криков людей не было слышно.

Так Котовский впервые прикоснулся к знаменитой сибирской пурге.

Несколько часов арестантов продержали в вагонах, а потом, когда пурга немного утихла, велели выбираться наружу.

Одноэтажное, скошенное на одну сторону здание станции то возникало в охлестах снега, то пропадало, Котовский, у которого не было теплой одежды, лишь пиджак, помассировал пальцами плечи, грудь и встал в колонну арестантов – предстояло пешком идти в Александровский централ. От холода во рту, кажется, даже смерзались зубы.

Через несколько минут колонна загромыхала кандалами и растворилась в пляшущих снежных космах.

В Александровском централе Котовский получил новое распределение – в Горный Зерентуй, на рудники. На перемещение снова ушло больше месяца, тем более, что перемещаться пришлось не в скрипучем мерзлом вагоне, а на своих двоих, под печальный аккомпанемент глухо побрякивающих кандалов.

В Зерентуй колонна пришла уже весной. Горько пахла цветущая черемуха, кипенно полыхал густой боярышник, на землю роняли свои сережки березы и осины, а над каменными буграми висели, не видя никого и не слыша ничего, жаворонки, пели свои сладкие песни.

Котовский, когда над его головой раздалась возбужденная жавороночья звень, вздрогнул и остановился. Вместе с ним остановилась и вся колонна.

Забегали конвоиры. Горный Зерентуй!

…Горный Зерентуй оказался небольшим поселком, занявшим неглубокий распадок, – полторы хилых улицы в одну сторону от церкви, полторы – в другую, храм – посередине, огороды, окруженные густым лесом. Каменные гольцы, несмотря на звонкую весну, по-зимнему угрюмо возвышающиеся над окрестным пейзажем, на макушках их – нерастаявший снег.

Минуты три прошло, прежде чем оглушенная увиденным колонна двинулась дальше. Хотя идти ей оставалось совсем немного. Котовский подергал ручные кандалы, пробуя их на разрыв, поморщился – заклепаны были крепко, бросил оценивающий взгляд на гольцы: в конце концов, если он не перелетит эти каменные нагромождения на крыльях, то одолеет их руками и ногами и обязательно исчезнет отсюда… На небритом лице его возникла далекая усмешка.

Хорошо, что никто из охранников этой усмешки не засек.

В Горном Зерентуе Котовский начал усердно посещать лагерную церковь. Он, конечно, не был истовым прихожанином, но верил в Бога, верил в высшую силу, которая в итоге обязательно рассудит, кто виноват, а кто прав, и накажет зло.

О том, что он тоже совершал зло, Григорий Иванович не думал…

На службах отца Никодима он усердно крестился, раньше времени в барак не уходил. Не знал, даже не предполагал батюшка, что Котовский задумал бежать и теперь пытался нащупать ход, который, как говорили каторжане, существует, он есть и ведет на волю, в тайгу, расположенную по ту сторону охраняемого забора, тесно сдавившего тюремный лагерь…

Но подземный ход этот оказался штукой мифической, да и такое архитектурное излишество совсем не нужно было ни отцу Никодиму, ни его прихожанам, и Котовский решил придумать что-нибудь иное.

Отец Никодим к своим прихожанам относился с благоговением, сочувственно и, случалось, наиболее приглянувшихся, верных угощал наливкой собственного изготовления. Угощал он и Котовского. Этот могучий каторжанин вызывал у него невольное уважение.

В один из пригожих дней, после службы батюшка допоздна засиделся с Котовским, наливки он выпил на три стопки больше положенного и решил прикорнуть на лавке в небольшой трапезной, которая имелась при храме. Для Котовского три лишних стопки – все равно, что слону пучок гороховых стеблей.

Когда батюшка уснул, Котовский перекрестился, снял с гвоздя стихать священника, бархатную шапочку, быстро переоделся и ровной размеренной походкой вышел из церкви. Направился к воротам. Вот так решительно, откинув в сторону всякие колебания, действовал он.

Единственное, что было плохо – Котовский чувствовал себя неудобно перед отцом Никодимом. Но батюшка – человек добрый, он все поймет…

Убежать не удалось, хотя Котовский уже миновал проходную, – поскольку он был в церковной одежде, то на него даже внимания не обратили… И надо же было такому случиться – за проходной он наткнулся на самого начальника каторги, который в сопровождении старшего надзирателя совершал обход.

На Котовского навалились сразу человек пятнадцать охранников, мигом скрутили, на ноги, на руки натянули кандалы и кинули в карцер.

Вышел он из карцера больным – едва держался на ногах, – но держаться старался, не проявлял слабость, сознание на виду у охранников не терял, – стискивал зубы, крутил головой, стараясь прийти в себя.

Худо ему было. Кандалы с Котовского снимать не стали, – так в кандалах и отправили на этап – в Горном Зерентуе каторжанина, стремившегося на волю, решили не держать, опасно, – предписали для начала тяжелую дорогу на Казаковские прииски.

Прииски эти славились тем, что давали хорошее рудное золото.

Дорогу Котовский одолел с трудом – думал, что после холодного и голодного карцера не вытянет. Вытянул. Жажда жить, память о Бессарабии, о людях, которых он знал и любил, долг перед самим собою, перед сестрами помогли – он дотянул до Казаковских приисков.

Утром его из помещения выгнали на работу – в сырую глубокую шахту.

Работать Котовский умел, не отлынивал, выполненная норма гарантировала ему фунт мяса и четыре фунта хлеба в день, если же норму не выдашь – останешься на пустой затирухе, которую варили, похоже, из обычной травы, единственное что – соли не жалели.

Проработал Котовский на приисках недолго – физиономия его не понравилась начальству (это – традиционно) и его вновь, пешим ходом, в окружении людей с винтовками, вернули в Горный Зерентуй.

В Зерентуе начальник, хорошо помнивший Котовского, переодетого в поповское облачение, – редкостный грешник, этот Котовский! – почесал пальцами затылок и решил, что грешника лучше всего определить на заброшенную серебряно-свинцовую шахту.

Шахта была настолько старой и так сильно прогнившей, что в нее даже заходить было опасно, не то, чтобы ковыряться в какой-нибудь сырой выработке, пахнущей окисленным свинцом. В общем, чего греха таить, начальник каторги рассчитывал, что однажды шахта завалится и Котовский больше никогда уже не сможет мозолить ему глаза. Очень начальник каторги этого хотел.

А у Григория Ивановича были свои планы на ближайшее будущее, и он с легкостью согласился на работу в старой опасной шахте. Начальник каторги, крупный животастый мужик, – сам, видать, в прошлом каторжанин, – пренебрежительно растягивая слова, заявил, что шахту в будущем собираются опять запустить в работу, России нужно серебро, – для этого выработки надо исследовать, изучить все заброшенные штольни, сделать выводы, по которым будет произведен ремонт…

В бараке Котовского предупредили, что до него двое каторжников уже пытались выполнить это задание, но им не повезло – попали под обвал.

Шахта находилась далеко от бараков – в живописном, полном птиц, звонком распадке, идти надо было не менее шести километров в сопровождении двух конвоиров. Но главное было не это, главное – перед спуском в шахту с Котовского снимали кандалы.

Вел себя Котовский очень дружелюбно, выполнял все, о чем его просили, даже собирал валежник для костра, и конвойные быстро привыкли к нему – привыкли именно к такому Котовскому.

Как-то утром он спустился в шахту, но очень скоро попросился наверх. Пояснил:

– Живот что-то прихватило. Мутит сильно.

Конвойные заботливо уложили Котовского у костра, дали немного отлежаться, потом один из них поинтересовался:

– Ну как, прошло?

– Нет, не прошло, – Котовский облизнул языком сухие заскорузлые губы, – мутит по-прежнему.

– Тогда будем собираться домой, – сказал охранник и призывно громыхнул лежавшими у костра кандалами.

Когда он приблизился к Котовскому, тот со стоном приподнялся и неожиданно сильным, точным, ловким ударом кулака оглушил его. Выгнувшись пружинисто, вскинулся и в следующее мгновение оказался около второго охранника. Короткий хлесткий удар – и второй охранник улегся рядом с первым. Котовский отряхнул руки, снял с первого конвоира патронташ, из кармана вытащил кусок хлеба с луком, со второго стражника сдернул полушубок, натянул себе на плечи, подхватил винтовку и через несколько мгновений исчез в тайге.

Пора была еще ранняя – одиннадцать часов дня. До восьми вечера его не хватятся, – если, конечно, оглушенные охранники не придут в себя раньше и на четвереньках не доползут до Горного Зерентуя, – в общем, у него был кое-какой запас времени. И этот запас надо было с толком использовать.

Он шел, не останавливаясь, несколько часов подряд – хорошо понимал, что от шахты надо уйти как можно дальше. Чем дальше он уйдет, тем больше шансов, что побег окажется удачным.

За ним могла увязаться погоня. Но даже если погоня будет многочисленной, найти беглеца в тайге – штука непростая. Найти его будет более сложно, чем иголку в стогу сена.

Через несколько дней Котовский уверовал в то, что он ушел, – удачно ушел, теперь можно расслабиться, сбавить темп, можно даже заглянуть в какое-нибудь казачье село, купить хлеба и картошки – в общем, наступала пора воли. И чувствовал он себя свободно – даже сердце начало биться иначе.

Но слишком рано расслабился Григорий Иванович – проснулся он ранним сентябрьским утром в одном из распадков и не поверил тому, что увидел: над ним стояли тюремные охранники и казаки. Много казаков.

Он выкинул перед собой руку, чтобы схватить винтовку, а винтовки уже не было. Казаки рассмеялись голосисто, безмятежно – готовы были даже поиздеваться над растерявшимся человеком. Единственное, что останавливало их – грозная слава, идущая за каторжанином Котовским следом…

– Все, отбегался, земеля, – сказал ему казачий урядник и с веселой разбойничьей ухмылкой щелкнул плеткой по голенищу сапога. – Поднимайся. Пора в обратный путь.

Котовского там же, в глухом распадке, заковали в кандалы, чтобы больше не бегал, и отправили в Горный Зерентуй. Горькой была эта дорога.

Но ничего поделать было нельзя. Котовский учился проигрывать. Это такая же сложная и нужная наука, как и умение побеждать, – ею надо было овладеть.

В Горном Зерентуе Котовский узнал, что дальнейшая жизнь его будет проходить на строительстве Амурской железной дороги, которую еще называли «чугункой», называли и «колесухой», и слава о ней среди каторжан распространялась недобрая – мало кому удавалось выжить на «чугунке», люди умирали там, как мухи, тысячами.

Администрация каторги отправила Котовского на станцию Зилово. Утепленных бараков там не было, не строили, похоже, специально, поскольку собирались перемещаться дальше на восток, вслед за рельсами.

Жили каторжане в землянках, а некоторые, из числа закоренелых неудачников, – в палатках. На холоде. В тридцати пяти, да в сорокаградусные морозы. Поселили в палатку и Котовского.

И что интересно, – это было в первую очередь отмечено Котовским: никаких тюремных стен, никаких заборов, охраняемых часовыми, никаких караулов и конвоев – беги, куда хочешь, хоть на армянскую святую гору Арарат… Только вот добежишь ли – большой вопрос.

Побегов из Зилово было много, но ни один из них не закончился благополучно. Общих счет – нуль.

«Ну и что, что нуль, – думал Котовский, наклонив голову в упрямом движении, лоб его рассекла насупленная вертикальная складка, – мы этот нуль размочим и раздерем на мелкие кусочки. Бежать отсюда можно и нужно. Только к побегу надо основательно подготовиться».

И он начал готовиться – скрупулезно, придирчиво, продумывая каждую деталь. При этом он бил все каторжные рекорды в работе и получал повышенную продуктовую пайку. В составе бригады из десяти человек он вручную валил деревья, – причем не абы какие тощие жерди, а деревья-гиганты, которые должны были пойти не только на шпалы (шпалы – это мелочь, семечки в строительном мусоре «чугунки»), но и на строительство станционных зданий. Всего по норме надо было спилить пятнадцать стволов, очистить их от сучьев – «обровнять» – и сложить бревна в штабели…

Все побеги каторжане совершали, как правило, в теплую пору – весной либо в начале лета, рассчитывая к осени достичь Урала или, что еще лучше, зацепиться по дороге за какой-нибудь нагретый, готовый к зимовке угол, либо найти вдову лет двадцати пяти и задержаться около нее на неопределенный срок… Но все эти мечты так и оставались мечтами – беглецы обязательно попадали в силки, специально расставленные для них, и вскоре оказывались на своих прежних, до рвоты обрыдлых нарах.

Может быть, дело было в том, что все они бежали в теплую пору?

Котовский совершил побег в холодные предзимние дни, когда, по мнению знатоков, бежать могли только безумцы. Григорий Иванович обзавелся мешком сухарей, раздобыл пилку, хороший нож, трут с кресалом и огнивом, достал даже редкие по тем временам спички. Наверное, ни один из каторжников «колесухи» не готовился к побегу так тщательно, как Котовский.

В морозный день, когда лютый ветер выл и сшибал на лету птиц, Григорий Иванович бежал. Охранники заметили его, открыли беспорядочную стрельбу, но ни одна из пуль не зацепила Котовского.

Он благополучно скрылся в тайге.

Котовский шел, стараясь держаться глухих мест, огибал стороной селения, – особенно боялся казачьих станиц, зная, каким крутым нравом обладают их жители, и прежде всего станичники, чьи погоны украшают урядничьи лычки, питался сухарями, морожеными ягодами, грибами и до наступления серьезных холодов стремился как можно дальше уйти на запад.

Хорошим подспорьем в еде были кедровые орехи – их было много. Конечно, сбить шишки, под завязку наполненные гладкими нарядными орешками, с высоких деревьев было трудно, а вот в стланике – кедровом кустарнике – добывать орехи было легко. Правда, по этой части у Котовского было много соперников – изюбри, кабаны, косули, кабарга, черношапочные сурки, росомаха… Даже собаки с превеликим удовольствием ели орехи, предпочитая их мясу, маслу и рыбе. Всем подавай орехи, вот ведь как.

Повезло Котовскому и в другом – в мешке образовалось место, оставшееся от съеденных сухарей, беглец забил его звонкими кедровыми орехами.

Конечно, орехи несложно было взять и с высокого дерева, но Котовский не знал, как именно их брать. А берут с помощью колота – тяжелой деревянной кувалды; колотом бьют по стволу, шишки от ударов и валятся вниз.

Котовский о колотовании не знал совершенно ничего и с сожалением проходил мимо высоких стволов, богато украшенных зрелыми шишками, будто барыня дорогими побрякушками…

От охранников он ушел, но на трактах, по которым ездили почтари, на станциях железной дороги не появлялся – там дежурили постоянные наряды, имевшие при себе литографические рисунки беглецов, удравших с разных каторг.

Когда в тайге защелкали настоящие морозы, у Котовского в мешке уже ничего не оставалось – ни сухарей, ни кедровых орехов, ни грибов, все было съедено.

Конец его ожидал один – голод и мучительная смерть от склеившихся внутренних органов, от сердца, остановившегося от того, что оно склеилось с желудком, от чудовищной слабости. Но Котовский не сдавался, упрямо загребал ногами снег и двигался на запад.

Наступил момент, когда он понял: ни одного шанса, чтобы выжить, он уже не имеет, все силы, что оставались у него, израсходованы… И тогда Котовский повернул к железной дороге, звук которой в последнее время он слышал часто, и через полдня вышел к людям…

Котовскому повезло – его согрел и накормил медвежьими котлетами, щедро сдобренными чесноком, человек, ни к полиции, ни к казакам никакого отношения не имевший, – обычный путевой обходчик, хорошо знавший здешние места.

История не сохранила для нас имени этого человека, но то, что он был добрым, порядочным и умел помогать людям, даже незнакомым, не подлежит ни сомнению, ни обсуждению.

Обходчик привел Котовского к себе в будку, уложил за занавеску, чтобы его никто не видел, подлечил местными снадобьями – травы, растущие вокруг, он знал хорошо, понимал, что к чему, какие корешки могут очистить застуженные легкие от хрипов, какие былки со стрелками способны снять воспаленный жар, а какая смесь трав ликвидирует в теле боль.

В общем, повезло Григорию Ивановичу.

Когда Котовский окреп, путевой обходчик отвез его в Алексеевск – крупный железнодорожный узел (как я понимаю, ныне это город Свободный), снабдил его документами недавно умершего родственника, – у Котовского с этим родственником даже имена совпали, в чем Григорий Иванович увидел для себя добрый знак, и посадил на поезд, идущий на запад…

В Бессарабии Котовский появился лишь через год, он возвращался на родину с остановками: по дороге совершал паузы, иногда большие по полтора-два месяца – сходил на крупной станции, подыскивал себе работу, а поскольку он был человеком мастеровитым, рукастым, то работа всегда находилась – в большинстве случаев по строительной части.

Работа приносила деньги, а с деньгами можно было ехать куда угодно, хоть в Лондон, и продуктов можно было закупить сколько надо. Причем – деликатесов, которые по две недели не портятся: копченую кабанятину, кыргызский сыр, приготовленный из конского молока, гуся, запеченного в коптильне, вяленую нельму… В еде Григорий Иванович, как и в работе, толк знал. Случалось, что даже печенку «фуа гра», привезенную из Парижа, позволял себе покупать.

Очень неплохо он заработал в одном мимолетном городке на Урале, где богатый купец решил построить современную мельницу. Поскольку мельничная машина оказалась сложной и местные механики пасовали, опускали руки перед грудой молчаливого металла, Котовский взялся оживить железный агрегат.

Изучил чертежи до последней схемы, снятой на кальку, а саму машину до последнего винта с гайкой, разобрал и собрал два блока, подогнал сцепы, без которых не смог бы работать мудреный английский редуктор, – Котовский «русифицировал» громоздкий механизм и успешно запустил его.

Приунывший было купец воспрянул духом и одарил заезжего умельца хорошими деньгами – вручил хрустящую «катеньку». Пояснил, довольно оглаживая ладонями живот:

– Это – премия.

Кроме премии Котовский получил неплохую сумму и под расчет.

Родная Бессарабия становилась все ближе и ближе. А раз она делалась ближе, то надо было повышать осторожность, удвоить ее, утроить, учетверить, иначе какой-нибудь хитрозадый Хаджи-Коли спрыгнет ему на плечи с ближайшей черемуховой ветки…

Видать, некие флюиды витали в воздухе, бередили душу – о своем враге Хаджи-Коли Григорий Иванович подумал не напрасно. После суда над Котовским Хаджи-Коли лишился своей должности и вообще чуть не попал под суд (на то были веские причины), но гроза проехала, и в тюрьму он не был определен… Недаром ведь говорят «Не имей сто рублей…» – Хаджи-Коли был спасен товарищем министра юстиции Люце, очень влиятельным в Российской империи чиновником (по совместительству Люце был шурином Хаджи-Коли), чиновник и выдернул бывшего пристава из вонючей ямы, дал немного обсохнуть и в те дни, когда Котовский подъезжал к родному Кишиневу, вернул родственника в доблестные полицейские ряды.

Хаджи-Коли получил хлебное место уездного исправника – возвысился не только над самим собой, но и над многими другими коллегами.

Судьба – индейка, для которой жизнь человеческая – копейка согласно словам одной из популярных песенок той поры, и это было правилом. Но иногда выпадала выигрышная фишка; так повезло и Хаджи-Коли, бывший пристав стал исключением из правил.

Котовского он помнил хорошо, иногда даже останавливался на улице, увидев человека, похожего на Григория Ивановича, и не уходил до тех пор, пока не убеждался, что это не Котовский. Вострый глаз Хаджи-Коли оказывался не таким уж и вострым – видимо, приближалась старость, и Хаджи-Коли, думая об этом, нервно дергал головой: чем дальше, тем больше он ошибался.

Когда до него дошла телеграфная депеша о «побеге 27 февраля тысяча девятьсот тринадцатого года ссыльнокаторжного Котовского Григория Ивановича – из мещан города Балты Подольской губернии», он только руки потер обрадованно и одновременно ожесточенно, будто трением решил добыть огонь.

– Ну, Котовский, ну, Котовский, – пробормотал он заведенно, впрочем, без всякого зла, это был скорее азарт охотника, почуявшего дичь, – держись, Котовский!

А Котовский уже находился в Кишиневе, ходил по здешним улицам, любовался домами, скверами, улицами, залитыми горячим солнцем, слушал пение птиц, дышал полной грудью и надышаться не мог – в нем появилось что-то от ребенка.

Наверное, со всяким из нас бывает такое, когда мы возвращаемся домой после долгой отлучки, – душа млеет от восторга… Млела душа от восторга и у Котовского.

Но отдыхал и любовался здешним солнцем Григорий Иванович недолго – нужно было действовать, собирать свою группу. Жаль, что он никогда уже не увидит Захария Гроссу – убит в кишиневской тюрьме знаменитыми бандитами Загари и Рогачевым. Захария не будет хватать в группе.

Но пришли новые бойцы. Федор Стригунов, например, – молодой рабочий с жесткими глазами, ненавидевший порядки, установленные местными властями (впрочем, установили их не только местные власти, надо было смотреть выше, в сиятельный Санкт-Петербург), Степан Руснак – подвижной, готовый на скорости исполнить любое поручение, каким бы трудным оно ни было, Арон Кицис, два Михайла – Афанасьев и Ивченко, Исаак Ротгейзер… С такой армией можно было идти на всякое дело.

Группу свою новую Котовский стал называть отрядом. Боевой единицей. Первый налет отряд, – Котовский в ту ночь разделил его на две половины – совершил по двум адресам: к богатому помещику Назарову, купившему дом Манук-бея и уже основательно обжившему его, и на прибыльный винокуренный завод Фукельмана.

К Назарову Котовский отправился сам, на винокуренный завод послал опытного Пушкарева – тот осечки не даст.

Хотя Котовский был в маске, помещик узнал его – по манере властно держаться, пудовым кулакам, прямой, как у гвардейца, осанке и… и по заикающемуся говору. Было такое у Григория Ивановича, очень мешало ему. Когда Котовскому было пять лет, он случайно сорвался с крыши, с тех пор начал заикаться.

– Меня интересует только одно – деньги, – сказал Котовский. – Деньги на стол!

Назаров достал из кармана туго набитый кошелек.

– Этого мало, – сказал Котовский, красноречиво повел головой в сторону сейфа.

Жалко было помещику денег, но он со вздохом открыл сейф и выложил несколько пачек купюр, перевязанных тонкой шелковой лентой. Проговорил тихо, в треть голоса:

– Больше нет.

– Охотно верю. Ревизию устраивать не буду, – сказал Котовский. – Чтобы не было недоразумений, хочу предупредить об одном. Полчаса не зовите никого на помощь, ни полицию, ни помещиков из соседних имений… Договорились?

Полчаса Назаров никого не звал, а когда позвал и в Ганчешты примчался конный отряд, созданный специально для облав, Котовского не то чтобы след простыл, им даже пахнуть перестало. Как и запахом дорогих пахитосок, которые он курил. Хаджи-Коли, который возглавлял этот отряд, оставалось только плюнуть под копыта своего коня.

На следующий день не было ни одной бессарабской газеты, которая не упомянула бы имени Котовского. Назарова плотно оседлали журналисты, допытывавшиеся: как выглядит Котовский, как ведет себя, как держится; сестрам Григория Ивановича устроили пространные допросы, но те ничего сказать не могли – брат к ним не завернул даже поздороваться.

А Котовский не заглянул к ним потому, что прекрасно понимал: полиция атакует их, прицепится мертво, начнет допытываться, где брат? Уж лучше сестрам ничего не знать.

Следом Котовский совершил еще несколько налетов – очень громких, замечу, – а потом исчез. Ну словно бы покинул Бессарабию.

Но он не покинул Бессарабию, нет – он выправил себе документы на имя мещанина Гудковского и устроился работать на кирпичный завод.

Обстановка была тяжелая. Россия втянулась в войну с Германией и в первые же недели боевых действий потерпела несколько неудач. В прифронтовых губерниях власть полностью перешла к военным, гражданские начальники теперь были подчинены им. В Бессарабии было введено прифронтовое чрезвычайное положение, что означало: за малейшую провинность людей будут ставить к стенке, либо того хуже – отправлять в петлю.

Кирпичный завод, на котором трудился «Гудковский», очень скоро закрылся, пришлось искать новую работу. А это было непросто.

Наконец Котовскому удалось устроиться на молотилку – вначале поденщиком, а потом, поскольку он был хорошим механиком, – помощником машиниста…

Введение военного положения не испугало его, параллельно Григорий Иванович продолжал трясти богатых людей, часть «экспроприированных» денег он отдавал простым бессарабцам, которым не то, чтобы мяса, даже хлеба не на что было купить. Досужие люди, следившие за карьерой Котовского, подсчитали, что в четырнадцатом году он совершил примерно десять ограблений – в Кишиневе, Тирасполе, Балте и Бендерах, в следующем году он увеличил активность.

Газеты, особенно одесские (кишиневские сообщали об этом меньше), очень охотно писали о Котовском, буквально смаковали каждый его шаг, придумывали захватывающие детали (впрочем, может быть, не совсем придумывали, может, так оно и было), поэтому сегодня можно нарисовать очень красочную картину его налетов на толстосумов.

Богатых людей, нажившихся на поставках в армию некачественных товаров, Котовский откровенно презирал и при каждом удобном случае общипывал, как кур, приготовленных к отправке в суп, только на кончике гузки оставлял одно перышко, в лучшем случае два, причем часто действовал демонстративно, с актерской лихостью. Он мог обратиться в бородатого горластого сибирского купца, мог предстать смиренным священником, мог выступить в роли сиятельного князя, приехавшего в южные владения на охоту, или выдать себя за владельца фабрики, выпускающей настоящий английский бостон, – Григорий Иванович был горазд на выдумки.

Как-то в Кишиневе он послал письмо солидному владельцу ткацкой фабрики, мануфактуристу, – в письме потребовал, чтобы тот собрал у себя в конторе, в кассе, побольше наличности, перевез на квартиру и приготовил к приходу Котовского крупную сумму.

Мануфактурист занервничал, помчался в полицию с заявлением, в полиции же его приняли прохладно – слишком много слухов о Котовском ходило по городу, и большинство из них были пустыми, но потом снизошли до богатого жалобщика и пообещали устроить на квартире, где предстояла встреча, засаду.

Котовский узнал об этом – имелись у него в полиции свои глаза и уши, – и решил наказать мануфактуриста. Часть своих людей он переодел в полицейскую форму, – получились вылитые городовые. Усы, правда, не лоснились от важности и глаза были не такие оловянные, как у настоящих полицейских, но все остальное было на уровне.

Когда этот «наряд» во главе с самим Григорием Ивановичем появился на квартире фабриканта, тот обрадовался, завсплескивал руками и объявил на весь дом:

– Это мои самые дорогие, самые желанные гости! Садитесь, пожалуйста, за стол – будем вечерять.

«Городовые» вопросительно поглядели на предводителя – как быть?

Тот распорядился:

– Садимся за стол!

А хозяин тем временем носился вокруг и ворковал возбужденно:

– Теперь мы покажем этому козлу, Котовскому этому, где раки зимуют.

«Это я-то козел?» – с усмешкой подумал Котовский и покачал головой: очень уж самонадеянный был господин мануфактурист. Толстенький, с короткими ногами, похожими на бутылки из-под португальского рома, с пузом, туго обтянутым бархатным жилетом, на котором, как на музейной подушке покоится массивная золотая цепь. Такая цепь стоит немалых денег. Часы, прикрепленные к ней, сидевшие в специальном кармашке, тоже, естественно, были золотыми и также немало стоили. Котовский вновь со вздохом покачал головой.

Когда бокалы были наполнены хорошим темным, – почти черным, – вином, Григорий Иванович поднялся с места, учтиво поклонился хозяину:

– Разрешите сказать слово…

– Прошу, прошу, – поспешно и одновременно обрадованно произнес тот. – Представителю жандармского управления – первое слово…

– Вот вы обозвали Котовского козлом, – медленно, словно бы прислушиваясь к самому себе, произнес «представитель жандармского управления»…

– Так точно, – подтвердил мануфактурист. – А кто же он еще?

– Котовский борется за то, чтобы ни в России, ни в Бессарабии не было бедных людей, чтобы все были одинаково богатыми. Поэтому я предлагаю выпить за Григория Ивановича Котовского и его друзей. Пьем до дна!

Лицо хозяина сделалось белым, как бумага.

– Пейте, пейте, – подтолкнул его под локоть Григорий Иванович, – и поверьте, Котовский – совсем не козел…

Хозяину ничего не оставалось делать, как осушить свой бокал.

– Ну-с, сударь, вы подготовили то, о чем я вас просил? – прежним учтивым тоном поинтересовался Котовский.

– П-п-п… по… подготовил, – у мануфактуриста затряслись руки.

– Вот это хорошо, – похвалил его Котовский, – очень хорошо.

Уехал он от фабриканта с завидной добычей. Богатая цепь уже не светилась так беспардонно на бархатном жилете хозяина – светилась в другом месте, золотого «лонжина» в тесном часовом кармашке тоже не было – имущество это перекочевало к «представителю жандармского управления».

На прощание Котовский поднял указательный палец и, обращаясь к мануфактуристу, заметил назидательно:

– Пореже обращайтесь в полицию – богатство ваше целее будет. Понятно?

Мануфактурист взвыл было, но вовремя понял, что выть нельзя, и закусил зубами рукав пиджака.

Котовский по себе самому хорошо ведал, что такое воля для заключенных, поэтому случалось, когда он освобождал арестантов, и делал это преднамеренно.

После налета на казначейство в Бендерах, наделавшего особенно много шума, – не было человека ни в Бессарабии, ни в приморских поселениях, который бы об этом не говорил, Котовский решил «лечь на дно», подождать, когда утихнет шторм и молва скатится на другие рельсы, изберет другую тему, но тут до него дошла информация, что на запасных путях бендерской станции стоит одинокий вагон.

Вагон тот битком набит заключенными. Утром, когда придет поезд Унгены – Одесса, его должны будут прицепить к этому поезду. Котовский задумался: а почему бы, собственно, не освободить арестантов?

На пространные размышления времени не было, на расчеты-пересчеты – тоже, и Григорий Иванович начал действовать. Как всегда, действовал он стремительно, напористо, с выдумкой.

Когда до прихода одесского поезда оставалось всего ничего – один час времени, у арестантского вагона появился степенный, в потертой форме железнодорожник. Он вызвал начальника караула, тот немедленно высунулся из вагона. Железнодорожник передал ему приказ коменданта – явиться в станционное здание за путевыми документами.

Такие приказы выполняются беспрекословно – мало ли чего могло случиться: вдруг вагон погонят не в Одессу, а в Санкт-Петербург? Начальник караула, брякая шашкой, понесся к коменданту.

Едва он исчез, как конвой подогнал к вагону новую группу заключенных, хотя вагон был набит арестантами, как перезрелый арбуз семечками: некуда девать, ни одного человека больше не войдет. Скопилось более шестидесяти каторжников.

– Принимай пополнение! – зычно прокричал офицер, командовавший конвоем.

Жандармский унтер, оставшийся вместо начальника караула, в защитном движении выставил перед собою ладони:

– Вот вернется господин Родченко, он и примет.

– Твой Родченко может вернуться через два часа, а я не имею права держать столько времени заключенных на вольном воздухе, – прорявкал на него начальник конвоя. – Принимай их немедленно. Загоним в вагон, а там разберемся.

Жандармский унтер подчинился – начальник конвоя был офицером, а жандарм всего лишь унтером с тремя лычками, – на целую ступень ниже.

– Заводи! – покорно произнес он.

Едва дверь охраняемого вагона отъехала в сторону, прибывшие как арестанты смешались с конвоем, унтеру заломили за спину руки и перетянули запястья веревкой, начальник конвоя молодцевато взбежал по ступенькам вверх.

– Выходи, славяне! – гаркнул он на весь вагон. – Вы свободны! Все до единого! – На сторожей в жандармской форме он даже не глянул. Лишь скомандовал громко: – Охрану – под замок!

– Это Котовский, – сырым свистящим шепотом проговорил один из охранников, – лично!

Остается добавить, что наряды полиции, брошенные следом за освобожденными арестантами, никого не смогли поймать – все будто сквозь землю провалились, все до единого.

А секрет исчезновения был прост – Котовский к станции подогнал полтора десятка пролеток. На козлах каждой повозки сидел свой человек, который хорошо знал, куда надо ехать и с какой скоростью. Вот и получилось в итоге, что так счастливо освобожденные арестанты исчезли практически мгновенно. Ну, будто испарились.

И последнее, связанное с этой историей, – большинство из освобожденных были политзаключенными.

Полиция искала Котовского усиленно, искала едва ли не во всех городах Бессарабии, искала на Украине, в Одессе, на юге России, везде натыкалась на его следы, и не более того – самого Котовского не было.

Наконец полицейские дознались, что Котовский продолжает преспокойно жить в Бессарабии под фамилией поселянина Рудковского и имеет подлинные, вполне надежные документы. Начали искать человека под этой фамилией – и опять мимо.

А Григорий Иваанович к этой поре выправил документы на имя Ивана Ромашкана, коренного бессарабца, и устроился работать в имение помещика Стоматова – вначале ключником, потом управляющим имением. Оклад управляющего был, между прочим, очень неплох для того времени: восемьсот рублей в год.

В Бендеровском уезде имение Стоматова считалось одним из самых больших и богатых, земли помещика занимали сотни гектаров, на поля ежедневно выходили несколько тысяч человек, и управляющий Ромашкан умело командовал этой армией, мотался из одного угла имения в другой, старался присутствовать везде сразу, и иногда это у него получалось… В общем, Стоматов был им доволен.

По ночам Котовский регулярно выезжал на «эксы» – трясти богатеев, и в этих налетах имя его гремело по-настоящему.

Внешне он почти не изменился, был все такой же подвижной, молодой, с рыжеватыми усами и веселым взглядом, с крупными, очень сильными руками, которыми мог гнуть большие медные пятаки петровской поры и рвать подковы, но все же кое-какие изменения в нем произошли, он, что называется, заматерел, появилось в нем нечто такое, чего не было раньше.

Полиция тем временем разместила в газете «Голос Кишинева» объявление о вознаграждении: человек, который сообщит о местонахождении Котовского, будет премирован двумя тысячами рублей… Две тысячи карбованцев – это была не просто большая, а очень большая сумма: голова Григория Ивановича, как видите, была оценена очень высоко.

Как всегда водится в таких случаях, нашелся человек, который указал точный адрес Котовского: имение Стоматова.

Брать Григория Ивановича полицейские прибыли внушительным отрядом – более тридцати хорошо вооруженных людей. Вообще-то для ареста одного человека, даже такого физически сильного, как Котовский, было многовато. Но полицейские и жандармы знали, как поступать – они решили действовать наверняка, без осечек.

В окрестностях имения появились под видом крестьян, ищущих поденную работу, – обрядились в старые кургузые пиджачки и рубахи, в портки, украшенные заплатами, единственное что – на ногах их не было опорок. Вместо разношенных лаптей – добротные яловые сапоги. По этим сапогам легко можно было определить – не крестьяне это…

Еще до рассвета, когда небо было черным и на нем сияла яркая россыпь крупных южных звезд, Котовский выехал верхом на отдаленную ферму, где заболели сразу несколько буренок, – надо было понять, что там происходит, затем принять решение, лечить коров или пустить их под нож, – и застрял на ферме до девяти часов утра, когда солнце поднялось уже высоко.

Чувствовал он себя устало, как-то разбито, каждая часть тела словно бы существовала отдельно – похоже, прицепилась к нему некая простуда: вчера прохватило в поле… Нужно было спешно изгонять хворь, а что для этого требуется? Мед, чай с травами, горячее молоко. Хорошо помогает водка с перцем, но водки почему-то не хотелось – ну никак она сейчас не полезет в горло, застрянет.

Конь шел размашистой рысью, Котовский поглядывал на дорогу, легким движением поводов подправлял движение, иногда бросал взгляд в сторону, фиксировал какой-нибудь беспорядок, если он был слишком заметен, брал на мушку, либо, видя ровный край поля, наливающиеся соком початки кукурузы, улыбался довольно.

Впрочем, улыбка эта была чаще всего машинальной.

Отряд полиции, переодетый крестьянами, продолжал ждать его в экономии. Возглавил отряд ни много ни мало сам кишиневский полицмейстер по фамилии Зайцев, с ним находились и верные помощники – исправник Хаджи-Коли и пристав Гембарский.

Стоял солнечный золотистый июнь, земля пахла медом и цветами.

На подъезде к экономии, еще в поле, навстречу Котовскому вышли гогочущей толпой крестьяне. Обычно они вели себя робко, подходили к управляющему лишь когда тот бывал свободен, а тут повели себя что-то очень уж смело. И вскрикивали, прерывая друг друга, будто гуси. Котовский перевел взгляд на обувь крестьян и понял, что это совсем не крестьяне, – таких добротных сапог у сельских жителей не бывает.

Он молча поднял коня на дыбы, развернул его и в то же мгновение огрел плеткой. Конь с места взял галопом, всадился в пахнущее цветами пространство. Из экономии следом за Котовским поскакала группа полицейских.

Он почти оторвался от них, ушел на целых двенадцать верст, пока навстречу ему из небольшой плоской долинки не выдвинулся еще один отряд. Котовский понял, что угодил в капкан, сейчас его окружат.

Спрыгнув с коня, он кинулся в ячменное поле. Ячмень в том году уродился славный – высокий, с крупным зерном, в нем можно было скрыться, как в густом кустарнике. Преследователи лавиной бросились в ячмень, очень скоро стало понятно: уйти от них не удастся.

Он осмотрелся, бросил прощальный взгляд на толстый ячменный стебель, который не заметить было нельзя, украшенный шестью или семью ростками-колосьями, задавил тоскливую боль, возникшую внутри и рывком поднялся.

Руки взметнул над собой: сдаюсь, мол… В то же мгновение раздался громкий хлопок – в него из карабина выстрелил полицмейстер Зайцев, выкрикнул довольно: «Попа-ал!» У Зайцева и пистолет с готовно расстегнутой кобурой болтался на животе, и пятизарядный карабин находился в руках, и патронташ, до отказа набитый, был пристегнут к поясу, – снаряжен был полицмейстер, как на войну, и все равно Котовский был ему страшен. Иначе бы он, обвешанный оружием, как огородное пугало цветным тряпьем и железками, не нажимал бы так испуганно и поспешно на спусковой крючок карабина.

Котовский схватился за плечо, застонал – пуля зацепила какой-то очень болезненный нерв.

Следом за начальником выстрелил Гембарский, хотя ни ему, ни Зайцеву, ни их подручным Котовский не был опасен.

Стиснув зубы, чтобы не был слышен стон, Котовский рухнул в густую полосу ячменя. Перед глазами запрыгали беспорядочно злые красные блохи. Сверху на него, бряцая наручниками, покрикивая воинственно, громко, свалилось сразу несколько человек.

Милосердия у полицейских не было, они, наверное, вообще не знали, что это такое. За перевязку раненого не взялись до тех пор, пока не нацепили ручные кандалы. Хотя Котовскому можно было просто перетянуть веревкой запястья, и этого было бы вполне достаточно, он никуда бы не делся, а раненый, не смог бы сопротивляться.

Но полицейские поглядывали на Котовского со страхом, – знали, что он мог одним ударом кулака свалить на землю сразу десятка полтора городовых, даже имя его, произнесенное всуе, рождало у них на теле боязливую сыпь.

Кстати, в аресте Котовского принимал участие его давний знакомый, с которым он учился еще в Кокорозенах, в сельскохозяйственном училище, – Чеманский. Только теперь Чеманский трудился не на кукурузной ниве, не делал курам прививки, чтобы они не дохли, не проверял у буренок крепость хвостов – он занимал должность помощника пристава.

День двадцать пятого июня шестнадцатого года оказался черным днем в жизни Котовского.

Когда его доставили в Кишинев, в тюрьму, то кандалы надели не только на руки, но и на ноги, соединили их цепью, которую перекинули еще и через шею.

Как потом признавались знатоки тюремного дела, в частности, один из прежних начальников тюрьмы Поповенко, ни одного арестованного не привозили в тюрьму с такими почестями, как Котовского. Лишь только конвой составлял несколько десятков человек. Григорий Иванович еле шел, был бледен, лицо осунулось, рот провалился – потерял слишком много крови.

Конвой держался настороже, полицейские были готовы в любую минуту отпрыгнуть от опасного арестанта, либо вообще нажать на спусковой крючок нагана и свинцом сбить Котовского с ног…

А чего в нем было опасного? Да ничего, собственно. Он в своей жизни не убил ни одного человека. Когда полицейские обыскивали его комнату в экономии Стоматова, то в столе нашли браунинг с одним-единственным патроном – тот находился в стволе. Там же, в ящике стола, лежала записка «Сия пуля при трудном положении принадлежала для меня лично. Людей я не стрелял и стрелять не буду. Гр. Котовский».

А еще говорят – разбойник…

Держать Котовского в кишиневской тюрьме-замке власти опасались: во-первых, его имя было слишком популярным, у ворот митинги собирались едва ли не ежедневно, во-вторых, была очень высока вероятность, что он убежит, поэтому для такого знатного узника определили новое место пребывания – Одессу. Вернее – Одесскую тюрьму.

Но и в Одессе Котовский остался верен себе, цель перед ним стояла одна-единственная: бежать. В камере было душно, тошно, не хватало воздуха. Он начал обдумывать план побега.

Погода стояла жаркая, и, похоже, это надолго, – от раскаленных стен камеры некуда было деться. В Кишиневе, в камерах центральной башни кровь мерзла в жилах, в одесской тюрьме она превращалась в кипяток.

Впереди предстояло и испытание, пожалуй, самое серьезное, что выпало на долю Котовского – военно-окружной суд. Приговоры, которые выносят эти суды, известны широко, выбор наказаний также известен – от виселицы до пули.

Шла война, войска кайзера ожесточенно трепали русские дивизии, перемалывали людей, будто в мясорубке, счет погибших был огромен, военные суды откровенно лютовали.

Вот что ожидало Котовского – разбирательство, которое он вправе был назвать предвзятым: ведь на него постараются повесить все, что оставило худой след в истории, – от Всемирного потопа и убийства Иваном Грозным своего сына Ивана до испепеляющих пожаров в Сарай-Бату – столице Золотой Орды, известной своими глубокими земляными тюрьмами. А лет-то Котовскому было всего-навсего тридцать пять…

Хорошо понимая, каким будет приговор военно-окружного суда, он послал письма двум известным адвокатам – Шишко и Лузгину, – с просьбой взять на себя его защиту в суде. Отозвался один Лузгин.

С другой стороны, одесская тюрьма иногда преподносила приятные сюрпризы. Еду по камерам развозили так называемые баландеры, обычно это были арестанты с малыми сроками заключения.

В один из душных дней дверное окошко в камере Котовского распахнулось с громким железным стуком, Котовский подошел к нему с миской и неожиданно увидел знакомое лицо. Баландером был Федя Стригунов, его подопечный по «эксам».

Сидел Федя не за то, что успешно потрошил толстые кожаные кошельки, а за дезертирство: не очень ему хотелось защищать на фронте имущество богатых сограждан, не раз плевавших на него и обзывавших «презренным», – войну эту Стригунов считал неправедной.

– Федя, если мне не удастся бежать – это конец, – шепотом проговорил Котовский, – меня повесят.

– Все понял, Григорий Иванович, – Стригунов пониже склонился над окошком, – ждите новостей.

У Котовского на душе даже светлее сделалось: Стригунов был надежным человеком. По слухам, дошедшим до нынешних дней, Федор организовал для атамана подкоп, который вели от тюремного кладбища, но почва оказалась слишком рыхлой, и узкий подземный лаз обвалился.

И что еще сделал Стригунов – с очередной порцией тюремного супа передал Котовскому ключ от наручных кандалов (а кандалы эти были сделаны для Григория Ивановича специально, имели особую конструкцию, но замок на них стоял обычный) и пилку. Пилка представляла собою великую ценность. Котовский рассчитывал спилить заклепки на ножных кандалах, может быть, даже заменить их на некоторое время болтами, – главное, чтобы он мог в любую минуту скинуть кандалы с себя.

К сожалению, во время очередного шмона, как арестанты называли плановый обыск, – пилка была найдена в подошве башмака Котовского. А Федор Стригунов больше не появлялся около камеры Григория Ивановича, еду приносил уже другой баландер.

Надежда на побег растворилась буквально в воздухе. Надо было искать новые варианты. Котовский, мрачный, одинокий, начал отращивать себе бороду. Зачем он хотел изменить внешность – и сам не знал. Просто интуитивно чувствовал, что надо «создать совсем иной автопортрет»…

Наверное, для того, чтобы на воле, когда он убежит, – а убежит он обязательно, – его не узнали, а потом густую бороду эту он острижет овечьими ножницами (другие ножницы не возьмут), потом пройдется по щекам острой бритвой. А пока пусть тюремный народ привыкает к его новой внешности.

С другой стороны, его мало кто и видел – сидел Котовский в одиночке и, наверное, сошел бы с ума, если бы не занимался гимнастикой, зарядкой, не придумывал для себя что-нибудь еще, что сокращало уныло ползущее время. На прогулки его тоже выводили одного.

Неожиданно он узнал, что в тюрьму прибыл новый арестант-бессарабец, который передвигался на костылях.

Опля! Котонский взбодрился: а ведь это выход, с помощью костылей земляка он сумеет убежать.

До нынешнего времени сохранилась записка, нацарапанная карандашом на листке, вырванном из журнала тюремной библиотеки.

«Дорогие друзья! – написал Котовский, обращаясь к своим сокамерникам, ко всем сразу. – Вы видите, что я гуляю теперь по вечерам, при свете фонаря. Это – верная свобода. Прошу вас и моего земляка на костылях приготовить мне из костылей лестницу. Костыли имеют длину около двух аршин, у вас есть швабры, которыми сметается пыль, есть ящики, как-нибудь можно достать крепкие палки по 1/4 аршина каждая, чтобы удлинить костыли, привязать палки к костылям, а вместо ступенек привязать скрученные тряпки».

Чтобы все было понятно и у исполнителей не возникло никаких побочных мыслей и вообще не стряслась осечка, Котовский сопроводил письмо точным и изящным рисунком лестницы, а внизу добавил следующие слова: «Спасите, а то погибну!»

Теперь надо было решить следующий вопрос: как передать записку арестантам, среди которых у Григория Ивановича было немало друзей; а друзья сделают все, чтобы выручить Котовского.

Скатав записку в маленький тугой комок, Григорий Иванович ждал удобного момента, чтобы швырнуть бумажный шарик под ноги арестантам, выведенным на прогулку.

Узнал Котовский и имя бессарабца, который не мог передвигаться без костылей – Наум Горлавый.

– Наум, Наум, только на костыли твои и осталась надежда, – проговорил Котовский, глядя через решетку окна во двор, где совершали променад арестанты общих камер.

Медлить было нельзя, следователи торопились, дергали Котовского, стремясь узнать имена и адреса членов его отряда, которые еще не были арестованы.

Двадцать восьмого сентября Котовский бросил записку во двор, прямо в ноги арестантам, прогуливающимся во дворе; надзирателей вроде бы не было видно, а арестанты – свои люди, записку подцепят и передадут куда надо.

В это мгновение из-за какого-то скрытого утла, а может, вообще из норы выскочил надзиратель и коршуном кинулся к маленькому комочку бумаги.

И этот побег, считай, сорвался. Котовский поморщился, обреченно покачал головой: сейчас в тюрьме начнется беготня, поднимется шум, а потом начнется такое… И уже вряд ли когда он благодарно пожмет руку земляку-инвалиду и увидит своих товарищей: всех их переведут в другие тюрьмы.

Не повезло ему…

Следователи удвоили скорость раскручивания вины Котовского: получили на руки предписание – побыстрее разделаться с ним и – в суд. И вообще при виде этого бородатого разбойника не раскрывать попусту рот, иначе муха туда может залететь. А то и две. Ловить его на всем, даже на том, что он не совершал, и все соответственно подшивать в дело…

Задание, данное им, следователи выполнили – четвертого октября шестнадцатого года в окружном суде Одессы начались слушания по делу Котовского. Председательствовал на суде полковник Гаврилица.

Когда подсудимого под усиленной охраной ввели в зал, полковник озадаченно выпрямился в своем кресле, посмотрел на фотоснимок, лежавший перед ним: там был изображен человек, совсем не похожий на Котовского – с темными висками и дремучей окладистой бородой… А по проходу шел наголо остриженный, без бороды, очень худой человек с бледным осунувшимся лицом, никакого отношения к фотоизображению, лежавшему перед Гаврилицей, – даже отдаленного, – не имеющий.

– Скажите, а не могли сюда вместо Котовского доставить кого-нибудь еще, другого человека? – недоуменно поинтересовался полковник. – Это не Котовский.

Секретарь суда замешкался, вопрос председателя вызвал у него некую оторопь. Ответить он так и не успел – вместо голоса секретаря зал услышал спокойный, хотя и слабый голос подсудимого:

– Нет, не могли. Котовский – это я.

Адвоката Лунгина, который согласился защищать Григория Ивановича, в зале не оказалось – струхнул. Котовский защищал себя сам.

Заседание было коротким – время на дворе стояло тревожное, в воздухе не истаивал запах революционных пожаров, – наоборот, он делался сильнее, люди понимали, что грядут перемены, а вот какие именно, сказать никто не мог, – в тот же день, четвертого числа, Котовскому был вынесен приговор: «Подсудимого Григория Иванова Котовского, уже лишенного всех прав состояния, подвергнуть смертной казни через повешение».

В своем последнем слове Котовский просил заменить ему виселицу расстрелом. Лицо у Гаврилицы после этого обращения сделалось железным, такое лицо пробить невозможно, глаза уползли под прикрытие густых бровей; стало понятно – никаких замен не будет.

Вечером Котовского переместили в камеру смертников, руки и ноги заковали в кандалы. Теперь оставалось ждать, когда приговор будет приведен в исполнение.

Это было, пожалуй, самое неприятное, заставляющее холодеть кровь в жилах ожидание, когда приходилось слушать тишину в коридоре и цепенеть невольно, если вдруг раздавалось тяжелое буханье сапог, а за ним – ржавый скрежет ключа в замке камеры. Котовскому предложили написать прошение о помиловании, но он от прошения отказался.

Приговор суда должен был еще утвердить командующий Юго-Западным фронтом Брусилов – таковы были законы военного времени. Да и боевые действия проходили не так уж и далеко от Одессы.

Момента, когда в коридоре загромыхают сапоги последнего в жизни конвоя, Котовский ждал долго – сорок пять дней и ночей, с октября по декабрь шестнадцатого года, за это время и поседеть можно было и заболеть всеми существующими на свете болезнями, но смертник, заключенный в камере-одиночке, не поседел и заболеть ничем не заболел, даже прилипчивой зимней простудой.

Самыми тяжелыми были гулкие крапивно-холодные ночи, когда Котовский укладывался на узкий деревянный топчан, покрытый плоским, со свалявшейся соломой матрацем и закрывал глаза.

Но сколько он ни закрывал глаза, сколько ни считал «слонов» – есть детский метод, который, говорят, помогает уснуть, но сон не приходил. А приходили в голову тяжелые, очень болезненные мысли о прошлом. Ведь когда человек стоит на краю вечности, он обязательно прокручивает в мозгу своем прожитые годы, прошлое, все приметное, что с ним происходило.

Котовский не был исключением из правил.

Иногда он вспоминал самого себя, маленького, шумного, гонявшего голубей, – отец сколотил около дома голубятню и подарил Гришке пару темных, с радужными перьями сизарей, похожих на горлиц, и пару чистарей – белых, с гладкими головками летунов, умевших развивать завидную скорость, и младший сын Котовских успешно осваивал с ними небеса… Зрелище было захватывающее. Иногда он видел себя в старых мокрых штанцах, ныряющим с ветки дерева в пруд.

Пруд в Ганчештах был глубокий, с отвесными берегами, истыканными норами, в которых жили раки, – иногда раки, те, которые были покрупнее, рыли себе норы на приличной глубине, метра три, и упрямый Гришка Котовский, который не боялся глубины, извлекал их оттуда и приносил домой.

Отец Иван Николаевич раков любил, ел их с удовольствием, запивал белым вином, а вот Акулина Романовна относилась отрицательно, осуждающе качала головой:

– И чего в них съедобного, в раках этих? Сплошной панцирь. Костяшки. Хорошо, хоть внутри костяшек нет. А питаются раки чем? Падалью. И охота тебе, отец, есть падаль?

Иван Николаевич лишь благодушно улыбался и лущил раков. Хвалил сына:

– Молодец, Гришук! Лови больше. Только будь аккуратным на пруду.

Как давно это было! И мать тогда была жива, и отец. Котовский переворачивался на жестком топчане на спину и долго лежал с открытыми глазами.

В ночной тишине каждый малый звук делался выпуклым, объемным, обретал громкость. Иногда ему казалось, что вдалеке, в глубине коридора, звучат шаги конвоя – это идут за ним, сейчас поведут на виселицу, – он невольно напрягался, сжимался в комок. По телу бежали остроногие, очень колючие мурашики, их было много.

Неужели все?

Звук приближался, усиливался, вот шаги раздаются ближе и ближе, скоро конвой окажется у дверей его камеры… Но что это? Шаги неожиданно исчезали.

Что это было? Галлюцинация?

Не приведи господь кому-нибудь в течение сорока пяти дней и ночей ожидать собственную смерть…

Легче становилось, когда приходил рассвет, небо призывно розовело и наступало утро. Именно на рассвете, когда сна не было ни в одном глазу, Котовскому пришла мысль написать письмо жене командующего фронтом Надежде Владимировне Брусиловой-Желиховской и попросить защиты.

Ведь ее муж, которому было подчинено двенадцать губерний, согласно законам военного времени должен утвердить приговор и на него соответственно можно повлиять через жену. Психологически это был очень верный ход – умирать Котовскому не хотелось. Письмо, которое он отправил Надежде Владимировне, сохранилось, оно находится в архиве.

Работы у жены командующего фронтом было много: благотворительные мероприятия и сборы, снабжение воинских частей подарками и медикаментами, обеспечение санитарных поездов, госпиталей, приютов и так далее, – так что ни дворник, ни швейцар не пустили к госпоже мальчишку, прибежавшего из тюрьмы с письмом.

Но поскольку Брусилова сидела до полуночи за письменным столом – работы было много, конца-края ей не было видно, несмотря на помощь трех секретарей, то очень поздно к ней пришла горничная, сказала, что взяла у мальчишки это письмо – жалко стало паренька, да и от письма этого, как сказал пацан, зависела жизнь человека.

Брусилова взяла письмо, прочитала – оно ее тронуло. Во-первых, фамилии Котовского была ей знакома, во-вторых, автор послания просил лишь смягчить ему участь, обещая, что никогда больше не вернется на дорогу грабежа.

Котовский писал, что он «никогда не произвел ни над кем физического насилия, не пролил ни одной капли крови, не совершил ни одного убийства», подчеркивал специально, что всегда «высоко ценил человеческую жизнь и с любовью относился к ней как к высшему благу, данному человеку Богом».

«Был случай здесь, в Одессе, – писал Котовский, – когда я выстрелил в своего соучастника по преступлению, позволившего себе произвести выстрел в хозяев дома, где мы находились, и этим выстрелом, ранив его в руку, выбил ему из рук оружие. К женщине и ее чести я относился всегда, как к святыне, и женщины при совершении мною преступлений были неприкосновенны. Производя психическое насилие, я и здесь старался, чтобы оно было наименее ощутимо и не оставляло после себя следа. Материальные средства, добытые преступным путем, я отдавал на раненых, на нужды войны, пострадавшим от войны и бедным людям. Преступления я совершал, не будучи в душе преступникам, не имея в душе ни одного из элементов, характерных преступной натуре. Был случай в Кишиневе, когда явившись в дом богатых коммерсантов с целью совершить преступление, мы застали там одних только женщин; увидев их испуг, я вывел в другие комнаты своих соучастников, потом, вернувшись, успокоил хозяек дома и ушел, не взяв ничего, несмотря на то, что в кассе хранилась крупная сумма денег, причем прибегнул к обману, заявив своим соучастникам, что открывал кассу и там ничего не оказалось. И вот теперь, поставленный своими преступлениями перед лицом позорной смерти, потрясенный сознанием, того, что уходя из этой жизни, оставляю после себя такой ужасный нравственный багаж, такую позорную память, и испытывая страстную, жгучую потребность и жажду исправить и загладить содеянное зло и черпая нравственную силу для нового возрождения и исправления в этой потребности и жажде души, чувствуя в себе силы, которые помогут мне возродиться и стать снова в полном и абсолютном смысле честным человеком и полезным для своего Великого Отечества, которое я так всегда горячо, страстно и беззаветно любил, я осмеливаюсь обратиться к Вашему Высокопревосходительству и коленопреклонно умоляю – заступитесь за меня и спасите мне жизнь, и это Ваше заступничество и милость до самой последней минуты моей жизни гореть ярким светом, и будет этот свет руководящим, главным принципом всей моей последующей жизни».

Для Котовского обращение к супруге командующего фронтом было последней надеждой, соломинкой, за которую он мог схватиться…

Полтора месяца пребывания в камере смертников измотали его, хотя и не согнули, – такие люди, как Котовский, не сгибаются, они сделаны из особого, редкого материала, он готов был умереть, но умереть очищенным, раскаявшимся, способным оставить после себя светлую память, и это очень отчетливо поняла Надежда Владимировна.

Причем в письме Котовский просил: если жена командующего фронтом не найдет возможность ходатайствовать перед супругом о помиловании, то пусть походатайствует о замене им смертной казни через повешение смертной казнью через расстрел.

Григорий Иванович написал: «Я знаю, что как отверженный (а Котовский проходил по делу как “лишенный всех прав состояния” – то есть был человеком, которому не принадлежала даже собственная жизнь, не говоря о чем-то еще – имуществе, имени, гражданских правах) я лишен права чести умереть от благородной пули, но как потомок военных, как искренний и глубокий патриот, стремившийся попасть в ряды нашей героической армии, чтобы умереть смертью храбрых, смертью чести, но не имевший возможность это сделать в силу своего нелегального положения, умоляю об этой высшей милости…»

Письмо это, стиль которого сохранен, Надежда Владимировна получила восьмого октября шестнадцатого года, а за сутки до этого, седьмого числа, дело Котовского вместе с решением суда было отправлено на подпись Брусилову.

Было уже очень поздно – ночь, – когда Надежда Владимировна прочитала письмо Котовского; несмотря на путаность стиля, она впоследствии назвала письмо «обстоятельным, красноречивым», сочувствовала автору и тоже считала, что его нельзя «вешать, как собаку».

Утром Надежда Владимировна перекрестилась и стала действовать – прежде всего, «телефонировать» разному одесскому начальству. Как она потом написала в своем дневнике в тысяча девятьсот двадцать пятом году (откликаясь на гибель Котовского), первый звонок она сделала генерал-губернатору Эбелову, следом – градоначальнику Сосночскому, потом – военному прокурору Одессы… Те отговаривали ее от заступничества, просили не вмешиваться в это дело.

– Охота вам беспокоить Алексея Алексеевича? – с неким недовольным смешком говорили они. – На рассвете эту собаку Котовского вздернут, и дело с концом.

Брусилова была против этого и села за письмо к мужу. Она уже заканчивала писать его, когда в комнату вошла горничная – та самая, которая поздним вечером принесла ей слезное послание Котовского.

Горничная сообщила, что один из жандармских офицеров едет курьером в штаб фронта, боится опоздать на поезд – времени у него в обрез. Но говорит, «раз обещал заехать к генеральше, то обязательно заедет»…

– Он здесь, Надежда Владимировна, – сообщила горничная.

– Зови его скорее сюда, – попросила Брусилова.

Жандарм вошел, вежливо звякнул шпорами. Лицо его было потным, с нетерпеливым выражением: сразу было видно, что человек очень спешит. Надежда Владимировна вручила ему конверт с письмом, в отдельном конверте отдала послание, пришедшее из тюрьмы.

– Отдайте это генералу в руки, как только прибудете в штаб, – велела она.

На следующий день Надежда Владимировна узнала, что муж задержал дело Котовского, не стал утверждать приговор, а восемнадцатого октября вообще заменил казнь каторжными работами.

Известно всем, что характер у Брусилова был жесткий, прежде чем кого-то помиловать, он подробно изучал дело и известно немало случаев, когда в помиловании он отказывал. В частности, отказывал и своим солдатам, провинившимся в окопах…

На каторгу Котовского не отправили: второго марта в России сменилась власть: Николай II подписал отречение от престола.

Через несколько дней Россия узнала: главное действующее лицо в стране отныне – Керенский, власть на местах так же, как и в Петрограде, зашаталась, на губернские троны уселись новые люди, судьбой России занялось Временное правительство – не самое удачное из всех правительств, которые властвовали в стране.

Собственно, «временным» не было никакого дела до того, что творилось в России, видать, потому правительство и называлось Временным.

В Одессе на пост начальника тюрьмы заступил пехотный поручик, самый обычный, который ничего, кроме маршировки «ать-два!» не знал, а о законах российских и вообще правоохранительной деятельности имел представление не большее, чем о передвижениях Марса и Сириуса во Вселенной.

Заключенным новый начальник не понравился, в результате восьмого марта они взбунтовались. Поручик не стал их удерживать – мол, куда хотите, туда и идите, и если бы не Котовский, они бы наверняка разбежались. Все до последнего мухрика. Но авторитет Григория Ивановича был велик и одного его «Цыц!» хватило для того, чтобы большая часть камер вновь оказалась заселенной. Многие одесситы, говорливые люди, не хотели верить, что Котовский никуда не убежал.

Слухи эти рассеяли городские газеты – о Котовском в Одессе писали не меньше, чем о Керенском в Петрограде.

Вот что, например, сообщила одна из газет тридцать первого марта: «Слухи о побеге Котовского – недоразумение. Секция общественной безопасности исполнительного комитета Совета рабочих депутатов дала ему поручение по розыску провокаторов, которых он хорошо знает. По исполнению поручения Котовский вернется в тюрьму».

Таких заметок не удостаивался даже Керенский в своей Северной столице.

Одесса бурлила. Мало еще кто разобрался в том, что Керенский – обычная пустышка, способная только сотрясать воздух и не более того, и министры его – такие же пустые люди; имя бывшего адвоката пока произносили с восторгом, как с захлебывающимся восторгом, давясь слюной и радостными воплями, славили случившуюся революцию, которые историки впоследствии назвали Февральской.

Котовский активно (очень активно) занимался тем, что помогал «жертвам царизма». Так двадцать третьего марта в городском театре был дан большой концерт в их пользу, там же, в перерыве, Григорий Иванович решил продать с молотка свои кандалы, ручные и ножные, а деньги потратить на «жертв», не все, конечно, частично, оставшуюся же долю – пустить на нужды одесской тюрьмы.

Похоже, что тюрьма в Одессе стала для него в те дни родным домом…

Ножные кандалы за три с лишним тысячи рублей приобрел популярный в городе адвокат Гоберг и торжественно вручил присутствовавшему в зале директору театрального музея. Тот с благодарностью принял:

– Хороший предмет для всякой экспозиции. Жаль только в театральных постановках не был задействован…

Ручные кандалы за семьдесят пять рублей достались владельцу кафе «Фанкони», который посчитал, что лучшей рекламы, чем кандалы Котовского, для его заведения не найти, и тут же через газеты оповестил об этом весь город. Конечно, выложить редакциям пришлось кругленькую сумму, но денег он не пожалел: рассчитывал, что публика в кафе «Фанкони» теперь покатит широким валом.

Публика, конечно, покатила, но и рубль очень быстро начал катиться тоже, все вниз да вниз, и не только по дням и часам, но и по минутам, и очень скоро оказалось, что за три тысячи рублей не только дом нельзя купить, как раньше, – этих денег даже на десяток куриных яиц может не хватить.

Доподлинно известно, что восемьсот рублей из вырученной на аукционе суммы Котовский передал в Фонд помощи заключенным одесской тюрьмы и правильно сделал: пока деньги еще что-то весили, их надо было тратить…

В те же дни в одесской печати развернулась широкая кампания за полное освобождение Григория Ивановича от всяких тюремных сроков, оков, обязанностей и прочего ярма, наваленного на него «слугами царского режима».

Котовский, и без того популярный в Одессе, стал еще популярнее.

В кафе «Саратов» Котовский собрал уголовников, имеющих в своей среде вес, таких оказалось сорок человек. Его беспокоило то, что Одесса начала показывать себя во всей красе: местному интеллигенту после восьми часов вечера нельзя было выйти на улицу – и бумажник обязательно отнимут, и пиджак заставят снять, и часы из жилетного кармана выдернут, да еще ради интереса либо проверки, какого цвета кровь у «интелехента», ножиком полоснут… Всякое бывало.

Надежда Владимировна Брусилова записала в своем дневнике: «В городе было неспокойно. Уголовная и политическая тюрьма разбежались. Котовский просил мне передать, чтобы я была спокойна, что он пользуется таким авторитетом среди разбежавшихся, что соберет их всех обратно и водворит порядок, что он и выполнил. Я была ему крайне благодарна, так как по городу ходили чудовищные слухи. Жители боялись вечером выходить на улицу, грабежи участились…»

Как подчеркнул один из исследователей того времени А. Иконников-Галицкий, «на несколько лет преступление в России стало обыденным явлением, насильственное лишение собственности – государственной политикой, убийство – нормой жизни. Начало социальному безумию положила Февральская революция.

О ее криминальной составляющей обычно упоминают кратко. Так, две-три фразы: мол, открыли тюрьмы, выпустили уголовников, сожгли окружной суд. На самом деле, в те дни была под корень уничтожена вся правоохранительная система».

А впереди была другая революция – Великая Октябрьская, за ней – последующие события, Гражданская война со своими горькими итогами: десятью миллионами погибших (четыре миллиона полегли в боях, шесть умерли от голода и болезней), разрухой, нищетой, бедами, бродяжничеством, всем самым худым, что могло навалиться на людей. И еще – с огромным потоком соотечественников, потерявших Родину и ушедших за границу… Кто может сказать точно, сколько их было, сколько мы потеряли? Пожалуй, никто. Крови было пролито столько, что улицы в городах имели красный цвет, а вода в реках текла бурая…

После встречи в кафе и шумных дебатов, происходивших между главными гоп-стопниками города, был создан – ни много ни мало – комитет содействия перерождающимся преступникам. Приняли, – как и положено, – и резолюцию. Рука Котовского была видна во всем, во всех делах, касающихся наведения порядка в Одессе.

«Мы из тюремного замка посланы призвать всех объединиться для поддержки нового строя. Нам надо подняться, получить доверие и освободиться. Никому от этого опасности нет, мы хотим бросить свое ремесло и вернуться к мирному труду. Объединим всех в борьбе с преступностью. В Одессе возможна полная безопасность и без полиции».

Более того, Котовскому и главным гоп-стопникам Одессы Кицису, Поляку, Иванову и Медведеву было поручено в ближайшее время созвать общее собрание уголовников города. Так было создано сообщество, которые газеты не преминули назвать «тюремной республикой».

Надо заметить, что после этого собрания многие уголовники стали устраиваться на работу. И все – под влиянием Котовского…

Через месяц посчитали число этих работяг. Оказалось – более ста человек.

Деятельность Котовского вызывала вспышки раздражения у Одесского Совета – имелись там у Григория Ивановича друзья в кавычках, – то ли не любили его, то ли завидовали, то ли однажды попали ему под горячую руку, когда он робингудствовал на одесских и бессарабских большаках – всякое могло быть.

Газеты тем временем взорвало нелепое сообщение: Котовский бежал из тюрьмы. Бежать он, конечно, мог, только вот вопрос: зачем? Все эти недели и месяцы он находился на виду у горожан, деятельность его была публичной, скрываться он не думал. Но тем не менее ветер подул сильный.

Реакция на крик, поднятый газетами, была неожиданной: Одесса вступилась за Котовского. В городской Совет пришло ходатайство с длинным хвостом подписей, их было очень много, подписывались целые заводы, – люди требовали освобождения Котовского от всякого тюремного наказания.

Подобное ходатайство было отправлено и в Петроград, к комиссарам Временного правительства. В результате Одесский военно-окружной суд получил предписание: пересмотреть свое решение.

Новое решение вскоре было принято: бессрочную каторгу заменили каторгой двенадцатилетней и запретили Котовскому заниматься общественной деятельностью. Это был удар ниже пояса – не заниматься общественными делами Котовский уже не мог, не та натура была у него, – и обратился к министру юстиции России с просьбой о помиловании.

Начальник штаба округа со «странной» фамилией Маркс и генеральскими погонами на плечах поставил на этом прошении следующую резолюцию: «Горячо верю в искренность просителя и горячо прошу об исполнении его просьбы».

Прошение это попало в руки к Керенскому, но тот разбираться в нем не стал – слишком уж долгое это дело, надо выслушать все стороны, проанализировать разные точки зрения, совместить факты и проверить их, во все вникнуть и взвесить, а это – время, время, время, которого жаль, и бывший адвокат, недолго думая, отправил бумагу назад в Одессу – пусть разбираются там.

Котовского снова поддержал город, голоса одесситов на этот раз были более громкими, чем в прошлый, поддержал даже Румчерод – под этой заморской «фамилией» скрывался исполком Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области – организации для того времени могущественной.

Пятого мая семнадцатого года состоялось заседание военно-окружного суда, решение было принято следующее: «Условно освободить от наказания».

Вместе с Котовским, к слову, освободили еще сорок одного заключенного.

Решение суда в тюрьму привез лично помощник прокурора Бонгард.

Когда Котовский покидал тюрьму, у ворот собралась большая толпа, были цветы, были улыбки, были приветственные речи, потом виновника подхватили на руки и начали качать…

Через три месяца Котовский отправился на Румынский фронт, в команду пеших разведчиков 136-го Таганрогского полка, но до окопов, как это часто случается с популярными людьми, он не доехал, – помешали сплошные митинги, выступления перед солдатами, «работа по разложению армии», как писал один из биографов Григория Ивановича, после которой «целые подразделения и части покидали окопы…».

А обстановка на фронте складывалась бредовая, иначе не скажешь, – такое даже в тифозной горячке не могло почудиться… Однажды спаситель Котовского генерал Брусилов, продолжавший командовать фронтом, попросил один из полков не покидать окопы, остаться, не создавать дырку на передовой линии, так председатель полкового комитета, заткнув пальцы за кожаный ремень, заявил генералу:

– Подождите немного, мы сочиним вам письменный ответ.

Через десять минут солдаты развернули перед Брусиловым бумажный плакат: «Мир во что бы то ни стало, долой войну!»

Еще минут тридцать понадобилось на то, чтобы уговорить полк остаться – солдаты остались, но в наступление не пошли. Тот же председатель полкового комитета, не вынимая рук из-за ремня, объяснил Брусилову:

– Прусаки обещали не наступать, мы им слово дали, что тоже не будем наступать без согласования с ними. Нарушать обещание нехорошо, господин генерал!

Так полк в наступление и не пошел…

В ноябре в городе Болграде, где квартировался штаб Шестой армии, начались еврейские погромы. В мелкие брызги разлетались стекла лавок и магазинов, горели дома ювелиров и булочников, над крышами вился черный дым. Были жертвы.

Остановить погромы не удавалось: прекратившись в одном месте, они немедленно возникали в другом. И опять над Болградом стелился вонючий черный дым, от которого по телу ползли колючие мурашики.

В самом конце месяца неподалеку от Болграда, в румынском городе Галаце проходил второй съезд советов Шестой армии. Когда на один из погромов для уговаривания мародеров выехал офицер штаба армии и попытался остановить бесчинства, его убили.

Другой офицер вывел целый отряд солдат и приказал открыть огонь по погромщикам, но солдаты отказались стрелять, более того – сами присоединились к толпе и принялись грабить богатые еврейские лавки. Хорошо, хоть офицера не тронули, человек остался жив.

В Болград отправили Котовского. Дали ему грузовик и семь человек с винтовками.

Котовский поспел вовремя – крикливая, с искаженными лицами толпа собиралась вздернуть на ветке вяза старого человека с седой жидкой бородой и лохматыми, похожими на усы бровями – владельца бакалейного магазина.

– Стойте! – прокричал Котовский что было силы. – Прекратите бесчинства. Отпустите его! – он ткнул рукой в несчастного старика, уже наполовину растерзанного.

– А ты, защитник поганый, откуда взялся, а? Лысый крендель…

– От имени совета Шестой армии приказываю разойтись!

– От имени совета, да еще Шестой армии… – издевательски скривился стоявший около телеграфного столба небритый мужик в дорогой толстовке, – да еще нам приказывают? А хо-хо не хо-хо? – он скривился снова.

– Моя фамилия – Котовский!

В этот момент раздались два выстрела. Стреляли по грузовику, – правда, с опаской, поскольку солдаты есть солдаты, могут в ответ пустить очередь из пулемета, тогда мало не покажется.

– Заряжай! – спокойно скомандовал Котовский.

Солдаты послушно заклацали затворами винтовок. Толпа поняла, что дело может принять скверный оборот, один человек даже поднял руки.

Старик владелец бакалеи, не веря тому, что все вроде бы обошлось, проворно засеменил ногами к грузовику.

– Отставить! – вновь послышался спокойный голос Котовского.

Солдаты перевели затворы своих винтовок на предохранители.

Спрыгнув с подножки грузовика, Котовский мрачно оглядел толпу, ткнул рукой в мужика, наряженного в дорогую толстовку:

– Арестовать этого… вон того, который только что спрятал револьвер, – он показал на парня в рабочем картузе, – и-и – вон того! – Услышав это, высокий мужик с висячими, как у запорожца, усами попытался нырнуть вниз, сделаться невидимым, но Котовский предупредил его: – Не прячься – хуже будет. Все равно найдем.

– За что? – прокричал кто-то из толпы.

– За дело, – жестко проговорил Котовский, хмыкнул иронично: – Как будто вы не знаете, за что.

Толпа конечно же все знала, все ведала.

– Остальным – немедленно разойтись! – рявкнул Котовский.

Люди не стали искушать судьбу, разошлись.

Арестованных Котовский увез с собою в штаб.

Его визит в Болград стал началом конца – погромы прекратились буквально на следующий день.

В январе восемнадцатого года Бессарабию начали топтать румынские сапоги. Топтали очень усердно, сгребали чужеземцы в свои мешки все ценное, что попадалось на глаза, могли прихватить с собою даже вывешенные на плетень для просушки лапти. Советская власть в молдавской столице продержалась недолго, немногим более десяти дней, после чего Кишинев пал.

По поручению совета армии Котовский приступил к формированию Тираспольского революционного отряда. Хотя отряд и затевался как пеший, без коней и бравых всадников, Григорий Иванович никак не мог обойтись без кавалерии, в результате получилась полновесная боевая единица – 160 пехотинцев и 127 конников, в которой пешие солдаты могли легко взаимодействовать с конными группами, и через две недели котовцы уже вовсю гоняли под Одессой петлюровцев. В результате Котовскому был вручен почетный знак Одесской красной гвардии, на обороте знака был выбит номер – 1443.

В те дни котовцы отличились, пальцев двух рук не хватит, чтобы сосчитать операции, которые они провели, и получали удовлетворение, когда противник начинал верещать: «Ай-яй-яй, больно!» Да не лезьте на чужую землю и больно не будет, только и всего, господа румыны!

В местечко Кицканы румынское начальство стянуло артиллерию – не менее трех батарей. Батарейцы занимались тем, что регулярно обстреливали Тирасполь, пушечные стволы от стрельбы раскалялись докрасна, на них можно было жестянки с чаем ставить – чай очень хорошо заваривался.

И никакого дела мастерам пушечного боя не было до того, что Тирасполь был пуст, кроме старух да длиннобородых дедов, там никого не осталось, и совсем не к лицу было бравым любителям кукурузной мамалыги воевать с бабками, но мамалыжники этого не понимали: что-то не то варилось в их мозгах.

Если бы они просто пришли в город и попросили старух поделиться нижними кружевными юбками, старухи, наверное, не стали бы возражать, даже более – позволили бы вообще себе под юбки залезть.

Но бравые вояки не унимались, продолжали палить из всех стволов, не беря даже перерыва на обед, чтобы подкрепиться консервированными кроликами и выпить кружку морковного кофе с куском мамалыги.

Котовский послал в Кицканы разведчиков – пощупать втихую, что там имеется: сколько у румын орудий, велик ли запас снарядов, кто охраняет позиции, где располагается штаб, а где – офицерский клуб, в общем, притащить пакет с самыми свежими, самыми новейшими сведениями. И чем туже будет набит пакет, тем лучше.

Ушли разведчики темным тревожным вечером, вернулись утром – усталые, хотя и с осознанием хорошо выполненного долга, приволокли с собою сумку с бумагами, украденную у какого-то полоротого офицера. Сумка эта пригодилась: Котовский через пару часов разобрался во всех секретах, спрятанных в ней, во время работы лишь иногда поднимал голову, прислушивался к глухим взрывам, раздающимся в Тирасполе, морщился, будто от боли:

– Ничего, ничего, недолго осталось этим петухам воевать с беспомощными старухами…

Налет на Кицканы он запланировал на следующую ночь. Теперь Котовский знал, что стрельбу из Кицкан ведут пятнадцать орудий, калибр у них разный – это зависит от батареи, к которой приписан тот или иной ствол, снарядных ящиков много – гора, накрытая несколькими брезентовыми полотнищами, – значит, стрелять могут долго, командиры крикливые и все почему-то низенького росточка, будто в роду у них водились лилипуты.

Стережет орудийные площадки и самих пушкарей охранная рота. Дисциплины в роте не бог весть что, во всяком случае, двоих часовых разведка обнаружила спящими прямо на своих постах, храпели они так, что ветер сворачивался в клубок и затихал недоуменно: ведь безмятежный сон этот может кончиться бедой. Но караульщики продолжали храпеть – сон на посту нравился им.

Ночью шестнадцатого февраля Котовский повел свой отряд на Кицканы. По промерзлому, догола обдутому ветром полю обогнули местечко и зашли к румынам в тыл, сняли трех часовых и приблизились к орудиям вплотную, а потом стремительным валом, по команде накатились на пушки и сонную батарейную обслугу.

Ни одного целого, нераскуроченного орудия не оставили. Самим котовцам орудия не были нужны – русские заводы снаряды к таким пушкам не выпускали. Стрелять румынам сделалось не из чего. В результате Тирасполь зажил спокойной (насколько это возможно в условиях войны, румынской оккупации и петлюровщины) жизнью. Румынская артиллерия перестала беспокоить горожан.

Обретя кое-какие навыки, Котовский начал совершать на румын регулярные набеги и, как писала газета «Одесская почта»: «Всегда с той стороны, откуда его меньше всего ожидали».

Очень это не нравилось румынам, все время им приходилось чем-нибудь прикрывать свой оголенный зад – то артиллеристам для собственной безопасности требовался кавалерийский эскадрон, то обозники просили чуть ли не пехотный батальон, иначе, как предупреждали они, от длинной вереницы фур, нагруженных ворованным добром, могут остаться только хомуты да переломанные оглобли, то возникало еще что-нибудь, и всегда причиной беспокойства румынского начальства оказывался Котовский.

В конце концов нервы у румын начали звенеть от напряжения, и они стали подумывать о том, каким салом смазывать себе сапоги, чтобы побыстрее удрать из Бессарабии. Уже было решено восьмого марта подписать договор об отводе румынских частей, как вдруг грянуло новое лихо: по земле Украины и Молдавии забряцали подковами германские сапоги.

Советские части покинули левый берег Днестра, а румыны, которые только что занимались тем, что паковали свои вещички, отложили мешки и чемоданы в сторону, шомполами прочистили грязные стволы своих винтовок и заявили:

– Мы еще тут побудем, нам здесь нравится.

Через пару дней, недовольно сморщив свои физиономии, они сделали новое заявление:

– Что-то тесно сделалось на этой земле – нам не хватает места… Надо расширяться.

И расширились – заняли Аккерман и Шабо. Губа у румын была не дура.

Развернулись тяжелые затяжные бои. Немцы были упрямыми бойцами, бились до остервенения, старались не отступать, нащупав противника, брали его в кольцо и не уходили до тех пор, пока он не переставал дышать.

В марте в Дубоссарах они зажали отряд Котовского и после тяжелого боя взяли в окружение.

В такие переделки Григорий Иванович ранее не попадал. По сути, отряд, которым он командовал, был вольным, партизанским, о военной тактике и стратегии его бойцы никогда не слышали, а тут пришлось иметь дело с регулярным, хорошо обученным войском, умевшим планировать каждый свой шаг, задумывать хитроумные комбинации, заманивать противника в ловушки, накрывать ковровым огнем большие пространства, форсировать крупные реки и не увязать в болотах, одинаково умевшим наступать и отступать…

Отряд Котовского они зажали очень грамотно и хотели его уничтожить прямо в Дубоссарах, положить в уютных заснеженных улочках, но результат оказался совсем иным: немцы столкнулись с мужицкой хитростью, к которой совсем не привыкли, и не сразу поняли, что их обыграли, как сопливых детишек. В итоге одни немцы столкнулись с другими, обменялись залпами свинцового града, потеряли два с половиной десятка солдат и лишь тогда осознали, что происходит нечто незапланированное.

Кто виноват? Котовский виноват.

Кинулись искать: где Котовский? А Котовского уже и след простыл, он пробился в Березовку, где должен был находиться Тираспольский отряд, и очень удивился тому, что Березовка встретила его бойцов настороженным, очень холодным молчанием. Крылось в этом что-то не то – Березовку Котовский знал, жители села были очень гостеприимными и не было случая, чтобы в честь Котовского они не устроили какое-нибудь шумное и вкусное торжество. А тут словно бы воды в рот набрали, лица у жителей были каменными – ни одной улыбки.

Что, черт побери, тут происходит? Неужели Березовка приняла германское гражданство?

Отряд медленным шагом прошел половину села и очутился на центральной площади. И тут котовцы увидели то, чего, собственно, не ожидали увидеть: из бокового проулка, ведущего куда-то в огороды, на рослом пегом коне выехала дама, наряженная в кожаную куртку, с двумя маузерами, украшавшими ее сдобное тело.

Чуть отступя от нее двигались четыре крепких мордастых парня на одинаковых гнедых лошадях: то ли охрана, то ли конвой – не понять. Дама, не боясь и не стесняясь многочисленного отряда, появившегося в Березовке, проследовала ему наперерез и остановилась в центре площади. Краем глаза Котовский заметил, что слева и справа, с «огородных» проулков выкатились две телеги и готовно развернулись. На телегах стояли пулеметы.

– Однако!.. – Котовский хмыкнул, сдвинул фуражку на нос и поскреб пальцем затылок.

– Ты кто? – громко, по-мужицки зычно выкрикнула дама, обращаясь к Котовскому.

Интересные пряники получаются, совсем непростые пряники, простые имеют медовый или коричный вкус, а эти заметаны на порохе и свинце…

– Я кто? Котовский.

– А-а-а, слышала про тебя, – снисходительно проговорила дама. – А я – атаман Маруся.

– Почему атаман, а не атаманша?

– Так солиднее.

– Про многих атаманов слышал, но про Марусю никогда, – Котовский покосился в один проулок, где с задка телеги в пространство сонно поглядывало тупое рыльце пулемета, потом в другую сторону, также охраняемую пулеметным стволом, и махнул плеткой, зажатой в руке: – Поехали!

Остановившись в небольшой неприметной хате, Котовский вызвал к себе командира конной разведки:

– Пошли своих хлопцев, пусть пошукают вокруг Березовки – нет ли немаков?

Германцев под Березовкой не было – похоже, что от них оторвались.

В дверь хаты тем временем негромко, как-то робко постучали.

– Не заперто, – выкрикнул Котовский.

Дверь осторожно приоткрылась, потом замерла на несколько мгновений и снова приотворилась, еще на немного.

– Дозволь войти, Грегорей? – послышался шепелявый старческий голосок.

– Входи, коль не шутишь, – разрешил Котовский.

В проем просунулся дедок с мальчишеской внешностью – плоский, длиннорукий, с незамутненными голубыми глазами и румяным гладким лицом, к которому небрежно была прилажена редкая вьющаяся бороденка.

Этого дедка Котовский встречал раньше, знал, поднялся из-за стола, на котором уже разложил бумаги.

– Заходи, Афроим, – проговорил радушно. – Сколько лет, сколько зим не виделись.

– Да, давно… Я вот зачем к тебе пришел, – голос дедка сделался сухим. – Ты, Грегорей, человек известный, уважением пользуешься, настоящий атаман, но, знаешь, и настоящие атаманы могут терять авторитет.

– Ты к чему это, Афроим, клонишь? – Котовский непонимающе сощурился.

– Да к тому, что ты, Грегорей, с этой лярвой Маруськой на виду у всего села балакал. А знаешь, кто она такая, Маруська эта?

– Сказала, что атаманша.

– Лярва она отпетая, а не атаманша, я говорю. Ты знаешь, чего она надумала, Грегорей?

– Нет.

– Да всю Березовку обложила налогом. Требует сала, масла, вяленой говядины, муки и золотых червонцев.

– А если у вас нет червонцев?

– Это Маруську совсем не колышет, – дедок шмыгнул носом, повторил: – Совсем. Сказала так: ежели за двое суток не соберем налог, село будет сожжено. Вот так, Грегорей.

Лицо у Котовского потемнело, некоторое время он сидел неподвижно, молчал угрюмо, словно Будда, лишь на щеках вздувались и опадали твердые бугры желваков, да на лбу мерцал пот. Вздохнув, поднялся с табуретки, звонко завизжавшей под ним, открыл дверь в сенцы и крикнул:

– Костя!

К отряду Котовского в Бендерах прибился шустрый, очень смышленый паренек – веселый, зубастый, толковый, ставший очень неплохим разведчиком, Костя Гарбарь.

Когда нужно было разведать обстановку, Костя натягивал на себя одежонку подырявее и попроще и отправлялся на задание. Подозрений он ни у немцев, ни у австрийцев, на у румын, ни у петлюровцев не вызывал: нищий хлопец ходит по земле, ищет благодетеля, который бы подал ему корку хлеба и чашку похлебки, найти не может и оттого становится еще более несчастным, – и ему верили, не трогали. Петлюровцы были самые опасные из врагов, подозрительность сидела у них в крови.

На оклик командира Костя Гарбарь нарисовался очень быстро. Иногда ему приходилось выполнять обязанности ординарца Котовского, поэтому он старался держаться рядом.

– Коня, Костя, – сказал ему Григорий Иванович. – И пусть ко мне Годунов зайдет.

Годунов считался не только комиссаром отряда, но и командиром всех пеших бойцов, всех ста шестидесяти человек. Когда комиссар появился, Котовский сказал:

– Мы с Костей едем к Маруське дипломатией заниматься, а ты нас прикрой пулеметом… Чтобы во время переговоров керосиновая лампа не погасла или корова не опрокинула бадью с молоком. Я не говорю уже о более крупном.

Исполнительный Годунов вскинул ладонь к барашковой папахе:

– Й-есть!

Маруська сидела в богатой хате со своими адъютантами и расправлялась с поросенком, поданным на стол, хрен зачерпывала столовой ложкой из большой фарфоровой тарелки, со вздохом отправляла в рот – хрен она любила… Увидев гостя, приподняла одну бровь:

– Садись, Котовский… Есть первоклассный первач, – она щелкнула ногтем по большой бутыли, украшавшей стол. Бутыль была наполнена беловатой жидкостью, будто туманом. – Будешь? Не буряковая мура, которую брезгуют даже лошади пить, а из настоящего хлеба… Ну как, Котовский?

– Не буду.

– Как знаешь. Нам больше достанется, – Маруська сделала рукой изящный жест, захохотала.

Адъютанты – очень похожие друг на друга молодцы, вторя ей, захохотали также. От хохота даже стол заколыхался, а поросенок чуть не вылетел из блюда и не шлепнулся на пол, смех был богатырский: чувствовалось, что Маруська толк в мужчинах знала. И практику имела хорошую…

Покачал головой Котовский, внутри у него вскипел гнев, едва сдержал себя командир отряда, но все-таки сдержал, не дал выплеснуться наружу, подошел к столу, оперся в него тяжелыми кулаками.

– Вот что, Маруся, – сказал он атаманше, нагнулся пониже, чтобы та лучше слышала, – уезжай из Березовки немедленно. Вместе с поросенком своим и… этим пойлом. На сборы даю тебе час. Если через час ты не уберешься отсюда – пенять будешь на себя.

Скосил глаза в сторону, в окно, в которое хорошо были видны двое котовцев гарцевали с ручными пулеметами, перекинутыми через седла – молодец Годунов, не только пешее прикрытие организовал, но и конное.

Атаманша рывком вскочила с лавки. Голос ее наполнился обиженным сипением:

– И чем я не угодила тебе, Котовский? В Березовке этой места хватит и тебе и мне. Уйдем отсюда озолоченные…

Котовский ощутил, что в ушах у него возник нехороший звон, хотя и далекий, но очень назойливый, не дай бог, он приблизится…

– Вот поэтому ты отсюда и уйдешь через час, а я уйду следом, ясно? И предупреждаю – плохо будет, если пострадает хотя бы один житель Березовки.

Котовский развернулся и направился к двери, Маруська проводила его задумчивым взглядом.

– Ну чего, помощнички, будем делать? – спросила она у своих адъютантов.

– Покрошим Котовского из пулеметов – и дело с концом.

Но не адъютанты возглавляли ее войско, возглавляла сама Маруська, у адъютантов до командирских решений еще головы не доросли, – она вытерла руки о скатерть и скомандовала:

– Уходим!

Адъютанты вздохнули и подчинились, хотя на лицах их было написано недоумение: и чего, собственно, этого Котовского бояться? Неужели страшнее комара зверя в этих местах нет?

Вечером у Котовского снова появился Афроим. Стянул с головы старый лисий треух, прокряхтел в поклоне:

– Спасибо тебе, Грегорей! От всего нашего сельского схода спасибо громадное.

– Никого Маруська не тронула? – поинтересовался Котовский. – Не обобрала?

– Не посмела. Поостереглась.

Хоть и говорят, что судьба – дама капризная, а все-таки предначертания свои она исполняет, как ей велено свыше: что нарисовано у человека на ладони, где проходит линия жизни, то и будет.

Котовский здорово измотался в те непростые месяцы в боях, так измотался, что даже походить на себя перестал – исхудавший, с рано поседевшими висками, – это была первая седина, появившаяся в его голове.

Он хоть и обещал уйти из Березовки следом за Маруськой, но не ушел – ему было приказано дождаться здесь Тираспольского отряда. К слову, судьба этого отряда была непростой, если не сказать – трагической… Забегая вперед, скажу, что очень скоро Григорий Иванович заболеет «испанкой» – напастью, косившей людей тысячами. Историки считают, что эта тяжелая болезнь его и спасла: без командира отряд Котовского был разгромлен в тяжелых боях. Тираспольский же отряд, к которому примкнул он, был уничтожен почти полностью, остатки его откатились в Донскую область, там частично уничтожены восставшими казаками, а те, кто не попал под казачью шашку, взяты в плен и переданы немцам.

Грустным оказался конец у котовцев первой волны, но жизнь на этом многих, кто знал и любил Григория Ивановича, не закончилась…

В вечерних сумерках, уже после визита Афроима, в хату к Котовскому влетел Костя Гарбарь. Откашлявшись в кулак, сообщил:

– К селу отряд какой-то подходит.

– Немцы?

– Не знаю, дядя Котовский. Но язык на немецкий не похож.

– Сам отряд видел?

– Только издалека.

– Получается, охранение проспало его… – Котовский поспешно натянул на ноги сапоги, спал он в брюках, по-кавалерийски зауженных галифе, обтянутых в разъеме кожаными леями. – Объявляй тревогу!

Тревогу объявили, но она оказалась напрасной: в Березовку вступал Тираспольский отряд.

Дула поземка, редкий, хрустящий, как песок, снег закручивался в хвосты, сухой колючий мороз в несколько секунд умудрялся пролезть под овчинную бекешу и просадить тело до костей.

– Уши себе не отморозь, Костя, – предупредил Котовский своего адъютанта.

– Не отморожу, – пообещал тот дрогнувшим от холода голосом. – А вот немаки отморозят точно.

– Это почему же?

– Мороз-то у нас – нашенский: своих трогать не будет, а вот для них – чужой.

– И это верно. – Лицо у Котовского сделалось расслабленным, он вскинул голову, прислушиваясь к селу, к звукам, рождавшимся в Березовке.

А в Березовке было, если брать по военным меркам, в общем-то, тихо – ни одного выстрела, только приглушенный говор многих людей, изредка – лошадиное ржание. Да жесткие стоны ветра, то усиливающегося, то ослабевающего – поземка, кажется, зарядила на несколько дней.

Над хатами вились лохматые дымы, растерзанные, рваные, нагонявшие на бойцов тоску и озабоченные мысли: а как там дома, что происходит, не лютуют ли германцы, оккупировавшие родную землю?

Не было на это ответа. И спросить было не у кого. Неизвестность – тяжелая штука, иссушает человека хуже тяжкой болезни…

На следующий день котовцам пришлось покинуть Березовку: подступили немцы, австрияки, румыны, петлюровцы, – перевес сил был огромный.

И тираспольцы и котовцы отошли. Отряд Котовского укрупнили – влили в него конные остатки двух заамурских полков, пятого и шестого, подчинили бронеотряд, – неуклюжие, неприятно вонявшие автомобили вызывали у конников недовольство: машины грохотали, чадили, от смрада их болела голова, а лошади, видя иное дребезжащее чудо на резиновых колесах, испуганно ржали и норовили поддеть его задними копытами, – сложно было все… Таким образом под началом Котовского оказалось довольно крупное воинское соединение.

Пешую часть отряда, чтобы не сковывала ни быстроногих коней, ни автомобили, отделили и командовать ею назначили Годунова. Переформированный отряд стал называться Второй революционной армией Южного фронта.

Армия двинулась походным порядком на Кривой Рог, чтобы затем, после Кривого Рога, переключиться на новую цель движения – город Екатеринослав. Первые два дня похода прошли спокойно, без крупных стычек (мелкие не в счет, их всегда бывало полно), а на третий последовал яростный нажим противника, наступавшего от Знаменки и Кременчуга, – армию Котовского словно бы зажали в железные тиски.

Изнурительный бой в районе Пятихаток длился двое суток, в кучу смешалось все: кони, люди, повозки, броневики, орудия… Начавший таять снег сделался черным и красным одновременно: черным от пороховой копоти и красным от крови. Сдержать натиск противника, превосходившего в несколько раз силы Котовского, оказалось невозможно: Вторая революционная армия начала откатываться.

Впереди предстояла спешная переправа через Днепр, если бойцы с переправой затянут хотя бы на полчаса, то все пойдут на дно – их просто-напросто покрошат пулеметами.

Командующий войсками Венекдиктов вызвал к себе Котовского. Венедиктова было не узнать – усталый, с почерневшим лицом и глубоко ввалившимися глазами, он совсем не походил на жизнерадостного, источающего уверенность и энергию, каким был раньше. Впрочем, раньше, еще неделю назад, Котовский тоже был другим.

– Григорий Иванович, неприятная новость, но скрывать ее не буду, не имею права – только что погиб Годунов.

Котовский опустил голову, несколько мгновений стоял молча.

– Жаль, – наконец сказал он. – И человек был хороший, и солдат отменный, и командир превосходный… Был настоящим другом. Мы дружили с ним, Евгений Михайлович.

– Я знаю, – сказал Венедиктов, – поэтому и сообщил, – покачал скорбно головой. – За такие вести в Древнем Риме головы отрубали, но уж лучше знать это, Григорий Иванович, чем не знать.

Соглашаясь с Венедиктовым, Котовский закусил зубами горестный вздох, загнал его внутрь.

– Не за этим звал. Предстоит переправа через Днепр. Надо хотя бы на сутки задержать противника, Григорий Иванович. Тогда и армия сумеет переправиться, и тылы. Если у нас не будет этих суток, все мы будем лежать на днепровском дне.

Котовский понимающе наклонил голову. Задачу сложнее, чем эта, трудно было придумать. Он обвел глазами место, где шел этот разговор. Какая-то незавидная деревенская клуня – старая, посеревшая от времени, но еще прочная, около которой стояли две пушки, прицепленные к телегам, – смешно, конечно, но что было, то было, – невдалеке суетящиеся бойцы, бабка, вытащившая из дома ведро моченых яблок, гостеприимно угощавшая ими всех, кто к ней подходил, адъютант Венедиктова, сидевший на перевернутой тачке с бумагами на коленях, готовил очередной приказ, свинцовая полоса реки, видневшаяся за домами, – милый деревенский пейзаж, который могут изуродовать немцы. Эта земля для них – чужая, беречь ее они не будут.

– Задачу понял, – глухим, севшим, словно бы он выпил ледяной воды, голосом проговорил Котовский. – Есть продержаться сутки.

– Молодец, что понял, – Венедиктов благодарно дотронулся рукой до плеча Григория Ивановича. – Только твои ребята смогут это сделать.

– Как быть с бронеавтомобилями?

– Если сможем переправить – значит, надо переправлять…

– А если нет, Евгений Михайлович?

– Тогда взорвем.

– Жалко.

– И мне жалко.

– Плоты можно было бы сделать, но не из чего. Из старых дверей, да остатков плетней не сделаешь. Все это – гниль.

– Главное сейчас – народ сохранить, а автомобили… Автомобили – дело наживное.

– Все ясно… Задачу понял, – Котовский козырнул неловко: не привык тянуться во фрунт и при всех удобных и неудобных случаях прикладывать руку к виску, все это – приметы царской армии, которой уже нет. Да и царя Николая тоже нет… Где он сейчас находится, кто скажет?

– А насчет бронемашин не тревожься, – успокаивающе проговорил Венедиктов, – живы будем – у немаков отобьем. Либо у Петлюры, без автомобилей не останемся, я тебе обещаю.

Когда котовцы уходили к Днепру, то мосты, остающиеся позади, поднимали в воздух, цена эта была, конечно, слишком дорогой, но иного пути не существовало, – немцы, которые сплелись с петлюровцами в один клубок, готовы были уже прыгнуть отступающим на спину.

Венедиктов усилил группу Котовского «максимами», оставил хороший запас патронов – снабдил боеприпасами от души, поскольку предстояло занять сразу несколько высот, откуда простреливалась переправа, и устроить обильный «полив огорода», когда подойдет противник… Наверное, так бабки поливают огуречную рассаду на подоконниках. Пусть на затылках врагов курчавятся свинцовые огурчики.

Высоты были небольшие, но задымленная местность, изрезанная оврагами, с них просматривалась хорошо, и это обнадеживало Котовского. Хотя в оврагах, будь они неладны, можно было спрятать целый полк петлюровцев, да еще пару немецких батальонов, – овраги имели сложные складки, теневые стороны, на дне их, несмотря на бурно наступающую весну, сохранилось много снега. Котовский не удержался, помял себе пальцами затылок – покряхтеть им здесь придется изрядно.

– Дядя Котовский, какие-нибудь приказания будут? – раздался у него под локтем звонкий Костин голос, прервал невеселые размышления.

Ну какие могут быть приказания? Подальше бы тебя от войны, Костюха, спрятать, чтобы уцелел… Но как это сделать?

– Приказаний, Костя, нет. – Котовский обхватил Гарбаря за плечи, неожиданно подумал о том, что неплохо бы и ему иметь такого сына… Неплохо бы, но жизнь идет, наматывается на невидимую катушку, как дорога, уползающая назад, под копыта коней, а у него нет ни семьи, ни дома, ни детей. Хотя возраст уже подступил тот, к которому бабки в деревнях относятся пренебрежительно, и таких мужиков, как Котовский, зовут перестарками…

– Иди, Костюх, – он подтолкнул Гарбаря под лопатки.

Хоть и немного времени было у котовцев, а высотки они успели оседлать – и пулеметы установили, и окопы вырыли, и цинки с патронами затащили наверх.

Едва это сделали, как на дороге появился немецкий разъезд. Не узнать немцев было нельзя, по одним только коням можно угадать – фрицы это. Слишком уж кони у них были крупные, мощные, будто немцы своих одров только что из артиллерийских оглоблей выпрягли.

– Ну, вот и началось… – негромко проговорил Котовский, навел бинокль на вытаявшею из дорожной пыли группу, потом направил бинокль на Днепр, на переправу. Народа на днепровском берегу было, как муравьев, – вся Третья революционная армия, в которую был переименован Тираспольский отряд. – М-да… – озабоченно пробормотал Котовский.

Разведка немецкая была многочисленной, человек тридцать, такая может затеять любой бой.

– Шугани-ка их, – приказал Котовский командиру группы бронеавтомобилей – не то гарцуют тут, как в цирке. Аплодисментов ждут.

– Сейчас мы им и похлопаем, – сказал начальник броневой группы и исчез.

Две машины, обшитые листами железа, выехали на дорогу и полили германскую разведку свинцом. Через полминуты на дороге уже никого не было, только валялись четверо всадников, дергали ногами, да в стороне лежала убитая лошадь. Лошадь было жалко.

Таких тяжелых боев, как у переправы через Днепр, у котовцев еще не было. Петлюровцы, австрияки, румыны солдатами были слабыми, хорошо умели только бегать, а вот накатываться на высоту, брать ее в обхват и сжимать клещи, стараясь уничтожить всех, кто там управлял пулеметами, могли только немцы.

Но как бы там ни было, несмотря на изворотливость и умение, немцам не удалось сковырнуть с высоток Котовского и установить там свои пулеметы. Венедиктов перекинул на тот берег Днепра и остатки своих подразделений, и тылы, и запас корма для коней (первоклассный трофейный овес, позаимствованный у румынских артиллеристов), и два полевых лазарета с палатками, и боеприпасы – тяжеленные ящики с патронами, и четыре орудия, у которых кончились снаряды, – словом, все, что можно было перебросить. Кроме бронеавтомобилей…

Броневики пришлось оставить на этой стороне – их подорвали. Как осталась на этой стороне и треть котовцев – прикрывая других, спасая от смерти товарищей, они погибли сами.

Могилы их можно и сегодня найти на днепровском берегу…

Ныне к «испанке» относятся с неким веселым непониманием: что это такое? Или кто? Пляшущая под щелкающий ритм кастаньет женщина, музыкальный инструмент, рожденный где-нибудь на берегах Гибралтара или Бискайского залива либо в глубине страны – например, в Сарагосе, Алакане, Мологе? Или же специальная закрепка для волос, марка велосипеда, каша из кукурузы, заправленная оливковым маслом? Либо что-то еще в этом духе?

Нет и еще раз нет. Это болезнь, которую ныне научились лечить, и она для наших современников не страшнее гриппа, а сто лет назад от нее погибали десятки тысяч людей, «испанка» выкашивала под корень целые города.

Прошлась болезнь и по рядам котовцев, и самому Котовскому. Это произошло вскоре после апрельских боев, когда они изо всех сил удерживали переправу и удержали – через темный, вспененный вешними водами Днепр переправилась целая армия, а затем Котовский благополучно переправил на «красный» берег остатки своего отряда – очень уж он поредел, – и только потом позволил себе немного расслабиться.

А болезнь этого только и ждала – примерилась и ударила, крепко ударила, – сбила Котовского с ног.

Армия продолжала отступать. Но уже организованно, планово, с тактическими выкладками: вот тут можно остановиться без риска быть окруженной, а здесь нельзя – могут прыгнуть на спину и впиться зубами в шею.

– Где я? – очнувшись и разлепив склеившиеся глаза, первым делом спросил Котовский.

– В Екатеринославе, в госпитале.

Услышав про Екатеринослав, Котовский удрученно повозил головой по подушке: он и не помнил, чтобы направлялся в этот небольшой пыльный город, в голове совсем не отложилось… Как же он попал сюда?

– Что со мною? Я ранен?

Ответ быт короткий:

– «Испанка».

«Испанка», «испанка», «испанка»… Котовский видел людей, переболевших «испанкой», с костлявыми синими лицами и напрочь высушенными глазами, – болезнь настолько повышала температуру, что в человеке, кажется, выкипала кровь, а на раскаленном лице иного бойца можно было жарить котлеты, – очень неприятная эта хворь – «испанка».

Надо было приходить в себя, лечиться. Котовский закрыл глаза и вновь погрузился в желеобразную, нервно колеблющуюся горячую темноту. Поправиться он не успел, очнулся утром от того, что кто-то, громко топая ногами, мчался по коридору и кричал так, что хлопали приоткрытые форточки:

– Белые в городе!

В Екатеринослав входили деникинские части. Белые для Котовского были хуже гайдамаков, петлюровцев и германцев, вместе взятых, поэтому Григорий Иванович, находясь в состоянии, которое никак нельзя было назвать ясной явью, – воздух перед ним дрожал, будто холодец, и покрывался нехорошими красными пятнами, натянул на себя одежду, выдернул из-под подушки наган и вывалился через окно в больничный двор.

Знакомых в Екатеринославе у него не было, котовцев поблизости тоже не было, он пока не знал, как спасаться, куда бежать, что вообще делать – шатаясь из стороны в сторону, цепляясь за заборы и стволы деревьев, чтобы не упасть, направился к выходу из города.

В конце концов бог не выдаст, свинья не съест. В полевой сумке, которая у него была с собою, лежали приготовленные на всякий случай документы на имя помещика Золотарева. Документы были подлинные, к ним даже самый опытный контрразведчик не сумеет придраться, если только он лично не знаком с Золотаревым.

Честно говоря, Котовский не думал, что документы ему пригодятся, – время на дворе не то, но вот ведь пригодились. Имелись у Григория Ивановича и кое-какие адреса, в основном, одесские, законспирированные. В общем, похоже, наступала пора, когда надо будет изображать из себя человека, здорово обиженного большевиками и вообще решившего бежать от них.

Это Котовскому удалось. Он спасся и объявился в Одессе.

Одесса была уже совсем не той, которую раньше знал Котовский, – растеряла часть нарядности, беззаботности, веселости, в ней даже смеха, кажется, стало в два раза меньше. Ныне в столице «Черноморской республики» сильно пахло порохом.

Не каштанами и не цветущими акациями, не ароматом морских молов и причалов пахло, а дымным ружейным порохом. И чем-то еще, что сдавливает, забивает горло и мешает дышать, – тяжелым духом, который обычно возникает на поле боя. Котовский не узнал Одессу, удивленно покрутил головой, сплюнул себе под ноги, но ничего не сказал.

Одесса была для него таким же родным местом, как село Ганчешты или Кишинев, здесь он знал каждую лестницу и каждый камень, был знаком со всеми собаками, как и они были знакомы с ним. В Одессе у него и схоронки имелись, и места, где он мог пополнить свой кошелек дюжиной золотых монет, – лучшей валютой той поры, – и хорошая, обжитая квартира была, в которой он себя уютно чувствовал.

На следующий день наряженный в светлый чесучовый костюм, Котовский появился на знаменитой Потемкинской лестнице, которая, как и памятник дюку Ришелье, являлась визитной карточкой города.

Был Григорий Иванович элегантен, в руке держал трость с изящным, вырезанным из слоновой кости набалдашником, небрежно постукивал ею по нагретым солнцем мраморным ступеням и производил впечатление очень богатого, уверенного в себе человека, решившего немного побездельничать и со вкусом отдохнуть.

С верхней площадки лестницы было хорошо видно море, ярко-синее, с белыми игривыми барашками, стремящимися друг друга догнать, их беззаботная игра была способна родить в душе такую же легкую беззаботность, но Котовскому было не до этого.

Многих людей, которых он знал, загребла контрразведка, часть из них была уже расстреляна, часть сидела в глубоких сырых подвалах, выручить из которых можно было только штурмом, но для этого понадобится не менее батальона, часть покинула Одессу. Надобно было установить связь с подпольем, в которое ушли большевики, но четыре адреса, которые Котовский проверил, оказались засвеченными, причем в доме по последнему, четвертому, адресу он чуть не влип в неприятность.

На звонок из дверей квартиры вышли два бугая, одетые в серые костюмы, с сытыми бледными лицами. «Большевики такие костюмы не носят, и лица у них загорелые, поскольку много времени им приходится проводить на свежем воздухе. А это – филеры, привыкшие сидеть в засадах за портьерами, оттого и морды у них такие серые…»

Филеры решили задержать Котовского и пошли на захват: один слева, другой справа. Но Котовский не дался, да и силы у него, несмотря на болезнь, было побольше, чем у этих любителей галушек со сметаной. Он ухватил филеров за головы и хрястнул одной физиономией о вторую, только мокреть из носов полетела. Треск раздался такой, что Котовский невольно подумал: а не убил ли он их? Филеры растянулись на лестничной площадке, как два заправских трупа: пятки вместе, носки врозь.

Котовский безмятежно засвистел, поддел рукоятью трости легкий летний котелок, предназначенный прикрывать голову от солнца и, мурлыча под нос веселую мелодию, поспешно сбежал по лестнице вниз.

Хлопнул дверью подъезда, на улице прыгнул в проезжавшую мимо пролетку, – подвернулась очень кстати… Похоже, в окружение большевиков затесался провокатор, так много провалов быть не должно. Как бы там ни было, ушки следовало держать на макушке. А пропавших, ушедших в подполье большевиков, надо было искать. Но как искать, где?

Помог случай. Через три дня на Надеждинской улице Григорий Иванович увидел знакомого человека. Тот неторопливо двигался по тротуару, щурился от яркого солнца и стряхивал с пиджака шелушинки, сваливающиеся с деревьев. На носу у него поблескивало пенсне с круто изогнутой в виде лиры перекладинкой. Таких пенсне не было ни у кого в Одессе, только у одного человека – доктора Колесникова. А Колесников был связан с большевиками.

Григорий Иванович сидел под платаном за круглым выносным столиком кафе «Жизель». Ему нравилось, как тут готовили кофе: жиглявый грек с большим античным носом добавлял в каждую турку немного соли, придававшую напитку вязкость и усиливавшую вкус, – грек знал, в какой именно момент нужно кинуть соль… Никто не мог точно определить этот миг, хотя пытались многие: стоило затянуть хотя бы на секунду, и кофе получался другим. И недотянутая секунда тоже влияла на вкус напитка. Это было какое-то таинство, не иначе, с которым был знаком только колдун-грек.

Кофе был крепким, после двух чашек в ушах начинал раздаваться сухой электрический звон, Котовский обычно пил три чашки, больше себе не позволял. Увидев Колесникова, Григорий Иванович привстал с плетеного кресла:

– Доктор!

Колесников остановился, внимательно, не произнеся ни слова, оглядел Котовского, потом, подойдя к столу, придвинул к себе свободное кресло. Махнул рукой греку:

– Кофе!

Грек понимающе кивнул. Колесников еще раз оглядел Котовского, потом снял с переносицы пенсне и устало поморгал глазами, словно бы давал гимнастическую нагрузку векам, затем потер пальцами лоб, височные выемки.

– Вы на ногах перенесли «испанку», – неожиданно проговорил он. – Было такое?

– Было, – не стал отрицать Котовский. – Пока бежал из Екатеринослава сюда, ни хлеба у меня не было, ни лекарств.

– Я вас положу к себе в госпиталь, чтобы подлечить немного, – сказал Колесников, замолчал, следя за тем, как между столиками к ним пробирается мальчик, наряженный в шелковую красную рубаху, перепоясанную витым золотистым шнуром. На ладони мальчик держал небольшой поднос с чашкой кофе.

Действовал мальчик ловко, на ходу снял с подноса чашку и беззвучно приземлил ее на столик. Прямо фокусник какой-то.

– Молодец! Настоящий виртуоз, – похвалил его доктор, сунул в руку серебряный гривенник – небольшую монетку, схожую с крохотной луной. – Спасибо! – Проводил мальчика внимательным, все засекающим взглядом.

– Никого из знакомых в Одессе не осталось, – пожаловался Котовский доктору, – куда ни заявлюсь – всюду закрытые двери, а хозяин либо сидит, либо в бегах, либо убит.

– В Одессе сейчас что ни войско, то своя контрразведка. А эти люди ни с кем не считаются, у них свои осведомители. Действуют контрразведчики, в основном, по наводке, – пояснил доктор. – Под гребенку их угодили очень многие.

– Ясно, – наклонив голову, тихо произнес Котовский, щелкнул пальцами, прося еще одну чашку кофе. – Что делать?

– Для начала явиться ко мне в госпиталь, а там посмотрим…

Так и поступили.

Когда Котовский возник в палате с помазком для бритья, золингеновской бритвой, размельченным в пыль мятным мелом – зубным порошком и небольшим походным полотенцем, чтобы можно было промокнуть лицо, то невольно остановился в дверях.

В маленькой, пахнущей известкой палате было две койки, одна, предназначенная для Котовского, была свободна, а на второй… на второй лежал боец его отряда Виктор Гарский. Гарский был совершенно не похож на себя – наголо остриженный, худой, лишившийся коротких щегольских усиков – обрил их, хотя всегда ими щеголял и тем был привлекателен для девчат…

– Виктор!

Гарский на всякий случай приложил к губам палец: здесь, мол, и стены слушают…

За спиной у Котовского возник врач Колесников в докторском, до хруста накрахмаленном белом халате, со стетоскопом, перекинутым через шею. Поправил на переносице пенсне.

– Здесь можете говорить без опаски, – сказал он, – чужого к вам не подселю. Лежать будете вдвоем.

И Гарский, и Колесников были членами партии большевиков. Теперь им сообща предстояло найти ниточку к разгромленной, скорее всего, кем-то выданной контрразведчикам организации.

Через две недели доктор сообщил, что кончик найден и им предстоит встреча с Криворуковым. Криворукова Котовский знал – вместе ходили в атаку на вихляющиеся румынские цепи: те, набравшись крепкого местного самогона, пытались ворваться в Кишинев. Запомнили самонадеянные румыны ту схватку надолго… Вместе с Криворуковым на плотах форсировали и безбрежно разлившийся Днестр… Ныне Криворуков руководил Бессарабским бюро при областкоме партии большевиков.

Когда доктор сказал, что нащупал выход на Криворукова, у Григория Ивановича даже на душе сделалось легче, вот ведь как.

На совещании, которое провели с Криворуковым в саду, изображая из себя сборников «белого налива», решили создать диверсионную группу – слишком уж вольно чувствовали себя в Одессе крикливые румыны со своими хозяевами-немцами, сменившими полевые каски «фельдграу» на невыразительные серые фуражки, англичане, притащившие в Одессу добрую половину королевского флота, деникинцы, начавшие лютовать в городе просто безмерно, – всем им надо было дать по рукам.

Определили основную явку – Криворуков назвал ее базовой, – в табачной лавке на Новом базаре. Вторую явку наметили на Большом Фонтане, в доме, украшенном вывеской «Часовых дел мастер». Вывески, вывески… Одесские вывески – это особая статья украшения улиц, Котовский любил их, неказистых вывесок в городе не было, – яркие, остроумные, притягивающие к себе взгляд, они могли удивить самого искушенного человека.

Недалеко от жестяного щита «Часовых дел мастер», приколоченного к боковине дома, фасад одного из зданий украшала вывеска очень лихая, дразнящая всякий требовательный взор: «Мужский портной, он же и медам». Такая вывеска могла появиться только в Одессе.

А на одной из улиц, кажется Кузнечной, жили трое портных. И все – уважаемые. Так портной, живший в крайнем доме, на своей вывеске начертал синей масляной краской: «Здесь работает лучший портной в Европе». Второй мастер наперстка, почесав ногтем затылок, написал на своей рекламе: «Здесь работает лучший портной в мире». Третьему, естественно, надо было переплюнуть своих соперников. Но как это сделать? И он переплюнул, сочинив на своей вывеске: «А здесь работает лучший портной на этой улице». Соперникам его крыть было нечем.

Запасные явки определили в кабачке «Открытие Дарданелл», в маленькой лавчонке на Ришельевской улице, по соседству с молочной «Неаполь» – оттуда было очень удобно уходить, а в подвале хранился динамит… В лавчонке Котовский обязательно покупал себе сигары. Были и другие явки.

Диверсионный отряд был сколочен быстро – очень уж неприятно было смотреть, как выхаживают по Дерибасовской улице чопорные германские офицеры, похожие на гусаков, и суетятся, зыркают глазами во все стороны проворные румыны, любители толкнуть что-нибудь из-под полы. С румынами ухо надо было держать востро – они умели обобрать и вообще раздеть человека на ходу, большие были специалисты по этой части. Степеннее всех держались австрийцы. И вообще, как выяснил Котовский, воевать им не хотелось и, если бы не немцы, любившие угощать союзников плетками, а при случае даже применявшие оружие, вряд ли знатоки венских штруделей и вальсов Штрауса задержались бы в Одессе надолго: через несколько дней их бы и след простыл.

После встречи с Криворуковым Григорий Иванович, еще не избавившийся от последствий «испанки», быстро пошел на поправку, – еще вчера и позавчера казалось, что под ногами совершенно нет земли, ушла она, и он ощущал себя человеком, повисшим в воздухе, лишенным дела, друзей, привычной среды обитания, – а сейчас это исчезло: и земля твердая была, и друзья появились, и дело боевое, требовавшее твердости, решительности, возникло, а с делом наметилась и ясная цель, которую обязательно следовало достичь.

Человек, имевший на руках документы помещика Золотарева, обиженного большевиками, взял под свой контроль железную дорогу, добывал оружие, занялся подпольной типографией, – такая очень была нужна большевикам, – и вскоре в городе начали появляться издевательски острые, едкие листовки, читая которые, оккупанты начали боязливо оглядываться: а не засадит ли кто-нибудь из-за угла им булыжником по голове?

Отряд свой Котовский разбил на пятерки, люди его сделались почти неуловимыми, их словно бы не было нигде, и одновременно они были везде, оккупанты ощущали это каждый день. Контрразведки их с ног сбились, выискивая в подвалах, в домах, чуть ли не в печных трубах, в подземельях и на чердаках одесских супостатов: где они? – и не могли найти – не было их!

А подпольный отряд Котовского тем временем рос не по дням, а по часам и вскоре увеличился до двухсот пятидесяти человек. Сам Котовский, глядя на мельтешню немецких, французских, румынских, деникинских контрразведок, выходил из большого гостиничного номера, снятого недавно, – в номер этот могла вместиться половина его отряда, – и, покуривая изящную трубку, вырезанную из корня вишневого дерева (увлечение трубкой у него успешно сочеталось с гаванскими сигарами), насмешливо щурился: ищите, господа, ищите. Максимум, что вы найдете, – пару пуговиц, оторвавшихся от ваших штанов во время поисков.

Он знал, что контрразведчики усиленно гоняются за ним, его имя едва ли не на заборах пишут, оккупанты недовольно морщатся, слыша фамилию Котовского, а одесситы восторженно аплодируют – он сделался народным героем.

Несколько раз проверяли и его документы, но богатый помещик Золотарев, здорово обиженный большевиками и еле ушедший от них, обязательно оказывался вне подозрений.

А между тем иностранные гости забеспокоились, засуетились в нешуточной тревоге: большевистская пропаганда начала здорово действовать на их солдат, и настолько серьезное сложилось положение, что непрошеным гостям пришлось даже создать специальный комитет по борьбе с большевистской агитацией.

Печатная продукция большевиков выплескивалась на иностранных солдат захлестывающим валом, контрразведкам было понятно, что против них работает целая типография и типография немаленькая, которая выпускает и листовки, и политическую литературу, и прокламации, что регулярно появляются на одесских заборах и стенках домов, и ходовые брошюры на немецком и французском языках, смысл которых был заключен в одном: господа оккупанты, отправляйтесь поскорее домой, пока руки-ноги целы, вас в Одессу никто не приглашал.

Дело было поставлено с размахом: листовки находили в своих карманах даже деникинские офицеры, не говоря уже о ридикюлях гувернанток и кошелках горничных, которые на рынке закупали продукты для своих хозяев.

Результат не замедлил сказаться: французские солдаты, например, перестали выполнять приказы своих командиров, а некоторые из них, знакомые с учением Маркса, заводили в частях разговоры о мировой революции – неплохо бы, дескать, и родную Францию сделать свободной и равноправной. Долой баронов, сыплющих жирную перхоть на пиджаки, мучителей-графьев, измывающихся в своих поместьях над нищими крестьянами, растолстевших заводчиков, не выплачивающих зарплату рабочим…

Такие настроения очень не нравились командующему войсками Антанты на юге России Бертело, он даже ставил вопрос о том, что неплохо бы наиболее крикливых и упертых петухов поставить к стенке и устроить показательную казнь.

Именно Бертело разослал по странам-союзникам телеграммы с просьбой прекратить на время присылать новые войсковые силы в Одессу – в связи с разложением солдат.

Кстати, после этой телеграммы к причалам Одесского порта не пришвартовался ни один транспортный французский пароход: в Париже испугались происходящего в Одессе.

Отряд Котовского не только распространял подпольную литературу и листовки, но и охранял типографию, работавшую в катакомбах у села Куяльник. Вход в катакомбы был очень хитро замаскирован, находился в одном из сельских домов.

На Куяльник, а также на села Нерубайское и Усатово нацелились сразу несколько контрразведок – видимо, кто-то навел их на подземные пещеры, шепнул, что там установлены печатные станки, но точного адреса не сообщил. Хотя и обнадежил:

– Найти типографию также просто, как съесть пару яиц в мешочке.

Деникинцы знали, что такое яйца в мешочке, а вот французы – нет, поэтому они походили немного поверху, потопали ногами, пытаясь обнаружить внизу подземные пустоты, попринюхивались – не несет ли оттуда типографской краской, и отбыли в Одессу, а вот деникинцы, румыны, гайдамаки старались по-настоящему, до седьмого пота – буквально на четвереньках ползали, осматривали каждый курятник, каждый угол, в некоторых домах, показавшихся им подозрительными, даже полы вскрывали – стремились отличиться, найти супостатов и получить обещанное союзническим командованием вознаграждение. Да только ничего у них не получилось, типографию они не нашли.

А если бы нашли, то неведомо, как бы все обернулось – отряд Котовского принял бы бой, и потери с обеих сторон были бы немалые.

Но нет, не тянули ни деникинцы, ни крикливые румыны на ищеек – искать подземные клады они не умели.

Котовского специально пригласила к себе секретарь подпольного областкома Соколовская, пожала руку:

– Григорий Иванович, если бы у большевиков были ордена, мы бы наградили вас орденом. А пока примите сердечную благодарность подпольного областкома.

Не знала Елена Соколовская, что ордена большевистские, боевые, уже есть, и Котовский заработает их целых три, – Красного Знамени, будет он иметь и другие награды, но все это – в будущем…

А пока он был бойцом подполья, болел за Одессу, которую любил, за земляков своих бессарабцев, томившихся в здешних тюрьмах, готов был молиться за тех, кого не стало – расстреляны либо повешены контрразведкой, и очень хотел, чтобы на бульварах здешних перестала звучать чужая речь…

Так контрразведчики и не нашли подпольный комбинат, производивший печатную продукцию и принесший так много неприятностей иноземцам, они даже чесаться начали, будто в штанах у них завелись блохи (может быть, завелись даже в сапогах), и только когда они покинули Одессу, стало известно – типография находится под землей в Куяльнике, – ищейка дала верный след, но дальше следа дело не продвинулось.

Все четыре дня, пока шли обыски, рабочие не выходили из-под земли, сидели там, как шахтеры, а люди Котовского охраняли их.

Явки Котовского работали безотказно, сбоев не было, но поскольку отряд у Григория Ивановича был большой, боевые пятерки действовали дружно, часто требовалась крыша над головой, стало понятно – нужны новые явки. И Котовский их создал.

Одна из явок была организована в публичном доме, она ни разу не попала под подозрение, да потом попутно можно было полакомиться и побочным продуктом, которым славился этот дом. Кое-кто из руководителей пятерок этот продукт попробовал и оценил по достоинству. Оценка была высокой. Правда, сам Котовский в этой «публичной библиотеке», или еще заведение – как он называл «пуп-дом», – не был ни разу, времени все не было, но потом все-таки побывал. Невольно. По стечению обстоятельств.

Заправлял публичным домом Мейер Зайдер – говорливый одессит, похожий на пьяного мула – лицо у него очень быстро обгорало на солнце, кожа на щеках и лбу делалась красной, а нос синим, что наводило всякого, кто видел его, на определенные мысли.

Зайдер преуспевал и при белых, и при красных, и при зеленых, и при гайдамаках, и при оккупантах, и при пятнистых, – при всех, словом. Кличка у него была Майорчик.

Телосложения он был тщедушного, – собственно, это не телосложение было, а теловычитание; голову его украшали большие оттопыренные уши, похожие на два древесных гриба, лицо, как у старика, было испещрено неровными морщинами.

Успехи Зандера на почве проституции и поставки выдающимся личностям девиц броской южной внешности были неплохие, можно сказать, даже очень неплохие, – недавно Майорчик сумел даже купить себе особняк с видом на море.

Это была дорогая покупка.

Жена Зайдера, проститутка Роза, стала чувствовать себя настоящей барыней, и это ей удавалось. Особенно она начала задирать нос, когда получила от мужа в подарок дорогое бриллиантовое колье.

Впервые имя Котовского Зайдер услышал давно, когда революцией в России еще даже не пахло, завидовал ему – слишком смел и удачлив был налетчик Котовский, куши, надо полагать, брал немалые. Зайдер только облизывался да хрюкал в кулак: «Мне бы такие!»

Но Богу Богово, кесарю кесарево, Зайдеру Зайдерово. Обожженная солнцем красная физиономия его делалась бледной от зависти, а на коже изрисовывались лиловые пятна, похожие на шрамы.

В восемнадцатом году, в один из теплых весенних дней в публичный дом (пуп-дом) вбежал крупный плечистый военный с капитанскими погонами на кителе.

На боку у него в желтой кожаной кобуре висел тяжелый американский кольт.

Посетителя встретил сам Зайдер.

– За мной гонятся. Где можно скрыться?

Зайдер молча указал пальцем наверх.

– Понял, на чердаке, – сказал капитан, рванулся было наверх, но в то же мгновение остановился. – О том, что я был здесь, никому ни слова, коллега. Иначе, сами понимаете, – капитан выразительно хлопнул ладонью по кобуре кольта.

Зайдера в тот раз очень подкупило слово «коллега». В том, что в мундире капитана к нему заскочил сам Котовский, он не сомневался ни минуты, хотя в лицо Котовского не знал.

Едва капитан скрылся на чердаке, в публичный дом пожаловали три офицера из деникинской контрразведки.

– Господа, у меня очень приличное заведение, – сказал им Зайдер, – не распугайте моих девушек.

– Сюда не заглядывал этот вот господин? – старший из пришедших, лысый штабс-капитан, показал Зайдеру фотоснимок офицера, только что побывавшего здесь?

Фотокарточка была украшена вензелем популярного одесского фотографа, у которого на Дерибасовской располагалось свое ателье.

– Нет, – Зайдер отрицательно покачал головой, – не заглядывал. Но если заглянет, я вам обязательно сообщу.

– Не надо ничего сообщать. Мы сами его встретим, – сказал штабс-капитан и приказал своим спутникам остаться в доме.

Через час на смену двум офицерам пришел новый караул – два молчаливых казака с карабинами.

Котовский оказался блокированным на чердаке.

На чердаке дома, в котором звонко перекликались и посмеивались над своими клиентами девицы, Котовский провел несколько дней, никак не мог уйти – внизу дежурили контрразведчики.

Но потом они ушли – поняли, что никого здесь не дождутся. Котовский тоже ушел. В дверях задержался и, взяв Майорчика за пуговицу, вяло болтающуюся на пиджаке, – вот-вот отвалится, – проговорил проникновенно:

– Я – ваш должник, господин Зайдер. Обязательно отвечу добром на добро.

Роза, жена Зайдера, расположившись на балконе, дышала воздухом или, как она говорила, «принимала воздушный моцион», – впрочем, она не только дышала воздухом, но и засекла момент, когда Котовский покидал публичный дом.

Она так же взяла Зайдера за отрывающеюся от пиджака пуговицу.

– Майорчик, а этот представительный мужчина – кто? – томным голосом пропела она.

Зайдер хотел сказать ей, что не вопросы, глупые и неуместные надо задавать, а пришить к пиджаку несчастную пуговицу, не то ведь оторвется, и тогда на ее место придется ставить какую-нибудь детскую, выточенную из деревяшки… Но Зайдер жену побаивался и сделать ей замечание не осмелился – Роза могла обидеться и уйти от него, а этого Зайдер не хотел.

– Кто этот мужчина? – переспросил он. – Клиент.

– Какой клиент? – продолжила свою песню Роза.

– Солидный, – ответил Зайдер и, словно бы вспомнив о чем-то значительном, сделался важным, как петух, увидевший во дворе незнакомую курицу.

Роза все-таки обиделась на него.

– Не хочешь говорить – не надо, – сказала она, – если понадобится узнать, кто это, я сделаю это без твоей помощи, – тут Роза демонстративно отвернулась от мужа и продолжила «принимать утренний моцион».

Котовский обладал талантом мгновенного перевоплощения, если бы он пошел по артистической стезе, то очень скоро бы достиг больших высот, стал бы знаменитостью.

Впрочем, он и в нынешнем качестве был знаменит, – в Одессе, например, его знал не только каждый житель, но и, извините, каждая собака в городе.

Он умел профессионально гримироваться, этому непростому искусству его обучил один из театральных одесских гримеров. Но это было еще не все: ведь гриму надо подчинить и свое поведение, свою личность, придумать себе биографию, если хотите, и вести себя так, чтобы ни у кого не возникло подозрения…

Именно это Котовский делал блестяще: наряженный в форму жандарма, он обращался к собеседникам так, будто всю жизнь проработал жандармом – знал детали службы; переодетый в священника, он был священником; в те минуты и часы, когда выдавал себя за банкира, он был банкиром, и ни один человек не мог в этом усомниться; проезжая в помещичьей пролетке, он невольно заставлял встречных кланяться – это был очень влиятельный помещик, способный решать судьбы людей и земель, и так далее.

Артистизм сидел у Котовского в крови…

Как-то по поручению областкома Григорий Иванович проводил операцию по добыче денег. А денег подпольщикам нужно было много, – и не только на жизнь насущную, есть у них хлеб на столе или нет, они часто вообще не обращали внимания, а вот когда надо было подкупить полицейского чина, агента контрразведки, либо даже простого дворника, который в нужное время мог подать сигнал, необходимы были не только деникинские кредитки или «катеньки», а и самое дорогое из всех денег, ходивших по Одессе, – золотые рубли.

Впрочем, для подкупа годились разные деньги, «катеньки» тоже имели вес и были в ходу, но их брали с меньшей охотой, чем золотые десятирублевки.

Один из очень богатых людей, живущих в Одессе, помещик Остроумов, – латифундист, перед которым даже известные банкиры снимали шляпу и делали это первыми, – решил созвать гостей на званый ужин. Столы в остроумовском особняке ломились от изысканной еды. А еда тут была на всякий вкус – и заливные поросята, и осетры разных способов приготовления – запеченные целиком, копченные на сладком яблочном дыму, жареные и пареные, икра стояла в фарфоровых тазах, для любителей на вертеле были специально зажарены фазаны, обработанные японским маринадом, и так далее: описанию блюд можно посвятить несколько страниц.

Но суть не в этом. Что было у Остроумова, то было, он слыл гурманом на всю Одессу. И даже далее – в Киеве и Кишиневе его тоже знали.

Выпивки тоже было много. Любители лакомились коньяком двадцатипятилетней выдержки, старыми, специально сваренными напитками сливянкой и запеканкой (эти напитки считались целебными и лечили людей от любой простуды и приносимой ветром заразы, в том числе и от «испанки»), ну и, естественно, монополькой – хорошей водкой царского еще производства, которую Остроумов хранил в специальных подвалах, вырытых во дворе его большого дома.

На приеме этом веселились не только старые богачи, бросавшие деньги в золоченый таз для «поддержки Вооруженных сил Юга России, возглавляемых генерал-лейтенантом Деникиным Антоном Ивановичем», но и молодые – довольно чопорные отпрыски городской знати, среди которых были и девицы, умевшие необыкновенно томно опускать ресницы, и напористые молодые люди с цепкими глазами и точно рассчитанными движениями.

Откушав темной, почти черной винной запеканки, они затеяли танцы. Хозяин для этой цели и вообще для того, чтобы было хорошее настроение, пригласил небольшой, но очень бойкий, слаженный оркестрик из трех человек. Особенно хороша была скрипка. Скрипач, кудрявый молодой цыган со жгучим, глубокого антрацитового цвета взором, оказался настоящим виртуозом, некоторые дамочки, слушая его игру, изумленно пооткрывали рты.

Окна дома были распахнуты, на улице царил жаркий вечер, над крышами носились ласточки, разрезали крыльями плотный воздух, иногда с моря прилетал ласковый ветер, и тогда слух ласкал нежный шероховатый звук набегающих на берег волн.

Натанцевавшись вдоволь, молодые люди вывалились наружу – захотели прогуляться и подышать морским воздухом, оркестр, щедро оплаченный хозяином, был отпущен, а оставшиеся гости, – в большинстве своем богатые старики, – уселись за покерный стол и вытащили из карманов пухлые кошельки.

Игра шла на деньги. Суммы назывались немалые. Через сорок минут на столе уже высилась целая гора денег, – и царских, и деникинских, – красовалась также горка золотых монет.

– Все-таки царские кредитки выглядели веселее, чем печатные бумаги Антона Ивановича, – сказал Остроумов, выдернув из груды денег двадцатипятирублевую деникинскую банкноту, – оформлены были веселее…

– И весили больше, – сделал справедливую вставку в речь приятеля Ковлер, живший на этой же улице, что и Остроумов, в одном из богатых, построенных известным архитектором Боффо домов. – Сколько всего можно было купить при императоре Николае Александровиче на двадцать пять рублей, а?

– Не будем ругать наше время, – окорачивающе махнул рукой Остроумов, – будем благодарить его за то, что не повернулось оно к нам филейной частью. Мы с вами живем, Александр Александрович, очень даже неплохо. Икру можем употреблять ведрами, в обед съедаем по целому фазану, – я, например…

– Вкусная птица, – одобрил гастрономические пристрастия соседа Ковлер, – я тоже люблю баловаться фазанами, – глянул колюче на сидевшего за столом напротив владельца сахарного завода Гершковича – тот хотел произвести психологическую атаку и малыми картами выиграть партию. Поняв это, Ковлер решил сблефовать.

Но и Гершкович – толстенький, с пухло свисающим на грудь подбородком тоже все понял, и вообще он хорошо знал, как конструируются такие комбинации и как можно объехать противника на кривой козе, – лишь усмехнулся плотоядно, показывая большие крепкие зубы. Такими зубами он может не только Ковлера перекусить пополам, но и в несколько минут схряпать всю собравшуюся компанию. В сыром виде. Или присыпать любимым своим продуктом – французской сахарной пудрой и отправить в рот.

И тем не менее Ковлер решил продолжить блеф и обмануть сахарозаводчика, но… В общем, имея на руках не самый завидный расклад «три – два», трудно прилепить к своей физиономии сияющее выражение игрока, которому выпала «флешь-рояль», обязательно выражение это отклеится, но Ковлер все-таки попробовал, сделал свое лицо значительным, как у владельца Путиловского завода, и через пять минут проиграл.

Большая куча денег, лежавшая на столе, перекочевала к новому владельцу – Гершковичу.

Гершкович сыграл до конца – сочувственно вздохнул и развел руки в стороны, мол, в следующий раз Ковлеру повезет обязательно. Впрочем, несмотря на сочувственный вздох, изображенный топорно, сахарозаводчик засветился, будто свечка на Рождество, он начал лосниться от радости – выиграл-таки, выиграл! Автомобиль «рено» на эти деньги, конечно, не купишь, но десятка три коров-симменталок приобрести можно.

Как ни странно, после проигрыша Ковлера, который должен был бы охладить покерщиков, азарт овладел игроками еще больше, ставки повысились, хотя блефовать так, как блефовал Ковлер, уже никто не решился: опасно. Тем более улыбка сахарозаводчика Гершковича сделалась прямо-таки людоедской. Ее можно было расценить как вызов, как клич, поднимающий солдат в атаку – как угодно, словом, но всем, кто собрался за покерным столом, захотелось наказать удачливого игрока.

Ворох денег на столе снова начал расти, через десять минут увеличился втрое. Владельца сахарного завода умелые игроки очень скоро ободрали, как липку, и Гершкович, у которого неожиданно опустел кошелек, неверяще тряся подбородком, отстегнул от жилетки дорогой швейцарский хронометр – этакое золотое солнышко – и аккуратно положил на стол. Сообщил, продолжая трясти подбородком:

– Покупал за царские, не деникинские…

Остроумов подхватил хронометр за цепочку и небрежно кинул в высокую кучу денег.

В это время в зал, где шла карточная игра, вошел лакей, специально поставленный внизу, чтобы встречать гостей, породистый, с пышными бакенбардами, в ливрее, будто из старинного водевиля, и громко объявил:

– Архимандрит Зосима из города Киева.

Хозяин неожиданно расцвел, возбужденно потер руки – появилась возможность залезть в кошелек нового клиента, – и велел:

– Зови!

В дверях показался высокий красивый священник с роскошной окладистой бородой, поклонился собравшимся и произнес густым, как у певца Федора Шаляпина, голосом:

– Мир дому вашему.

Остроумов не замедлил вскочить со своего места и лично принести гостю тяжелый, с резными ножками стул. Приставил его к столу:

– Извольте в нашу компанию, батюшка.

Батюшка глянул на него насмешливо и проговорил басом еще более густым:

– Изволю, изволю…

Уловил Остроумов в голосе батюшки что-то такое, от чего сердце неожиданно больно толкнулось ему в виски, словно бы оно существовало отдельно, а сам он – также отдельно, болезненный удар сердца родил в нем некое тревожное удивление, но Остроумов поспешно отогнал его от себя, приняв всплеск, всколыхнувший его, за обычную сытую усталость богатого человека, который не всегда знает, что он захочет сделать завтра.

– Мы играем в покер, – сообщил новому гостю Гершкович.

– В покер так в покер, – добродушно пробасил батюшка. – Благословляю. Можно и в покер…

Едва архимандрит уселся за стол, как расклад в игре изменился, успех перекочевал на сторону батюшки, он снял несколько кушей подряд и, не обращая внимания на завистливые взгляды покерщиков, неожиданно прочитал молитву, затем, поднявшись со стула, рывком отклеил от лица бороду.

– Я не архимандрит Зосима, как доложил вам лакей, я – Котовский!

Собравшиеся не произнесли ни одного звука, даже вздохов и тех не было, только вжались задами в стулья, тем и ограничились.

– Судя по тому, что никаких возражений не последовало, я забираю эти деньги для нужд тех, кто борется с интервентами, с белыми, зелеными, синими и прочими войсками, а также со всеми иными, кому мы мешаем жить.

Неспешно, складывая кредитку к кредитке, Котовский собрал кучу денег, получилось три солидных стопки, – рассовал их по карманам, в карман же положил и золотой хронометр, с которым так опрометчиво расстался Ковлер, сгреб в пригоршню золотые монеты и поклонился почтенному собранию.

– Честь имею, господа. Ведите себя пристойно и не обращайтесь за помощью в полицию. Это, во-первых, бесполезно, а во-вторых, наказуемо. Если я узнаю, что вы все-таки сообщили об отце Зосиме полицейским, то накажу вас. Понятно, господа?

Господа молчали, словно бы лишились дара речи.

– Не слышу радостных голосов, бодрых откликов на этот счет… Не понимаю, – с вами что-то случилось?

Похлопав себя по карманам, прикрытым просторной одеждой, Котовский еще раз поклонился и исчез.

За воротами к нему в то же мгновение подкатил извозчик на роскошной пролетке с шинами-дутышами, Котовский запрыгнул в лакированный кузов, вольно расположился на мягком кожаном сиденье и был таков.

Собравшиеся не посмели ослушаться его – о налете на особняк Остроумова полиция узнала лишь через два дня, да и то не от хозяина той пирушки, а из источников совсем иных…

Осенью восемнадцатого года было раскрыто одесское подполье, часть руководителей была арестована, работа и областкома и военно-революционного комитета была прервана.

Деникинская контрразведка, что называется, подтянулась, окрепла, объединила свои усилия с контрразведками петлюровцев и оккупантов и нанесла подпольщикам серьезный удар. Помогли, естественно, предатели.

Черное дело, которое вершили провокаторы и предатели, очень хорошо оплачивалось – причем не деникинскими кредитками, а золотыми царскими монетами.

Один такой любитель блестящего желтого металла оказался близок к Котовскому, и хотя сам Григорий Иванович не попал в руки контрразведчиков, несколько его ближайших помощников оказались в тюрьме.

Котовский, едва узнав об этом, приказал всем, кто входил в его группу, немедленно сменить жилье, погасить старые пароли и явки, уходить из своих домов не мешкая, – была дорога каждая минута, – что котовцы и сделали. Практически они растворились в многоликой, переполненной народом Одессе.

Но это была лишь половина дела, а существовала и вторая половина: надо было спешно выявить предателя, наказать его и освободить товарищей, арестованных деникинцами.

У подполья были свои законы, поэтому всем было приказано сменить свои фамилии, если кому-то было дорого прозвище – преобразовать его в новую фамилию и тем самым лишить контрразведку возможности нащупать семьи подпольщиков, отыскать их родственников и дома. Сменить свои «поисковые атрибуты» отказался только Котовский. Фамилия его была как флаг, приманка, на которую клевали и свои, и чужие.

На эту приманку поймали и предателя – сообщили ему, что в двенадцать часов дня Котовский будет встречаться на Мясоедовской улице со своими людьми в ресторане «Монте-Карло» (кстати, ресторан этот принадлежал небезызвестному Мишке Япончику) и пробудет там не менее сорока минут.

Об этом среди котовцев знали только два человека, одним из них был сам Григорий Иванович, и когда в полдень прощупали Мясоедовскую, то обнаружили, что она наводнена солдатами, полицейскими, шпиками в штатском, а в самом «Монте-Карло» целых четыре столика были заняты вежливыми деникинскими офицерами.

Явно офицеры эти приехали не с передовой.

– Вот ларчик и распахнулся, – удовлетворенно проговорил Котовский и потер руки. – Уходим. Делать нам здесь больше нечего.

Предателя они засекли через два дня выходящим из модного кинотеатра «Корсо», расположенного на Торговой улице. Покинув кинотеатр, этот человек прислонился к стволу каштана, чтобы проверить, не следует ли кто за ним, огляделся, ничего тревожного не засек, – действовал он, как подпольщик, которому грозит опасность, вел себя грамотно, в общем, – и двинулся вдоль улицы. Погода стояла такая, что не в войну, не в «кошки-мышки, кто кого подстрелит» играть, а сидеть в кафе около памятника дюку Ришелье, пить вкусное черное вино и рассуждать о породах лошадей, на которых по Одессе раскатывали известные лихачи, – солнце было ласковое, море призывно искрилось, приглашало на лодочные прогулки, а на площадке около самой большой в городе лестницы (впрочем, может быть, не только в городе, но и на территории всей Российской империи) крикливые толстые тетушки продавали роскошные осенние хризантемы… Цветы были белые, как рождественский снег где-нибудь на даче под Петроградом, сияли первозданной чистотой.

Предателя встретили на пересечении двух сонных, совершенно пустых улиц – создавалось такое впечатление, что здесь вообще не жили люди… Впрочем, нет, вон показалась какая-то пышная дама с кошелкой, перекинутой через локоть, следом еще одна, – с красным полупрозрачным шарфом, намотанным на шею.

Улица мигом обрела другой вид, сделалась обжитой, это заметил даже предатель, вытащил из кармана пиджака надушенный платок, промокнул им лоб. Чего-то уж очень здорово вспотел он, раньше так не потел…

Насторожиться бы предателю, спросить самого себя, что, собственно, происходит, но он пришел к выводу, что виной всему хорошая погода, еще раз промокнул лоб и сунул платок в карман.

Тут его окликнули. Голос был знакомый, предатель остановился, повернулся – его догонял Семен Горелый, которого он хорошо знал по шахматному клубу, но совсем не думал, не подозревал, что тот может быть подпольщиком. Пути их в подполье не пересеклись ни разу.

– Ты-то, Семен, чего тут делаешь? – спросил предатель.

– Да вот, спешу на свидание с морем… Хочу полюбоваться его жемчужным блеском.

Красиво умел говорить одесский шахматист Горелый. Красиво и легкомысленно. Предатель, обладавший острым нюхом, должен был бы насторожиться, еще раз почувствовать опасность, но он не почувствовал ее, хотя высказывание насчет моря посчитал не самым удачным примером – обычная одесская легковесность и не более того, покрутил головой, засмеялся тоненько и хлипко, словно птица, которая простудилась: ну ты, Горелый, и даешь! Вслух же проговорил:

– Может, ты еще скажешь, что будешь купаться? А что… Погода-то вон какая! – предатель вздернул голову, вскинул вверх обе руки, засмеялся было вновь, но в то же мгновение оборвал смех – в живот ему уперся ствол пистолета.

– Ты чего, Семен? – изумленно проговорил предатель – он так и не почувствовал опасности, хотя лицо у него начало сереть, по щекам поползли темные пятна, они, казалось, всасываются в кожу, потом движение их убыстрилось.

– Что же ты, гнида, товарищей своих сдал за тридцать сребреников? – сквозь зубы процедил продолжавший улыбаться Горелый.

Подбородок у предателя утяжелился, опустился вниз, задрожал, губы тоже задрожали, в уголках появились пузырьки слюны. Предатель, как понял Горелый, был обычным трусом.

– Семен, Семен, ты чего, ты чего? – зачастил предатель. – Ты чего?

Объяснений не последовало, Горелый продолжал улыбаться, только улыбка эта была уже не та, что несколько минут назад, застывшая, почти мертвая, она выражала лишь сожаление, и еще, совсем немного – недоумение: Семен Горелый хотел понять природу, психологию предателя, но не понимал и понять не мог – не дано было.

– Ты чего, Семен, ты чего? – продолжал частить предатель, но частил недолго: в следующий миг тугой хлопок откинул его назад.

Взмахнув бескостно руками, предатель полетел на тротуар, выложенный плоскими морскими камнями, задергался. Горелый нагнулся и вторую пулю пустил в голову предателя: так вернее – от первой пули тот может оправиться, от второй – никогда.

– Собаке – собачья смерть, – проговорил Горелый и, сунув ствол за пазуху, поспешно зашагал к перекрестку.

Через мгновение он исчез.

Подпольная типография продолжала работать, а люди Котовского охраняли ее и, если в Куяльнике появлялся незнакомый народ, его немедленно засекали и не выпускали из вида до тех пор, пока он не покидал село.

Случалось, это были военные, перетянутые новенькими скрипучими ремнями, случалось – штатские, и по манере держаться, двигаться, вести себя, очень быстро становилось ясно, кто это – контрразведчики, переодетые интенданты, приехавшие в село, чтобы прощупать ситуацию и понять, где можно взять побольше продуктов для своей воинской части, естественно, ничего не заплатив за это, отпускники, к контрразведке не имеющие никакого отношения, либо обычные ротозеи, изучающие одесские окрестности.

Когда котовцы вычисляли шпиков, то старались выдавить их из Куяльника, и те, впустую пошарив по хатам, попринюхавшись к запахам, исходящим от теплых печей, исчезали.

В подземельях же под Куяльником было холодно, сыро, из пористых известковых выступов сочилась вода, стены были влажными. Когда в селе появлялись чужие, типография замирала – прекращались все работы.

После недавних четырехдневных обысков, когда ни один рабочий не мог выглянуть наружу, дохнуть хотя бы немного свежего воздуха, деникинские контрразведчики увели с собою четырех молодых ребят, жителей Куяльника.

Самым приметным, работящим, самым толковым из них был Ваня Тимошенко, по нем сохли все куяльниковские невесты. Мать Ванина, увядшая от болезней бледная женщина, выскочила на дорогу, по которой катил грузовик, увозящий парней, размашисто перекрестила его.

– Ваня, спаси тебя Господи! – прокричала она. – Вернись живым, прошу!

Ваня Тимошенко, а с ним трое его друзей вернулись в Куяльник через три дня. Их привез тот же самый французский грузовик, который и увозил.

Лица у ребят были черными, опухшими, крупные ссадины замазаны какой-то странной краской темного цвета – наверное, это был грим.

У двоих были перебиты руки – складывались в несколько частей, будто изрубленные топором палки.

Село, увидев четырех мертвых парней, невольно завыло, в четырех хатах на окнах появились черные занавески – знак того, что в доме горе.

В последний свой приезд в Куяльник Котовский, помрачнев внезапно, пошел на кладбище, нашел могилы убитых парней, поклонился им, – могилы было легко узнать по свежим крестам.

– Простите нас, ребята, – пробормотал он глухо, – простите, что мы живы, а вы нет. – Повозил из стороны в сторону жесткими обветренными губами. – Простите за все…

Григорий Иванович не был сентиментальным человекам, более того, к людям, допускающим такую слабость, относился настороженно, подобный люд, как казалось ему, в трудную минуту может дать слабину и повернуть назад, а тут он ощутил, что в горле у него возник твердый комок, мешающий дышать, Котовский попробовал проглотить его, но тот даже не сдвинулся с места… В следующий миг в глотке у него раздался влажный слезный звук, и ему сделалось легче.

За убитых надо мстить, такие жертвы, как ни за что погубленные куяльниковские ребята, прощать нельзя.

В Одессе хозяйничали все, кто только мог, самыми сильными считались те, кто имел больше пулеметов, не говоря уже о пушках. Немцы ощущали себя в городе, как караси, попавшие на хорошо разогретую сковородку, – дома у них происходили революционные события, лилась кровь, – тем не менее они старались «править бал», петлюровцы, считали, что выше киевской директории на свете власти нет, а еще ходили по одесским улицам и бульварам деникинцы, французские экспедиционные части, румыны, легальные политические силы: эсеры, меньшевики, украинские националисты, даже греки, и те умудрились послать своих солдат в Одессу.

В начале декабря восемнадцатого года из Одессы ушли немцы, люди Котовского помахали им прощально шапками: скатертью дорога! Одиннадцатого числа город покинули деникинцы, вконец рассорившиеся с петлюровцами, но и петлюровцы властвовали недолго – восемнадцатого декабря в Одесский порт вошли французские военные корабли…

Появился в городе и новый военный губернатор – генерал Гришин-Алмазов, один из приближенных людей адмирала Колчака, человек более паркетный, чем военный. Французы тоже привезли своего хозяина, который с первого же часа пребывания на здешней земле пытался ею управлять, – консула Энно. А на территории этой, если малость умять границы, да подрезать, сровнять выступы, могла бы свободно вместиться вся Франция…

Реагируя на все происходящее, – уж слишком много непрошеных гостей пожаловало в Одессу, да и текучка среди них немалая, – областком решил создать иностранную коллегию, которой поручил вести пропагандистскую работу среди интервентов. Иностранцев действительно было не счесть, даже синекожие негры приехали из Сенегала, и не только они – были и молчаливые австралийские солдаты с ранцами, сшитыми из шкур кенгуру, и бойцы в легкомысленных юбчонках, украшенных птичьими перьями, представляющие неведомые папуасские государства, и сыны Туманного Альбиона с ледяными улыбками и презрительными глазами, – в общем, «каждой твари по паре». Отряд Котовского воевал со всеми.

Иностранная коллегия была немедленно взята под прицел, прежде всего – французами, поскольку армейские слухачи засекли тихие разговоры в 58-м Авиньонском полку, касающиеся экспорта революции, – неплохо бы, мол, кое-что из России перевезти в трюмах кораблей во Французскую республику… Румыны не отставали от французов, поскольку тоже считали себя хозяевами здешних земель. Заблуждение, конечно, ошибочное мнение, но что было, то было.

А греки вожделенно поглядывали из-под локтя на Потемкинскую лестницу и щурили темные масляные глазки: французы могут забрать себе всю территорию по урезу моря, но вот Одессу… Одессу они пусть оставят грекам!

Подпольщики все хорошо понимали и занимались разложением интервентов.

Во главе процесса, говоря языком девяностых годов, стояла все та же иностранная коллегия облсткома. Очень уж она не нравилась всем контрразведкам вместе взятым и прежде всего – иностранным.

Контрразведки не спали, они действовали и прежде всего – французская. Французы умели не только ухлестывать на Приморском бульваре за нарядными одесскими барышнями и вызывать их восхищение изящными жестами, тем, как держали в пальцах дымящиеся ароматные пахитоски, – французы были мастерами не только в этом, они завербовали немецкого офицера Манна, и тот под видом представителя группы «Спартак» сумел внедриться в городское подполье. Более того – сделался там своим человеком.

Поскольку немец этот в совершенстве знал французский язык, то иностранная коллегия поручила ему работу по разложению французского корпуса. В областкоме Манну начали очень быстро доверять, – жаль только, что было забыто старое правило «Доверяй, но проверяй», – и через некоторое время провокатор знал не только имена всех членов иностранной коллегии, но и их адреса. Выведал также имена и адреса тех людей, которые помогали областкому, хорошо знали французских солдат, могли влиять на них, были знакомы и с командирами.

Все, что Манн знал, он передал в контрразведку, но с арестами просил повременить – боялся, что его раскроют. А если раскроют, то все: ноги Манна вместе с сапогами можно будет найти в одной канаве, голову в другой, крестец в третьей. Лже-«спартаковцу» такие штуки были хорошо известны… И Манн сделал хитрый ход.

В Турции, в Константинополе, происходило формирование воинских частей, отправляемых в Россию. Манн внес толковое, с точки зрения подпольщиков, предложение – начинать работу по разложению интервентов не в Одессе, а там, где их еще только собирают под полковые флаги.

– Добраться до Константинополя несложно, но как вы там пробьетесь на пункты формирования? – спросил его югослав болгарского происхождения Стойко Ратков. – Ведь места эти запечатаны семью печатями, огорожены колючей проволокой, да еще там стоит батальон часовых?

– Есть у меня кое-какие подходы, – туманно ответил Манн, – печати мы распечатаем, часовым мы предъявим бумажку. Могу для проверки взять с собою в Константинополь одного сотрудника иностранной коллегии.

Ратков отрицательно покачал головой:

– Опасно.

– Жизнь вообще опасная штука, – философским тоном произнес Манн.

В Константинополь он выехал один – сел на французский экспедиционный транспорт, везший солдат на отдых, и растворился в синеющей дали моря.

Едва транспорт растаял в морском пространстве, как на город накинула свою сеть контрразведка французов. Арестованы были все, чьи фамилии и адреса Манн передал подручным генерала Франше д’Эспере, и без всякого разбирательства доставлены к стенам еврейского кладбища, сразу под стволы расстрельной команды.

Спастись удалось только одному члену иностранной коллегии областкома – Стойко Раткову. Остальные после залпа винтовок остались лежать у кладбищенской стены – всего одиннадцать человек.

Трудно было понять, вычислить, кто предатель, но его все-таки нашли, и Котовский приложил к этому руку. Только вот дотянуться до Манна не удалось, даже дух его не засекли – растворился в старых константинопольских кварталах либо укатил в Париж под могущественное крыло своего покровителя-генерала.

Либо его просто убили – ведь жизнь провокатора бывает обычно недолгой. Так почему же она должна быть долгой у Манна?

Похороны одиннадцати убитых подпольщиков превратились в огромный митинг, на который явилась едва ли не вся Одесса. Практически все заводы и фабрики города остановились в полдень. Тревожно завыли сирены, к ним присоединились гудки, улицы опустели, перекрестки заняли солдатские патрули. Там же стояли и грузовые машины с расчехленными пулеметами.

И интервенты, и губернатор Гришин-Алмазов ожидали демонстраций, готовились к ним, но что размах выступлений будет таким широким, громким, откровенно враждебным к людям в чужой военной форме, даже предположить не могли.

Секретарь областкома Елена Соколовская, не боясь ни шпиков, ни провокаторов, ни переодетых контрразведчиков, ни их пособников, ни полицейских, открыто возложила на могилу большой венок, расправила широкую красную ленту, прикрепленную к цветам.

Надписи, сделанные на ленте, были показательны. На правой части ленты было выведено: «От Одесского областного комитета Коммунистической партии большевиков Украины», на левой начертано черной краской: «Смерть убийцам! Да здравствует красный террор!»

Контрразведчиков на кладбище было много, несколько сотен, но Елену Соколовскую они не испугали, хотя готовы были разорвать ее на части или, как минимум, арестовать. Народа, однако, собралось столько, что любой из контрразведчиков сам был бы арестован, если бы попытался что-либо предпринять. Да и котовцы следили за этими похоронами во все глаза – ко всему были готовы.

Котовский тоже находился на кладбище, – как позже стало принято говорить в таких случаях, «отслеживал ситуацию», и когда за Соколовской, собравшейся уезжать, последовала целая толпа людей в штатском, подал команду отсечь их.

Шпиков по одному, по два, по три загнали назад, в толпу, били их по ногам, сдирали с ботинок галоши, под ребра совали кулаки. И ничего нельзя было поделать, толпа есть толпа, поведение ее непредсказуемо… Фаэтон Соколовской отбыл без почетного сопровождения. Котовский только усмехнулся, да тихонько похлопал в ладони – браво!

Но контрразведка интервентов, совместно с контрразведкой деникинцев, сумела все-таки нанести подпольщикам чувствительный удар – арестовала Ивана Федоровича Смирнова, занимавшего в областкоме такое же положение, как и Соколовская.

Смирнова надо было спасать, понятно было – контрразведка его живым из рук не выпустит и хорошо, если смерть Вани-маленького, как звали его подпольщики, будет легкой, гораздо хуже, если его подвесят на дыбу и станут из рук и ног выдирать ногти. Муки в контрразведке умеют придумывать такие, что ломается даже очень выносливый человек.

Свои люди у Котовского имелись во многих местах, Григорий Иванович попробовал узнать, в какую камеру заточили Смирнова, но не тут-то было: Ваня-маленький как сквозь землю провалился… Такое впечатление, что его увезли в Кишинев, либо в Херсон – пропал человек.

Прошел один день, другой… Смирнов так и не объявился. Котовский только стискивал зубы, да удрученно крутил головой – собственное бессилие убивало его.

Наконец в профсоюзный клуб, находившийся под опекой котовцев, прибежал солдат-француз и, озираясь опасливо, сунул одному из боевиков записку.

Бумага была мокрой – на улице шел дождь, записка, начертанная химическим карандашом, частично расплылась.

Из расползающегося текста Котовский узнал, что Ваню-маленького держат в море, на барже, временно превращенной в плавучую тюрьму. Номер баржи – четыре. Караулы, охранявшие ее, – французские, офицеры – также французы.

Деникинских контрразведчиков на плавучей тюрьме не было – это хорошо, деникинцы куда хуже французов, прилипают мертво, знают толк в пытках. Ивана Смирнова надо было спасать спешно, операцию эту поручили Котовскому и балтийцу Анатолию Железнякову, впоследствии вошедшему в знаменитую песню, – как и в историю Гражданской войны, – под именем матроса Железняка.

Балтийцу было поручено добыть машину с французскими номерами и соответственно – флажки Франции, подготовить отвлекающую группу, Котовскому досталось главное – боевая часть операции, где может быть что угодно – и драка, и стрельба, и купание в море. Главное было – вытащить Ваню-маленького.

Мелкий противный дождь продолжал сыпать с небесной высоты, будто облака прохудились и лопнули. Котовскому показалось даже, что где-то далеко, в заоблачной выси, громыхнул гром. Впрочем, нет, это был не гром, а что-то еще. Для всякого грома пора была слишком ранняя, и вообще время веселых майских гроз еще не наступило.

Когда стемнело, котовцы сели в катер и растворились в противно шуршащем дожде, в глухом вязком сумраке одесской ночи.

Котовский был наряжен в форму деникинского полковника и вел себя, как настоящий полковник, жесты его были властными, взгляд из-под насупленных бровей – грозным, а тон голоса был такой, что подавлял всякое возражение – таким полковникам возражать опасно.

Место, где стояла на якоре баржа, определили еще днем, засекли его, чтобы не плутать в темноте.

Ночной сумрак был плотен, как вата, душил, его хотелось отодвинуть от носа буксирного катера, на котором они плыли, расчистить пространство. Все спутники Котовского были одеты в форму деникинских офицеров.

Наконец из мрака выплыла неподвижная плоская глыба, прочно впаявшаяся в воду. Это и была баржа номер четыре.

Катер, шедший медленно, сбавил обороты, стук двигателя стал едва слышным.

Котовский первым поднялся на борт баржи и, небрежно ткнув руку к козырьку фуражки, представился:

– Полковник Розовский. Кто начальник караула?

Начальником караула оказался русский, а не француз – худой, перекошенный на одну сторону прапорщик (кстати, половина караула также оказалась русской). Котовский сунул ему бумагу, на которой стояла подпись Гришина-Алмазова.

– Приказ генерал-губернатора: всех заключенных расстрелять. Немедленно!

Прапорщик хотел было что-то спросить, но Котовский так глянул на него, что у деникинского вояки язык нырнул в обратную сторону, в глотку.

– Красные приближаются к Одессе, – снизошел до короткого пояснения Котовский, – бои идут уже под Березовкой. Решение губернатора верное – всех заключенных к стенке. Иного выхода нет.

Прапорщик контуженно дернул головой, хотел было возразить, но не осмелился.

– Баржу выводим подальше в море, чтобы в городе не было слышно выстрелов, – приказал Котовский.

– Да дождь все заглушит, – простудно шмыгнул носом прапорщик, – в сотне метров уже ничего не слышно.

– Выполнять приказ! – рявкнул Котовский.

– Есть, господин полковник!

Буксирные концы с баржи завели на катер, покрепче закрепили, катер захрипел, застучал простуженным мотором и поволок плавучую тюрьму в мокрую темноту. Вскоре исчез – ни звука от него, ни грюка, ни пятна светлого, все проглотила ночь.

В море Котовский разоружил охрану, после этого бросился в трюм: где Смирнов?

В трюме находились не только арестованные подпольщики, но и уголовники, одного из них Григорий Иванович узнал по своему прошлому: это был узкоглазый, желтолицый, то ли эфиоп, то ли чукча, – жиган из команды Мишки Япончика, – подмигнул ему как старому знакомому:

– Где Смирнов?

Вани-маленького в трюме не было – ну словно бы перевезли его на берег или перекинули в трюм другой баржи, либо он исчез вообще… Оказалось, еще вчера его выволокли на палубу баржи, избили до полусмерти, сломали обе руки, повредили ноги, затем обмотали веревками, превратив в неподвижный кокон и швырнули в воду.

Связанный, оглохший от боли, с раскрошенными зубами и одним выбитым глазом Смирнов потерял сознание и пошел на дно.

Котовский сжал кулаки, хотел расстрелять дежурного прапорщика, но взял себя в руки. В конце концов он найдет способ расквитаться за Ваню-маленького – и французы, и деникинцы, и те, кто им прислуживает, зальются горючими слезами.

Природа всерьез загоревала о Ване-маленьком: на следующий день сырую, хотя уже и начавшую пахнуть весенними цветами Одессу накрыл снежный заряд: крупные, набрякшие влагой хлопья неспешно вываливались из плотного ватного неба, набирая скорость, неслись вниз, с сырым чмоканьем расшибались о землю.

Встревоженные одесситы попрятались по домам: это же светопреставление, не дай бог, на город опустится долгая ночь и, как на далеком севере, похоронит все живое.

Операцию возмездия Котовский также проводил с матросом Железняком, – ему нравился этот бесстрашный крепкий человек, с лица которого ни при каких обстоятельствах не сходила улыбка – он и жил с улыбкой, с деникинцами схватывался, как и с петлюровцами, и с французами, – все происходило с улыбкой.

Котовцам стало известно, что в Одессу из Екатеринодара прибывает большая делегация контрразведчиков – поделиться опытом, наметить планы на будущее, согласовать их, хотя какие планы могли быть у этого народа, непонятно: ведь красные уже находились под Одессой, тут надо об одном думать – где бы кусок сала раздобыть, чтобы смазать себе пятки… Скоро, очень скоро отсюда придется бежать.

Но, видать, контрразведчики еще на что-то надеялись, задирали упрямые подбородки и на самые глаза надвигали козырьки фуражек. Встречу одесской и краснодарской контрразведок решили отметить обильным ужином в ресторане «Реномэ». Об этом узнал Котовский, в ресторане у него работал свой человек – гардеробщик. Поскольку тот имел вид боярский, с широко расстеленной по груди бородой, то иногда он исполнял и обязанности швейцара.

– Ну что ж, пусть контрики покушают фазанов, индеек, цесарок, жаренных с яблоками и… чего там еще? Зябликов, цыплят-табака, утиной печенки, пупков в сметане, куриных языков с ананасами, козлятины с ореховой подливкой, а мы… – Котовский оживленно потер руки, – мы им маленький концерт устроим, чтобы веселое настроение не покидало их до конца следующего месяца.

Поскольку день был холодным, – снег, правда, не шел, но это ничего не значило, он мог повалить в любую минуту, – то офицеры контрразведки явились в ресторан в шинелях, все как один, – хорошо проутюженных, с начищенными пуговицами.

Аккуратными рядками развесили шинели в гардеробе. Через двадцать минут – офицеры успели выпить только по две стопки водки, – шинели исчезли. Все до единой, – кроме двух маломерок, которые годились разве лишь кадетам, мальчишкам лет четырнадцати-пятнадцати.

Первым пропажу обнаружил корнет со славной фамилией Суворов, на великого полководца похожий не больше, чем обляпанный грязью бегемот из африканского озера Маньяра на щеголеватого князя Потемкина. Однофамилец полководца поднял крик.

Контрразведчики повскакивали из-за столов.

– Тревога!

Стали искать гардеробщика, но не нашли. Нашли истопника – замызганного, с усами, испачканными сажей, здорово хмельного.

– Наконец-то, – с облегчением вздохнули контрразведчики. – Где наши шинели?

– Какие шинели? – вылупил на них красные от алкоголя глаза истопник.

– Наши шинели, морда! – возмущенно заревел на него Суворов.

Истопник хоть и пьян был, но испугался здорово, захлюпал носом, заикаясь, залопотал что-то в свое оправдание.

– Скотина! – возмутились контрразведчики, для острастки отхлестали его стеком и засунули в гардероб под лавку – пусть полежит… Может, пригодится…

– Это Котовский, – пробормотал однофамилец полководца, – это он! Его проделки.

Поиски шинелей ни к чему не привели. Кроме криков, ора и досадливых стонов – ни-че-го. Пустота. А котовцы, наряженные в прифранченные одежды деникинских офицеров, на автомобиле с французским флажком, украшавшим лакированный радиатор, тем временем подкатили к зданию контрразведки.

У дверей, громко поскрипывая сапогами, стоял замерзший часовой. Разглядев французский флажок на радиаторе роскошного авто, вытянулся перед приехавшими и просипел сквозь склеенные зубы:

– Хто такие?

– Свои, – добродушно молвил в ответ плотный сильный полковник и легким почти неуловимым движением перехватил винтовку. Перепуганный часовой сел на задницу и поднял вверх руки.

В здании контрразведки – очень небольшом, компактном, с двумя пулеметами, стоящими в прихожей, находились еще трое солдат, они спали в караульном помещении. По приказу Котовского их связали и положили на пол там же, в дежурной каптерке. А чтобы не орали, не мешали сосредоточиться в поиске документов, во рты им засунули по хорошему тряпичному кляпу.

После этого занялись поисками нужных бумаг. Собственно, ни планов наступления или отступления, ни стратегических разработок штаба, ни схем передислокаций здесь быть не могло, могли быть только списки арестованных и тех людей, которых контрразведка собиралась посадить под замок или направить к расстрельной стенке в ближайшее время, а также списки осведомителей, на совести которых было не только обычное стукачество (такой-то и такой-то коллекционируют большевистские листовки, а такая-то на Привозе торгует тухлыми яйцами, выдавая их за лечебные), но людей, загубленных по их навету. Уж что-что, а указывать пальцем на человека им немилого, они умели профессионально.

Пока контрразведчики бегали по ресторану в поисках своих шинелей и ругали Котовского, которого не все даже знали в лицо, котовцы полностью почистили столы, повскрывали все до единого сейфы с секретными бумагами, собрали богатый урожай и были таковы.

На прощание у связанных беляков повыдергивали изо ртов кляпы, потрепали по щекам – мол, ведите себя, ребята, смирно, не орите тут, как обиженные овцы, и закрыли за собою дверь.

Переполох в Одессе поднялся такой, какого не было, наверное, со времен революции 1905 года.

Несколько частей были даже сняты с фронта – для прочесывания «одесских джунглей», но котовцев в «джунглях» не оказалось, они словно бы провалились сквозь землю. Контрразведчики остались ни с чем.

Пока не улеглась суматоха, Котовский велел своим бойцам вообще не появляться на улице, лежать «на дне» в своих конспиративных квартирах и ждать вестей «с воли».

Операцией Григорий Иванович был доволен – за Ваню-маленького отомстили, нашли в одном из сейфов секретные бумаги с именами осведомителей и расстрельные списки добыли, что означало: они спасли сотни людей…

Красная армия наступала, Березовка, которую белые удерживали с большим трудом, уже почти пала, бои шли в основном на станции. Падет станция – будет перерезана железная дорога.

Второго апреля девятнадцатого года войска союзников начали покидать казармы: поступил приказ об эвакуации – французы, греки, а также все, кто был с ними, поспешили уйти на румынскую территорию, не говоря уже о самих румынах – эти бегом мчались к себе домой.

Котовский принял решение о спешном проведении еще двух операций – о штурме тюрьмы и изъятии ценностей из городского банка. И опять здорово помогли шинели деникинских контрразведчиков, а также роскошная французская машина с мощным двигателем и звуковым рожком, сработанным в виде затейливой музыкально трубы.

Здание одесской тюрьмы выглядело немного веселее, чем крепостные стены тюрьмы кишиневской, хотя тоже напоминало средневековую крепость, наполненную стонами людей, которым пришлось в этих стенах распрощаться с жизнью. Рваная обрезь крыши, толстые ржавые решетки, под которыми находились запыленные, лет тридцать не мытые стекла – в наросте земли, выросшей на них, могла спокойно распускаться трава и куститься цветы, горластые нервные вороны, хрипло облаивающие прохожих с макушек деревьев. Почему-то около тюрем всегда бывает много ворон, их словно бы магнитом сюда притягивает…

Может быть, притягивает этих угрюмых птиц особый тюремный воздух, пахнущий гнидами, грязью, клопами, крысами и еще чем-то, что способно возникнуть только в арестантской среде, больше нигде, – протухшей горечью, помоями, гнилым хлебом, старой размокшей обувью.

Котовский наглотался тюремного воздуха более, чем достаточно – на всю оставшуюся жизнь, до конца дней своих.

Лакированное авто с французским флажком на радиаторе резко затормозило у черного входа в тюрьму, около двух деникинцев, охранявших это мрачное заведение.

Увидев незнакомого полковника, солдаты вытянулись.

– Вольно, ребята, – сказал им полковник, – можете сдавать свой пост – сейчас сюда прибудет специальная команда, это первое, и второе – слышите шум?

Шум деникинцы не слышали, а напрасно – перед главным входом в тюрьму собралась большая толпа. Судя по всему, зачинщики собрались брать штурмом ворота. Охране тюрьмы, как и разным служкам-надзирателям, в таком разе не поздоровится.

– В общем, тикайте отсюда, – сказал полковник совершенно по-штатски, неполковничьим языком.

– Все ясно, господин полковник, – понимающим тоном произнес один из деникинцев, тот, который был постарше и поопытнее своего напарника. – Можно рассчитывать, что продовольственный аттестат на тот свет получат все здешние подопечные?

– Все до единого, служивый, – спокойно и насмешливо ответил полковник.

– Тогда нам беспокоиться не о чем, – в голосе старшего служивого натекло довольное выражение, полное сиропных ноток, он толкнул кулаком в бок своего напарника и скомандовал: – Поехали, Емеля!

– Куда?

– До дому.

Напарник не заставил себя ждать, подхватил винтовку, показавшуюся ему в этот раз совсем не нужной, и исчез.

В тюрьме имелись и пулеметы – на случай, если арестанты взбунтуются, пулеметы надо было нейтрализовать, без полковничьих погон этого не сделать, поскольку народ в охране был разный, – и Котовский занялся этим…

На площади, где бушевала толпа, Котовский появился в тот момент, когда люди запели «Марсельезу»; народу здесь набралось много – не менее трех тысяч человек.

Чтобы не смущать собравшихся своими полковничьими погонами, Котовский надел на себя пальто. Первый человек, которого он заметил в толпе, был низенький худой брюнет с темными раскосыми глазами и неспокойными движениями.

Такие неспокойные ребята, как знал Котовский по своему опыту, обычно бывают непредсказуемы: никогда не поймешь, что они могут совершить в следующий миг. Постоянно хватаются за револьверы – даже при виде мухи на стенке, а обычный кусачий клоп может запросто спровоцировать бешеную стрельбу.

– Привет, Япончик, – сказал темноглазому Котовский.

– О-о-о, – расплылся тот в широкой улыбке, – Григорий Иванович! Собственной персоной? Наше – вашим, – Япончик сдернул с головы котелок, поклонился Котовскому.

– Ты, я слышал, сильно в гору пошел, королем Одессы стал?

Япончик отвел глаза в сторону, лицо у него сделалось скромным.

– Ну, до вас, Григорий Иванович, мне еще очень и очень далеко.

– Не скромничай, Мишель.

Вообще-то Япончика не Мишелем звали и не Мишкой, имя у него было двойное Мойше-Яков, отчество – Вольфович, фамилия – Винницкий, Япончик был прямым потомком авторитетной еврейской династии Коротичей.

Котовский был немного знаком с его биографией. И не потому, что был человеком любопытным, нет – привык к обстоятельности и считал обязательным знать слабые и сильные стороны своих противников. Япончик не был ему ни другом, ни врагом.

После еврейских погромов девятьсот пятого года Япончик примкнул к анархистам, по их заданию умудрился убить полицмейстера Михайловского участка. Приговор был суров – смертная казнь. Смертную казнь заменили каторгой и Япончика узезли в Сибирь. Побегов, как Котовский, он не совершал и в Одессе появился лишь в семнадцатом году.

Успешно ограбил почтовое отделение на Ближних Мельницах, следом – несколько крупных магазинов, затем совершил налет, о котором заговорил весь город – на Румынский игорный клуб. Как сообщали репортеры, Япончик со своей компанией, размахивавшей пистолетами, ворвался в клуб и «забрал с кона 100 тысяч рублей и еще 200 тысяч – из карманов посетителей. Более ста человек, присутствовавших в клубе, были ограблены. С женщин срывали бриллиантовые ожерелья и прятали их в голенища сапог».

Репортеры отметили также факт, что один из посетителей, увидев вооруженных налетчиков, закатил глаза под лоб и тихо сполз со стула на пол. Когда его попробовали поднять, оказалось, что этот мужчина уже начал синеть – был мертв.

Вот где Мишка Япончик заработал свой «стартовый», как принято ныне говорить, капитал.

К тому, что было позаимствовано в магазинах и Румынском клубе, Япончик присовокупил деньги, добытые в последующих налетах, купил несколько доходных домов, пару особняков и открыл модный ресторан «Монте-Карло», куда любили ходить французские офицеры.

Котовский бывал в нем, ресторан так себе, средненький, официантам надо обязательно показывать кулак, иначе обжулят. Впрочем, обманывать Котовского они боялись – себе могло стать дороже.

Окинув взглядом публику, – все-таки три тысячи человек – это большая сила, Котовский уважительно наклонил голову и спросил у Япончика:

– Что думаешь делать дальше?

– Штурмовать тюрьму.

– Отличная мысль.

– Только вот какая штука – внутри есть пулеметы.

– Пулеметов не бойся, они нейтрализованы.

Брови на Мишкином лице дернулись и двумя круто изогнутыми крылышками прыгнули вверх.

– Как так?

– Очень просто – мы разоружили охрану. Пулеметы – наши. Стрельбы не будет.

– Тогда чего же мы медлим?! – тонко, горласто, будто ножом полоснул по живому телу, вскричал Япончик. – Братья, штурмуем ворота!

Слово «братья» у Япончика было из анархистского набора, связь с этими людьми Мишка сохранял до конца дней своих.

Голос Япончика был слышен, наверное, в трех кварталах от тюрьмы, толпа на него среагировала незамедлительно, всколыхнулась. Откуда-то взялось бревно, которое держали в руках сразу десять человек.

Люди расступились, освободили боевой десятке дорогу – вперед!

– И-и – р-раз! – скомандовал один из тех, кто держал бревно, выбранный, судя по всему, старшим, – высокий лысый громодянин с большими пушистыми усами. Подопечные дружно гаркнули в ответ и, громко топая каблуками, помчались в атаку на ворота. Торцом бревна они целили в самый центр двух грузных железных половинок.

Первая атака не удалась. Ворота устояли.

– Навались! – послал людей во вторую атаку Япончик. – Цвек!

После второй атаки ворота хрустнули жалобно, отозвались на удар железным стоном, но выдержали.

– Навались! – вновь резко, визгливо, как-то по-птичьи, и подпрыгнув по-птичьи, – скомандовал Япончик. – Цвек!

Третья попытка оказалась удачной, ворота жалобно громыхнули, пискнули, над ними взнялись сорванные гайки, и ворота опрокинулись во внутренний двор тюрьмы.

– Ур-ра-а-а! – восторженно заревела толпа.

Надзиратели без всякого сопротивления, с угодливыми улыбками на лице сдали толпе ключи от камер. Всего было освобождено около семисот человек, в основном уголовников.

Но в числе освобожденных были и «политики», в частности, на волю вышли связные областкома Чуковская и Попенко. В тюрьме их ждала верная смерть: в течение одного-двух дней связные были бы расстреляны. Об этом свидетельствовали и бумаги, найденные в кабинете начальника тюрьмы. Все зависело от того, как идут бои около Березовки.

Белые держались там прочно, ногтями, зубами вцепились в землю, обставились пушками, надеялись устоять, но не устояли.

Техники, оружия в Березовке было захвачено столько, что количеству трофеев удивились даже бывалые вояки: танки, броневики, обычные автомобили, орудия, горы снарядов к ним, английские и немецкие пулеметы, не говоря уже о провианте, фураже и обмундировании.

Один из трофейных танков был отправлен в Москву в подарок Ленину. Железная громадина эта, распугавшая своим грохотом и серым бензиновым дымом всех ворон, поселившихся за кремлевскими стенами, первого мая девятнадцатого года была выставлена на Красной площади.

Владимир Ильич выкроил немного времени в своем переполненном государственными делами графике и сочинил короткое письмо красноармейцам: «Этот подарок дорог нам всем, дорог рабочим и крестьянам России, как доказательство геройства украинских братьев, дорог также потому, что свидетельствует о полном крахе казавшейся столь сильной Антанты»…

Когда Котовский покидал запруженную людьми площадь, примыкавшую к тюрьме, то неожиданно увидел знакомое лицо, хотя и не сразу вспомнил, откуда знает этого человека.

Лоб, щеки, подбородок у незнакомого знакомца были красными, будто он объелся перца, короткие, неровно прилизанные волосы прилипли к темени, под пиджаком у него Котовский засек здоровенный убойный револьвер. Невольно усмехнулся: серьезный, однако, господин.

Увидев, что Котовский на него смотрит, «серьезный господин» боком, как краб, приблизился к нему и произнес:

– Здравствуйте, Григорий Иванович! Тысячу лет, тысячу зим не виделись, не так ли? – поймав вопросительное выражение, возникшее в глазах Котовского, пояснил: – Вы в моем доме спрятались, когда вас настигала контрразведка.

Теперь Котовский все вспомнил, наклонил голову приветливо. Подтвердил:

– Да, тысячу лет…

– Вы еще сказали, что мой должник.

– Да-да, – Котовский пожал краснолицему человеку руку и покинул площадь. Имени Мейера Зайдера он так и не вспомнил, хотя хорошо помнил, как прятался на чердаке публичного дома, когда его преследовала, – и почти настигла, – деникинская контрразведка…

Вскоре Котовский случайно встретился с Зайдером в городе, тот, окруженный беззаботно щебечущими девушками, направлялся, судя по всему, к своему дому, превращенному в пикантное заведение. Котовского он не заметил, а вот Григорий Иванович его узнал. Имени вновь не вспомнил, но в мозгу всплыло прозвище краснолицего – Майорчик.

Майорчик отправился в одну сторону, а Котовский – в другую…

Через сорок пять минут после этой встречи к зданию Государственного банка подъехали три громоздких, способных везти тяжелый груз автомобиля. Из кабин вышли несколько деникинских офицеров. Возглавлял их высокий представительный полковник, потребовал у часового, тяжело опиравшегося на винтовку, – у часового была перебинтована голова, – чтобы тот вызвал начальника охраны.

– Начальник охраны срочно отбыл в комендатуру, – доложил часовой.

На зов часового явился заспанный офицер с казачьими погонами и старой шашкой, вольно болтающейся на ремне.

Полковник предъявил ему бумагу, украшенную сразу несколькими подписями, вверху стоял небрежный росчерк самого Гришина-Алмазова.

Начальник караула, шевеля губами, словно неграмотный, прочитал бумагу.

– Вам бы нашего главного дождаться, капитана Шпиленко, он командует охраной банка.

– Вы что, сударь? – укоризненным тоном произнес полковник. – Большевики вот-вот войдут в Одессу… Хотите, чтобы все ценности, все золото и деньги, хранящиеся здесь, – полковник пальцем обвел здание банка, – достались им?

Начальник караула смятенно покачал головой.

– Нет-нет, ни в коем разе… Просто вы забираете весь банк – а тут добра и денег на пять миллионов рублей. Страшно как-то отдавать.

– Вы определенно работаете на большевиков, сударь! Готовите им подарок на фарфоровом блюдечке.

– Помилуйте, господин полковник! Обижаете фронтовика.

– И не думал даже, – с широкой располагающей улыбкой проговорил полковник, – к перевозке все готово?

– Так точно! И деньги, и драгоценности упакованы в ящики.

Всего пятнадцать минут понадобилось «деникинским офицерам», чтобы перекинуть ящики в автомобили, после чего полковник помахал начальнику караула перчаткой, и грузовики с ревом отчалили от здания банка.

А еще через пятнадцать минут также прибыли три мощных грузовых машины с несколькими нарядами офицеров, и руководитель группы – полнотелый седой полковник – протянул начальнику караула лист бумаги, заверенный несколькими начальственными подписями.

– Срочная эвакуация денег и ценностей, – трубным голосом объявил седой полковник. – Большевики вот-вот войдут в город!

Начальник караула от неожиданности едва не плюхнулся задом на пол. Только шашка загромыхала, зацепившись концом ножен за каменный, наполовину стесанный ногами многих клиентов порог. Полковник с недоуменным видом склонился над ним:

– Что случилось, хорунжий?

– Я… я… я уже выдал тридцать два ящика по распоряжению генерал-губернатора…

Тут настала очередь полковника приложиться задом о каменный пол. Минут пять он не мог прийти в себя. Наконец спросил сиплым севшим голосом:

– Как это произошло?

В отличие от начальника караула полковник сталкивался с Котовским раньше, сморщился он так, что полное лицо его превратилось в поле, вспаханное плутом, – сплошь борозды, складки и морщины, – проговорил убито:

– Это Котовский. Искать его бесполезно…

Пятого апреля части Красной армии вступили в Одессу. Но боевые действия не затихали ни на минуту. Бессарабия – родная земля Котовского находилась под пятой оккупантов, умеющих открывать рот на всякий чужой каравай, – если их не остановить, могут проглотить много. В Бессарабии находились румыны.

Котовский начал формировать большой партизанский отряд и готовить сразу несколько боевых операций: Бессарабия должна быть свободной, румыны здесь чужие люди.

К первому мая девятнадцатого года отряд его уже насчитывал три тысячи человек, – практически каждого из партизан Котовский знал лично и лично зачислял в отряд.

Ему важно было не только поговорить с человеком, но и посмотреть ему в глаза, понять, чем он дышит, как относится к земле, которую ему предстоит защищать? Немного есть способов разгадать суть человека, понять характер его, цель, которую он собирается достичь в ближайшее время и вообще в жизни, определить, настоящий это человек – и бойцом он должен быть, и братом, и другом – или так себе, пустая оболочка? Штука это сложная, надо быть колдуном, чтобы разматывать запутанные клубки, и Котовский этим колдовским мастерством владел.

Люди, которых он пропускал через личное сито, не подводили потом своего командира, не делали шагов назад, не отступали, не зверствовали, беря врага в плен. К Котовскому приходили со своими конями, с оружием, которое до поры до времени было припрятано, с провиантом, заготовленным на ближайшие две недели.

Среди операций, разрабатываемых Григорием Ивановичем, одна была совершенно неожиданная: Котовский собирался на нескольких сотнях лодок ночью форсировать Днестр, дать бой румынам, слишком вольно расположившимся на чужой земле, затем закрепиться на том берегу реки, либо уйти в ближайшие леса…

Ведь партизан без лесных зарослей не бывает.

Удивительная штука, но румыны разгадали замысел Котовского – то ли обратили внимание на необычное скопление лодок у противоположного берега – слишком уж много «плавсредств» сбилось в кучу, то ли еще что-то привлекло взоры сигуранцы, то ли неплохой стратег, способный расшифровывать замыслы противника, объявился в их штабе – ранним утром в темной вспененной воде Днестра появились два монитора.

Густой пулеметный огонь, открытый с мониторов, в пятнадцать минут превратил несколько сотен лодок в щепки. Под огонь попали и двое рыбаков, собравшихся в недоброе время выйти на лов.

Посмотрел Котовский на лодочные обломки, плывущие по Днестру и, усмехнувшись печально, проговорил:

– Ничего, ничего… Вместо этой операции проведем две других, но покоя румынам не дадим.

Тем более, поведение оккупантов было таким, что обязательно требовало ответа: на удар в спину надо было отвечать ударом в грудь, на пощечину – скользящим хуком, вышелушивающим зубы. Других приемов румыны не признавали.

В ту пору они очень жадными глазами поглядывали на Одессу, – очень уж им хотелось снова совершать променады по Приморскому бульвару и очаровывать своими мундирами местных женщин, но это было сложно: кроме военных игр происходили еще и игры политические.

В мае девятнадцатого года части Красной армии форсировали Днестр и стали теснить румынские войска. Ослепительным воякам пришлось бежать. В некоторых случаях они бежали так поспешно, что даже не успевали надеть штаны – так и драпали в кальсонах. Только ветер посвистывал в зубах, да кальсоны лопались по швам. Заглядеться можно было.

На помощь румынам пришли французы, пришел Деникин и различные зеленые, синие, оранжевые, полосатые, пятнистые и прочие батьки-атаманы, их было много. Некоторых только хватало на пару ужинов у походного костра с румынской водкой или на одну случайную встречу с партизанами, после чего батьки эти исчезали. Но вакантное местечко пустым не оставалось, приходили новые цветные, огородные, садовые, лесные – по породам овощей и деревьев – атаманы.

Сколько их перещелкал Котовский, поопрокидывал в ямы с водой, в овраги – не сосчитать.

Но главной силой оставались все-таки румыны, иногда их собиралось так много, что казалось – они неодолимы, ни пулеметами, ни орудиями их не прошибить.

В конце мая Котовский спланировал проведение рейда на Бендеры. В рейде должны были принять участие только добровольцы… Совершили его без особой подготовки, участвовало в нем всего сто двадцать человек.

Двадцать седьмого числа в предутреннем сумраке котовцы перебрались на противоположный берег Днестра и молчаливым, почти бесшумным валом накатились на город.

Атака была внезапной, резкой, – котовцев поддержали бендеровские рабочие и – совершенно неожиданно – несколько сотен французских солдат, которые симпатизировали рабочим.

Среди румынских вояк началась паника, атаку отбить они не сумели и вновь побежали, драп был сверхскоростной, хорошо отработанный, в беге они обгоняли даже коней. Оружия и техники доблестные воины потеряли столько, что вооружить этим добром можно было несколько дивизий.

Шум поднялся неимоверный, о налете котовцев на Бендеры говорили долго, как долго еще после этого показывали пальцем на солдат в румынской форме. Ехидных улыбок не могли сдержать даже домохозяйки…

Военные успехи давались нелегко, иногда Котовский сутками не выбирался из седла, хотя коней менял регулярно, – коню, особенно верному, в отличие от человека нужен был отдых, иначе конь падет на скаку. Сам переломает ноги и хозяина покалечит.

Котовский был назначен командиром Второй стрелковой бригады: это три полка, возглавляемые опытными командирами, тремя «К» – Колесниковым, Курковским, Криворучко. В бригаду вошли также несколько других боевых единиц: партизанский отряд самого Котовского, на счету которого числилось уже полтора десятка лихих рейдов, артиллерийский дивизион и несколько отдельных партизанских групп.

Народ был обстрелянный, воевать можно было, включили бригаду в состав дивизии Якира, но что-то в боевой судьбе ее не сложилось, пошло наперекос – вскоре бригада угодила в окружение. И не Григорий Иванович был в этом виноват – Одесса вновь оказалась в руках деникинцев, дорога к своим оказалась перекрыта не только румынами и приспешниками-атаманами, но и петлюровцами. Петлюровцев было много – горластые, дикие, они зверели, когда сбивались в толпы. И вооружены были хорошо – Антанта тратила на них деньги немалые.

Предстояли бои, тяжелые бои. Котовский собрал свою бригаду – всех: пеших и конных, тех, кто сидел на пушках и тех, кто с партизанской хитрецой посматривал по сторонам (Григорий Иванович сам был партизаном и хорошо понимал этих людей), – поднялся на короб перевернутой фуры:

– Друзья мои! Товарищи! – проговорил он негромко, огляделся. – Мы окружены со всех сторон разными бандами, которых поддерживают иностранные интервенты, и поэтому сейчас мы вынуждены отступать. Кто трусит, пусть уйдет от нас, мы не будем в претензии, те же, кто верит в революцию, верит в силу рабочего класса, верит мне, кто хочет пробиться на соединение с красными войсками, пусть остается со мной… С нами, – добавил он.

Но задача оказалась много тяжелее, масштабнее, чем та, которую собирался решать Котовский: в окружении оказались несколько дивизий, плюс отряд советско-партийного актива Одессы, реввоенсовета, обозы с боеприпасами, артиллерия на колесах, караван с продовольствием, второй караван – с ценностями Одесского банка… Котовскому подчинили еще одну бригаду и приказали прикрывать отступление, – держаться мертво, ловить своими телами свинец, пролить кровь собственную, но не дать противнику вцепиться зубами в хвост отступающим.

Две здорово усеченные, потрепанные, усталые бригады дали бой двум полновесным петлюровским дивизиям. Бой шел долго, не прекращался ни на минуту, люди глохли от грохота винтовочных залпов, от хриплого жесткого лая пулеметов, которые затихали лишь на короткие миги, чтобы зарядить новую патронную ленту или сменить закипевшую в кожухе воду… Замолкали они также, когда котовцы и петлюровцы сходились в штыки.

Два полка первой бригады (собственно бригады Котовского) почти целиком остались лежать на поле боя. Во второй бригаде народа уцелело немного больше, но все равно потери она понесла крупные, почти невосполнимые… Но основные силы отступающих остались целы, дошли до своих, до Умани. Григорий Иванович сделал то, что сделать было очень трудно, почти невозможно.

Теперь Котовскому предстояло уйти самому, оторваться от петлюровцев, от деникинцев и румын, нескольких батьков, действовавших вместе с ними, а также от батьков, вновь появившихся в поле зрения бригады.

Котовский сумел оторваться от преследования и через некоторое время прибыл на крупную железнодорожную станцию Рудница.

Станция была забита людьми, очень плотно забита, казалось, людей не было только на коньках крыш, на деревьях, да на макушках печных труб. Крики, детский плач, вой женщин, стоны тех, кто потерял в давке своих близких, мат, сипение старенького дырявого паровоза. Кажется, мир перевернулся с ног на голову…

Несколько попыток командиров навести порядок ни к чему не привели, и тогда Котовский призвал на помощь духовой оркестр: две голосистые трубы, барабан, горн, трубу басовую с громким бодрящим звуком… Выстроил оркестр и дал ему отмашку рукой – начинай! Пространство над пристанционной площадью вздрогнуло от бодрящей мелодии «Смело мы в бой пойдем…» Следом зазвучал «Интернационал».

Суета, ругань, выстрелы, драки прекратились разом, их будто обрезало. Несколько человек произнесли неожиданно громко, в один голос:

– Котовский!

Котовский, не отпуская коня, – держал его под уздцы, – призывно взмахивая свободной рукой, сжатой в кулак, произнес короткую, наполненную беспокойством, болью, участием речь, – он умел произносить такие речи. Сообщил, что обе бригады, находящиеся с ним, уйдут отсюда на юг, в родную Бессарабию, хотя котовцам надо было уходить на север, на соединение с Красной армией.

Сделал это Григорий Иванович специально – на станции ведь среди прочих находились и деникинские глаза и уши, и петлюровские, и румынские, как толклись и представители разных атаманов, которых сегодня стало в два раза больше, чем вчера, и в четыре больше, чем позавчера, плодились они со скоростью кроликов… Пусть люди знают, куда уходят котовцы. На юг уходят, в засиненные предстоящим вечером дали, в леса густые, в предгория и горы – там есть места, где можно надежно укрыться, как есть и места, откуда сподручно нападать.

В вечерних сумерках котовцы покинули Руднику и действительно ушли на юг.

Когда станция скрылась из вида, а на землю опустилась рябоватая предночная темнота, колонна котовцев свернула на боковую дорогу, сделала петлю и двинулась на север.

Маневр, хоть и отнял время, стоил того – через несколько часов дорогу, по которой ушли котовцы, запрудили войска. Тут и румынская пехота брякала сапогами, сшитыми на немецкий манер, и петлюровцы смачно сплевывали на ходу себе под ноги и сдували прилипающие к потным носам чубы, и батальон деникинцев браво рявкал на марше боевую песню, и пушкари сопровождали орудия, мрачно оглядываясь по сторонам, словно бы прямо на колесах выбирали себе цель, в которую можно было всадить снаряд.

Конные разведчики Котовского пересчитали пушки, количество боевых рот и проводили разношерстное войско благосклонным помахиванием рук:

– Скатертью вам дорога!

Дело было сделано. Воздух загустел, почернел, сделался вязким, в небе проступили колючие мутноватые звезды – завтрашний день будет дождивым.

– Однако желающих наказать нашего Григория Ивановича набралось много, – насмешливо хмыкнул начальник разведки – парень в шапке-кубанке, с завитыми в колечки пшеничными усами по фамилии Шопенко, и натянул кубанку поглубже на голову, чтобы не сбило на скаку ветром. Впрочем, кубанка на то и кубанка, чтобы ее не сбивало на ходу, – как, впрочем, и папаха. Папахи тоже прочно держатся на голове. – Много, много, – Шопенко пальцем подправил свои форсистые усы и выбросил в темноту крепко сжатый кулак с фигой. – Только вот что вы получите, а не Григория Ивановича… Понятно? Начальник разведки привстал в стременах и скомандовал: – Уходим! На этом все.

В следующее мгновение разведка котовцев растворилась в темноте.

Сентябрь девятнадцатого года котовцы провели в походах – то надо было догонять своих, ушедших вперед, то перемещаться на новое место, под Киев, стычки, которые происходили у бригады, были мелкими, частыми, надоедливыми. Для Григория Ивановича гораздо лучше был один серьезный бой, чем тридцать незначительных схваток, которые только ломают расписание привалов, нарушают аппетит на обедах, да пугают лошадей.

Дожди в ту теплую осень выдались частыми: только затихнет один, некрупный, ласковый, как начинает шуметь второй дождь, помощнее, не успеет пройти он, последними своими строчками сбить с веток листья, как уже подступает третий, холодный, с неожиданно родившимся ветром, и хорошо бывает, если жизнь у такого дождя оказывается недолгой.

В конце концов бригада от дождей начала страдать: земля настолько насытилась влагой, напиталась, что в некоторых местах сделалась бездонной, словно болото, пушки приходилось вытаскивать на плечах, хрипеть, надрываться, выплевывать в грязь свои легкие, – все это у котовцев было, все они перетерпели и в начале октября определились на постоянные свои позиции около деревни Новая Гребля.

Постоянным позициям, – а это отрытые в полный рост окопы, бригада сменила стоявший здесь раньше интернациональный полк, – котовцы обрадовались: можно будет хотя бы немного перевести дух, прийти в себя, устроить постирушки, если уж на то пошло, и дать отдых лошадям.

Позиции перед котовцами занимали белые – полновесный батальон: восемьсот штыков, двенадцать пулеметов, хозяйство в том батальоне было налаженное, в землю беляки вгрызлись по всем правилам военной науки: и окопы с ходами сообщений у них имелись, и стрелковые ячейки, вынесенные вперед, и колючая проволока, прикрывавшая наиболее уязвимые места, была протянута, и кухни, немецкие, передвижные, дымились вкусно.

В общем, с таким набором удобств воевать можно было долго. Но Котовский получил приказ: сбить белый батальон с позиций. А приказы, как известно, существуют для того, чтобы их выполнять. Котовский вздохнул невольно: белые – это не австрияки и не германцы, не румыны, а свои же, русские люди, очень близкие (заполняя документы, анкеты, Григорий Иванович в графе «национальность» писал: «бессараб») – приходилось уничтожать близких людей, а это было непросто, надо было ломать собственную душу, но как бы там ни было, пришлось браться за разработку плана действий.

Помогал Котовскому Каменский. Толковый был человек, со светлой головой, в прошлом офицер с тремя звездочками на погонах – поручик. Это Каменский подсказал командиру совершить крюк около станции Рудница и оторваться от противника, маневр тот удался, – помогал бывший поручик командиру во всем.

Впрочем, был он не только бывшим поручиком, но и бывшим эсером, – с партией эсеров Каменский порвал…

В ту темную октябрьскую ночь, – было это седьмого числа, – громыхнул тяжелый бой. Котовский признался потом, что «никогда до этого и после этого во все время Гражданской войны» ему «не приходилось видеть такого жестокого боя, поистине смертельной схватки».

Началось все с нескольких атак белых, последовавших одна за другой, которые состригали все с земли, даже траву. Они были успешно отбиты – деникинцам не помогли ни пулеметы, ни орудие, открывшее беспорядочную слепую стрельбу, а потом, когда предрассветное пространство сделалось серым и стало немного видно, котовцы молча поднялись и пошли в атаку. Такие атаки называются встречными.

Белые растерялись – слишком неожиданной была атака, хотя деникинцев, во-первых, было больше, чем котовцев, во-вторых, двенадцать пулеметов могли за несколько минут превратить в фарш не только небольшую кучку атакующих, а и целую дивизию.

Могли, да не сумели – котовцы сблизились с белыми, и началась рукопашная.

Бой был жестоким, это признал, как мы видим, даже сам Котовский, – стрельба затихла, раздавались только мат, сопение, смачные удары прикладами, стоны, да хриплое сдавленное дыхание.

Спешившийся эскадрон котовцев низиной обошел позиции белых и отрезал им дорогу к мосту, переброшенному через болотистую речку… Когда деникинцы поднялись и кинулись к переправе, их встретили дружные залпы винтовок и карабинов, – оказались белые зажатыми на небольшом участке земли.

Разорвать цепь, образовавшуюся у них в тылу, они не смогли, все попытки разбились о спешенный эскадрон, как вода о каменный мол, – только кровяные брызги летели во все стороны.

Белые попробовали откатиться назад, но и тут ничего не получилось – уперлись в штыки котовцев.

«В результате боя они были уничтожены до одного человека, частью убиты, частью потоплены в речке, – написал позже Котовский. – Взошедшее утром солнце осветило жуткую картину… Трупы лежали грудами, иногда группой в 4–6 человек, и видно было, как двое, схватившись в последней смертельной схватке, еще не убив друг друга, были пронзены штыками своих врагов, а те, в свою очередь, были убиты другими».

Котовцам достались богатые трофеи, хотя от боя того успешного, от победы на берегу болотистой речки в голове у Котовского долго не проходил горький, рождающий немоту звон: все-таки страшная штука – Гражданская война, и чем быстрее она закончится, тем лучше…

Хотя были и светлые промельки: земляки-бессарабцы в последних боях, очень тяжелых, не подвели. Значит, научились воевать по-настоящему…

Осень хоть и была на Украине теплой, но ночью землю схватывало так, что образовавшуюся на ней корку утром надо было разбивать молотком, ведра с водой, оставленные на ночь в сенцах, замерзали.

У бойцов не было теплой одежды, и это беспокоило комбрига Котовского: раздетый боец – это не боец, очень скоро он обмотается простудными, извините, соплями, как шарфом, и свалится под колеса какой-нибудь фуры, лечи его потом, отпаивай чаем с малиной и сыпь на высунутый язык лечебный порошок.

Ладно, если боец заболеет инфлюенцией – эта простудная лихомань излечима, а если навалится тиф?

Тифа Котовский боялся. Сидел с Каменским в штабе за столом и озадаченно тер бритую голову, крякал подавленно, морщился – не знал, как уберечь плохо одетого бойца от тифа. И Каменский не знал, щелкал крышкой наградных часов и угрюмо молчал.

Первого ноября в бригаду поступил приказ: «В двадцать четыре часа погрузить в вагоны весь личный состав, артиллерию и обоз. Приготовиться к немедленному выступлению. Грузитесь на Петроградский фронт».

«Все. Приехали, что называется. У бабы порося купили, а это оказался не порось», – Котовский с такой силой ударил кулаком по крышке стола, что стол лопнул. Каменский с сочувствием посмотрел на командира, но ничего не сказал, губы у него понимающе дернулись и опустились вниз.

Чернильница, стоявшая на столе, перевернулась вверх дном. Хорошо, что это была чернильница-непроливашка. Стиснул зубы Котовский, успокоился, поставил чернильницу на место, затем придвинул к себе лист бумаги и принялся писать донесение в штаб: «Ночью нами получен срочный приказ о немедленной отправке наших частей на Петроградский фронт. Все красноармейцы голы и босы, большинство простужено. Необходимо тотчас же снабдить их хотя бы обувью и шинелями. Нам приказано сегодня же в 14 часов грузиться. Если не будет предоставлена обувь – валенки, шинели и полушубки, мы не сумеем выполнить боевой приказ. Я отвечу жизнью за невыполнение приказа, и ваша совесть будет нечиста».

Бумага эта была криком души, последней надеждой, зовом о помощи, на который нельзя было не откликнуться. Ответ пришел очень скоро – из штаба дивизии прискакал нарочный – усталый, с красными, одуревшими от бессонницы глазами, привез большой почтовый пакет, на котором громоздилось несколько сургучных печатей, а внутрь была вложена короткая записка с неразборчивой подписью: «Ни обуви, ни обмундирования нет. Самостоятельно изыскивайте возможности добыть и то, и другое».

Котовский невидящими глазами посмотрел на стол, несколько часов назад расколотый его кулаком и выругался. Перевел взгляд на Каменского:

– Что делать?

Тот звонко щелкнул крышкой часов и сделал выразительный жест, который можно было сравнить с ругательством.

– В этом городке есть какие-нибудь вещевые склады?

Каменский вновь щелкнул крышкой часов:

– Вашу мысль понял, Григорий Иванович. Будем искать.

Бригада стояла в Рославле, тихом купеческом городке, пахнущем яблоками – в преддверии зимы всегда пахнет антоновкой, чьи плоды могут храниться до лета будущего года, яблоками душистыми и очень крепкими, хрустящими на зубах, как молодая репа. На юге, в Бессарабии, таких яблок не было – не росли из-за жары.

Каменский относился к категории людей, которые привыкли больше делать, чем говорить. Он поспешно оделся и выскочил на крыльцо.

Как бы там ни было, в четырнадцать ноль-ноль первый полк бригады, одетый, как и положено, в шинели и буденновские шлемы, обутый в валенки, погрузился в теплушки товарного состава.

Железные шпеньки труб над всеми без исключения теплушками дымили усиленно, веселые кудрявые хвосты вылетали из них вместе с искрами и хлопьями огня, – бригадные интенданты так усердно не топили, наверное, даже бани, – при виде таких оживших теплушек у Каменского даже на душе сделалось светлее.

Для второго кавполка уже ни шинелей, ни обуви не было, поэтому первый полк, попав в натопленные загоны, живо поснимал с себя все теплое и сдал интендантам, те похватали одежду и обувь, погрузили в фуры и вскачь понеслись через весь Рославль к казармам, где их ждал второй полк, одетый пока еще по-летнему.

Добравшись до поезда, второй полк сделал то же самое, что и первый: снял с себя теплую одежду и обувь и вручил интендантам, те, погоняя взмыленных лошадей, понеслись в казармы…

Думали уложиться в отведенное время и под барабанный бой покинуть железнодорожную станцию или, может, даже выиграть немного в минутах, но не получилось – последних бойцов фуры доставили в эшелон в легком летнем обмундировании и чуть ли не босиком – процесс переодевания все-таки неоправданно затянулся.

Впрочем, не это беспокоило Котовского, а совсем другое – многие бойцы простудно сопели, надрывались в кашле, кхекали, держались за животы.

Когда солдат держится за брюхо, это плохо – может быть брюшной тиф. А когда человек кхекает, сопит – тоже плохо, это может оказаться признаком сыпняка, – тифа сыпного.

Котовский и его штаб также расположились в теплушке, пассажирского вагона для командиров на небольшой рославльской станции не нашлось.

И, кроме того, большую головную боль все-таки рождала ситуация с теплым обмундированием – а что если и в заснеженном Петрограде бойцов придется выводить из вагонов босыми? И ему, комбригу Котовскому, будет стыдно, и другим командирам, независимо от их должностей, также будет стыдно, а бойцам просто-напросто опасно: тиф ведь не дремлет ни на юге, ни на севере…

Когда до Петрограда оставалось совсем немного, километров двести, вагоны с котовцами остановили и загнали на запасные пути. Григорий Иванович невольно потяжелел лицом, на щеках у него вздулись желваки:

– Что случилось?

– Сейчас узнаю, – Каменский набросил на плечи шинель и выпрыгнул из теплушки.

Вернулся он минут через десять, просветленный, с улыбающимся лицом. Котовский глянул на него исподлобья:

– Ну? – Причин для того, чтобы улыбаться и вообще светиться, как гусиное перышко на солнце, он не видел.

– Полный порядок, Григорий Иванович, – Каменский не выдержал, потер руки. – Нас ждут два вагона с теплым обмундированием и обувью для бойцов.

Тут невольно засветилось лицо и у Котовского.

– Великолепно! Отличная новость! – воскликнул он и также потер ладони. – А то я уже приготовился положить голову на плаху.

– Это еще не все, Григорий Иванович.

– Что еще?

– Нам дают штабной вагон.

Котовский оглядел теплушку, в которой они тряслись уже целую неделю, стукнул костяшками пальцев по доскам обшивки.

– Да мы уже и к этому шкафу привыкли, – проговорил он спокойно, – даже картошку научились варить на ходу. Можем обойтись тем, что есть.

– Командиру бригады положен штабной вагон, – назидательно произнес Каменский, – а раз положен, то, наверное, должен быть. Кое-что нам из продуктов выделили – несколько оленьих туш.

– Говорят, мясо оленье целебное… – Котовский озабоченно помял темя, заболевшие бойцы не выходили у него из головы: может, оленина сумеет вытянуть из них разные простуды и хвори?

– Вот и будем лечить своих орлов, – в голосе Каменского послышались обрадованные нотки. – Но докторские микстуры тоже не помешают: кашель олениной не лечится.

Котовский отодвинул дверь вагона, поежился от острого холодного ветра, ударившего ему в лицо, отметил, что под самые колеса вагона подгребается колючий снег.

– Сколько нас продержат на этом разъезде? – спросил он у Каменского.

– Железнодорожники темнят. Говорят, как только поступит приказ, так сразу и отправят.

– Оленина нам сейчас в самый раз. Надо, чтобы повара приготовили из нее горячее. Суп, шулюм, шурпу, что-нибудь еще – они знают.

– На переобмундировку, еду, лечение и прочее нам понадобится не менее трех часов, Григорий Иванович.

– Значит, будем просить привал на три часа. Плюс один час – резервный. Освободимся раньше – раньше попросимся в дорогу…

На разъезде, слава богу, имелся телеграф, Каменский довольно быстро связался с Петроградом и получил добро на четыре часа отдыха – видать, там, наверху, понимали, в каком состоянии находится бригада Котовского.

Конечно, в боевых условиях четыре часа задержки – это нечто сродни отступлению, чуть ли не ЧП, тем более, что генерал Юденич изо всех сил давил на Петроград, хотел ворваться в него, выбить красных; сдерживали Юденича из последних сил, даже дышать было трудно, но Котовскому, несмотря ни на что, дали четыре часа, которые попросил его штаб.

Привал на неведомом разъезде, которых на Николаевской железной дороге было очень мало, по пальцам можно пересчитать, поднял дух бойцов, некоторые даже кашлять и кхекать перестали, уже готовы были идти в атаку – ну хоть сейчас: вот что может сделать короткий отдых и горячий суп из оленины, который быстро и умело приготовили бригадные кашевары.

Котовцев ждал Петроград.

Но Петроград котовцы обошли стороной, в городе бригада так и не побывала, не познакомилась с дивными соборами и площадями, – надо было спешно занимать позиции, обстановка была очень тяжелая, генерал Юденич, которого сами же белые прозвали Кирпичом, подтянул к городу все, что у него имелось, вместе с заначками: и артиллерию, и кавалерию, и диковинные английские танки, пришедшие с севера, не говоря уже о пехоте – главной надежде Кирпича.

Пехоту он ценил, часто хвалил и готов был писать об усталых, пропитанных соленым потом стрелках не только статьи, но и книги, хотя, честно говоря, не писал ничего – не до этого было. О книгах Кирпич только подумывал – вот завершит операцию, возьмут Петроград и уйдет в отставку. А в отставке хорошо… Можно совершать приятные для души действия – сидеть на даче, поглядывать в окна на недалекие воды Финского залива, нехорошо вспененные непогодой и, греясь у пламени камина, либо окопавшись в огромной петроградской квартире, слушая, как за стенами дома погромыхивает холодный дождь, предаться воспоминаниям о войнах на Кавказе.

Из этих воспоминаний может получиться очень недурной том. Его приятно будет иметь у себя в ранце солдатам, вместе с которыми Юденич воевал под заснеженными горными вершинами и штурмовал тяжелые кавказские перевалы.

Вот с таким интеллектуалом и предстояло сражаться Котовскому. И хотя Юденич в Петроград не вошел, – и вообще больше никогда не увидел этого города, Котовский войну эту проиграл, о чем впоследствии и признался.

«Переброска утомленных боями частей бригады на Петроградский фронт, в абсолютном смысле голыми и босыми, колоссально отразилась на боеспособности частей бригады. Повальная эпидемия тифа, чесотка, экзема и простудные заболевания вследствие отсутствия белья, элементарного оборудования и бани вырвали из рядов от 75 до 85 процентов…»

Цифры сами по себе довольно страшные, хотя подлинную картину – в красках, с подробностями – не дают, человек только тогда ужасается беде, когда что-то видит собственными глазами. Так и Котовский. Он мучился от того, что бригада не показала себя в полной силе и красе, не блистала геройством и одновременно – боевым мастерством, как это было под Одессой и Кишиневом.

В сомнениях, в убитом состоянии Котовский, чувствовавший, что вот-вот заболеет, написал в той покаянной бумаге: «В заключение считаю своим долгом революционера заявить следующее: я считаю, что по логике вещей и в высших интересах Республики Советов я не должен командовать бригадой на этом столь важном для республики фронте. Я не военный специалист, и если я смог командовать бригадой на Украинском фронте, то командование на тех фронтах было, несомненно, не так тяжело и ответственно, и ошибки, совершенные там командованием, не были так губительны и смертельны, каковой может быть малейшая ошибка здесь, на Петроградском фронте…»

Григорий Иванович совершенно искренне считал, что он не имеет права командовать бригадой – ни опыта войны в «северных широтах» у него нет, ни таланта, хотя именно в тех условиях обычные петроградские рабочие, объединившиеся в красногвардейские отряды, намылили Юденичу шею так, что тот до конца жизни своей страдал головными болями и чихал в огромный носовой платок, больше похожий на простыню, чем на клочок материи, предназначенный для личной гигиены.

Сочинив многословную объяснительную бумагу и отправив ее в вышестоящий штаб, Котовский свалился без сознания – врачи определили у него тяжелейшее крупозное воспаление легких. С коня он чуть не упал, ткнулся головой в жесткую гриву рыжего дончака и выпустил из рук поводья.

Когда к Котовскому подскакал Каменский и перехватил поводья, комбриг уже никого и ничего не видел, из открытого рта его вырывался хрип.

– Врача! – закричал Каменский.

Откуда-то сверху, из облаков упал жесткий снежный сноп, прицельно накрыл начальника штаба, будто белые жахнули из пушки, вместе с ним зацепил и Котовского, разом ставшего похожим на сугроб.

Так этот сугроб и увезли в госпиталь – лечить. Бригаду, лишившуюся командира, отвели на запасные позиции, и правильно сделали – без хозяина ведь можно все легко растрепать и растерять… Война перемалывала и не такие соединения.

Из госпиталя Котовский вышел в середине декабря девятнадцатого года, – ослабший, худой, на себя не похожий.

Тщательно выскоблив бритвой щеки, он минут пять держал перед собой в печальном онемении зеркальце, неверяще вглядывался в него: на кого же он стал похож? Только глаза были знакомые, свои, да еще – ярко поблескивавшая лысины, все остальное было чужим.

Надо было приходить в себя, становиться самим собою, либо приспосабливаться к тому незнакомому человеку, которым он сделался ныне. Приспосабливаться Котовский не любил, и вообще это было противно, не в его натуре.

На окончательное выздоровление Котовского отправили на благословенный юг, в места, которые он знал, под Одессу, – сырые, пробивающие человека насквозь питерские ветры здоровья прибавить никак не могли, спасти мог только сухой горячий юг. И так уж получилось, – судьба есть судьба, – что туда же, в южном направлении, на переформирование была отправлена и бригада Котовского, получилось это одновременно.

В боях под Петроградом бригаде участвовать так и не пришлось: обстановка сложилась такая, что между противниками происходили лишь артиллерийские дуэли, да винтовочные пикировки, больше ничего не было, поэтому котовцев решили отправить назад, на Украинский фронт.

Своего командира котовцы вспоминали часто, у иного здоровяка, запросто сваливающего кулаком с ног коня, начинали расстроенно блестеть глаза, и сам он потом долго не мог унять озабоченную нервную дрожь, трепавшую его губы:

– И где наш Григорий Иванович сейчас находится? Как он там, жив?

А Григорий Иванович в это время дивился своей слабости, словно бы кости у него обратились в солому, ноги не держали тело и подгибались немощно.

В таком состоянии до Одессы он явно не доберется… И Котовскому дали сопровождающего – опытного старичка фельдшера по фамилии Белозеров, неплохо соображавшего в медицине, но такого древнего, что он, забываясь, Суворова называл Сашкой, а Кутузова Мишкой.

Подцепил старичок Котовского под локоть, прохрюкал что-то себе под нос, и они вместе поплелись на железнодорожный вокзал.

В городе на улицах гудели, суетились, перекрикивались, толкались, объяснялись друг с другом, пели, плясали, пили кипяток из дымящихся кружек люди: Петроград жил своей жизнью, а Котовский и старичок вместе с ним этой жизни завидовали.

Сопровождающий чем-то походил на деда Афроима – суматошного мальчугана с седой бороденкой, человека неопределенного возраста, с пронзительным взглядом и проникновенной, как у проповедника, речью.

– Глядишь, Черное море снова повидаю! – радовался старичок по-детски, обтирал ладонью морщинистое лицо. – Последний раз я его видел, когда война с германцами еще даже не задумывалась.

Котовский молчал. Воздух перед ним уплывал непонятно куда, то ли в сторону, то ли вверх, струился водянисто, исчезал, его сменял новый поток, свежий, было холодно; тяжелые двери вокзала хлопали почти невесомо, будто их сколотили из легких сухих досок, с каждым хлопком в помещение вползали кудрявые студенистые клубы.

Вокзал конечно же не топили, своим дыханием его обогревали люди. Пока старичок сопровождающий куда-то бегал, Котовский провалился в забытье, у него поднялась температура, дыхание сделалось хриплым, свистящим, словно бы в легких образовалось сразу несколько дырок.

Когда старичок вернулся с громким возгласом: «Товарищ комбриг, уедем вовремя, нам в вагоне дали персональные места», – то Котовский на голос этот даже голову не поднял, не шевельнулся – либо в больной одури находился, либо вообще в отключке.

Сопровождающий был опытным медбратом, сориентировался быстро, выхватил из баула пузырек с нашатырем и, пробормотав: «Вот-с какая незадача-то, а!» – сунул комбригу под нос, подержал несколько секунд.

От резкого неприятного запаха Котовский очнулся и, застонав, поднял голову. Не узнал ни вокзала, ни старичка сопровождающего и встревоженно пробормотал:

– Где я?

Старичок начал что-то лопотать, объяснять, где находится Котовский, но тот уже пришел в себя и остановил сопровождающего коротким движением руки:

– Не надо!

Вместе со старичком Котовский очутился в вагоне, битком набитом молодыми врачами, отправляющимися после окончания медицинского факультета в красноармейские части Южного фронта. Увидев молодых людей, Котовский приободрился. Старичок, глядя на преображение комбрига, такое понятное ему, невольно заулыбался. Потом вздернул вверх правую руку с оттопыренным большим пальцем: молодец, мол, – так держать!

Молодые врачи были горластыми, как и все молодые люди, пели песни, смеялись, обсуждали неудачную выставку одного зарвавшегося художника, выдававшего себя за казанского родственника Ленина (а он ведь и впрямь был похож на Владимира Ильича, может, действительно родственник, какая-нибудь семнадцатая вода на восемнадцатом киселе?), на спиртовке кипятили воду в алюминиевой кружке и заваривали кипяток сушеной морковкой – получался вполне приличный чай.

Находясь рядом с молодыми, Котовский быстро пришел в себя и вскоре сам стал чувствовать себя молодым – будто бы лет пятнадцать сбросил: и хрипы в легких пропали, и голова сделалась чище, и в ушах пропал звон. Он даже нашел в себе силы улыбнуться какой-то привлекательной девушке с повязкой Красного Креста на рукаве.

Старичок засек его улыбку и вновь вздернул большой палец правой руки, потыкал им в воздух.

– Молодца, товарищ комбриг!

В ответ Котовский устало прикрыл глаза: до «молодца» ему еще очень далеко.

Несмотря на неразбериху, толкотню мешочников, крики вооруженных наганами дружинников, пытавшихся навести на перроне порядок, крики каких-то цыганок, лезших прямо под колеса паровоза, поезд отправился вовремя, – как и пообещал старичку дежурный комендант вокзала. Старичок не удержался, победно потер руки:

– Поехали!

Слабо освещенный желтоватыми электрическими фонарями перрон, забитый кричащими людьми, довольно долго тащился назад. По коридору вагона пополз вкусный дымок, от духа которого сразу захотелось домой – очень уж он был уютный и аппетитный.

В поезде старичок передал Котовскому письмо. Оказывается – от Каменского, который остался в бригаде за командира. Каменский сообщал, что одному полку из их бригады, несмотря на вялую обстановку, сковавшую фронт, все-таки удалось пощекотать нервы Кирпичу, и не просто пощекотать, а и покусать. Это был полк Иллариона Нягу – молдаванина-фронтовика, обладавшего хорошей командирской хваткой.

Полк Нягу на рысях прошелся по тылам белых, наделал много шума, один за другим снимая полевые караулы, захватывая военных и хорошие трофеи.

Ту технику, которую невозможно было взять с собой, Нягу подрывал динамитом, сбрасывал в болота, то, что можно было забрать, – забирал, в основном оружие и патроны. Пленных, сняв с них показания, пускал в расход, иного выхода не было.

Широким плугом прошелся Нягу по белым тылам, настолько широким, что части Красной армии даже начали наступление.

Остальная часть бригады, прежде всего, пешая, оказалась не у дел, ее вывели в резерв и определили на постой в знаменитом Царском Селе, от архитектурных красот которого у бойцов просто отвисали нижние челюсти – такой «лепоты», такого богатства они не видели никогда.

Котовский прочитал письмо дважды, внимательно прочитал и неожиданно ощутил, что у него делаются влажными глаза – любил он свою бригаду, любил бойцов – земляки же! Комбрига тянуло к ним. И бойцы любили своего командира, это Котовский знал. Но для того, чтобы соединиться с бригадой, надо было вначале выздороветь. Котовский сквозь зубы, рывком втянул в себя воздух и сморщился, будто в глотке у него возник и прилип к самой гортани комок едкой горечи, обварил дыхание. Григорий Иванович закашлялся.

В груди родился сильный хрип, словно бы там стояла кастрюлька с варевом, томилась на огне. Котовский раздосадованно покачал головой: вареный хрип – это никуда не годится…

– Ну чего пишут земляки? – задал дежурный вопрос старичок сопровождающий, пошмыгал носом – среагировал на принесшийся откуда-то запах еды – нос его этакой чувствительной красной бульбочкой сам потянулся в ту сторону.

Запах был заметный, Григорий Иванович тоже почувствовал его, улыбнулся слабо (это был запах не только еды, но и жизни), покосился в окно вагона.

Назад, в хвост состава и далее, в густеющий туман угасающего дня медленно уползали разбитые, черные от сажи, горелые вагоны, горы покореженных снарядами шпал, вытащенных из-под рельсов, прикрытый свежим снегом мусор. Унылая картина, все мертвое, прочно прилипшее к земле, могильно-серое, рождающее внутри нехорошие ощущения, – ни одной живой детали.

Неожиданно в окоем окна, будто в траурную рамку, въехал труп старика с всклокоченной бородой, в рваной шинели, на одной ноге его едва держался кособокий сношенный лапоть, вторая нога была босая, лапоть с нее кто-то утащил… «Напоминает мою любимую Бессарабию, – невольно подумал Котовский, – впрочем, сейчас что Россия, что Бессарабия – это одно и то же, одинаково выглядят: дохлые, разутые, лежащие ниц, и если на ногах что-то есть, то – разбитые чуни… Приличной обуви быть пока просто не может, это в будущем…»

В вагоне стоял шум, молодые люди, сидевшие по нескольку человек на одной лавке (лавки были деревянные, сделанные из реек, гладко оструганные и покрытые мебельным лаком – загляденье!), гомонили так, что не было слышно даже стука вагонных колес. Говорили обо всем сразу: о вредных действиях Антанты и эпидемии тифа, – выражали недоумение, почему тифом не болеют лошади, – о том, что надо сделать, чтобы морковный чай был вкуснее, и о гуталине для сапог, выплавленном из жирных окопных вшей (кстати, очень неплохой гуталин получался) – запретных тем для бесед у молодых людей не было.

Молодые врачи эти, получив дипломы об окончании медицинского факультета, направлялись на Южный фронт, где приканчивали Деникина. Впрочем, не только его, но и Шкуро, Мамонтова, других генералов, сменивших на своих гимнастерках металлические пуговицы, украшенные орлом, на костяные «штрюцкие», которые раньше помещики пришивали к охотничьим рубахам.

Одна из девушек, высокая, с гладко зачесанными волосами, темноглазая, с мягкой улыбкой, понравилась Котовскому особенно. При виде ее Григорий Иванович не только сделался моложе, но и вовсе почувствовал себя хорошо. Будто никакого воспаления легких и не было.

– Кто-нибудь из вас в сорок пятую дивизию едет? – спросил он, глядя на девушку с гладкой прической.

Девушка улыбнулась тихо, в себя – почувствовала внимание сильного, уверенного в своих возможностях человека, к таким людям женщины обычно тянутся, даже льнут, словно бы в поисках защиты, часто движение это бывает интуитивным, оно заложено в крови.

– Распределения у нас не было, оно должно состояться на месте, на фронте.

– Требуйте направления в сорок пятую дивизию, – напористо проговорил Котовский.

– А чем сорок пятая отличается от сорок шестой? – спросил юркий, с отдутуловатым лицом парень и, изогнувшись, выдернул из внутреннего кармана толстовки монекуляр на длинной латунной рукоятке, поднес к глазам, вздернул правую бровь. – А?

– Она – лучшая на Южном фронте, – сказал Котовский.

Парень еще выше вздернул бровь, следом за правой, изогнувшейся крутой скобкой, поднял левую бровь. Котовский засек – девушка, на которую он обратил внимание, этому парню нравилась тоже – это первое, и второе – парень явно почувствовал в Котовском соперника.

– Приедем на фронт, проверим, что это за хваленая сорок пятая.

– Проверяйте, проверяйте, – Котовский рассмеялся, – не переусердствуйте только, не то там есть решительные ребята, которые могут устроить свою проверку.

– Мы таких не боимся, – сказал парень и отвел от глаз монекуляр.

– Вы, собственно, кто будете, товарищ? – прицепился к Котовскому второй малый, долгогривый, осанистый, манерами и небрежной прической, почти сбившейся у него на голове в колтун, похожий на Троцкого, – малый этот охранял гладковолосую девушку с другого бока и, похоже, ревновал к «монекуляру».

Как бы там ни было, у Котовского нарисовались соперники, оба сердитые, такие сердитые, что у них даже искры из глаз сыпались, иначе отчего же в вагоне сделалось светлее?

– Я? – Григорий Иванович неопределенно приподнял одно плечо: фамилию его эти люди, конечно, знают – слишком много о комбриге Котовском говорят и пишут, но стоит ли фамилию называть? – Я – обычный фронтовик, – Котовский покашлял в кулак, по лицу его поползли бледные пятна – в груди возникла внезапная боль, но в следующее мгновение он справился с нею. – Много воевал на Южном фронте, знаю кое-кого из командиров.

Послышался длинный гудок паровоза, вагоны стало трясти меньше, воздух за окнами потерял свою загадочную подвижность, – еще несколько минут назад он шевелился, жил, а сейчас замер, – и вскоре поезд остановился.

Парень, похожий на Троцкого, подхватил ведро, предусмотрительно взятое врачами в дорогу, и вывалился из вагона.

– Куда это он? – поинтересовался Котовский.

– За кипятком, – охотно пояснил жиглявый, засунул свой приметный монекуляр, к которому относился с нежной осторожностью, как к микроскопу, поглубже во внутренний карман. Ладонью примял карман, чтобы любимый прибор не вывалился. – Сейчас будем пить чай.

– У меня есть немного сахара, – сообщил Котовский. – Глутка[3].

Молодые врачи оживились, парень с монекуляром даже захлопал в ладони:

– Браво! Сахарные щипцы, чтобы расколоть глутку, мы найдем.

Щипцами глутку не одолели, спекшийся синеватый сахар был крепче камня. Мрамор, гранит, базальт, а не сахар. Да и вцепиться особо-то было не во что – рачьи клешнявки щипцов сползали с алмазно-твердой плоти глутки.

Девушка с гладкой прической беспомощно поглядела на Котовского. Тот поднял указательный палец:

– Я сейчас!

Запустив руку на дно баула, Григорий Иванович достал оттуда кинжал. Старый, кавказский, – как трофей прихватил его в затяжном бою под Новой Гребней.

Каленый металл кинжала был крепок, можно рубить гвозди, что Котовский и испробовал, испытал на деле, – так оно и было: скорее всего, кинжал был закален и оттянут, вымочен в бычьей крови.

Котовский уложил сахарную головку поровнее на куске марли, взмахнул кинжалом, и глутка развалилась пополам: короткий резкий удар оказался для нее губителен.

– Уже веселее стало, – прокомментировал удар Котовский, пальцем попробовал лезвие – не остались ли следы? Следов не было. Этим кинжалом можно было не только сахарные головы и гвозди располовинивать, можно было перерубить ось железнодорожного вагона или что-нибудь еще, даже более солидное. Котовский кинжалом был доволен, снова взмахнул им – и половинка головы разделилась на две четвертушки.

Дальше было проще: четвертушку Котовский легко превратил в три десятка небольших сладких осколков, – позвал своего сопровождающего, клевавшего носом на лавке:

– Присоединяйтесь к нам чай пить.

Тот вскинулся, будто только что проснувшаяся птица, помял пальцами глаза:

– Охотно.

Чай удался на славу, всем понравился, даже двум соревнующимся спутникам приглянувшейся Котовскому девушки.

Поскольку у очередного телеграфного столба, где привычно остановился состав, добыли еще ведро дымящегося кипятка, пришлось вновь колоть сахар.

Сахар Котовский не жалел, колол его кинжалом и искоса поглядывал на девушку. Он уже знал ее имя – Оля: засек, как к ней обращались ее коллеги, а вот ни фамилии, ни отчества не знал.

Поезд неспешно постукивал колесами на стыках, паровоз выбивал из высокой трубы клубы дыма, голосисто оглашал окрестности гудком – с каждым километром родной юг становился все ближе, Котовский ощущал это, у него даже дыхание делалось чище, вот ведь как…

Женщины у Котовского были, не имело смысла считать их, тем более – задним числом, он знал в них толк, умел ухаживать, но никогда не испытывал такого смущения, даже робости, которые чувствовал сейчас: в гладковолосой девушке было что-то такое, чего не было в других.

Когда он встречался с ней взглядом, то невольно засекал, что внутри рождается легкий холод, будто на сердце просыпался влажный снег. Котовский улыбался девушке, иногда получал ответную улыбку, иногда нет. Понятно было – девушка воспитана строго, жила в хорошей семье, отец ее – наверняка из присяжных поверенных или предводителей дворянства.

Через полчаса Котовский узнал ее фамилию – Шакина, а вот отчество так и не узнал: слишком еще молода была врач Оля Шакина, чтобы ее величать по отчеству.

Поздним вечером прибыли в Брянск. На вокзале было тихо, хотя народа скопилось много, протиснуться куда-нибудь, найти свободную щель или сменить место было невозможно, люди спали стоя, и – что интересно – все молчали. Не было ни громкоголосых мешочников, ни горластых баб, в поисках счастья переезжающих по железной дороге от одной станции к другой, ни потерявших свою часть красноармейцев, ни налетчиков, вышедших из леса, чтобы среди людей перевести дух, ни тифозных больных.

Брянский вокзал не был похож ни на один из существующих вокзалов, отличался сильно. Здесь всем, кто следовал на Южный фронт, следовало делать пересадку.

Григорий Иванович натянул на плечи теплую куртку с большим меховым воротником.

– Вы куда? – спросила у него Оля Шакина. – Вы же – больной.

– Побудьте пока в вагоне, не выходите, а я сделаю разведку. В вокзал нам пока нет смысла перемещаться – затопчут.

– Даже в том случае, если нас будут выгонять? – спросил Котовского сонный старичок сопровождающий, прикрыл ладонью зевок.

– Даже в этом случае.

Чувствовал себя Котовский в эту минуту неважно, словно бы пора улучшения прошла, ее перекрыла некая щемящая тоска, возникшая внезапно и разом заполнившая всего его изнутри, и он понимал, в чем причина… Простая причина эта крылась в гладковолосой опрятной девушке с хорошим старым русским именем Ольга…

Комендант станции – спокойный ленивый человек с внимательным сомовьим и вольно расплывающимся животом, который не могла сдерживать ни кожаная тужурка, ни ремень с висящим на нем маузером, подняв голову к посетителю, проговорил негромко, как-то скрипуче, словно бы наелся кислых яблок-дичков:

– Я занят…

– Я – командир второй бригады дивизии номер сорок пять Котовский.

Фамилию «Котовский» комендант слышал, да и пару статей про комбрига в газетах довелось прочитать, поэтому он поводил шеей из стороны в сторону и произнес бесцветным голосом, из которого даже скрипучесть исчезла:

– Слушаю вас, товарищ Котовский, – в следующее мгновение комендант привстал на стуле – проявил уважение к неожиданному гостю, лицо его разрезала улыбка. То ли поперек портрета расположилась вежливая улыбочка эта, то ли вдоль – непонятно.

Выяснилось, что поезд на Харьков, который нужен, пойдет через двенадцать часов, но есть одно препятствие – в поезде этом (он прибудет из Вязьмы) нет ни одного свободного места, все вагоны забиты по самую крышу.

Договорились так: комендант выдаст Котовскому с группой врачей один старый вагон, стоящий на запасных путях, его надо будет вымыть, обиходить, натопить – дать ему новую жизнь, словом, – и комендант прицепит вагон к Вяземскому поезду.

– Других вариантов нет? – спросил Котовский.

– Других вариантов нет, – ответил комендант станции.

Котовский направился к вагону, где его ожидали врачи и старичок сопровождающий, который в дороге начал мучиться зубной болью, и теперь, перевязав себе шарфом физиономию, походил на очень больного человека, только что покинувшего карантин.

Едва Григорий Иванович забрался в вагон, заездил ногами по тряпке, сбивая с них снег, как следом за ним, перемахнув все ступеньки сразу, заскочил краснощекий боец в длинной кавалерийской шинели с синими стрелами на груди, в суконном буденновском шлеме.

– Товарищ Котовский! – громко прокричал он в спину Григорию Ивановичу. – Это вы?

На фамилию «Котовский» обратили внимание все, кто находился в вагоне, ухажер Оли Шакиной, прячущий за пазухой монекуляр, даже икнул от удивления и втянул голову в плечи: тягаться с этим человеком он не очень хотел бы…

Шакина с интересом посмотрела на комбрига, улыбнулась чему-то своему.

– Товарищ Котовский, как хорошо, что вы приехали в Брянск! – заторопился тем временем боец, боясь, что не сможет сказать то, что должен сказать. – Из нашей бригады здесь целая группа застряла…

– Большая группа?

– Человек двадцать. На излечении в Царском Селе находились, а сейчас… сейчас вот – выздоровели, – боец не удержался, развел руки в стороны, будто поймал большую рыбу.

– Двадцать человек и в наш вагон вместятся, – проговорил Котовский, прикидывая, как разместить людей в старом товарном пульмане, который от щедрот душевных выделил ему брянский комендант. Григорий Иванович повысил голос: – Внимание! Слушайте все сюда!

Врачи притихли. Все-таки они были еще совсем молоды, вчерашние дети, и глаза у них блестели восторженно, как у детей. А чему восторгаться-то? Подумаешь, Котовского увидели!

– Железная дорога забита катастрофически, – сказал он, встретился взглядом с Шакиной, – в поезде, который идет сюда, нет мест. Нет не только сидячих или стоячих, нет мест даже висячих.

Врачи, услышав эту фразу, не сдержали улыбок – смешно им показалось.

– На поезда, которые идут на юг через Брянск, нам не устроиться, поэтому договорились, что один вагон нам дадут прямо здесь, на станции. Только вагон этот нам надо будет привести в порядок и натопить. На все про все у нас есть, – Котовский вытащил из кармана луковицу часов, привязанную к затейливо свитой серебряной цепочке, щелкнул крышкой, – у нас есть одиннадцать часов тридцать шесть минут. Успеем?

– Конечно! – хором выкрикнули врачи.

– Надо успеть, – назидательно произнес Котовский и сунул часы в карман.

Вагон, приспособленный для перевозок людей в условиях войны, – в нем даже буржуйка имелась, – стоял в тупике рядом с тремя другими такими же вагонами, которые охранял часовой, притопывающий от холода валенками.

Первым делом затопили печку-буржуйку, комендант для этого даже свои дрова выделил (впрочем, в окружении дремучих лесов – это не редкость, дровами брянский люд мог обеспечить всю Россию), огонь затрещал, залопотал, заухал в печке, разом делая старый вагон обжитым…

Теперь надо было сделать второе цело – отмыть заскорузлое нутро пульмана, обиходить вагон. За это взялись котовцы. Собственно, помывочную бригаду возглавила Оля Шакина. А Котовскому тем временем сделалось хуже – все-таки он еще не одолел болезнь, порою она брала верх.

Шакина первой заметила, как побледнел комбриг, под скулами проступили серые тени, взяла его за руку.

– Григорий Иванович, давайте-ка на свежий воздух, вам надо дыхание выровнять.

Котовский подчинился послушно, на улице покорно уселся на прочную корзину, набитую перевязочными материалами, которые врачи везли с собой.

– Я тут ничего не раздавлю? – спросил он сипло, с опаской.

– Не тревожьтесь, – успокоила его Шакина, – эта корзина не такие нагрузки выдерживала.

Комбриг кивнул, закрыл глаза. Ему действительно надо было хотя бы немного перевести дух, и тогда он, несмотря на болезнь, снова будет стоять на ногах, сможет работать, и нары, если понадобится, сумеет для пульмана сколотить, и пол подправить, и дров для буржуйки наколоть, но болезнь брала свое, требовала дань.

Через мгновение он погрузился в вязкую подвижную темноту, увидел какие-то строения под высокими деревьями, гладь воды, пацанов, прыгающих в нее с плоского, покрытого выгоревшей травой берега.

Это были Ганчешты – село его детства, среди колготящихся ребятишек находился и он, Гришка Котовский, сын механика винного завода, представитель «верхнеуличных» – по названию улицы, на которой стоял дом Ивана Николаевича Котовского, Гришкиного отца.

Знакомые хаты, пирамидальные тополя, яблони за плетнями, солнце, вольно плывущее по небу… Господи, как давно это было и как быстро прошло, словно бы детства в жизни Котовского не существовало вообще.

А оно существовало, колготились ребятишки много, дрались стенка на стенку, – то верхнеуличные побеждали заводских, то заводские верхнеуличных – всякое, в общем, случалось. И скулы сворачивали друг дружке набок, и носы разбивали, и под глазами такие фонари ставили, что в темноте можно было без всякого огня передвигаться.

А вода – это сельский пруд, который принадлежал князю Манук-бею, – в серой глубокой воде его водились полупудовые карпы; в пруду утонул старший брат Григория Ивановича Коля. Спасти его не удалось, а вот в другой раз, когда один из пацанов во время драки улетел в пруд и стал там тонуть, истошно орущего бедолагу спас Гриша Котовский – он прыгнул в воду и проворно, очень ловко выволок на берег. Котовский и ныне помнит его имя – Фиша Кройтер.

Где он сейчас находится, этот недотепистый Фишка? И жив ли? Котовский зашевелился, сидя на корзине и с сожалением расставаясь с солнцем, только что бившим ему в глаза. Ольга Шакина притронулась рукой к плечу комбрига.

А Котовский уже очнулся совсем, открыл глаза и вместо безмятежной южной зелени увидел старые заиндевелые вагоны, похожие на доисторические чудища, покрытые ржавью рельсы запасного пути и серый, жестко стреляющий холодом снег. Начало подмораживать, наваливающаяся на землю ночь будет студеной. Котовский зашевелился и приподнялся с корзины.

К нему кинулась Ольга Шакина.

– Григорий Иванович, вам нельзя вставать – вы больны.

– Ну, не так уж я и болен, Оля, чтобы с меня сдувать пылинки. Я – шкаф здоровый. Смотрите…

Под курткой у Котовского был одет модный по той поре френч с накладными карманами и длинными узкими петлицами, нашитыми на воротник. Оля этот френч видела – хорош был военный костюмчик, вызывал уважение.

Петлицы не имели знаков отличия, хотя френч был командирский, причем такую форму носили только командиры высшего звена.

– Григорий Иванович, вы будете здоровый, когда болезнь отступит, а сейчас вы нездоровый…

– Нездоровый – значит, слабый?

Он прямо-таки нарывался на комплимент, комбриг Котовский, но Оля Шакина не доставила ему такого удовольствия.

– Слабый вы, – сказала она, – даже очень… Вам, Григорий Иванович, надо подняться в вагон и лечь на нары. Лежать и глотать микстуры и порошки в большом количестве, пока не станете здоровым.

– Смотрите, – еще раз произнес Котовский и сдвинул с себя меховой борт куртки. Оля увидела ткань френча – дорогую, качественную, явно английского производства: сработали ее где-нибудь в Манчестере, дымном и шумном, а потом перебросили в далекую Россию.

Котовский освободил руку и, сжав пальцы в кулак, поводил своим тяжелым, как кузнечный молот кулачиной из стороны в сторону, произнес в третий раз:

– Смотрите!

Сделал резкое движение, вскидывая руку и прижимая кулак к плечу, – в ответ взбугрился железный боксерский бицепс, и прочная ткань рукава гнило расползлась на глазах удивленной Шакиной – лопнула на тверди мускула.

В ответ Оля только покачала головой.

– За рукав не беспокойтесь, – сказал Котовский, – ткань у меня есть, рукав сошью новый.

Через двадцать минут вагон был набит битком – было тесно, но места хватило всем – и врачам, и отставшим бойцам Котовского, и самому Котовскому с сопровождающим его старичком.

Гулко лопотала буржуйка, рассказывая что-то собравшимся, стреляла жаром в нутро нагревающегося вагона, вкусный сосновый дымок полз по пространству, рождал у людей улыбки – таким дымком обычно пахнет в жилых домах, под родными крышами…

Дорога предстояла непростая. По красным тылам с гиканьем носилась белая конница, жгла хаты, рубила людей, вешала большевиков. Стоны и плач стояли в тылах.

Котовский постарался, чтобы перед отправлением поезда из Брянска бойцы его получили в комендатуре запас патронов – ясно было, что по пути придется отбиваться…

Неплохо было бы добыть и пулемет, но с пулеметами была напряженка, пулемет можно было отбить только у белых, у красных все пулеметы находились на строгом учете, и никакой командир не пожелает добровольно расстаться с ценным оружием.

Брать же силой нельзя – у своих не берут.

Комендант выдал Котовскому два ящика патронов, – видать, расстрогался от прилива теплоты, накатившей на него после встречи со знаменитым комбригом, и три винтовки из своего личного резерва – для врачей, умеющих стрелять.

– С Богом, – сказал комендант Котовскому, поднял руку, словно собирался перекрестить Григория Ивановича, но вовремя вспомнил, что большевики не очень были склонны поддерживать религию, и поспешно опустил руку.

Комбриг это засек, ухмыльнулся – хорошо, что комендант не осенил его какой-нибудь брошюрой с ленинской статьей, – с «Апрельскими тезисами», например.

Когда уже задвигали дверь теплушки, – закрыть вагон было сложно, поскольку все железные части покрылись едкой ржавой коростой, – в вагон боком просунулся конопатый, с длинными патлами парень в едва державшейся на голове мерлушковой папахе. К папахе была пришпилена красноармейская звездочка, под звездочкой болтался красный революционный лоскуток. Ткань была легкая, мягкая, от холода свернулась в жалкую рогульку.

– Впустите меня в вагон, – громко заканючил парень, – мне с вами надо, на юг.

– Кто такой будешь? – с грозным видом подступил к нему один из ухажеров Ольги Шакиной – расторопный, разогревшийся в работе, похожий на Троцкого. – Откуда?

Парень понял, что его не прогонят, заулыбался, обнажив наполовину вылущенный рот, – зубы ему повыбивали явно в драках, – и сдвинул на затылок папаху.

– Я из полка Мишки Япончика, – неожиданно сообщил он, – кликуха – Кипелый.

– А как здесь, на севере, в Брянске оказался, – поинтересовался Котовский, – полк твой ведь на юге, под Одессой воюет.

– Вот я туда и устремляюсь, – заявил гость, – от полка нашего мало чего осталось, а то, что осталось, перекинули сюда, помогать красному Петрограду.

– Мы тоже помогали красному Петрограду, – заявил старичок, сопровождавший Григория Ивановича, – да только вот – половина полегла от сыпняка и брюшняка.

Тем временем нежданный гость уже целиком ввинтился в вагон и, улыбаясь радостно, не обращая внимания на предупреждения о тифе, двух видах этой грозной болезни, унесшей уже многие тысячи жизней, потер руки. Глянул на шакинского ухажера и в глазах его мелькнуло испуганное изумление.

– Извините, товарищ Троцкий! Не хотел помешать вам.

– Да ты мне и не помешал, дурак, – грубо заявил тот и, напрягшись, с силой задвинул дверь вагона. – Поехали!

– А где сам Япончик? – спросил Григорий Иванович, стирая со лба пот: болезнь вновь подступила к нему, она накатывала волнами.

– Япончика расстреляли, – просто ответил гость.

Этого Котовский не знал, озадаченно покачал головой: конечно, за Япончиком было много грехов, но для того, чтобы приговорить к свинцовой пуле, надо было иметь очень веские основания.

– За что его? – спросил Котовский.

Парень схлебнул с верхней губы растаявший снег, косо, словно бы испытывал физическую боль, приподнял плечи.

– Этот вопрос, товарищ, следует задать тому, кто держал в руках револьвер.

– Товарищ, – Котовский не удержался, хмыкнул, – все мы – товарищи…

За стенкой теплушки раздался вой ветра: порыв был сильный, заглушил стук тяжелых колес, ветер, да еще с морозом, – штука для бойцов гибельная, оледенеть можно в десять минут. А Котовский подумал о том, что Япончик был в Одессе фигурой очень приметной, колоритной.

Невысокий, с раскосыми антрацитовыми глазами, более похожий на китайца, чем на японца, с желтоватым румяным лицом и жесткими, как проволока, черными волосами, он мог навести ужас где угодно и на кого угодно, – причем не только на отдельного «венца природы», мог поставить на колени целый район.

Вообще-то Япончика вовсе не Мишкой звали, а Мойшей, фамилия у него была польская, можно сказать, шляхтецкая – Винницкий, в Одессе он всегда оказывался первым в местах, где пахло жареным, пули обладали способностью облетать его стороной, даже если были выпущены в упор, Мишка умел отводить их.

И вот Мишки-Мойши нет…

Котовский помнил, с какой помпой уходил Япончик на фронт. Из своей братвы он образовал полк, который был включен в состав сорок пятой дивизии – той самой дивизии, которая была родной для Котовского.

Бойцов в Мишкином полку было много, в бригаде Григория Ивановича, даже в лучшие ее дни не бывало столько – две тысячи двести два человека.

Почти каждый из бойцов Япончика был похож на клоуна, выделен чем-нибудь шутовским – либо ярким капором, содранным с какой-то одесской старухи, либо теплой дамской кофтой, украшенной парой заплат, либо шляпкой, увенчанной попугайскими перьями, либо клетчатыми шотландскими гетрами…

Комиссаром в полк Япончика был назначен суровый анархист Александр Фельдман. Работу ему предстояло проделать огромную, чтобы привести полк в нормальный вид, – проще было перелопатить столовой ложкой гору Арарат или вскипятить Черное море вместе с рыбой.

Уходил полк Япончика на фронт с оглушительным шумом, барабанщики из Мишкиной банды били колотушками в пустые кастрюли, которые тащили с собой, и вопили на все голоса, как отпробовавшие водки обезьяны, на идущих в неровном строю бойцов вешались девахи с голыми ногами и сладострастно взвизгивали, за первым батальоном двигалась телега, доверху нагруженная бутылками шампанского, к телеге была привязана бодливая коза, на рогах которой болталась старая соломенная шляпа-канотье с пришитым к ней большим розовым бантом.

Весело было.

Некоторые бойцы пили шампанское прямо на ходу, передавая бутылки друг другу.

Командир полка ехал впереди своих боевых батальонов на французском автомобиле и приветственно взмахивал рукой – вдоль улицы, по обе стороны выстроились одесситы и не сказать им приветственный «салям» было бы просто неприлично, Япончик кланялся в обе стороны и вздымал над собой руку, шевелил пальцами на ветру. В другой руке он держал розу и постоянно подносил ее к носу.

На коленях у новоиспеченного военачальника лежала серебряная сабля, с которой он не знал, что делать, а над головой трепетало знамя, подбиваемое морским ветром, два часа назад торжественно врученное Япончику.

Верные батальоны покорно шлепали следом, галдели и лакомились шампанским, среди которого попадалось и дорогое французское.

Одесситы, высыпавшие на тротуары, скребли пальцами затылки:

– Ну, теперь Деникину точно придет конец… Как только на него навалится это войско, так беляки сразу поднимут вверх лапы – пипец им!

Официально воинская часть, которую возглавил Мишка Япончик, называлась 54-м, имени Ленина советским революционным полком… Через сутки было отмечено штабными писарями, что до фронта добрались только семьсот четыре бойца, остальные, перепившись по дороге, остались валяться на обочинах, дожидаться там лучших времен.

Осев в окопах, воинство Япончика с удовольствием дохлебало остатки вкусного напитка, а утром пошло в атаку на Вапнярку – полуспаленную деревню, занятую петлюровцами.

Петлюровцы атаки не ожидали, быстро поджали хвосты и бросились тикать, оставив в Вапнярке и технику, и орудия, и боеприпасы, и, что самое главное – неплохие запасы самогона-первача, что очень понравилось Мишкиным бойцам, они даже заревели от восторга.

Начальником штаба у Япончика числился тип с полувоенной кличкой Майорчик, он же Мейер Зайдер, человек, разбирающийся в штабных делах не больше, чем в расположении звезд на небе… Котовский не помнил его, но когда сказали, что это – владелец публичного дома, в котором комбриг однажды скрывался, уходя от деникинской контрразведки, Григорий Иванович кивнул в ответ.

Анархист Фельдман, комиссар, был встречен в полку громовым хохотом и театральным представлением, сопровождаемым громким пуканьем прямо в окопах – так бойцы Япончика изображали из себя метких стрелков. Насосались они самогона по самую пробку, и когда на следующий день на них пошли петлюровские цепи, чтобы отбить Вапнярку, доблестное войско не смогло даже отыскать свои винтовки, не говоря уже о пулеметах.

Прихватив с собою несколько бутылей с самогоном, войско Япончика бежало.

– Вместо войны – мир, вместо хижин – дворцы, – орали наиболее горластые, политически подкованные бойцы. – Даешь Одессу!

Прибежали они не куда-нибудь, а на железнодорожную станцию, чтобы на первом же подвернувшемся поезде укатить в столицу черноморского юга, в согретые заботливыми женскими руками городские хаты.

Главное было, чтобы поезд этот подвернулся, как говорится, под руку, не удрал куда-нибудь еще. Войску Япончика повезло, оно захватило два полновесных, с пассажирскими вагонами состава и немедленно загрузилось в них.

Самогонка у них еще оставалась, по дороге выхлебать всю не успели, так что праздник жизни под лозунгом «Долой войну!» продолжался. Одно было плохо – в суматохе у Мишки Япончика умыкнули саблю в серебряных ножнах. Явно, сделал это кто-то из соратников, чужой вряд ли бы осмелился – засекли бы и отвернули голову. Даже винта не осталось бы.

Факт этот скорбный вгонял Мишку в печаль. А бегство от петлюровцев – это ерунда, мелочь, которую можно пережить.

– Куда едем, господин-товарищ хороший? – спросил у Мишки машинист головного поезда, закопченный человек черного цвета с серебряными инженерными погонами на замызганном кителе.

– Держи курс на Одессу – не ошибешься, – ответил ему Япончик.

Поезда еще не успели отправиться, как на станции появился всадник на взмыленной лошади – личный посыльный начальника сорок пятой дивизии Ионы Якира.

Всадник проскакал вдоль узкого, в нескольких местах разбитого снарядами перрона, громко крича:

– Где командир пятьдесят четвертого полка? Ему – пакет из штаба дивизии! Где командир полка?

Япончик ткнул Мейера Зайдера локтем в бок, просипел севшим ни с того ни с сего, – к чему бы это? – голосом:

– Поди узнай, чего ему надо?

Начальник штаба, путаясь в собственной сабле, спотыкаясь о нее и плюясь в обе стороны, вывалился на перрон:

– Чего надо? Хватит орать! Командир полка здесь.

– Пакет командиру полка. Лично от начдива.

В пакете содержался приказ, отпечатанный на тонкой прозрачной бумаге, подписанный Якиром. Якир приказывал Япончику сдать полк и отправляться в Киев, в распоряжение командующего Двенадцатой советской армии.

– Сдать полк? А хо-хо не хо-хо? Не Якир его создавал, значит, не ему и командовать. – Япончик сложил из пальцев выразительную дулю и повертел ею перед собой, будто грозным секретным оружием. – Во Якиру, а не сдать полк! Кому сдать? Тебе, Майорчик? – Мишка не выдержал и пронзительно, повизгивая от негодования, захохотал.

Наперсники Япончика, находившиеся рядом, также захохотали. Наперсников у него было много, лишь в роте охраны числилось сто шестнадцать человек – сытых, способных свернуть шею любому быку бугаев.

Рота охраны считалась особым подразделением в полку, попасть в нее хотели все, кто был приближен к телу Япончика, но только одного хотения было мало: далеко не всех Япончик зачислял в эту роту.

…Два длинных, гудящих нетрезвыми голосами состава 54-го полка беспрепятственно приближались к Одессе.

Длинная железная рука семафора (световых семафоров еще не было) опустилась перед Япончиковыми эшелонами в Вознесенске. Там Мишке была подготовлена «торжественная» встреча.

Если честно, такого Япончик не ожидал. Ожидал другого – теплого приема, почестей, цветов, шампанского. Может быть, даже очередной серебряной сабли. Прежнюю саблю, пропавшую, было очень жаль, – ее можно было весьма выгодно продать… Но ежели этого не будет, – тоже ничего страшного, – простой хлеб с солью и жбан с самогоном ему преподнесут обязательно, ведь он же – знаменитый Мишка Япончик! Вместо же этого на рельсы перед головным составом навалили целую гору бревен, которую никакой паровоз не перепрыгнет, а к бревнам гвоздями прибили большую красную тряпку, видную издали, – метку для машиниста. Чтобы видел ее машинист и, если он из япончиковой команды, не вздумал прорываться сквозь завал.

Впереди, на земляной горке, был установлен новенький пулемет «максим» с заправленной в патроноприемник лентой.

За пулеметом лежал человек в кожаной куртке, – в принадлежности его к Чека можно было не сомневаться, – у раскрытого железного ящика, из которого вылезала патронная лента, лежал второй номер…

Слева, в плоской долине, густо поросшей чернобыльником, стоял готовый к атаке кавалерийский эскадрон.

Командир эскадрона, сопровождаемый двумя всадниками, стремительным аллюром, будто вел за собой лаву, подскакал к штабному вагону, выделявшемуся из остальных, – штаб на колесах был украшен двумя большими красными флагами, – и лихо осадил коня.

В тамбуре штабного вагона, на площадке, с важным видом распустив тонкие губы и привычно спотыкаясь о саблю, топтался Майорчик.

На подскакавшего всадника он посмотрел, как на пустое место. А напрасно: пупом земли Майорчик не был, хотя и ощущал себя им.

Командиром эскадрона был Никифор Урсулов, человек бывалый, опытный, страха не знающий, – страх он обычно заедал за завтраком жирным кулешом либо кашей со шкварками (вкусное, между прочим, блюдо) и потом весь день жил без страха, успешно выполняя разные боевые задачи.

Критически оценив шута, красовавшегося в тамбуре вагона, Урсулов спросил напрямик, по-кавалерийски грубовато:

– Ты кто?

– Начальник штаба пятьдесят четвертого, имени товарища Ленина советского революционного полка, – важным тоном ответил Майорчик.

– Пшют ты, а не начальник штаба, – откровенно охарактеризовал Зайдера командир эскадрона. – Смотри, не подвернись мне под горячую руку, а то отрублю тебе ноги вместе с саблей и яйцами… Где командир полка?

– Тама! – струсивший Майорчик ткнул пальцем себе за спину, в глубину вагона.

– Зови! – велел Урсулов.

Майорчик побрякал саблей, неумело разворачиваясь вместе с ней в тамбуре, сбил со стенки какой-то железный штырь, крякнул досадливо, словно самогон проглотил вместе со стаканом (стакан было жалко) и исчез в вагоне.

– Мишка! – послышался его острый, способный пронзительностью своей прорезать в деревянных боках загона дырки. – А, Мишка!

– Шо? – донесся из другого конца вагона голос командира, кажется, он сидел на толчке в глубоком раздумье – размышлял о неведомых путях мировой революции и о том, как бы ее перебросить из Одессы в Рио-де-Жанейро.

– Тебя кличут, – сообщил ему начальник штаба.

– Хто?

– Не знаю. Какой-то дядька с саблей.

– Пусть подождет!

Выбрался Мишка Япончик из гальюна минут через двадцать – сидел на толчке долго, даже голова заболела и в ушах начало звенеть, но решения, как перевезти революцию по океану из Одессы в Рио-де-Жанейро так и не нашел. Застегнул штаны, проверил ширинку – не выскочит ли чего из нее, – и неторопливо двинулся по коридору в тамбур, где, разогретый подначками командира эскадрона, совершал плясовые па начальник штаба.

– Ну шо? – лениво поинтересовался Япончик.

– Да вот, – Зайдер ткнул дрожащими пальцами в сторону всадников, оккупировавших перрон. – Кличуть.

– Кличуть, – хмыкнул Япончик насмешливо. – Меня многие кличут, да немногие находят. – Выглянул из двери вагона. – Що надо?

– А вот тебя, голубь лазоревый, нам и надо, – сказал ему Урсулов, – спускайся-ка!

Япончик еще раз проверил ширинку – не распахнулась ли? – поколебался немного и спустился на одну ступеньку вниз, делать следующий шаг, чтобы встать на перрон, не стал: что-то удержало его. Под сердцем словно бы образовался холодный воздушный пузырь, обжег все внутри.

– Спускайся, не боись, – сказал ему командир эскадрона, сделал приглашающий жест рукой.

– У меня, ежели что, пулеметы есть, – сказал Япончик и сглотнул противную липкую слюну, внезапно возникшую во рту.

Урсулов знал, что никаких пулеметов у Япончика нет, – все оставлено в окопах, отдано на откуп петлюровцам, и только за одно это Япончика можно было расстреливать.

Если честно, кто такой Мишка Япончик, Урсулов не знал совершенно и, надо полагать, был счастлив в своем неведении, он даже в докладной записке на имя окружного комиссара Одессы по военным делам называл Мишку Япончика Митькой Японцем и расписывал его совсем иными словами, чем некоторые нынешние историки.

Урсулов соскочил с коня, повод кинул одному из бойцов, сопровождавших его, встал около ступенек вагона и, ухмыляясь весело, ткнул пальцем себе под ноги:

– Спускайся, командир, не дрейфь! Двум смертям не бывать, а одной не миновать… Но приказа такого пока нет.

Япончик поводил плечами – неуютно ему стало, да и слова, которые командир эскадрона выплюнул изо рта, словно подсолнечную шелуху, были неприятны.

– Спускайся, Японец, – ровным спокойным голосом приказал Урсулов, указательным пальцем правой руки резко ткнул себе под ноги, в землю. – И сдай свой маузер во избежание неприятностей.

– Сдать оружие? – голос у Япончика сделался испуганным, повысился, наполнился трескучими нотками, будто стакан, который подставили под струю вина, черные волосы на голове вздыбились. – Нет-нет!

Командир эскадрона ухватил его за сапог.

– Не дури! Сдай маузер, не то хуже будет.

Япончик выдернул сапог, хотел было дать деру в вагон, но понял, что от этого только хуже будет, и спрыгнул на перрон.

– Я командир полка, а ты кто такой? – грудь у Мишки вздыбилась. – Разве ты имеешь право отнимать личное оружие у командира полка?

– Имею. Еще как имею, – Урсулов вновь сделал выразительное движение пальцем вниз. – Вытаскивай маузер из кобуры.

– Не имеешь права!

– Имею. Я – уездный военный комиссар.

– А мне плевать! Хоть трижды военный комиссар… И не только уезда, но и всей Одессы.

– Если не сдашь маузер – велю разоружить. И не только тебя лично, но и оба поезда, – вид у Урсулова был решительным, лицо потемнело, губы подобрались, сделались тонкими, злыми.

– А хо-хо не хо-хо?

– Не хо-хо, – сказал Урсулов.

И тут в Мишке что-то сработало или, наоборот, не сработало: слишком уж он уверовал в себя, в свою силу и правоту.

– Дурак ты, комиссар, – сказал он Урсулову, – дураком и помрешь, тебе даже доктор, который принимает роды и исправляет детишек, уже не поможет.

Урсулов покосился на пулеметчиков, оседлавших земляную горку и приготовившихся к стрельбе, пожевал губами, словно бы собирался собрать во рту слюну и плюнуть в Япончика, сжал зубы. Япончик прыгнул на ступеньку подножки, нацелился нырнуть в вагон.

– Стой! – выкрикнул Урсулов и, чувствуя, что лицо его передергивает судорога, выматерился. В этот момент он не знал, что делать, – не стрелять же в конце концов в Митьку Японца, но в следующий миг машинально лапнул рукой кобуру револьвера, выдернул оружие. – Стой, кому сказали!

Япончик, похоже, вообще не слышал его. И тогда Урсулов выстрелил Япончику в затылок. Звук выстрела был слабый, задавленный, словно бы патрон попался маломерный, с недосыпанным порохом. Но и маломерного патрона хватило, чтобы уложить Япончика – в выпуклом, поросшим жестким черным волосом затылке его образовалась дырка, из которой выбрызнула желтоватая сукровица.

Япончик перегнулся через спину и, не издав ни одного звука, головой вниз упал на перрон.

Урсулов понюхал ствол револьвера, втянул в себя вонючий серый дымок. Майорчик, плясавший в тамбуре, замычал потрясенно и метнулся в глубину вагона.

– Разоружить всех, кто находится в поезде, – приказал командир эскадрона, по лицу его пробежала жесткая тень – серьезный был человек. – Всех до единого!

У Майорчика, уже из вагона услышавшего этот приказ, даже нижняя челюсть задрожала, задрожала и отвалилась – пресловутому начальнику штаба сделалось плохо – не привык он к столь откровенным разговорам, портящим жизнь. Замельтешил он ногами, завздыхал, прикидывая, куда же спрятаться, заохал, подумал – не залезть ли под нижнюю лавку и затаиться там в позе мыши, но понял – найдут его там минут через десять, это точно, а может, и раньше, и Майорчик застонал от страха и досады.

Главное сейчас было – не последовать за Япончиком, не повторить его судьбу.

– Гы-ы-ы… – тяжело выдохнул Зайдер и заметался по вагону.

На улице прозвучала пулеметная очередь, раскаленный свинец с шипением прошил воздух над крышей вагона, перрон огласился криками.

– Выходи строиться! – прозвучал из тамбура командный голос. – С оружием!

Главное – уцелеть в этой ситуации, отвадить от себя пулю, уговорить ее – пусть летит мимо, в ином направлении, но переметываться в другой вагон не стоило: найдут быстрее, чем в этом.

– Ай-яй-яй-яй… – захныкал Зайдер и, услышав, что по вагону идут спешившиеся кавалеристы, прыгнул под ближайшую скамью – надо было спасаться.

Как ни странно, кавалеристы прошли мимо, не тронув начальника япончикова штаба: то ли не заметили его, то ли не захотели связываться с дохлятиной.

Сто шестнадцать человек из личной охраны Япончика были арестованы, пятьдесят человек отправлены на принудительные работы в огородные хозяйства, остальные, в том числе и Майорчик, благополучно разбежались.

Раз в воинских частях появились огородные хозяйства, то есть подсобные организации, снабжающие бойцов овощами и молоком, значит, дело пошло на поправку, значит, войне скоро конец, эту примету Котовский посчитал очень доброй.

А несостоявшегося командира полка определили на постоянное жительство, в сырую землю.

Отдыхал он там недолго – через четыре часа после похорон в Вознесенск прибыл комиссар 54-го полка Фельдман, потребовал вскрыть могилу.

– Для чего? – враждебным тоном поинтересовался Кипелый, присутствовавший на похоронах и не оставивший своего бывшего шефа и после похорон. Недаром он считался одним из самых преданных Япончику людей.

Фельдман глянул на говорившего и невольно вздрогнул: тот один к одному походил на какого-то очень знакомого красного вождя, – кажется, на политического руководителя Первой Конной армии товарища Ворошилова. Лишь патлы на голове у этого вождя были подлиннее, чем у Ворошилова, все остальное было то же и такое же. И где только Япончик этого артиста нашел?

– Хочу лично убедиться, что похоронен Мойша Винницкий, а не кто-то другой.

У «Ворошилова» невольно отвалилась нижняя челюсть, он не знал, что Мойша Винницкий и Мишка Япончик – одно и то же лицо. Правильно умные люди говорят: «век живи – век учись!»

Но Кипелый быстро пришел в себя и проговорил угрюмо, с угрозой:

– Покойник вам этого не простит!

Комиссар на эту угрозу не обратил внимания – таких угроз он получал по паре сотен на день, а в наиболее горячие дни – в полтора раза больше.

Когда разрыли могилу и комиссар увидел ногу в малиновой бархатной штанине, обутую в лаковый сиреневый сапог, Фельдман поморщился – слишком уж вонький дух исходил от Мишкиного тела, и осматривать труп дальше не стал. Сказал только:

– Это Мойша Винницкий.

Но не зря угрожающие нотки звучали в голосе Кипелого – подручные люди зажали Фельдмана в темном углу, объявили ему, что именно он и только он виноват в гибели предводителя, и отправили комиссара в дальнюю дорогу. На тот свет. Поскольку ребята эти были серьезные, – не менее серьезные, чем пламенные революционеры, то билет выдали лишь в один конец… Фельдману они так и не поверили.

А загробной жизнью Мишки Япончика продолжали интересоваться разные люди, в том числе и облеченные властью.

Через несколько дней в Воскресенск прибыл наркомвоенмор Украины Николай Ильич Подвойский (по другим сведениям – начальник Высшей военной инспекции) и также потребовал разрыть последнее прибежище Япончика – тоже хотел убедиться, что тот почил в бозе.

Могилу раскопали. Подвойский был более обстоятелен, чем Фельдман, морщиться не стал, вгляделся в Мишкино лицо, подивился седине, появившейся в его жестких смоляных волосах, – седина появилась уже в могиле, после смерти, вот удивительная вещь, – как подивился и спокойному лицу убитого, хотя гибель Мишки, как ни суди, была мученической, – убедился, что Япончик после смерти никем себя не подменил и разрешающе махнул рукой:

– Закапывайте!

Мишку Япончика закопали снова. На этот раз уже навсегда.

Убийство Мишки Япончика было приравнено к подвигу – Урсулова наградили боевым орденом, недавно учрежденном в республике, – Красного Знамени. А начальник штаба Котовского Юцевич, в отсутствие комбрига, сидя на пне, положил на колени сумку и написал короткую, но очень героическую статейку: «Вперед, герои! К победе, орлы!»

Название материала говорит за себя, статью можно даже не читать, достаточно ознакомиться с заголовком, чтобы понять, какой высокий подвиг совершил Урсулов.

Сообщение о гибели Мишки Япончика неприятно подействовало на Григория Ивановича: не такой уж и пропащий был Япончик человек, чтобы обращаться с ним, как с мусором из выгребной ямы. Понятно, что такие живописные фигуры, как Япончик, не очень нравятся товарищу Троцкому – напоминают ему заезжих клоунов из передвижных цирков, но ведь и сам Троцкий иногда выглядит, как Петрушка из русской народной сказки, ничем не отличается. Вот только относиться к себе с улыбкой не умеет.

А ведь революцию делают не только герои… Плечи у Котовского перекосились, в легких застряли несколько холодных пузырей воздуха: линию комбриг проводил предельно ясную – там, где можно обходиться без крови, надо без нее обходиться.

– Что-то случилось, Григорий Иванович? – подсела к Котовскому Оля Шакина. – Может, помощь нужна?

Котовский отрицательно покачал головой, хотел что-то сказать, но промолчал – бывают ситуации, когда слова ничего не значат, и хотя надо было бы заговорить, – просто из вежливости, – он промолчал.

Перед сном он сказал Кипелому:

– Ты держись нас – целее будешь.

Кипелый манерно приложил руку к груди – совсем не похож он на япончикова гоп-стопника, больше смахивает на постоянного посетителя салона Сони Фридман по прозвищу Бриллиантовое Ушко. Соня очень любила поэзию, восторгалась невероятно, когда слышала хорошие стихи, могла даже устроить дорогой костюмированный бал по поводу приезда в Одессу какого-нибудь именитого поэта.

Денег у Бриллиантовой Сони было столько, что она не могла их сосчитать все, эта задача была просто нерешаемая, считать ее деньги было бесполезно, – богатство досталось Соне от двух родных дядьев. Племянницу свою они любили больше всего на свете, и если бы Соня приказала им спилить памятник дюку Ришелье, дядья сделали бы это незамедлительно, точно так же незамедлительно они изменили бы цвет морских волн, если бы Соня заявила, что колер у кучерявых валов слишком скудный, надо чтобы они выглядели пофорсистее, помоднее…

Дядья умерли. Деньги свои они, конечно, готовы были взять с собой, но, во-первых, на небе ходит совсем другая валюта, а во-вторых, на земле остается Сонечка, как она будет куковать тут без денег?

Допустить, чтобы она оказалась без денег, было никак нельзя, поэтому дядья завещали племяннице подвал одного из банков, доверху набитый золотыми слитками. Бриллиантовая Соня наследством была довольна.

Кипелый доводился Соне далеким родственником, поэтому бедным себя не считал и на судьбу не жаловался: от Сониных щедрот ему тоже кое-что перепадало.

В вагонные щели врывался холодный воздух, стенки углов обмахрились твердой снежной крупкой. Крупка слиплась, обрела твердую плоть, очень прочную, такую даже ножом нельзя было соскоблить, – наверное, только топором или острием лопаты, мороз ночью может вызвездиться такой, что деревья начнут лопаться от макушки до комля. Холодно станет в вагоне. Выдержать бы…

Котовский не заметил, как забылся, – все-таки болезнь сидела в нем прочно. Быстрее, быстрее на юг, только там он придет в себя… Очнулся он от того, что машинист резко затормозил, вагоны залязгали, застучали железными суставами, вслед за грохотом раздался длинный тревожный гудок.

Что-то произошло, но что именно, понять можно было, лишь добравшись до паровоза. Машинист тем временем дал второй тревожный гудок, сиплый от простуды, темной морозной пылью осевший в пространстве.

Натянув на себя теплую куртку, Котовский выбрался из вагона. Под ногами завизжал снег, скрывший шпалы почти вровень с рельсами. Снег был жесткий, как каменная крошка, плотный, в ночи ничего не было видно, только далеко впереди в воздухе растворялось светловатое пятно, этакая тень от света. Тенью от света оказалась туша паровоза. Не сразу и поймешь, что это прилипшее к ночи, или наоборот, вытаявшее из нее угрюмое серое пятно было паровозом.

Но вот из невидимой трубы выметнулся рой искр, унесся ввысь, – это кочегар подкинул в топку дров, машинист дал еще один встревоженный, рождающий под лопатками холодную дрожь, гудок.

Только добравшись до паровоза, Котовский понял, что машинисту надо повесить на грудь какую-нибудь революционную медаль или наградить его, как отличившегося бойца, именным оружием.

Путь впереди был раскурочен, шпалы изрублены топорами и ломами, несколько притащенных из леса деревьев брошены на рельсы; сами рельсы налетчики не сумели взять, металл оказался прочнее их ярости, а вот со шпалами расправились.

Увидев Котовского, с подножки кряхтя спрыгнул машинист – испачканный маслом и сажей пожилой человек с рыжими усами и потускневшими от усталости глазами.

– Как твое имя-отчество, мил-человек? – манерно, как провизор из сельской аптеки спросил машинист.

– Григорий Иванович.

– Григорий Иванов, значит… ежели брать по-нашенски. Ты видишь, чего сделали с дорогой эти гады? – машинист ткнул ладонью в освещенную паровозным прожектором груду изрубленных шпал.

– Вижу, – глухо пробормотал Котовский, – но не могу только сообразить, сумеем мы починить дорогу или нет?

– Сумеем. Еще как сумеем. Надо только поднапрячься.

– Поднапрячься – это мы завсегда. Уже полтора года напрягаемся и никак не можем опрокинуть белых.

– Опрокинем, Григорий Иванов! – в голосе машиниста зазвенело что-то жесткое, испачканное лицо сделалось каким-то беспощадным, узким. – В этом я даже не сомневаюсь. А сейчас, мил-человек, давай за дело, если хотим ехать дальше.

В кабине паровоза нашлись два лома, два топора, пила, лопата. Увидев эту гору инструментов, – очень нужных, нужнее хлеба сейчас, – Котовский повеселел.

На ветер и мороз, в хрупанье отвердевшего снега, в лютые охлести ледяной крупки вышли все, кто только мог, кроме старых людей, синих от голодухи детишек, да немощных. Своему сопровождающему Котовский вообще запретил покидать вагон: в полухвором состоянии тот запросто мог свалиться и не встать. Совсем другой коленкор представлял собой машинист, эти люди были сделаны из разного материала…

Лес находился рядом, снег перед ним был истоптан, испещрен, изуродован глубокими следами – налетчики, изрубившие шпалы, в этом лесу скрывались, выжидали, подбирали удобный момент, когда можно будет с ломами и топорами подступиться к рельсовому полотну.

Теперь по этим же следам пошли пассажиры поезда, следовавшего на юг.

Машинист оказался мужиком сообразительным, сумел развернуть прожектор лучом в лес, осветил дорогу и деревья.

Довольно быстро спилили восемь довольно ровных стволов, каждое дерево обязательно осматривали, решали, пойдет на шпалы или нет. Шакина несколько раз подходила к Котовскому и говорила сердитым тоном, в котором отчетливо побрякивал молодой металл:

– Григорий Иванович, как врач, я протестую, чтобы вы участвовали в восстановительных работах. Вы больны, вы окончательно погубите себя.

– Ничего, Оля, я жив, а раз жив, то, значит, могу работать.

– Категорически возражаю! Запрещаю!

– Дорогая Ольга Петровна, это в британском парламенте могут кому-то что-то запретить, а у нас вольному воля, мы – свободные люди. Не обижайте старого человека!

Комбриг нарочно нагонял в голос жалобных ноток, и Оля опускала голову: она действительно беспокоилась за этого большого, очень сильного, умеющего заразительно смеяться «старика», способного говорить правду и только правду и никогда не врать. Шакина хоть и была молода, но уже кое-что повидала в жизни, научилась душой чувствовать ложь, умела разбирать ее оттенки, даже те, когда ложь находилась рядом с правдой и мало чем от нее отличалась.

У машиниста нашлась веревка, которой измерили несколько шпал, выходило, что каждая шпала имела в среднем длину в два с половиной метра.

Нужно было поставить не менее восемнадцати шпал: задача, от которой вспухла бы голова даже у великого Кутузова, но только не у Котовского.

Надо было, чтобы обабки эти имели одинаковую толщину, все их нужно было подровнять, чтобы рельсы не провисали там, где возникал зазор.

Инженеров среди пассажиров не было – в основном представители крестьянского класса и рабочих, работяг от земли было в полтора раза больше, чем металлистов.

– Не робей, ребяты, ставь рельсы безбоязненно, там, где возникнет воздух, заколотим его клиньями, – подбадривал народ машинист.

К утру новые шпалы были подведены под рельсы.

Усталый машинист выпил морковного чая (чайник он очень сноровисто вскипятил на углях топки – умелый был человек), опустошив кружку, вытер усы обратной стороной ладони и сказал обыденно и просто:

– Поехали дальше.

Состав он теперь вел очень аккуратно: один раз повезло – увидел издали изуродованный железнодорожный путь и ударил по реверсам (если бы скоростенка была чуть выше, могло быть худо), – второй раз может не повезти. Ведь жизнь и судьба связаны тесно, идут вместе, судьба крутит жизнью, как хочет… Существует закон парности случаев, когда случившееся повторяется вновь, и эта штука – обязательная. Про закон парности машинист услышал однажды от одного мудрого человека и понял, что этим коварным постулатом пренебрегать ни в коем разе нельзя.

В тот день им здорово повезло, они одолели двести километров, – на целых две сотни приблизились к благословенному теплу.

И что еще хорошо – приключений никаких не было: и беляки по дороге не налетали, и водой на крупной станции заправились, и даже мешок муки купили у местных куркулей.

А вот утром следующего дня в длинной плоской балке, которую наискось пересекала железная дорога, остановились – пришлось остановиться. Они увидели внесшуюся в цепкие густые кусты лошадь, прошитую несколькими пулями и пустые сани со стоявшим в них пулеметом «максим».

Рядом с санями лежали двое в буденновских шлемах – возница и стрелок-пулеметчик. Котовский первым выскочил из вагона и, проваливаясь по колено в снег, двинулся к мертвому расчету.

Схватка в этом месте случилась жаркая, снег был испятнан кровью, но потом и красные ушли, и белые ушли, ни те ни другие в горячке боя не заметили полегший пулеметный расчет. В санях стояла и коробка с неистраченной пулеметной лентой. Под ней лежали еще две ленты, уже израсходованные, пустые, под ними россыпью – патроны.

Повезло, ничего не скажешь… Очень даже повезло. Котовский не смог сдержать себя, расплылся в улыбке.

– Кипелый, ну-ка возьми пару бойцов и тащите пулемет в наш вагон.

Кипелый поморщился – не хотелось ломаться, но, увидев лицо комбрига, поспешно похромал к саням, в которых стоял «максим».

– Помогите ему кто-нибудь еще, – попросил Котовский и подсоблять подручному Япончика кинулось сразу несколько человек. Григорий Иванович не выдержал, засмеялся снова. – А тебя, если не будешь отрабатывать билет на благословенный юг, я из нашего загона высажу, – пообещал он Кипелому. – Переведу в тамбур.

– Григорий Иванович, все будет в ажуре, в большом ажуре… Зуб даю на отруб! – Кипелый поддел ногтем большого пальца неровный ряд коронок, блестевших у него во рту, и гордо вздернул голову, – это в понимании гоп-стопника было не меньше клятвы, за невыполнение которой оступившемуся могли пустить кровь.

Кряхтя, Кипелый с целой командой помощников, – набралось их много, – поволок пулемет к вагону Котовского.

– А вы тащите патронный ящик с лентами, – велел он двум другим добровольцам, – и пошустрее.

Через три минуты и пулемет, и патроны с лентами уже находились в вагоне.

– Это хозяйство нам очень даже пригодится, – сказал Котовский.

Он как в воду глядел, – чутье Григорий Иванович имел революционное, – на следующий же день пулемет пригодился.

Было раннее, выжаренное морозом утро, свежий прозрачный воздух имел розовый оттенок, внезапный паровозный гудок прозвучал особенно надрывно и мигом разбудил пассажиров.

Гудок повторился. Значит, на месте машиниста сидел сам старый паровозник, а не его молодой сменщик-невидимка; Котовский знал, что он существует, но ни разу молодца не видел, словно бы человек этот не имел физической оболочки.

Котовский первым понял, что кто-то пытается остановить поезд, а это дело серьезное, метнулся к двери, отодвинул ее в сторону.

Параллельно поезду скакали всадники, человек тридцать, гикали азартно, взмахивали клинками.

– Кипелый! – зычно выкрикнул комбриг. – Докажи-ка, что ты можешь выходить из трудных ситуаций не хуже любого короля одесской братвы.

– Чего, ложиться за пулемет? – голос Кипелого сделался испуганным. – Я никогда не стрелял из него.

– Это я знаю. Ты в основном стрелял пробками из бутылок с шампанским.

Брови у Кипелого дернулись и двумя мохнатыми тряпицами поползли на лоб.

– Верно, – сказал он.

– Придерживай дверь, чтобы не прихлопнула ствол пулемета и поправляй ленту, чтоб не было перекоса.

Лавина всадников тем временем начала прижиматься к железнодорожному полотну, к поезду, гудок, подаваемый машинистом, звучал теперь непрерывно, вышибал сыпь на коже. Котовский повел стволом «максима», проверяя угол, сам сектор, который пулемет может одолеть во время стрельбы, и воскликнул:

– Ну, благословясь!..

Всадник, несшийся в пятнадцати метрах от него, засек пулемет, прокричал что-то встревоженное и навскидку пальнул в Котовского. Пуля надсаженно прохрипела над самой головой комбрига и воткнулась в стенку вагона, обитую покосившимися от времени досками. Мелкие, словно брызги, щепки обсыпали Котовского густым сеевом. В то же мгновение комбриг с силой надавил на гашетку пулемета, словно бы от силы этого нажима зависело качество стрельбы.

Пальнувший в Котовского всадник бескостно вскинул руки и вылетел из седла прямо под копыта идущей следом лошади.

Котовский повел стволом «максима» вправо и сшиб сразу трех всадников.

Разбойная лава мигом отшатнулась от состава, уходя в неглубокую, внезапно возникшую на пути балку, несколько лошадей с тоскливым ржанием закувыркались беспомощно, взбивал серые снежные облака и подминая под себя людей.

Прошло еще несколько минут, и лава отстала от поезда совсем. Котовский провел рукавом по лбу, сбивая едкий щиплющий пот.

– У-уф-фy! До следующего раза вроде бы пронесло…

Режущие уши паровозные гудки исчезли словно бы сами по себе, теперь слышны были только чохи и фырканье большой усталой машины. Вяземский поезд продолжал движение на юг.

– Кипелый, проверь, все ли наши целы?

– Да воплей вроде бы нет, Григорий Иванович, а раз нет воплей, то и раненых нет.

– Все равно проверь, – велел Котовский.

Еще трижды поезд останавливался в пути – старый машинист Егоров (из мелкопоместных дворян, между прочим) старался тормознуть в каком-нибудь лесном месте, где имелся сухостой, поваленные топором и пилой стволы можно было распилить на несколько частей и подтащить к паровозу.

Операции эти удавалось проводить на удивление тихо, ни одна бандитская физиономия не высунулась из лесных зарослей, и никто не проорал: «А ну, выгрести из сумок все ценное и сдать законному представителю лесной власти!»

Власть на земле была самая разная – белая, зеленая, красная, синяя, клетчатая, в горошек и в полосочку, оранжевая, желтая и всякая иная, сколько было властей на участке от Брянска до Одессы, сосчитать не мог ни один человек. Количество атаманов, батьков, «верховных руководителей», командующих, дедов и дядьев, главноначальствующих и прочих «ющих» менялось каждый день, каждое новое утро в этот список – «весьма почетный» – надо было вносить поправки. Эти сведения нельзя было получить даже у профессиональных статистиков. У Гражданской войны был свой счет.

Любая банда могла смять состав, идущий на юг, один «максим» и несколько винтовок были слабой защитой для поезда, тут как минимум нужно было иметь три пулемета, но людям, находившимся рядом с Котовским, повезло, – ни одна ветка не качнулась в лесу, когда поезд делал очередную вынужденную остановку.

Ольга Шакина только качала головой и поглядывала на Котовского, а когда тот неожиданно перехватывал ее взгляд, тихо и как-то виновато произносила:

– Везучий вы человек, Григорий Иванович, у вас – счастливая звезда. С вами и мы попали под свет этой звезды. А ведь все могло стрястись по-другому.

– Оля, все будет в порядке, – Котовский не мог удержать улыбку, возникавшую на его лице, ему было приятно находиться рядом с этой женщиной… Такие женщины часто оказываются настоящим спасением для мужчин, продолжением жизни, но не все мужчины понимают это.

Когда Шакина оказывалась рядом с комбригом, то оба ее ухажера незамедлительно тускнели, физиономии их делались одинаково унылыми и похожими одна на другую – понимали, что шансы овладеть вниманием Оли у них равны нулю.

Жиглявый немедленно выдергивал из кармана монекуляр и прикладывал к глазу, словно бы хотел защититься от кого-то, второй глаз прикрывал пергаментным веком; второй ухажер, похожий на Троцкого, разом терял свою барственность, всю надменность с него словно бы сдувало ветром, оставался лишь обтрюханный, наполовину облезлый остов. Оба ухажера выглядели жалко. Котовский, косясь на них, только посмеивался.

Поезд продолжал идти на юг. Дорога по-прежнему была очень беспокойной.

Котовский чувствовал себя много лучше, болезнь с каждым километром, оставленным позади, вытряхивалась из него, хрипы, прочно засевшие, как казалось ему, в груди, понемногу спрятались куда-то, – хотя некоторое время и пытались возникнуть вновь, взять свое, но не тут-то было, – и хрипы исчезли совсем.

В общем, еще немного – и комбриг поправится окончательно.

Уже прошло две недели, а Харькова все не было и не было, поезд тянулся вдоль разбитых станций, сгоревших садов и домов, опустевших деревень – Гражданская война сокрушительным катком проехалась по этой земле.

На одной из остановок Оля Шакина побежала к паровозу.

Из будки высунулся машинист – худой, с запавшими щеками и красными от бессонницы глазами.

– Дядя Егоров, у нашего вагона вопрос, один на всех: когда же будет Харьков? – прокричала Шакина ему снизу вверх.

– Если никаких приключений на нашу долю не выпадет, то через три дня будем в Харькове. А ежели выпадут, тогда… – машинист замолчал и выразительно развел руки в стороны.

Харьков и верно находился где-то за горой, уже совсем близко, осторожный Егоров, как поняла Оля, взял себе три дня форы – машинист не любил и не умел обманывать пассажиров, – очень уж изменилась природа, ощущалось, что вот-вот возьмет свое весна.

И воздух пахнул весной, – в нем отчетливо ощущался аромат первых, пробивающихся через снег на поверхность цветов, распускающихся почек и крохотных зеленых листков, поспешивших развернуться на ярком, уже начавшем ощутимо пригревать землю солнышке.

Вагон, в котором ехал Котовский, был набит людьми под самую завязку – Григорий Иванович подбирал по пути всех отставших красноармейцев, всем давал место, всех пригревал: люди, умеющие воевать, опытные, пригодятся ему в бригаде.

И когда через семнадцать дней поезд, ведомый все тем же машинистом Егоровым, прибыл в Харьков, Котовский выгрузился из состава целым воинским подразделением – подобранные по пути красноармейцы вышли не только из старого, уже обжитого и ставшего родным пульмана, покрытого пылью и копотью, но и из других вагонов.

Особых дел у Котовского в Харькове не было, только доложиться в штабе армии, получить последние «входящие» и «выходящие», – нигде такой придирчивой бюрократии, как в армии, в том числе и Красной, не было, поэтому без щелканья каблуками обойтись никак было нельзя; и второе, что должен был узнать Григорий Иванович: куда отправят воевать Ольгу Петровну Шакину?

Было бы очень хорошо, если б в сорок пятую дивизию, Котовский готов был Богу молиться, чтобы это произошло, да только вот беда – молитвы все повылетали у него из головы, словно бы тиф и воспаление легких уничтожили их.

А ведь в детстве он знал много молитв. Самых разных. Впрочем, то, что забыл – не беда. Он вспомнит их все до одной, лишь бы Оля попала в сорок пятую дивизию, а из дивизии – в его бригаду.

Котовский не покидал штаба армии до тех пор, пока не узнал, что врача Ольгу Шакину направили в сорок пятую дивизию. А уж в дивизии он постарается сделать все, чтобы Ольга оказалась в его бригаде.

Так оно и произошло. Но вот какая штука получилась вместе с тем: одновременно он получил и штабе армии приказ сформировать новую бригаду, бессарабскую. Это ломало планы Котовского. Ведь он рвался в старую свою бригаду, ставшую для него семьей, где он не то чтобы каждого бойца знал в лицо – знал каждую лошадь.

Но нет, не получилось. Начальству армейскому было хорошо ведомо, что Котовский из любого разнузданного сброда сделает толковую, почти образцовую часть. О другой стороны, у него не очень-то гладко складывались отношения с собственным начдивом Ионой Якиром, временами у Котовского вообще создавалось впечатление, что Иона просто-напросто завидует ему и его славе.

Сам же Котовский никогда никому не завидовал и уж тем более – начальству.

Одно хорошо было – в новую бригаду передавали полк земляка Иллариона Нягу, храброго человека, толкового командира, которого Котовский знал давно, они съели вместе столько соли, что количество ее вряд ли поддастся подсчету. Выходили из разных передряг, в том числе и из окружений, побеждали в боях, когда победить не было ни одного шанса…

У Иллариона Степановича было второе имя, молдавское – Михай, но Котовский почти всегда называл его Илларионом и в бригаде его знали, как Иллариона.

Еще несколько человек Котовский решил забрать в новую бригаду по своему усмотрению, в том числе и тех бойцов, которых подобрал по пути из Брянска в Харьков.

В создаваемую бригаду вошли даже два махновских полка: Таврический и Крымский – махновцы решили вместе с Красной армией изгонять с родной земли супостатов.

Дело это благое. Надо будет только посмотреть, как они поведут себя в бою: ведь настроение у махновцев все равно, что ветер, который то сюда устремляется, то туда, то из леса выскочит, то из-за горы вывернет, то еще откуда-нибудь, он даже из-под земли может вылезти… Махновское войско ненадежное – было у Котовского такое ощущение.

Формирование новой бригады проходило в Екатеринославе – городе не только купеческом, но и промышленном, украшенном высокими трубами, будто пушками, задравшими вверх свои черные стволы, половина тех заводов работала, половина стояла, но и от действующей половины дыма и гари было более, чем достаточно… Кашляли не только люди – кашляли даже лошади.

Чуть больше недели понадобилось Котовскому, чтобы устроить первый смотр бригады.

На полк Нягу было любо-дорого посмотреть, – и это, пожалуй, было единственное, что радовало глаз комбрига. На все остальное смотреть не хотелось, даже на полки Нестора Махно: в малиновых зипунах, ливреях швейцаров, поддевках рабочих металлургического завода, расположенного в Гуляй-Поле, в теплых матросских робах, с которыми довольно элегантно сочетались малиновые галифе, перепоясанные пулеметными лентами (но без пулеметов), с кривыми татарскими саблями и тяжелыми палашами германского происхождения, они производили странное впечатление.

Этакая пьяная вольница, а не регулярное войско.

В бессарабских полках имелись даже бойцы, наряженные в бабьи кофты и старушечьи вязанки, украшенные яркими аппликациями, вырезанными из сукна, – в основном это были диковинные цветы, не существующие в природе; у некоторых вместо шапок на голове гнездились ночные колпаки с кисточками, а один боец вообще щеголял клоунской клетчатой шляпкой с загнутыми краями и выстриженной на макушке дырой.

Были и такие «воины», которые на ходу поддергивали громоздкие мохнатые халаты, стирающие им во время движения пыль с сапог – скорее всего, халаты были изъяты из какого-то купеческого имения, где имелась хорошая баня для гостей, либо из больницы, в которой лечат богатых клиентов. В общем, имелось «все и вся», как у покойного Мишки Япончика.

В конном полку, замыкавшем строй, Котовский увидел двух кавалеристов, у которых вместо сабель на поясе висели большие кухонные ножи, – комбриг почувствовал, как у него задергался правый глав, будто от нервного перенапряжения, – зато другое было хорошо у этих всадников: за плечами у них висели толковые немецкие карабины оружейной фирмы «Маузер».

Вот из этой сырой массы Григорию Ивановичу и предстояло слепить боевую бригаду. Котовский был уверен, твердо уверен – слепит обязательно, иначе его фамилия не Котовский будет, а Курицын, Шляпкин, Попкин или Попондопуло. Ни Шляпкиным, ни Попкиным Котовскому быть не хотелось. Да он никем другим, кроме как Котовский, и не будет.

И хотя настроение было каким-то пришибленным, словно бы он снова заболел воспалением легких, комбриг произнес перед собравшимися бодрую речь.

В конце речи он сказал:

– Это наш первый смотр, пристрелочный. Глядя на кое-кого из бойцов, отличившихся оригинальной экипировкой, хочется и смеяться, и плакать одновременно. На втором смотре, думаю, такого не будет, командиры полков просто не допустят. Но главное – другое. Главное – мы едины, мы все хотим, чтобы наше родное государство стало счастливым. Разве это не так?

Бойцы зааплодировали комбригу, речь его бесхитростная, но честная, с нотками горячности им понравилась… Котовский подумал, что ко второму смотру неплохо бы обзавестись каким-нибудь оркестром, хотя бы очень небольшим. Оркестр быстро бы поднял настроение у бойцов, никакие аплодисменты не понадобились бы.

С медициной дело в новой бригаде обстояло туго, даже загноившийся палец было некому перевязать. И когда Котовскому объявили, что в бригаду прибыл перевязочный отряд с медикаментами и что прибывшие медики никуда не денутся, останутся здесь, в бригаде, Григорий Иванович даже охнул от удивления, не сдержался, а с другой стороны, ощутил, как у него тревожно сжалось сердце.

А как же Оля Шакина? Он потряс головой, словно бы хотел изгнать из головы внезапно возникший звон, помял пальцами занывшие виски и велел дежурному по штабу:

– Зови сюда начальника перевязочного отряда!

Дежурный поспешно выскользнул за дверь, проговорил громким командным голосом:

– Пройдите к комбригу!

Таким голосом обычно разговаривают только с мужиками, оглохшими в беспрерывных боях… Все было ясно: Ольгу Шакину направили служить в другую часть, не в бригаду Котовского…

Человека, вошедшего почти неслышно, Григорий Иванович не видел – сидел за столом, низко наклонив голову, и мял пальцами сильно нывшие виски.

– А как же насчет «Разрешите войти» и доклада? – проговорил он недовольно, в ответ ничего не услышал и поднял голову.

На пороге двери стояла Оля Шакина.

– Вы? – проговорил он неверяще. Голос у него разом обратился в шепот, Котовский даже не подозревал, что такое с ним может происходить. Всегда считал себя крепким, как камень, как скала – и вдруг…

– Я, – ответила Шакина.

– Слава богу, теперь у нас в бригаде будет свой дипломированный врач, – молвил Котовский и вдруг, словно бы что-то осознав, вскочил с места, выкрикнул, хорошо понимая, что востроухий дежурный обязательно услышит его:

– Два стакана чаю!

Дежурный незамедлительно всунул голову в дверную щель, но пространство было перекрыто рослой, красиво сложенной Шакиной, он приподнялся на цыпочках и выпалил ответно:

– Вас понял, товарищ комбриг!

– И посмотри, что там есть у нас из гостевых запасов к чаю!

Дежурный исчез, будто боялся получить выговор: в такие минорные минуты, как эта, от начальства лучше держаться подальше. Ушлый был малый, этот дежурный.

Ольга Петровна Шакина происходила из крестьян, живших на Волге, – это были люди вольнолюбивые и зажиточные. Отец ее, например, был прасолом – весной покупал ягнят, выращивал их, давал возможность нагулять жир, а осенью продавал. Выручка получалась неплохая, жить можно было.

Но жить хорошо пришлось недолго: у Оли и ее сестры Лизы через некоторое время не стало отца, а потом и матери. Поскольку девочки к этой поре подросли, то купили в рассрочку швейную машинку и занялись портняжным делом. Хоть и стало не так «сочно и душисто», как при отце с матерью, но на хлеб денег хватало.

А тут еще и повезло – Олю взяли учиться в гимназию на казенный кошт, а после гимназии она, уже повзрослевшая, – ей было восемнадцать лет, – познакомилась с интеллигентным земским врачом по фамилии Шакин.

Шакин был старше ее примерно на тридцать лет, много повидал в жизни и умел отличать зерна от плевел, он быстро распознал в молоденькой Оле очень надежного человека… Вместе они прожили два счастливых года, – в городе Кузнецке, недалеко от Сызрани, где у Шакина был свой дом, а потом случилась беда: у Шакина обнаружили рак.

Хорошо понимая, что он долго не протянет, доктор Шакин повез жену в Петербург, в университет, – хотел, чтобы Оля поступила на медицинский факультет к великому Бехтереву. Но в ученицы к знаменитому академику Ольга не попала – что-то не срослось, не получилось, и вместе с мужем они отправились в Москву.

В Белокаменной Ольге Петровне повезло больше – она стала студенткой медфакультета Московского университета, где профессура была не менее знаменита, чем профессура питерская.

Оля начала посещать уиверситетские занятия, а в Шакине словно бы что-то оборвалось, он вышел на последнюю прямую, ослаб окончательно и вскоре, стеная от боли, умер. Дом, находившийся в Кузнецке, пришлось продать, деньги сестры положили в банк, но никакого дохода получить не удалось: грянула революция с громкими песнями и лихими делами, от банка остался только воздух.

Ольга Шакина была любимой ученицей академика Бурденко, великого хирурга, для которого невыполнимых операций не существовало, он мог легко пришить палец к носу и создать новый орган дыхания, выровнять кривую ногу, разделить сиамских близнецов и из одного желудка сделать два, зашлифовать любую рану – мог совершить, в общем, что угодно; Бурденко предложил Шакиной остаться у него на кафедре, в ординатуре, но Оля, которая в восемнадцатом году вступила в партию и боготворила Ленина, отказалась. Она считала: ее место – на фонте.

Во время своего пути на фронт она встретила Котовского.

Второй смотр бригады был много лучше первого, хотя в душе Котовский остерегался: а вдруг земляки опять прискачут в женских капорах с хлебными ножами на поясе вместо шашек?

Все это могло быть. Но как бы там комбриг ни переживал, ни остерегался увидеть то, что было на первом смотре, полки выровнялись, командиры подтянули их, экипировали, провели занятия. У Котовского даже на душе потеплело.

В строю среди других находилась и перевязочная команда во главе с Шакиной – четыре крытых фургона с возницами. Дедок-фельдшер, сопровождавший Котовского в поезде, решил остаться со своим подопечным в бригаде и выглядел настоящим молодцом… Хотя и седым.

Даже махновские полки подтянулись, меньше стало оранжевых и канареечно-желтых штанов, а главное – анархистского гонора.

Кроме интеллигентного дедка, который еще на Шипке колотил турок и знал вкус победы, в перевязочный отряд попросился Кипелый. Григорий Иванович засомневался – а нужен ли он в обозе медиков? – но Ольга Петровна настояла:

– Мы найдем ему работу, достойную настоящего мужчины.

Котовский не выдержал, хмыкнул:

– Интересно, что же это за работа?

– Колоть дрова, обмывать раненых, ремонтировать фуры, таскать воду… Да я могу пальцы на руках у всего перевязочного отряда загнуть, и их не хватит – вот сколько у нас работы для настоящего мужчины.

– Ладно, – сдался Котовский, – пусть будет так… Протокол подписан.

Кипелый при казачьей шашке на перевязи, перекинутой через плечо и древнем пистолете, – вполне возможно, кремневом, – заткнутом за пояс, стоял вместе с возницами у фур. Увидев, что комбриг обратил на него внимание, вытянулся и приложил руку к буденовке, с трудом натянутой на его голову.

Буденовка была на два размера меньше положенного, на лохматый котелок Кипелого налезла с трудом, еще немного – и буденовка расползется по швам, но Кипелый, как всякий жох, надо полагать, не пропадет, найдет себе другой головной убор… Котовский отвел глаза в сторону.

Смотром он остался доволен.

Вечером восьмого января двадцатого года Котовскому был вручен приказ штаба Четырнадцатой армии о переброске бригады под Гомель – там разыгрались тяжелые бои с белополяками.

Котовский как раз подбивал итоги второго смотра бригады. Больше всего, если честно, он остался доволен тачанками – изобретением батьки Махно – их в бригаде набралось пятнадцать, и составили тачанки целую пулеметную группу. Пулеметы на тачанках стояли новенькие, в смазке… Помнил комбриг и об оркестре, но обзавестись им пока не обзавелся, а вот трубачей уже имел в каждом полку.

Утром трубы запели голосисто, с серебряным отзвоном, созывая бригаду на общий сбор.

И вот тут произошло то, чего Котовский опасался больше всего: махновские полки, включенные в его бригаду, отказались выступать на польский фронт, под Гомель.

– Нам это совсем не в радость, – заявили посланцы махновских полков, прибыв к комбригу, – Гомель – это совсем не наша земля. Наша земля – Гуляй-Поле.

– Тьфу! – Котовский сплюнул себе под ноги.

– Не плюйтесь, товарищ начальник бригады, – сказал ему старший махновец, небритый двухметровый дядя, обвешанный оружием, будто рождественская елка побрякушками, – нам это унизительно.

– А мне не унизительно? Мы же должны защищать не только собственные свои хаты и сараи, но и других людей, землю нашу, иначе поляки вытопчут ее, дома сожгут, скот порежут на мясо. А следом и до ваших хат доберутся, так же красного петуха пустят под крыши. Не-ет, это не дело! Кто откажется выполнять приказ РККА, тот – враг и изменник.

– Мы поедем домой! – заявил Котовскому старший махновец и отставил в сторону ногу, обтянутую роскошными бриджами, сшитыми из театрального занавеса.

– А приказ вам на это кто дал?

– Мы не подчиняемся приказам. У нас всемирная вольница – анархия.

– В последний раз предупреждаю… – в голосе Котовского послышались металлические нотки.

Старший махновец – он был заместителем командира Таврического полка – махнул рукой и расхлябанной походкой покинул помещение штаба. Следом за ним жидкой нестройной струйкой потянулась «депутация».

Комбриг немедленно доложил об этом в штаб дивизии, Якиру, оттуда по аппарату Бодо сведения ушли в штаб Четырнадцатой армии.

Приказ из штаба армии пришел ошеломляющий: блокировать все воинские части Махно и разгромить. Самого батьку доставить в штаб фронта для показательного процесса.

Штабные распоряжения для того и существуют, чтобы их выполнять, дивизии Якира пришлось заниматься делом, не присущим ей, – вместо того, чтобы сворачивать набок скулы петлюровцам, белополякам и деникинцам, она окружила махновские соединения и вступила с ними в затяжные бои.

Сам Нестор из этой сечи выскочил благополучно – прорвался с отрядом в пятьсот человек за оцепление и ушел в Гуляй-Поле, остальным же пришлось худо.

Реквизированные у махновцев тачанки вместе с сытыми конями и новенькими пулеметами были переданы бригаде Котовского.

К слову, новая бригада была сформирована всего за двенадцать дней.

Вместо Гомеля пришлось двигаться совсем в другом направлении – на Вознесенск, городок, расположенный в полутора сотнях километров от Одессы.

Переход был спешным, настроение у бойцов – приподнятое: Красная армия один за другим освобождала южные города. На юге пахло весной, кое-где уже зацветала ранняя мимоза, по обочинам дорог расхаживали озабоченные птицы, вопросительно поглядывали на север – похоже, готовились к дальнему перелету.

Погода стояла восхитительная, такая погода была приготовлена для мира, – для мира, а не для войны.

Но шла война.

Впрочем, солнечная погода – этакий предвестник весны, – стояла недолго, с севера внезапно примчался стылый ветер, сковал землю ледяной броней, небо сделалось недобрым, темным, подковы почти не держали лошадей на скользких наледях, кони ломали себе ноги.

В такую погоду бригада Котовского провела два тяжелых боя подряд. Первый – у села Щербаны, второй – у Ново-Александровки: здесь белые возвели укрепления, которые способны были остановить не только усталых коней, но и лавину боевых слонов.

Было понятно: в лоб Ново-Александровку не взять, нужен обходной маневр и, наверное, не один, и рассчитывать на то, что белые будут подавлены своими прошлыми поражениями, не следует – среди них немало стойких, мужественных воинов, те, кто не принимает это во внимание, потом горько жалеют.

Готовясь к этому бою, Котовский приказал одному эскадрону из полка Макаренко отступить в решающий момент схватки, сделать это показательно, чтобы белые засекли этот «позорный факт» и клюнули на него, как карась на червяка.

Хитрый маневр этот был придуман еще в Древнем Риме, но деникинцы, которые творений древнеримских полководцев не читали, немедленно кинулись вслед за «удирающим» с поля боя эскадроном.

Тут ловушка и захлопнулась. В обороне белых оказалась дырка, которой Котовский тут же воспользовался и очень быстро снес всю систему защиты, которую выстроили деникинские офицеры.

Вскоре Ново-Александровка сдалась.

В горячке, ожидая, что белые пойдут в контратаку и постараются отбить станцию – ведь Котовский перерезал очень важный участок железной дороги и почти затянул на шее у противника петлю, не разобрались, какие трофеи достались бригаде, а когда разобрались, то к Котовскому едва ли не бегом примчался командир Первого бессарабского полка Нягу:

– Тут у нас на запасных путях целый эшелон стоит, от одного вида которого стынут жилы.

– Что за эшелон, Илларион Степанович?

– Его надо видеть своими глазами…

– По принципу «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать»? – Котовский засмеялся устало.

– Так-то оно так, но… – Нягу чего-то не договаривал, лицо у него было темным, словно бы командир полка только что вылез из нечищеного пушечного ствола.

На дальней ветке запасных путей, уткнувшись задним вагоном в земляной бугор, застыл промерзлый состав из двух десятков расхлябанных товарных вагонов-теплушек.

Внутри на нарах лежали мертвые люди.

Это были раненые, которых деникинцы, не имея ни лекарств, ни бинтов, ни топлива, бросили либо просто-напросто забыли про них…

– Проверьте, может, есть живые? – попросил Котовский.

Живых не было.

Комбриг так же, как и Нягу, потемнел лицом:

– Я бы врачам, которым был доверен этот эшелон, поотрезал бы все, что у них растет ниже пояса…

– А вдруг эти вагоны заменили кладбище и сюда перенесли тех раненых, которые уже умерли? – предположил Нягу.

– Нет, – Котовский отрицательно покачал головой. – Посмотри на позы, в которых они находятся. Некоторые пытались сползти с нар, видишь? Вон казак – он даже ноги на пол спустил, но на большее сил не было, так и остался…

– Да-а, будто после газовой атаки в германскую войну… Чего делать будем, Григорий Иванович?

– Как чего? Похороним по-человечески. Ведь это же русские люди…

Так и поступили.

Ново-Александровка преподнесла Котовскому еще один сюрприз. Комбриг решил переговорить с белыми офицерами, взятыми в плен, – его беспокоил Вознесенск, который предстояло взять следом за Ново-Александровкой.

Вознесенск – город древний, построен в стародавние времена, когда ни пулеметов, ни орудий не было – только мушкеты, сабли, да пистоли, поэтому и брать его надо было, как город старинный, исторический.

Во-первых, постараться, чтобы ничего не было разрушено, во-вторых, сделать все, чтобы обычные люди, к войне имеющие отношение не большее, чем Одесса к Рио-де-Жанейро, не пострадали, в-третьих, придется изобрести какую-нибудь хитроумную ловушку, чтобы бойцов потерять поменьше – перекрыть деникинцам путь к отступлению и защелкнуть замок за спиной… Это был любимый прием Котовского.

– Я с вами, Григорий Иванович, – выступил вперед Горелый.

– Что, Семен, боишься, как бы меня беляки не слопали? Не слопают, подавятся. Я – костлявый.

– Мало ли чего… – Горелый выжидательно приподнял одно плечо. – Все может быть. Мы-то с вами, Григорий Иванович, знакомы давно…

– Да, столько обычные люди не живут.

– Беляки злые, они ведь теряют все, главное – теряют родину.

– Ладно, – решительно произнес Котовский, – не уговаривай меня, я не дамочка. Пошли!

Пленных офицеров отделили от основной массы и заперли в старом, очень крепком лабазе, размерами своими схожем с тюрьмой. Да от него и пахло тюрьмой – несло тем самым немытым сложным духом, который когда-то очень удивил, а потом и смял самого Котовского, очутившегося в Кишиневском централе.

Ревнивый безумец Скоповский, вознамерившийся расправиться с Котовским из-за своей молодой жены, отослал в полицейское управление поклеп, обвинив своего работника в растрате семидесяти семи рублей, хотя никаких семидесяти семи целковых Котовский у него не брал, истратил только полтора рубля, чтобы спасти умирающего батрака, а отвечать пришлось за семьдесят семь… И даже более.

Когда фамилия Скоповского неожиданно возникала в памяти, у комбрига невольно, сами по себе, сжимались кулаки. Приходилось брать себя в руки, и тогда кулаки разжимались.

– Офицерья много, – заметил Горелый, – похоже, против нас в последнее время только офицерские полки и воюют.

– Что есть, то есть, – согласился с разведчиком Котовский, он это знал много лучше других.

Из-за домов вымахнул колючий, обжигающе резкий ветер, подхватил со снега несколько картонок из-под английского белья и, заставляя их трястись и шутовски подпрыгивать на ходу, поволок по дороге.

– Нечистая сила, а не ветер, – неожиданно неприязненно пробурчал Горелый, который, как и все разведчики, верил в приметы.

Часовой, охранявший лабаз, с трудом справился с запором, закрывавшим дверь, предупредил:

– Осторожнее, товарищ комбриг, среди пленных есть, по-моему, сумасшедшие.

– Молодец, паря, – весело усмехнулся Горелый и поддел сапогом очередную бельевую упаковку, принесенную ветром. Промороженный картон жестяно громыхнул в ответ. – Командира предупредил, а меня нет – пусть, мол, стрескают сумасшедшие… Так?

– Да ты от зубов любого крокодила увернешься, схарчить тебя – бесполезная затея, – часовой засмеялся. Зубы у него были приметные, нильский аллигатор мог им только позавидовать.

От тугого духа, шибанувшего из лабаза в лицо, Котовский поморщился, это был тот самый «аромат», с которым он впервые познакомился в Кишиневской тюрьме. Внутри лабаза было темно. Тихий говор, заполнявший помещение, мгновенно исчез, – люди, напряженно щурясь, уставились на пришедших.

– Явление красной веры народу, – проговорил кто-то насмешливо.

Снова сделалось тихо. Пожалуй, именно в эту минуту Котовский с сожалением понял, что разговора не получится. Ну и пусть в конце концов, а, с другой стороны, пообщаться с белыми офицерами интересно. Любопытно было узнать, каким они видят собственное будущее.

В нем внезапно возникла и тут же исчезла злость – люди, находящиеся в лабазе, проиграли не только свою судьбу – может быть, проиграли собственную жизнь, лица у них были серые, осунувшиеся, глаза ввалились, – не люди, а тени.

– Вы пришли, чтобы расстрелять нас? – послышался из угла негромкий спокойный голос.

– Вовсе нет, – Котовский вскинул обе руки, – пришел, чтобы поговорить с вами.

– Поговорить? О чем?

– О вашей жизни, о будущем, о том, что сделать, чтобы в следующей точке, в Вознесенске, было пролито как можно меньше крови, и вашей, и нашей, а еще лучше – совсем не пролито… Кровь наша общая сгодится России.

Люди, находившиеся в лабазе, молчали.

– Не слушайте вы этого краснобая, – раздался из полумрака высокий, с хриплыми трещинами голос, – врет он все!

– Назовитесь, кто вы? – послышался другой голос, нервный, глуховатый, словно владелец его был контужен.

– Я? Командир кавбригады, взявшей Ново-Александровку, – сказал Котовский.

– Вознесенск вам взять не удастся.

– Ой ли? Вознесенск бригада возьмет обязательно. Даю слово.

– Легкомысленно давать слово, еще не взяв города.

– Моя фамилия – Котовский. Слышали о такой?

Кто-то из сидевших в лабазе не сдержался, охнул. Сразу из нескольких глоток, как по команде, вымахнул пар. Ну, будто в бане. О Котовском слышали все, не было такого человека, который бы сделал непонимающее лицо или презрительно фыркнул.

Услышав фамилию «Котовский», всякий белый офицер готов был встать в боевую стойку: Котовский – это серьезно.

Лабаз зашевелился, словно бы в нем заработали некие пружины и рычаги, завращались колеса, защелкали лопатки неведомого конвейера. Котовский смотрел на это шевеление спокойно, а Горелый – настороженно, в следующую минуту он выступил перед комбригом и демонстративно сдвинул на живот кобуру маузера, давая понять, что патронов, ежели чего, жалеть не будет.

Внизу, под самыми ногами Котовского, кто-то глухо, прокатывая в глотке то ли дробь свинцовую, то ли мелко наколотый камень, зарычал. Лежала внизу кучка людей, человек шесть, и крайнее место занимал… комбриг почувствовал, что в висках у него возник, мгновенно расползаясь и начиная наполнять болью голову, жар, он невольно сжал зубы.

Под самыми ногами его лежал… памятный еще по девятьсот второму году… Скоповский. Он почти не изменился, только старое тело его сделалось рыхлым, словно было готово развалиться, но вот темные глаза все так же жгуче, непрощающе молодо поблескивали.

Недаром Скоповский любил волочиться за модными юбками, которые с таким изяществом умели носить молодые леди, – несмотря на возраст и войну, тягу свою он, похоже, сохранил, – даже цвет глаз сохранил, вот ведь как, – не выгорели они у него, не угасли…

И было скрыто в этих глазах нечто такое, что насторожило Горелого, заставило его распахнуть крышку деревянной кобуры, в которой покоился маузер.

Скоповский засек это, протестующе покрутил головой. Был он наряжен в английский френч с отложным воротником, погон на плечах не имел, так что понять, какое звание присвоили бывшему землевладельцу белые, было невозможно. Увидев, что Котовский узнал его, помещик сунул руку за отворот френча и выдернул оттуда маленький браунинг, считавшийся у знатоков дамским.

Оружие несерьезное, из которого можно было сшибить разве что только ворону, да и то с близкого расстояния, но покалечить оно могло и человека.

Реакция Горелого была стремительная, он буквально взнялся в воздух по-птичьи и прыгнул вперед, носком сапога выбил браунинг у Скоповского из руки, и когда тот вороненой синицей взвился вверх, на лету перехватил его.

Горелый действовал, как настоящий циркач, комбриг даже подивился его ловкости, когда Скоповский также сделал рывок, чтобы перехватить оружие, Горелый наступил ему сапогом на руку. Бывший помещик от боли сцепил зубы:

– Йа-а-а!

– Чего орешь, как кастрированный осел? – грубо обрезал его Горелый. – Не ори, пока я зубы тебе не выломал этой колотушкой, – он показал Скоповскому браунинг.

Разговор, видимо, расстроился окончательно. Хотел комбриг поговорить с белыми офицерами по душам, выяснить все про Вознесенск, а также определиться с жизнью будущей, понять, чем они дышат и что собираются делать, когда покинут этот лабаз, да, похоже, не судьба… После выступления Скоповского охота ко всяким разговорам исчезла и у Котовского.

– А ну, поднимайся, гад! – Горелый нагнулся, ухватил неудачливого мстителя за воротник и рывком поставил на ноги. – Что с этим свинячьим огрызком делать, товарищ командир? – спросил он. – Может, расстрелять сейчас же, чтобы вони поменьше было?

– Не надо, – произнес Котовский спокойным тоном, словно бы ничего и не произошло. – Гони его отсюда в три шеи.

– Да вы что, Григорий Иванович? Враг же заклятый!

– Он мой личный враг. Ли-ичный, – комбриг поднял указательный палец, ткнул им в воздух. – А вот враг ли он советской власти – не знаю. Так что – гони его! В общем, вон отсюда!

– Так ведь он вас чуть не убил!

– Ну и что? Человек этот – опустившийся, а я с опустившимися людьми не воюю.

Худшего удара для Скоповского придумать было нельзя, лицо его скривилось мученически, сделалось косым, страшным, он дернулся, чтобы вырвать свою руку из-под ноги Горелого, но из этого ничего не получилось, распахнул рот с желтоватыми раскрошившимися зубами и попросил униженно:

– Отпусти…

– Тебя не отпускать надо, а к стенке ставить! – рявкнул на него Горелый. – Понял? Жаль, что Григорий Иванович таким добрым оказался. Я бы тебя, паскуда, ни за что не пожалел.

Котовский на прощание окинул взглядом сумрачное помещение лабаза, зацепился глазами за плоское серое лицо Скоповского, поморщился, будто от вспышки боли, возникшей внутри, и двинулся к выходу.

Понимал комбриг, что прошлое нанесло ему ощутимый удар, – даже легкие стянуло болью… Настроение оказалось испорченным вконец. Да и как ему не испортиться, когда не стало сил даже бороться с собою.

– Гони эту гниль отсюда! – Котовский повысил голос, сделал рукой резкий выметающий жест. – Пленных я привык уважать, а этого… этот навоз не достоин ни уважения, ни вообще того, чтобы его считали человеком. Гони!

Скоповского вытолкнули из лабаза на улицу, на холод, – только снег заскрипел под его сапогами. Одет бывший помещик оказался нисколько не хуже других – под модным френчем у него на тело была натянута меховушка – жилет, сшитый из мягких заячьих шкурок.

Очутившись на улице, Скоповский съежился, глянул в одну сторону, в другую, из груди его вырвался сиплый вопль, он вскинулся и, перемахнув через старый разваливающийся плетень, очутился на огороде, покрытом толстым слоем снега.

Оставляя глубокие следы, поплыл, как утка, к недалекому серому леску, тающему в пространстве, – Скоповский уходил в никуда. Больше Котовский никогда его не видел…

За Ново-Александровкой был взят Вознесенск.

Через несколько часов белые сделали попытку отбить город.

В городе в это время шел траурный митинг – хоронили конников, погибших во время атаки, – однополчан было жаль, в горле, как ощущал Котовский, невольно возникал слезный комок, что-то невидимое сдавливало шею.

Атака деникинцев пришлась как раз на те минуты, когда начал выступать Григорий Иванович.

Выступление это трудное комбриг прервал и первым вскочил на коня, поднял его на дыбы; конь у Котовского был рослый, сильный, способный нести не только грузного всадника, но и тяжелую поклажу.

Белые подкатывались к городу со стороны Буга, двигались быстро и как-то бестелесно по льду, примкнув штыки к винтовкам.

Выходить конникам Котовского на реку было нельзя – и начавший проседать лед мог провалиться, и лошади были неустойчивы очень, – скользко, поэтому спешились сразу несколько эскадронов.

Схватка была очень похожа на те, что в царскую пору часто любили изображать на ярких лубочных картинках: стенка на стенку. Кто кого?

Белые в этой схватке не выдержали и дрогнули. Побежали по льду Буга.

Их догоняли, рубили шашками, кололи штыками, гнали долго, пока можно было гнать.

Преследование прекратили далеко за рекой, когда слоистая темнота проглотила все вокруг, ничего не стало видно, а внезапно возникший ветер поднял колючую, больно острекающую лица поземку.

В большом селе, которое деникинцы прошли на хорошей скорости, не остановившись даже для того, чтобы попить воды, понимали логику войны, как строится ее распорядок, и догадались, что красные здесь остановятся обязательно на ночевку, – бригада задержалась.

На противоположную околицу села Котовский даже не ступил, отправил туда разведку, а сам проговорил коротко и устало:

– Отдых!

Юцевич – такой же усталый, в папахе, обросшей густой белой махрой, с седыми обледенелыми бровями – лишь козырнул:

– Есть отдых, Григории Иванович!

Начальник штаба из Юцевича получился неплохой, хотя был когда-то он всего-навсего рядовым писарем, разрисовывал бумаги разными скучными текстами и красивым почерком переписывал сводки, отправляемые в штаб армии. Повезло Котовскому с Юцевичем, как когда-то повезло с Каменским – предыдущим начштаба. И с комиссаром бригады Христофоровым тоже повезло, он хоть и временно исполняет комиссарские обязанности (вообще-то он – комиссар второго полка), но надо сделать все, чтобы он сел на эту должность постоянно.

Втроем они являли собой монолитный руководящий кулак, где каждый хорошо знал, что ему делать, и никто из них не дублировал друг друга. Всякий дубляж – это, во-первых, потеря времени (а шустрых петлюровцев, к примеру, когда они начинают драпать, можно упустить безвозвратно за каких-нибудь несколько минут), во-вторых, потеря профессионализма и, в-третьих, – уклонение от ответственности. Есть ведь люди, и их немало, которые любят нырять за чужие спины и свои ошибки списывать на других.

Ни у Юцевича, ни у Христофорова эта черта не наблюдалась, оба была настоящими однополчанами, друзьями, которых станешь помнить до старости лет.

Да и на том свете они будут сниться, рождая ощущение тепла, надежности…

Предстояла ночевка. Но ночевка оказалась не совсем обычной – село-то растянулось на добрую пару километров по берегам ровной, будто бы специально вырытый канал, речки, почти по верхнюю обрезь засыпанной снегом, поэтому на второй половине села квартирьеры одновременно с разведчиками обнаружили деникинскую батарею с заснувшим на посту часовым, а также два дома, в которых разместились на постой офицеры и несколько распряженных повозок-пароконок со снарядами.

Пушки были английские, снаряды – тоже английские, в ладных деревянных ящиках, покрытых желтоватой, будто выгоревшей на солнце масляной защитной краской.

На окраину села спешно поскакали Шопенко и Семен Горелый – самые опытные в бригаде разведчики (к Котовскому старались прибиться все старые знакомые Григория Ивановича, воевать вместе было веселее), спешились у длинной, крытой соломой риги.

Вдоль улицы, стараясь не хрустеть льдом, попадающимся под ноги, – издающие громкий звук наледи аккуратно обходили, – двинулись к домам, где были замечены белогвардейцы. Было морозно, сухой, словно бы выжаренный, воздух звенел тонко, по-рождественски празднично… Было тихо. В такие минуты обычно не верится, что идет война, что кругом беда, стоны, огонь, смерть, плач.

Человек все-таки создан для мира, а не для войны.

Шопенко подкрутил колечки своих роскошных пшеничных усов.

– Значит, так, Семен, – сказал он своему напарнику, – ты оставайся здесь с лошадями, а я пошукаю, что там за батарея обозначилась.

– Может быть, вместе?

– Не-a. Шум может быть. А я по-кошачьи бесшумно куда угодно проберусь. – Шопенко махнул рукой и, словно бы сросшись с высоким рваным плетнем, растворился в темном пространстве.

Растворился действительно бесшумно, ни скрипа не издал, ни шороха – настоящим разведчиком был Шопенко, но все-таки в одном месте он споткнулся.

Когда Шопенко основательно рассмотрел оба дома с ярко освещенными окнами, битком набитые офицерами (судя по всему, батарея была офицерская), и собирался уже исчезнуть, на него из темноты выпрыгнул тяжело сопящий человек, пахнущий луком и резким табаком-горлодером, вцепился крепкими когтистыми пальцами в шею… Шопенко на прыжок среагировал мгновенно: выдернул из-за голенища нож и подставил нападавшему под низ живота.

Нападавший охнул и в тот же миг ослабил хватку, в глотке у него что-то шумно и противно забулькало, завозилось, и человек этот, быстро слабея, пополз вниз. Шопенко вытер нож о его одежду и, прежде чем сунуть его назад, за голенище сапога, огляделся: не вытает ли из темноты еще один бугай?

Вроде бы было тихо, никто не встревожился, и Шопенко, неслышно пластаясь вдоль плетней, пустился в обратный путь.

– Ну, чего? – спросил его напарник.

– Надо бы собрать человек двадцать половчее – и батарея будет наша – и пушки, и офицеры хмельные, и снарядные ящики с конями впридачу.

Комбриг, услышав о белых, решивших заночевать в деревне, только руки потер (ему стало интересно) и накинул на плечи кожаный полушубок.

– Ну-ка, ну-ка, – проговорил он с усмешкой, – проверим на безмене, сколько весит храбрость золотопогонников.

Народа взял с собою немного, на десять человек меньше, чем намечал Шопенко, махом перенесся на противоположный конец села и, соскочив с коня у добротного крыльца первого дома, приказал оборотистому разведчику:

– А ты покарауль вторую хоромину, – и кивнул в сторону второго ярко освещенного дома, – туда мы также наведаемся.

Шопенко показал в улыбке чистые ровные зубы:

– Не убегут, можете не сомневаться…

Котовский, не дослушав его, вошел в дом. Было жарко – печь хозяин сложил добротную, дров она ела мало, тепла давала много. Хотя землю здешнюю не сравнить, конечно, с Сибирью, но зимой здесь, бывает, такие студеные ветры носятся, что птицы на лету вдруг вскрикивают предсмертно, а потом пикируют с беспомощно сложенными крыльями.

Землю эти ветры обгрызают до костей, даже прошлогоднюю траву выдирают вместе с корнями.

За широким столом сидели офицеры и резались в карты. Посреди картежного круга высился бочонок со сладким бессарабским вином, в чоповое отверстие был вставлен кран.

Судя по атмосфере, офицеры уже здорово набрались.

– О-о, нашего полку прибыло! – вскричал один из них, капитан со знаком Михайловской артиллерийской академии на кителе. – Как давно из Одессы?

Кожаный полушубок комбрига знаков отличия не имел, но судя по солидности, уверенности его владельца, погреться пожаловал чин не меньше подполковника.

– В Одессе я еще не был, но надеюсь, что скоро буду. Вместе со своими эскадронами.

– Ха-ха! – коротко хохотнул капитан: он принял слова гостя за некий словесный пассаж, помесь каламбура с шуткой. – Забавно, забавно… Вы кто?

– Я? Командир красной кавалерийской бригады. Моя фамилия – Котовский.

– К-какой Котовский?

– Тот самый, о котором вы наверняка слышали.

Вот тебе и каламбур, смешанный с шуткой…

В горле у капитана возник и тут же угас булькающий всхлип, офицер нервно дернулся.

– Не надо, – предупредил его Котовский, – не успеете.

Собравшиеся за столом буквально вжались в стулья, словно бы хотели занимать меньше места…

В соседнем доме, также жарко натопленном, офицеры закончили расписывать пульку и принялись за ужин. С хорошим вином, принесенным из подвала, жареной индейкой и крупными, будто суповые миски, карасями, запеченными в сметане. Ну а обычных закусок хозяин наставил столько для благородной компании, что им можно было потерять счет.

Часовой, охранявший вход в дом, спал. Спал стоя, опершись обеими руками о винтовку и затейливо посвистывая носом. Котовский, который к этой поре уже разделался с офицерами, занявшими первый дом, разоружил их и арестовал, бесцеремонно растолкал его:

– Эй, служивый! От твоего храпа куры в этом селе скоро перестанут нестись.

– Звыняйте, ваше благородь! – испуганно дернувшись, пробормотал часовой.

– Хм, благородь, – благодушно хмыкнул Котовский, – бери, служивый, выше – ваше превосходительство!

Часовой вытянулся с таким усердием, что у него даже кости хребта захрустели.

– Вот так, – довольно произнес Котовский и вошел в дом.

Одной батареей и десятком фур со снарядами дело не обошлось – Котовский в последующий день пленил без малого шестьсот деникинцев.

Утром бригада снялась с места и выступила в сторону Березовки – последнего крупного пункта, защищавшего Одессу. Именно Березовка была способна надежно прикрыть черноморскую столицу.

Впрочем, для Котовского было все едино, что брать: Березовку или Житомир, Киев или далекий Владивосток. Как бы ни была укреплена та или иная твердыня, сколько бы пушек ни стояло на крепостных валах, защищавших города, Котовскому ничего не было страшно, комбриг знал, что все равно добьется своего. И возьмет не числом, а умением. Как всегда, по-суворовски…

В боях ему совсем не удавалось видеться с командиром перевязочного отряда Шакиной, переговорить с ней, просто посмотреть на нее, и Котовский иногда начинал невольно нервничать: понимал, что Оля будет чувствовать себя в безопасности, если станет держаться около него.

Но у Ольги Петровны характер был такой же, как и у Котовского, – она хладнокровно относилась ко всякой опасности, действовала спокойно, расчетливо, с одинаковой уверенностью умела держать в руках и скальпель, и винтовку.

Когда Котовскому рассказывали что-нибудь о начальнице перевязочного отряда, он вдруг озарялся нежной, какой-то детской улыбкой, что на него совсем не было похоже (мужик этот был здоров и силен; к слову, в молодости мог запросто ухватить за рога здоровенного быка и легко завалить его на землю), и произносил негромко:

– Молодец, Оля!

Третьего февраля он взял Береховку. Помогли с одной стороны тачанки, а с другой – сами деникинцы. Часть их решила перейти на сторону Котовского, и это оказалось козырной картой, которую Григорий Иванович умело использовал в бою. Дисциплинированные офицерские части, которыми была плотно напичкана Березовка, пытались остановить Котовского, но куда там, это было все равно, что остановить шторм на море.

На близких подступах к Одессе была произведена перегруппировка, бригаду Котовского передали в сорок первую дивизию, поскольку именно сорок первой было поручено штурмовать этот город. С моря вели непрерывный огонь корабли белых, снарядов дорогие соотечественники не жалели, а в ночной темноте, чтобы не промахиваться, освещали берег сильными прожекторами… Видно было, как днем.

Поспешная перегруппировка эта внесла немало путаницы, все перемешалось, и тогда Котовский принял, как говорят в таких случаях, волевое решение: идти на Одессу без всякого объединения с другими воинскими подразделениями. В городе ввязаться в драку, а что делать дальше – подскажет обстановка.

Морозы понемногу увяли, начало пригревать солнце. Юг есть юг. Живет юг обычно законами тепла, а не холода, и народ здешний законы эти знал и почитал.

По дороге смяли две колонны деникинцев, направлявшихся к городу, часть взяли в плен, часть, вздумавшую сопротивляться, уничтожили, часть рассеяли по степи – тут было больше всего тех, кто имел длинные ноги. Только топот стоял по всей округе, да подметки у сапог не выдерживали, отлетали и со свистом уносились в сторону.

В полдень Котовский объявил привал, собрал командиров:

– Поскольку через два часа мы должны войти в Одессу, а город битком набит и белыми, и интервентами, то сделаем следующее… – Котовский снял с головы круглую белую шапку-кубанку, отвинтил от нее звездочку и сунул в карман полушубка. – Всякие приметы, свидетельствующие о принадлежности к революционным войскам, надо спрятать. Будем выдавать себя за конницу Мамонтова. Проверьте всех своих бойцов, каждого из них, чтобы не было неожиданностей…

Задумка командира развеселила котовцев.

– Эван, – хохотали они, – были красными, стали белыми… Но нас все равно не переделаешь: нутро во всех случаях жизни как было красным, так красным и останется.

Дальше двинулись под видом обычной белой конницы, которой неважно, кто руководил – то ли Шкуро, то ли Мамонтов, то ли какой-нибудь есаул Яковлев.

По пути к бригаде присоединился отряд белых, лишившийся своего командира, отряд был приличный – сабель сто пятьдесят, не меньше.

Никто из котовцев даже шепотом не выдал себя, не родил ни звука, ни грюка, – белые оставались в неведении до самой Одессы. А в пяти километрах от города бригада котовцев остановилась.

– Ну что, коллеги, приехали, – объявил случайным попутчикам Котовский. – Сдайте оружие и лошадей.

– Как так? – возмутился один из беляков – пышноусый казак в такой же, что и у Котовского, нарядной кубанке.

– А так. Вы примкнули к отряду красных конников.

Надо было видеть лица белогвардейцев. Не расхохотаться было невозможно. Но котовцы смеяться не стали. Конный отряд белых был разоружен.

Конников, оставшихся без лошадей и седел, пожалели, не тронули, отпустили с миром. В конце концов война скоро кончится, лишняя кровь ни к чему. Ведь и белые – тоже русские люди. Жалко их. Пусть прогуляются, – до города недалеко, – подышат свежим воздухом, поразмышляют о судьбе своей и своем будущем.

– Вперед! – скомандовал Котовский. Бригада рысью двинулась дальше.

Конечно, Котовский совершал шаг рискованный, решив одной бригадой вступить в Одессу, занятую не только белыми, но и под самую завязку набитую войсками других армий, так называемых союзнических – в городе были и англичане, и французы, и греки, квартировал тут и батальон каких-то веселых белозубых солдат черного цвета – то ли сенегальцев, то ли папусов, то ли африканских людоедов, прибывших в раздираемую Гражданской войной страну полакомиться человечиной, – объединившись вместе, они могли оставить от бригады Котовского мокрое пятно, но Григорий Иванович все-таки пошел на этот риск, поскольку хорошо понимал, что любое малое промедление грозит России большими потерями: белые вывезут на английских кораблях не только золото и ценности, они посрубают в фонтанах мраморные фигуры купидонов, а из библиотек выгребут дорогие старые книги.

Расчет был только на внезапность и на то, что белые даже в мыслях не могли предположить, что в Одессе способна оказаться бригада красной конницы.

Вечером котовцы были уже в Одессе – прошли через весь город к Заставе-первой, чьи железнодорожные пути были плотно забиты эшелонами. Все эшелоны должны были уйти в Румынию, увезти добро, спрятанное в вагонах.

А вагонов было много – несколько сотен. Можно представить себе, сколько всего ценного находилось в них… Во главе двух эшелонов стояли наготове паровозы, посвистывали паром, окутывались белыми облаками, носами они были направлены на выходную стрелку – вот-вот должны были покинуть станцию.

– Артиллерия, разворачивайся! – скомандовал Котовский, похмыкав иронично про себя: так ведь всю Россию можно вывезти. – По первому эшелону – огонь!

Пушки рявкнули дружно, почти в один голос, два снаряда упали на железнодорожное полотно перед самым носом поезда, раскидали шпалы. Паровоз дернулся, прополз несколько метров и ткнулся защитной решеткой в раскуроченные поднявшиеся домиком рельсы.

– По вагонам не бить, – предупредил Котовский, – вагоны берегите, товарищи артиллеристы!

Батарея сделала еще два залпа и умолкла. Со стороны складов, от станционного здания, из вагонов застрявшего эшелона неслись солдаты с винтовками, катились горластым быстрым валом к батарее.

Катились недолго – котовцы взялись за клинки, и крики нападавших мигом уполовинились. С крыши недалекого пакгауза дробной скороговоркой застучал пулемет, но очень быстро затих – пулеметчики боялись попасть в своих.

– Разведка, займитесь этими дураками на крыше, – приказал Котовский и закашлялся – перенесенное зимой воспаление легких до сих пор давало о себе знать.

Подчиняясь приказу, в то же мгновение к пакгаузу поскакали Шопенко и Семен Горелый. В последнее время они старались держаться друг друга, действовали вдвоем. Через несколько минут все было кончено, пулеметчики распластались на крыше, смятые взрывом ручной бомбы, как раньше назывались гранаты, но это не было концом схватки на Заставе-первой, – скорее началом: белые обязательно постараются выбить Котовского отсюда.

Надо было спешиваться, коней уводить в укрытие, и сделать это как можно быстрее.

Пулемет на пакгаузе молчал, разведчики не вернулись, значит, они облюбовали себе там позицию, – правильно поступили мужики, комбриг всегда одобрял разумную инициативу, – место там было выгодное.

Котовцы заняли круговую оборону. Комбриг достал из кармана луковицу часов, щелкнул крышкой: минута передышки, данная им, похоже, заканчивается – со стороны Дачной уже спешит бронепоезд, фыркает, окутывается клубами пара – не терпится ему вступить в бой.

А день был розовым, безмятежным, с ласковым ветерком – не воевать в такую погоду, а землю к посеву готовить, птиц кормить, чтобы селились на ближайших деревьях, охраняли поля и огороды от червей, радоваться теплым дням. Но чего не было, того не было.

Когда же люди похоронят, зароют в могилу войну? Этого не знал никто…

Бронепоезд приближался к Заставе-первой, он мог бы с ходу открыть огонь, но не открывал – командиры, сидевшие в железных башнях, еще не разобрались в обстановке. И слава богу!

Котовцы тоже пока молчали: рано было подавать голос.

Тем временем из кабины паровоза, громко пышущего паром и приготовившегося отбыть в Румынию во главе второго эшелона, выпрыгнули два машиниста и кинулись в разные стороны.

– Все, приплыли! – хрипловато засмеялся Котовский, помял пальцами горло. – Поезд дальше не идет.

Бронесостав подпустили ближе, чтобы бить наверняка, можно было уже открывать огонь, но комбриг команды не подавал, напряжение возрастало, казалось, что в воздухе даже начало что-то потрескивать, будто обнаженный электрический провод.

– Огонь! – вдруг тихо и как-то неожиданно произнес Котовский.

Четыре его пушчонки, – в общем-то, слабенькие, буквально ничто против огромного хищного бронепоезда, – рявкнули дружно, затем так же совмещенно, в один голос, рявкнули вторично, взломали рельсы, и бронепоезд очень скоро сделался неподвижным.

Котовцы гаркнули дружно и громко, – как и пушки, – от крика их даже зашевелились облака:

– Ур-ра!

Но восторженный крик еще не означал победу. А вот когда стали подходить отряды вооруженных одесских рабочих, победой запахло по-настоящему, – увидя их, команда парализованного бронепоезда начала спешно покидать свои тяжелые, схожие с корабельными башнями вагоны.

Груженные российским добром – металлом и книгами, добротными тканями и землей, сахаром и станками, банковскими ценностями и фарфором поезда не ушли в Румынию, – остались под Одессой, добро теперь предстояло вернуть в те места, откуда оно было взято. Григорий Иванович остался доволен результатами своего внезапного и такого дерзкого рейда, – победу он одержал вопреки всему, будучи оторванным от дивизии, к которой его пристегнули, от основных сил Красной армии; Котовский не растерялся и малым числом одержал победу, которую историки впоследствии назвали большой.

Заночевать поначалу решили там же, на Заставе-первой: здесь и теплые места в домах нашлись, и едой хозяйки поделились бы, но надо было как можно быстрее взять Тирасполь, город, который Котовскому был ближе, чем Одесса, – слишком многие улицы помнят маленького Гришку Котовского, когда он приезжал сюда с отцом.

Отец решал свои вопросы, привозил большие бутыли вина на пробу, договаривался о продаже напитка богатым клиентам, а Гришка сторожил тарантас – каждый был занят своим делом, а потом по дороге в Ганчешты обсуждали самые разные вопросы… Отец говорил с сыном, как со взрослым, и это Григорию очень нравилось.

Даже ныне в ушах у него неожиданно начинал звучать голос отца – спокойный, с простудными трещинками, любящий, – такое происходит спустя годы, и железный комбриг тогда делается мягким, покладистым, как всякий покорный сын… Как давно это было! Давно и, в общем-то, совсем недавно…

Котовский, несмотря на подступающую ночь, двинулся к Днестру. На Заставе-первой оставил взвод с двумя пулеметами и рабочих, которые пришли из Одессы на подмогу. Им также выделил два пулемета, захваченных у белых на станции.

– Ждите подкрепления, оно на подходе, – наказал он оставшимся.

Через десять минут бригады на Заставе-первой уже не было. Вооруженные рабочие и пеший взвод котовцев начали занимать круговую оборону – не дай бог подойдут белые, их в Одессе сейчас несколько тысяч, и все будут двигаться через Заставу.

Вечерние сумерки были затяжными, лиловыми, словно бы их изнутри подсветило невидимое солнце, с пластами дыма, ползущими над землей, такие сумерки обычно рождают в человеке печаль.

Что день грядущий им готовит, люди не знали, но верили, твердо верили в то, что завтра будет лучше, чем сегодня и дети их станут жить в недалеком будущем сытнее, лучше, красивее, богаче, чем ныне, иначе было бы очень несправедливо – проливать свою кровь и расплачиваться за нее болью, сгоревшими домами, истерзанной землей и убитыми родичами.

Лиловый вечер загустел, пошел рябью, полосами, потемнел, в нем шевельнулось что-то живое, неведомое, дым, ползущий от недалекого пожарища, сделался едким, как кислота, на глазах у некоторых бойцов даже проступили слезы. А может, не дым был виноват, а что-то другое, о чем они не говорили, – даже намеков на этот счет не было, – люди просто-напросто плакали…

По дороге котовцы нагнали небольшого старичка с мешком за плечами, аккуратно перехваченным веревкой и высоким библейским посохом в руке.

Старичок шел, погруженный в себя, странно выглядел на пустынном большаке и был, кажется, равнодушен ко всему, что окружало его. Он ни на что не обращал внимания. На конников Котовского тоже не взглянул, будто их не существовало вовсе. Комбриг покосился на него и невольно придержал коня: слишком знакомым было лицо у старичка.

В следующее мгновение он вспомнил его имя: Афроим.

Тот нисколько не изменился за эти годы, был все тем же мальчиком с жидкой седой бороденкой.

– Афроим, здравствуй, – негромко проговорил Котовский, ему показалось, если говорить громко, Афроим, будто диковинный хрусталь, рассыпется, обратится в стеклянную пыль…

Старичок вздрогнул, поднял голову, лицо его обрело осмысленное выражение. Он приподнял над головой шапчонку.

– Здравия желаю, товарищ большой начальник.

– Куда путь держишь на ночь глядя?

– К ближайшему ночлегу. Как только найду, где можно переспать, так и остановлюсь.

– До утра. А дальше?

– Дальше – в город Вознесенск. К сестре. К себе зовет сестра, хочу к ней прибиться.

– А свой дом куда же?

– Дома у меня уже нет, Грегорей. Сожгли. Старушонку свою я похоронил. Дети разбежались. В общем, один я остался.

Невеселая была судьба у бессарабского правдолюбца.

– Может, мы тебе сумеем чем-нибудь подсобить? Поехали с нами! Запасную лошадь мы тебе найдем… А, Афроим?

– Поздно мне пускаться в путешествия, Грегорей, надо к вечному стойлу прибиваться. Навсегда уже.

– Ну, смотри, Афроим. Наше дело – предложить, твое – отказаться. Осторожнее только будь – на дорогах ныне разные люди встречаются.

Афроим вновь приподнял над головой шапчонку.

– Спасибо за предупреждение. Учту!

Военврач Ольга Петровна Шакина стала в бригаде своим человеком, ей подчинили не только перевязочный отряд, но и ветеринарную службу. Не было бойца, который не знал бы ее в лицо… Но хоть и находилась она в бригаде, а Котовского по-прежнему видела редко: война ведь – дело суетное и непредсказуемое.

Поскольку бригада в последние дни и недели действовала самостоятельно, в отрыве от сорок первой дивизии и дивизии Якира (да и отношения у комбрига с начдивом Якиром были не самыми добрыми), то Григорий Иванович с радостью встретил приказ, пришедший в штаб к Юцевичу, о преобразовании Второй кавалерийской бригады в Отдельную.

– Такую новость даже стаканом хорошего вина отметить не грех! – Котовский не удержался, потер руки.

Это сейчас он стал иногда за ужином пропускать пару-тройку стопок крепкой самогонки или «монопольки», а раньше обходился только вином.

Юцевич критически глянул на мощную фигуру комбрига: при такой комплекции одного стакана мало будет, и двух стаканов мало… Это все равно что слону дробина. Вино надо отмерять четвертями.

На несколько дней котовцы застряли в городе Ананьеве, – соответственно, задержку эту можно было считать плановой: бригада должна была принять пополнение. Как всегда – разношерстное, наряженное в лохмотья, клоунское, несерьезное, но все равно это пополнение было боевым, и тех, кто не был бойцом, предстояло сделать таковым. В будущих схватках все пооботрутся, приладятся друг к другу, станут единым целым. Люди получат оружие, а воинский прикид – то бишь наряд, одежда… Одежда – это дело наживное, времени много не займет, особенно сейчас, когда бригада берет много трофеев. В том числе и вещевых. Обеспечить новобранцев штанами, например, можно любыми – такими штанами, которых даже в махновских частях нет, вот ведь как. Не говоря уже о френчах, о папахах и длиннополых кавалерийских шинелях.

Вечером Котовский собрал командиров, – и не только их, а и всех, кто был близок ему, с кем он грыз землю и лед, купался в мерзлой воде на переправах, горел в полыхающей степи и совершал стокилометровые переходы по скользким зимним дорогам, стараясь догнать удирающего противника. Это были люди, которых Котовский будет помнить до последних дней своей жизни.

В большом купеческом доме, в центральном зале был накрыт стол. Особых разносолов на нем не было. Дымящаяся картошка, капуста в вилках и россыпью, соленые, тугие, вкусно хрустящие на зубах огурцы, яблоки свежие, – купцы умели сохранять их до весны, – и яблоки моченые, жареное мясо, посыпанное душистым, также жаренным на сковороде чесноком, порезанным мелкими дольками свежий пшеничный хлеб и несколько двухлитровых бутылей самогона.

Комбриг лично встретил каждого гостя и проводил за стол, а когда все собрались, занял место во главе и сказал:

– Друзья, все вы знаете нашего славного врача Ольгу Петровну Шакину. – Он наклонился к Ольге Петровне, обнял ее за плечи и сообщил: – Мы решили стать мужем и женой. С нынешнего дня.

Стол, поначалу стихший, даже оробевший немного, мгновенно взорвался:

– Ур-ра-а-а!

Так Григорий Иванович и Ольга Петровна стали мужем и женой.

В тот вечер просидели за столом допоздна, много говорили, смеялись, пели песни – русские, молдавские, украинские, вспоминали родные места и близких людей…

Давно они так раскованно, тепло, тесно не сидели. И вообще давно не собирались в единый круг, не ощущали столь тесную душевную близость друг к другу, к людям, находящимся рядом, не заглядывали в прошлое и не говорили о настоящем… Хорошо им было.

На окраине Ананьева тем временем раздалась мелкая трескотня выстрелов, через полминуты разгорелся настоящий бой, и Котовский послал Семена Горелого, также находившегося у него в гостях, узнать, что происходит.

Горелый вернулся через пятнадцать минут, сунул шапку в карман бекеши.

– Белые уходят, – сообщил он запыхавшимся голосом, будто совершил изнурительную пробежку по темным городским улицам, – прорываются к границе. Около тысячи человек. Говорят, что командует ими сам Стессель.

Полковник Стессель возглавлял большую группировку, сидевшую в Одессе, часть этой группировки была отсечена красными и ринулась к румынской границе. Пройти отступающие хотели кратким путем – через Ананьев. Но не получилось – столкнулись с боевым охранением, на помощь охранению штаб послал два эскадрона котовцев…

– Есть пленные, – сообщил Горелый, – офицеры… Довольно говорливые.

– Разберемся, – сказал Котовский, хотя и подосадовал: надо же, настроение испортили. Вот пакостники!

В окнах дома уже чернела ночь, заглядывала внутрь, высматривала что-то, завидовала людям, сидевшим в тепле, ежилась, стонала, скрипела снегом и вновь всматривалась в окна. Как хотелось, чтобы все ночи – и эта, и все последующие были мирными, тихими, чтобы люди могли уснуть спокойно и спать, сколько хотят, и просыпаться, когда хотят, а не внезапно – от грохота пулеметных очередей или взрыва близко всадившегося в землю снаряда.

Видя, что строй напитков, красовавшихся на столе, здорово поредел, Семен Горелый принес еще две двухлитровые бутыли самогона, – самогон был качественный, сваренный немцами-колонистами, а немцы, как было известно котовцам, продукт готовили обычно первоклассный.

Стол снова затянул песню, на этот раз знаменитую, про стонущий Днепр. Когда переключились на казачьи песни, Котовский тронул Ольгу Петровну за плечо:

– Пойду подышу немного свежим воздухом.

Стрельба стихла, небо приподнялось, немного очистилось, потемнело, словно бы с него соскребли грязный налет, обнажились редкие звезды, источающие мертвенный тускловатый свет.

За спиной с тихим скребущим звуком отворилась дверь, Котовский, не оборачиваясь, понял: Оля. Спросил негромко, охрипшим от песен голосом:

– Что, в доме душновато стало?

– Есть такое.

Котовский поднял голову:

– Смотри, а звезд на небе ныне светит много меньше, чем в пору нашей молодости. Или мне это только кажется?

– Выела Гражданская война.

– Да-а… Ребят поубивало бессчетное количество…

Котовский обнял жену, притянул к себе. Неожиданно услышал, как бьется ее сердце.

– А ведь там, в вышине, и наши две звезды находятся. Кто знает, что с ними будет?

Шакина улыбнулась и медленно покачала головой: что случится завтра, не знает никто, ни один предсказатель, ни один шаман, – все предположения будут очень расплывчаты. И вообще на войне день нынешний ценится больше, чем день завтрашний, поэтому солдаты в день завтрашний вообще не заглядывают. Чтобы не расстраиваться.

А сегодня они вместе, Котовский и Шакина, и если судьба окажется милостива к ним, они будут вместе всегда, всю жизнь. Григорий Иванович еще раз глянул на звезды и проговорил голосом неожиданно задумчивым и отрешенным, не связанным с событиями сегодняшними, кроме последнего – солдатской свадьбы его и врача Ольги Шакиной, про себя размышляя о том, что мир звезд все-таки тесно связан с судьбами людей и влияет на их жизнь очень существенно, и теорема эта не требует доказательств:

– Знать бы, что день грядущий нам готовит…

– А может быть и хорошо, что мы этого не знаем… – едва приметно, в себя произнесла Ольга Петровна.

Котовский услышал ее, разобрал все слова, произнесенные женой, и не сдержался, улыбнулся. Шакина в темноте не увидела его улыбки, но почувствовала ее. Он наклонил к Ольге Петровне голову:

– Может быть, действительно хорошо, что мы этого не знаем… Ты права.

Вдруг далеко-далеко, в пугающей выси неба одна из звезд вспыхнула зеленым огнем, засветилась, – вначале она горела тускло, еле-еле, потом свет ее усилился, и звезда понеслась вниз, набирая в движении и скорость, и яркость… Кто знает, может, это была звезда Котовского?

Котовский проводил ее внезапно заслезившимися от напряжения глазами (а возможно, и не от напряжения – от чего-то еще, кто сейчас это узнает?) проводил до самой земли. Звезда летела долго и сгорела, оставив после себя могильную черноту, когда находилась уже очень низко, ниже звезды просто не летают…

В душе должна была возникнуть печаль, но печали не было, – жизнь ведь продолжалась. Была она полна и светлых сторон, и затемненных, глухих, таких глухих, что их даже прощупать было нельзя.

Но сейчас они с Ольгой Петровной находились на светлой стороне…

Примечания

1

Слово «одеколон» в ту пору писалось именно так (авт.).

2

Ака́тник (устар.) – место, поросшее акациями.

3

Глутка – сахарная головка.

Content

Валерий Поволяев
Звезда атамана

Примечания