Валерий Поволяев

Горькая жизнь

Знак информационной продукции 12+

© Поволяев В. Д., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

* * *

Китаеву часто снился голодный, холодный, насквозь, до костей, промерзший, изуродованный чужими снарядами Ленинград. В Ленинграде Китаев пережил то, чего, наверное, мало кому доводится пережить – блокаду.

Даже во сне, когда он видит двух или трех исхудалых, похожих на тени женщин, волокущих за собою санки с трупом, чтобы оставить тело дорогого человека на площадке, откуда его солдатский грузовик – старенькая, с надрывным голосом полуторка – увезет на кладбище, в братскую могилу, Китаеву делается плохо – начинает замирать, тормозить свой бег сердце и становится трудно дышать. По коже ползут колючие мурашки, он их ощущает даже во сне, ворочается на жесткой вытертой подстилке.

Просыпаться нельзя, нужно еще чуть поспать, поднакопить силенок, иначе на тяжелой работе не выжить, поскольку в шесть часов утра у входа в барак загромыхает железный лемех, по которому, целя в самый низ звонкого бока, ударят обломком старого коленчатого вала, изъятого из раскуроченного мотора «Уралзиса», возившего охранников, и тогда о сне можно будет только мечтать.

Сон переместится в разряд воспоминаний.

Поэтому приходилось досматривать жуткие блокадные видения, видеть серый, шевелящийся под напором мороза снег, серое небо, серые разбитые улицы, которые были завалены сугробами, а расчистить их у людей не хватало сил, так что судьба у улиц была одна – быть грязными, забитыми мусором, льдом, снегом до весны, а там солнце пригреет, приберет, помоет улицы, приведет в порядок и весь мусор с талой водой сбросит в каналы.

Выжить в Ленинграде многим помогали бытотряды, – их создавали при райкомах комсомола, – в первую, самую лютую блокадную зиму они хоронили мертвых, во вторую подсобляли ослабшим – носили воду, хлеб, топили железные печушки-времянки, затыкали пробоины, оставленные снарядами. В третью зиму блокада уже была прорвана.

Китаев сам был бойцом бытотряда, каждый вечер отчитывался за свою работу, писал секретарю райкома донесение – спас столько-то человек… И преувеличения в этом не было – на счету бойцов бытотрядов ежедневно оказывались десятки, а то и сотни спасенных людей, в основном, старых.

Дом, где жили Китаевы, постепенно вымирал – от голода, от холода, от ран. По опустевшим квартирам гулял ветер, углы стен промерзали насквозь. Когда допекали морозы и обогреваться было нечем, из пустых квартир этих волокли все, что могло гореть – книги, мебель, тряпки, портьеры; выколупывали паркет, срубали двери… Страшно было. Даже на фронте не было так страшно, как в городе.

Семья Китаевых дружила с другой семьей – Голубевых, живших через стенку, хотя и в соседнем подъезде – несмотря на разные подъезды, стенка у них была общей. Голубевых было трое – мать Екатерина Сергеевна, ученый человек, известный в городе исследователь морских течений, в том числе и балтийских, сын Трофим, пошедший по стопам покойного отца и ставший железнодорожником, и жена Трофима Вера, работавшая в обувной промышленности, в управлении и, видать, бывшая там приметным лицом – всегда щеголяла в новых модных туфлях, сшитых по заказу в экспериментальном цехе обувной фабрики «Скороход». И ей было, чем щеголять, – на достойных ножках «скороходовские» туфли смотрелись не хуже итальянских. Была Вера Голубева броской блондинкой с искристыми глазами и чувственным ртом. Многие считали, что Трофиму она не пара, хотя сам Трофим так не считал.

В конце января сорок второго года, в самую мучительную пору, когда от голода, кажется, уже вымер весь Ленинград, в дверь квартиры Китаевых раздался стук. Сам Володя Китаев, согнувшись в три погибели над хлипкой жактовской печушкой, жарил блинчики из горчичного порошка. Никаких других продуктов в доме не было, только горчичный порошок, да и тот Володина мама достала случайно. Блинчики из него получались, естественно, никакие, но если пару дней порошок повымачивать, постоянно меняя воду, то часть горечи из него уйдет и тогда можно будет лепить блинчики. Чтобы блинчики не подгорали, опытные блокадники жарили их на воде, либо машинном масле.

У Китаевых было немного масла – перед войной купили целую поллитровку, чтобы смазывать ножную швейную машинку, – у Голубевых был знатный «Зингер» – теперь это масло пригодилось для других целей. Сегодня Володя жарил на нем горчичные блинчики. Сизый чад хлопьями плавал по кухне. Мать, конечно, пожарила бы лучше, но она, ослабшая окончательно, лежала на постели и не поднималась.

Поначалу Китаев стука не услышал – сам слаб был и почти оглох на оба уха, а потом услыхал и, поморщившись недовольно – слишком уж от важного дела его отрывали, – пошел открывать дверь.

На пороге стояла Вера Голубева, опухшая, с серым лицом и тусклыми, словно бы погасшими глазами.

Китаев поклонился ей:

– Здравствуйте, Вера!

– Я пришла попрощаться, – тихим, лишенным всякого выражения голосом произнесла соседка. – Екатерина Сергеевна и Трофим умерли…

– Господи! – невольно вырвалось у Китаева.

– Их больше нет, – у Веры дернулась голова, будто ее пробил электрический ток, – тела я отвезла на кладбище, – в горле у Веры что-то булькнуло. Это были слезы.

– Господи! – вновь вырвалось у Китаева.

– Квартиру я забила досками, чтобы никто не забрался. Ежели что, присмотрите за ней, пожалуйста.

– Присмотрим обязательно, – тут голос у Китаева сорвался, что-то с ним произошло, он не мог больше говорить – слишком ошеломляющей была новость о смерти соседей.

Впрочем, в блокадном Питере, как на фронте, человек, узнавая о чьей-то смерти, почти ничего не ощущает… Линия фронта проходила совсем рядом с городскими кварталами, до окопов можно было добираться на трамвае – прямо на передовую ходил вагон, соблюдал расписание. В Ленинграде со смертью были также хорошо знакомы, как и на Пулковских высотах, и на Невском пятачке, и на Ладоге, и среди проломов во льду «дороги жизни»…

Немцы обстреливали Ленинград по одиннадцать часов в сутки, снарядов не жалели, но от голода людей все равно погибало больше, чем от обстрелов.

– Как же так, как же так? – у Китаева прорезался зажатый голос, – немного отпустило, – собственно, это даже не голос был, а шепот, незнакомый, какой-то дребезжащий, ржавый, – Екатерина Сергеевна и Трофим умерли, а мы и не знали.

– Ничего не поделаешь, – пожала плечами Вера. – Это жизнь.

– Это не жизнь, а смерть, – поправил ее Китаев.

Когда Вера ушла, уже не хотелось ни есть, ни блинчики жарить – Китаевым овладело странное, знакомое многим голодным людям равнодушие, когда ничего не хочется, ничто не привлекает внимание, весь мир, все предметы вместе с воздухом бывают окрашены только в один цвет – серый, – и человек ничего не ощущает, даже боли.

Несколько минут Китаев соображал, сообщать больной, ослабевшей от голода матери о смерти соседей или нет, и в конце концов решил не сообщать – пусть вначале поднимется на ноги, а там видно будет. Подцепил плоской деревянной лопаткой несколько блинчиков, скинул их в тарелку, проковылял в соседнюю комнату.

– Мам, поешь, – протянул тарелку исхудавшей, со светлыми проваленными глазами матери. – Сейчас кипяток будет готов… Поешь.

– Кто приходил? – неожиданно спросила мать. Китаеву казалось, что мать так же, как и он, от голода ничего не слышит, но мать засекла приход соседки.

– Вера приходила, – неохотно сообщил он.

– Чего хотела?

– Да я, собственно, так ни шута и не понял, – попробовал схитрить Китаев, но мать подняла правую руку, пошевелила синеватым холодным пальцем из стороны в сторону.

– Не ври, Володя, – сказала. – Ты не умеешь это делать.

– Да не вру я, мам.

– Врешь. Умерла Екатерина Сергеевна, а ты от меня решил это скрыть. Зачем? – голос у матери был спокойным, сухим, ничто в нем не выдавало особого волнения.

– Мам, у тебя чего, прорезался слух?

– Он у меня и не пропадал.

Китаев согнул неловким крючком палец, показал его матери:

– Загибаешь, мама. Слух у тебя пропадал, но сейчас восстановился. А чтобы он не пропал у тебя снова, съешь пару блинцов.

Мать вдавилась головой в подушку, в горле у нее возник и тут же исчез слезный взрыд.

– Жалко Катю, – произнесла она сухо, бесплотно как-то, – жалко Трофима, – во рту у нее снова возник и исчез взрыд. – Значит, Вера осталась одна… – над лицом матери появился легкий парок, несколько мгновений повисел неподвижно, затем неторопливо растаял. – Куда она направилась, не сказала?

– Сказала. К родственникам. Больше ей деваться некуда.

Мать закрыла глаза, давая понять, что на дальнейший разговор у нее нет сил.

– Мам, ты съешь блинчик, – попросил Китаев, – хотя бы один.

– Не могу, – мать открыла один глаз, тусклый, измученный. Второй глаз не открывался, он залип, – слишком уж они горькие, эти деликатесы.

– Других, мам, нету, – Китаев вздохнул. Мать все время держалась, вела себя мужественно, не жаловалась, стоически переносила и голод, и холод, но вот сейчас, когда заболела, что-то в ней надломилось – начала капризничать. – Чтобы было не так горько, тебе подарок, – Китаев сунул руку в карман и достал кусочек сахара.

Маленький, темный, казавшийся запыленным кусочек сахара. От удивления у матери открылся второй, залипший глаз.

– Держи, мам, – Китаев сунул ей сахар в жесткую, заскорузлую руку, – сейчас я тебе кипятка дам. Только съешь хотя бы пару блинцов, пожалуйста.

Мать согласно кивнула. Сахар ей не помог – на втором блинчике она споткнулась. Пожаловалась:

– Они не только горькие, но и керосином пахнут.

– Это, мам, от машинного масла. Больше жарить не на чем, – голос Китаева был тих и терпелив, исполнен сочувствия – он боялся, что мать умрет. Ей бы сейчас чего-нибудь мясного, котлетку, а еще лучше – пару котлет, и за котлетами, конечно, можно было пойти на рынок, но…

На рынок ходить было опасно – там разные усатые старухи с раздобревшими лицами торговали мясными изделиями… Из человечины.

Семья из соседнего дома купила десяток котлет, – точнее, выменяла их на перстень с сапфиром, – и в одной из котлеток обнаружила человеческий ноготь.

На Пискаревском кладбище дежурит специальный патруль, останавливает всех, кто выходит с кладбища с сумками. Если в сумке обнаруживает мясо – расстреливает без суда и следствия, без всякого разбирательства. Говорят, таков приказ самого Жданова.

– Поешь, мам, – терпеливо упрашивал Китаев, но мать отказывалась, двигала по подушке головой и плотно стискивала губы.

В голоде такое случается: наступает момент, когда человеку не хочется есть, ему кажется, что он сыт, любая пища, которая попадает в поле зрения, не нравится… Наступил такой момент и у матери.

– Не капризничай, мам, – просил Китаев, но мать еще крепче сжимала рот и на просьбы сына не реагировала.

Китаев расстроился, заморгал часто – был готов заплакать, молил Бога, чтобы мать не умирала, потянула еще немного. И Бог услышал мольбу человека – наутро мать приподнялась на постели, огляделась. Китаев опустил ноги с кровати, окунаясь в утренний холод, как в кипяток, навис над ожившей матерью:

– Тебе плохо?

В дрожащем сером воздухе лицо матери расплывалось, опухшие щеки беспомощно висели, будто ошмотья, подглазья тоже висели… Раньше Китаев даже предположить не мог, что от голода человек может полнеть, – оказывается, может. Впрочем, нездоровая полнота эта называлась опуханием. Сам Китаев, например, боялся заглянуть в зеркало и увидеть там вместо себя незнакомого человека.

– Не поднимайся, мам, – попросил он.

– Мне уже лучше, – сказала мать.

Ей действительно сделалось лучше: те блинчики, от которых она упрямо отказывалась вчера и которые ей тщательно сберегал Китаев, сегодня пошли, что называется, влёт – мать съела их с удовольствием.

Дело пошло на поправку. Видать, имелся кое-какой запас в истощенном организме, раз у матери появилось второе дыхание, а вот Китаев чувствовал себя хуже, чем вчера, много хуже.

На следующее утро уже не сын ухаживал за матерью, а мать за сыном – взяла ведро с привязанной к дужке веревкой и пошла на улицу за снегом.

– Аккуратнее, мама, – просипел ей вслед Китаев, – не поскользнись.

Если бы имелись силы, неплохо было бы сходить за водой на Неву – слишком уж дерет горло пресная снеговая вода, в ней нет никакого вкуса, от живой речной воды она отличается разительно, – но сил не было, поэтому приходилось приносить в дом снег и растапливать его.

Мать приподняла руку – поняла, мол, – и исчезла за дверью.

С делом этим она справилась успешно – принесла ведро снега с верхом, притоптанным ладонью, чтобы не рассыпался, умело разожгла колченогую железную печушку, кинув в нее десяток паркетин, выломанных в опустевшей квартире, расположенной этажом выше, и когда в нутре печки затанцевало, звонко защелкало, заухало пламя, поставила ведро на прогнутую прямоугольную спину «отопительного прибора».

– Молодец, мама, – едва слышно прошептал Китаев. – За это ставят пять баллов.

Где-то далеко, плохо слышная отсюда, из квартиры, завыла сирена, а в круглой, склеенной из плотной черной бумаги радиотрансляционной тарелке также кто-то ожил, и через несколько секунд послышался бесстрастный размеренный звук метронома.

Когда выли сирены, в Ленинграде ожидали немецких самолетов – прорвались, значит, гады к городу. Когда же начинал работать метроном – готовились к обстрелу: фрицы, выпив кофе, надевали на лапы двухпалые рукавицы и вставали к орудиям.

Обстреливали они Питер методично, долго, но обстрелы были менее противны, чем налеты бомбовозов. По вою снаряда всегда можно было понять, куда он направляется, какого калибра и вообще, твой он или нет, а вот авиационная бомба – существо непредсказуемое, никто никогда не определит, где она упадет. Китаев прислушался к метроному, свернулся, как в детстве, калачиком, – метроном и вой сирены означали, что город будут и снарядами обстреливать, и бомбить с самолетов, все одновременно.

Вскоре послышались взрывы. Раздались они недалеко, кварталах в трех от дома Китаевых, но ни мать, ни сын не обратили на них никакого внимания: к смерти Ленинград привык.

Через несколько часов и сирена прекратила выть, и метроном утих – наступал тяжелый, давящий зимний вечер…

Спустя два дня мать, сидевшая у печушки в расслабленной позе, неожиданно вскинулась, лицо у нее напряглось и она, сопротивляясь некой странной догадке, возникшей в мозгу, неверяще покачала головой.

– Не могу ничего понять, – пожаловалась она сыну. – У меня что, галлюцинации начались?

– Ты чего, мам, – сын обеспокоенно приподнялся на постели, – чего случилось?

– Мне кажется, в квартире наших соседей, у Голубевых, кто-то находится. Или это галлюцинации? Но как галлюцинации могли пробраться сквозь стенку, а?

– Не знаю, – неуверенно отозвался сын, – надо послушать.

Хоть и проходили звуки через стенку едва приметно – их почти не было, а Китаев все-таки сумел различить слабый кашель и глухой, очень далекий стук – на пол что-то упало… Китаев позвал мать.

– Мам, там действительно кто-то есть.

– А я о чем говорю?

– Что делать?

– Надо посмотреть, что там происходит. Пойду…

– Я с тобой.

– Не вздумай! Не поднимайся, лежи!

– Нет, мам, одну тебя я не отпущу. А вдруг там грабители? – Китаев ощутил, как по телу у него поползла колючая сыпь, ему сделалось холодно – ну словно бы кто-то напихал под одеяло льда и несколько кусков прилипли к груди и животу. Он с шипеньем втянул в себя воздух.

– Господи, Володя, у Голубевых же нечего брать… Как и у нас – тоже нечего брать. Ни мы, ни они не имеем ни фамильных драгоценностей, ни золота в монетах, ни бриллиантов в шкатулках… Надо все-таки посмотреть, что там происходит.

– Погоди, мам, – Китаев, сипя, спустил на пол ноги в носках, в которые были заправлены штанины старых шевиотовых брюк. – Я с тобой.

– Не поднимайся, лежи, – мать протестующе выставила перед собой руку, через полминуты опустила – поняла, что сына не остановить, он обязательно пойдет с ней, как бы худо себя ни чувствовал.

Дверь квартиры Голубевых была заколочена досками, доски никто не трогал, площадка перед квартирой была покрыта белой изморозью…

– Померещилось мне, – постояв немного перед дверью, произнесла мать. – Тут никого нет. Слуховые галлюцинации.

– У двоих не могут быть слуховые галлюцинации, – просипел Китаев. – Если и могут быть, то только у одного. Я тоже слышал звуки в этой квартире. Кашель и стук.

– Выходит, тут кто-то есть?

– Есть. Квартиру надо взламывать – посмотреть, что в ней происходит.

Легко сказать – взламывать, да трудно это сделать: Китаев едва стоял на ногах, мать тоже – любой ветерок мог сшибить с ног. Но тем не менее доски с двери отрывать надо…

Они все-таки справились с этой тяжелой задачей, два полуживых человека, Володя Китаев и его мать, сняли доски, а когда открыли дверь, в лицо им ударил запах гнили и испражнений.

В большой комнате, на кроватях, лежали двое – слава Богу, живые – Екатерина Сергеевна и ее сын Трофим. Ни встать с кроватей, ни ходить они не могли, лежали тихо, лишь изредка переговаривались шепотом, экономили силы и безропотно ожидали конца.

Вот к какой смерти приговорила их жена Трофима Верка.

Она заколотила дверь, чтобы никто не заходил в квартиру, не выламывал паркет, не топил им свою печку, не отдирал от стен обои, чтобы разжечь огонь. По разумению Верки, и муж ее Трофим, и свекровь были уже не жильцы, и им в принципе все равно, что будет с ними потом – похоронят их в общей яме на Пискаревском кладбище, либо они высохнут, превратятся в мумии здесь… А большая квартира эта по юридическому праву останется за Веркой, и она будет ею владеть.

У Китаева при виде двух мучеников подогнулись ноги, и он опустился на пол. Расслабленно всхлипнул. Ходили Голубевы под себя, вставать уже не могли, поэтому квартира и была наполнена таким тяжелым гнилостным духом.

Отдышавшись немного, Китаев подполз к печушке и, распахнув дверцу, побросал внутрь остатки нескольких реек, оторванных от какого-то хлипкого забора, потом минут пять, не меньше, пристраивал деревянные обломки в печном нутре, выкладывая из них домик, который мог бы загореться, поскольку спички в блокадном Ленинграде были товаром более дорогим, чем топливо.

Под домик Китаев подложил пару листков, выдранных из книжки, валявшихся тут же, на полу, также свернул их умело и только потом достал из кармана большую спичечную гребенку. Спички в осажденном городе делали в виде гребенок – брали плоскую деревяшку-дощечку и делали в ней надпилы почти до основания. Оставляли лишь немного, чтобы каждый зуб этой диковинной гребенки мог держаться, а верхушки окунали в расплавленную серу. Вот такими спичками пользовались ленинградцы. Зажигались спички просто – запалить можно было, просто чиркнув серной головкой по подошве-терке. Раздавалось шипение, потом треск, затем возникало рыжеватое теплое пламя. Китаев вытянул из кармана пальто спичечную гребенку, отломил один зубец. Прошло еще немного времени и в печушке заиграло бойкое пламя.

Именно в эту минуту заключенный номер 56342-58 Китаев всегда просыпался, дальше дело не заходило – ну словно бы обрывалась пленка, либо на видении пламени заклинивало некий аппарат, находившийся в его организме, – просыпался от того, что ему было и холодно, и голодно, а дежурный зек что было силы колотил по опустевшему за ночь питьевому ведру и вопил во всю глотку:

– Подъем, славяне!

Их барак, проходивший в лагерных документах под номером четыре, был политический, тут сидели люди, осужденные по пятьдесят восьмой статье. В бараке уголовников дежурный до слова «славяне» никогда бы не додумался, не произнес бы его, там в ходу были другие слова. И темы разговоров, и ссоры, и песни были другие – все другое.

Китаев дернулся, приподнялся на старом ссохшемся матрасе и тут же опустил голову на серую грязную подушку: хотелось спать, очень хотелось – несмотря на то, что он проснулся сам – выплыл из сна за несколько мгновений до крика, недовольный тем, что сон оборвался. В ту же секунду получил легкого тумака от своего земляка, ленинградца Егорунина, в прошлом старшего лейтенанта фронтовой разведки, награжденного тремя орденами Красной Звезды.

Редко кто в наземных войсках бывал награжден тремя орденами Красной Звезды. Один, два – это еще куда ни шло, а вот три – это была большая редкость; плюс ко всему, у старлея были и другие ордена – Отечественной войны первой степени и совсем уж удивительная награда – орден Богдана Хмельницкого второй степени, а также две серебряные медали, приравненные в солдатском мире к орденам – «За отвагу».

Заслуженный, в общем, был человек – старший лейтенант Саня Егорунин.

– Подъем, братишка! – бодро просипел земляк.

Пребывал в их бараке еще один ленинградец – ученый человек Сташевский, преподававший до войны в университете марксизм-ленинизм, но очень уж он был зашоренный, Маркса почитал выше Бога, и это Китаеву не нравилось. А уж что касается Егорунина, то тот при упоминании фамилии Сташевского делал небрежный взмах рукой: обреченный это человек… Марксист!

Казалось бы, им, трем землякам, надо было держаться вместе, подсоблять друг другу, но Сташевский, считавший свою телегу больше и важнее, чем телеги двух других ленинградцев, все время отъезжал в сторону, старался находиться на горке, козырял знаниями своими, грамотностью, бывшим своим университетским положением, искал в бараке ровню себе – искал, но не находил. Не везло Сташевскому.

Хотя, – тут не грех повториться, – весь четвертый барак объединяла одна статья Уголовного кодекса, общая для всех, – пятьдесят восьмая. Осужденных по этой статье называли по-разному – и суками, и предателями, и политиками, и фашистами, и контриками, и фраерами законтренными, – но Сташевский ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим себя не причислял.

Получив второй тумак от бывшего старлея Егорунина, Китаев, ощущая, как внутри у него все скрипит, устало, разлаженно сбросил с нар вниз ноги, потряс головой резко, по-птичьи, вышибая из себя сонную одурь, словно пыль, поднялся…

– Всем на перекличку! – послышался вопль – это в барак к «политикам» заглянул один из уголовников. Только они могут реветь, как кастрированные верблюды, больше никто.

– Эван как! – воскликнул Егорунин. – Что-то граждане начальники спешат сегодня, даже умыться не дали.

– На работе умоешься, – фыркнул Христинин, свой же брат-фронтовик, успешно штурмовавший Берлин и видевший обгорелые трупы Гитлера и его невенчанной жены Евы Браун. Лейтенант Христинин командовал взводом в отдельном саперном батальоне и знал, чем отличается порох от марганцовки и как поведет себя фольксштурмовец, если в задницу ему вставить фауст-патрон, а затем нажать на спуск.

Был Христинин человеком жестким и одновременно веселым, он словно был начинен некой брызжущей легкой злостью, которую из него не смогли вытравить ни фронт, ни лагерь. Попал он в кутузку после Парада Победы, на котором присутствовал в качестве «вспомогательной единицы», как считал он сам – помогал бригаде, обслуживавшей сводную колонну родного фронта. И допомогался.

Вечером, когда закончились послепарадные хлопоты, на радостях хорошо нагрузились, опорожнив небольшой компанией четыре бутылки «красноголовой» – водки, запечатанной сургучом цвета выгоревшего на солнце знамени, Христинин поспорил со старшиной вспомогательной команды… Поспорили на тему скользкую: старшина утверждал, что товарищ Сталин прилетал в Берлин во время штурма германской столицы, чтобы все увидеть своими глазами, Христинин же, напротив, заявлял, что Верховный Главнокомандующий в действующих войсках бывал редко – не царское это дело…

В результате утром, когда бывший командир саперного взвода отмокал, засовывая собственную голову под струю воды, бодро хлеставшую из пожарного крана, за ним пришли.

Старшина оказался тем человеком, с которым Христинину меньше всего хотелось связываться… Но не уберегся он, не вычислил сексота – секретного сотрудника. В результате – пятьдесят восьмая статья.

Причем, ясно как Божий день, что статья будет иметь продолжение: когда Христинин отсидит положенный срок, отмеренный судом, ему отмерят новый.

«Кум» из канцелярии – специальный оперативник – этим уже занимается. Бывший сапер это знал, но не унывал – проводить в лагерях всю жизнь он не собирался. В конце концов он улетит отсюда на метле либо верхом на печной трубе, уплывет на кирпиче вверх по Оби, которая не так уж далеко от лагеря и протекает, или же специально изучит шахтное дело и зароется в землю, выберется наружу где-нибудь около Тюмени. Хотя «около Тюмени» вряд ли, до этого города – не менее тысячи километров, слишком много махать кайлом придется.

День выдался хмурый, с прогнувшимся дырявым небом, с которого на землю сыпалась противная холодная мокредь.

Перед бараком ходил, похлопывая плеткой по голенищу сапога, «кум» – тощий, похожий на петуха хмельного либо попугая, мужик с мятыми погонами на кителе, известный тем, что ему очень нравилось выстраивать бывших фронтовиков в послушную шеренгу и выступать перед ними с «лекциями, прочищающими мозги», как говорил он сам.

– После моих лекций даже Гитлер отказался бы от своих идей и пошел бы копать канавы на ячменных полях Баварии, – довольно складно вещал «кум», красуясь перед заключенными.

Опасное заявление. Когда-нибудь ему наступят каблуком на хвост, чтобы не ходил по лезвию ножа.

Нос у «кума» был действительно попугайский – огромный, дугой, такие носы в России – штука редкая, и походку оперативник имел попугайскую – нервную, подпрыгивающую.

– Сегодня из лагеря выходим с вещами, – прокаркал «кум» мрачно, – до поздней осени, до конца октября мы сюда не вернемся, понятно? – «кум» пропрыгал вдоль строя. – Все лето вы будете работать на благо нашей великой страны, понятно? Чтобы народ наш жил счастливо. Понятно, фашистское отродье, или нет?

Сам «кум» на фронте не был, фашистов видел только в кино, на кителе у него красовалась колодка лишь одной медали – трудовой, которую выдавали всем, кто работал в тылу, в том числе и охранникам лагерей. Перетрудившийся «кум» много дней провел в дежурствах на караульной вышке, зубами от холода настучался вдоволь. В результате челюсти ему заменили на искусственные, а за профессиональное бдение на работе, за нюх и умение носить автомат ППШ на плече в торжественной обстановке вручили заветную награду…

Христинин, весело и зло улыбаясь, стиснул зубы. Китаев догадывался, что сейчас у бывшего сапера роится в голове, какие мысли бродят и какие слова готовы соскочить с языка, восхищался им.

– Не слышу ответа! – Попугай вздернул голову и повысил голос. – Совсем обнаглели, гитлеровцы!

На погонах у «кума» поблескивала одна-единственная звездочка. При одном просвете для оперативника этого явно было недостаточно, тем более, что младшему лейтенанту этому было уже не двадцать и не двадцать пять лет, а много больше… Да и «кумовья» в других лагерях были старшими лейтенантами, капитанами и даже майорами. Этому же повышение, видать, не светило – не хватало грамотешки. Зато имелась хватка.

Впрочем, качество это, именуемое хваткой, в Управлении лагерей приветствовалось даже больше, чем образование.

Один из стоявших в шеренге зеков переступил с ноги на ногу, следом раздался короткий вскрик и справа послышалось сиплое, словно бы сплющенное тяжестью:

– Понятно.

Зеки четвертого барака, стоявшие в шеренге, неодобрительно переглянулись – никто из них явно не хотел отвечать на вопросы «кума», но вот один все-таки не сдержался, сдал… Жаль, что ему не успели зажать рот.

– То-то же, – удовлетворенно произнес «кум» и прошелся вдоль шеренги. М-да, походка у него была такая, будто он хромал на обе ноги сразу.

– Завтрака не будет, – каким-то не своим, внезапно сделавшимся ликующим голосом объявил «кум», – перекус сделаем в пути. А потом, ежели вы, фашисты, не пожрете один денек, Родине от этого только польза будет – больше еды сохранится и меньше говна останется на обочине дороги, по которой вы пойдете. Понятно?

На этот раз каркающее «Понятно?» «кума» осталось без ответа. «Кум» распахнул было рот, чтобы произнести очередную фразу насчет «потерявших всякий стыд фашистов», но Христинин точно уловил, что будет дальше и сделал заключение:

– Все, цыпленок сдох!

– На сборы – десять минут, – прокаркал «кум» и, отойдя в сторону, сел на скамейку. Из-под рукава кителя выпростал циферблат больших часов, нацепленных на модный лаковый ремешок, и демонстративно постучал пальцем по стеклу: время, мол, пошло…

В общем, кто успел, тот и съел, а кто не успел… В этих рядах оказаться не хотелось, и Китаев бегом бросился в барак.

Выступили через десять минут – часы у «кума» шли точно. «Куму» подвели верховую лошадь – гнедого мерина, неуютно чувствовавшего себя под кавалерийским седлом. Оперативник неловко вскарабкался на него, просунул носки сапог в стремена, поправил на плечах погоны и победно, придирчивым оком глянул на длинную колонну заключенных.

Увиденное удовлетворило его, и «кум» указующим движением послал в пространство правую руку:

– Вперед!

Поселок, считавшийся лагерным центром, обходили по обводной дороге, чтобы, не дай Бог, не накидать на улицы, где жили старшие офицеры, вшей. А вши так вгрызлись в телогрейки, прикипели к швам, что сами становились тканью, нитками, частью одежды, строчками и пуговицами, некоторых из них надо было выцарапывать гвоздями, иначе не взять. Другие же, наоборот, любили путешествия и совершали, как блохи, полуметровые прыжки.

Улицы поселка были нарядные, ухоженные. Оставшиеся здесь на поселение зеки буквально языком вылизывали каждую доску тротуара, каждый камень, вдавленный в земляную плоть проезжей части, мокрыми тряпками обмахивали мусорные урны и перила на всяком более-менее командном крыльце.

Имелись в поселке и свои удобства: здесь работал профессиональный театр – из зеков-актеров, были магазины с добротными товарами для офицерского состава, куда «куму», кстати, тоже была открыта дорога, – ателье, прачечная, дом культуры, где по два раза на день крутили фильмы, мастерская по пошиву сапог – обычных штатских бареток тут, увы, не производили; ресторан с вечнозелеными пальмами, чьи огромные, блестящие, будто бы отлакированные листья были истырканы дырами, оставленными горящими сигаретами, – почему-то старший комсостав любил это дело больше, чем пирожки с повидлом – не надо никаких пирожков, дай лучше возможность пару дырок в листьях прожечь, и так далее. Словом, здесь протекала жизнь, которая была совершенно неведома «фашистам», бредущим в колонне четвертого барака.

И многим из них этой жизни уже не увидеть никогда. Не дано!

– Жаль, – привычно воскликнул Христинин, – не удалось поселковое начальство наградить двумя десятками отборных вшей, которых я для них приготовил специально. – Засмеялся, на ходу хлопнул ладонями по коленям, изображая плясовой ритм.

– Ничего, и на нашей улице будет играть барабан, – не выдержал, отозвался на христининские слова Егорунин, – вот увидите…

В чем, в чем, а в этом Китаев не сомневался.

Вдоль пыльной, полной канав дороги росли чахлые, с грубыми коричневыми стволами березки, которые хотя и зазеленели уже, но ожить пока не ожили – это было еще впереди. Серая пыль опушкой обмахрила края листьев, кое-где перекрасила и сами березки – те, которые стояли подальше от дороги, – шевелящимся тонким слоем укладывалась на траву, на метелки тощих кустов, обметивших обе обочины. Даже куропатки, обычно нарядные, белые, и те стали серыми от пыли.

Пыль медленным густым столбом поднималась за колонной и долго висела в воздухе, роилась, словно туча гнуса, никак не желала стекать вниз, на землю.

«Кум» иногда приподнимался в седле и острым полководческим взором окидывал колонну, выкрикивал гортанно и трескуче:

– Подтянись!

Иногда на обочинах возникали низкорослые белесые цветы, которые гнездились кучно, тянулись к солнцу своими небольшими, жаждущими света головками, разворачивались вместе с ним – то ли ромашки это были, то ли подснежники, то ли еще какая-нибудь ерунда – этого в колонне никто не знал. Зекам хотелось кинуться к этим неказистым цветам, сорвать хотя бы один, прижать к лицу, к губам, к груди – ведь это были цветы воли, свободы, на лагерной земле они не росли.

На командные вскрики «кума» колонна почти не реагировала, больше реагировала на тумаки охраны, вооруженной автоматами, – охрана, в отличие от «кума», топала на своих двоих, так же маялась, сшибала себе каблуки, как и заключенные, и так же вопросительно поглядывала на железнодорожные рельсы, проложенные метрах в двадцати от грунтовой дороги и двигавшиеся с ней параллельно.

Недалеко от того места, где оборвутся рельсы, им придется разбивать лагерь, – там будет и отдых, и сон, и подарки от охраны: удары прикладами по горбу.

Охранниками в их лагере были в основном малограмотные парни с угреватыми лицами, в большинстве своем с четырехклассным образованием, мобилизованные на вологодской и архангелогородской землях, довольно робкие и одновременно грубые, боявшиеся городских улиц.

В армию их забирали из деревень, из глухих мест, – делали это специально, рассчитывая, что ежели чего случится, люди эти будут стрелять по зекам не раздумывая. Так оно, собственно, и было. Неподалеку от Китаева, который шел в крайнем ряду, топал один такой вологодский, с потным лицом, с носом в виде картофелины и плоским, как у налима лицом. На ходу охранник бухтел, и всуе, и втуне поминал «проклятых фашистов», бесцветными, но очень зоркими глазами своими цеплялся за зеков, выискивая, кого бы огреть прикладом автомата.

На вопрос «За что?» выдавал один и тот же ответ: «Чтоб не мерзнул».

Китаев случайно услышал его фамилию – услышал и запомнил: Житнухин. Бесцветная, невыразительная, очень непонятная, внесенная в метрику, похоже, с ошибкой. Впрочем, как известно, фамилии себе люди не выбирают, их дают родители, независимо от того, согласны с этим младенцы или нет. Четких, с учетом русской грамматики, правописания, фамилий в России мало, может быть, даже почти нет. Встречаются они редко и корневая система их состоит из имен. Иванов, Петров, Симонов, Венедиктов. Так, во всяком случае, казалось Китаеву. Хотя специалистом по этой части он был, конечно, невеликим.

Его собственная фамилия – Китаев – тоже неверная, искаженная, с ошибкой. Правильнее, наверное, будет Китайцев, а не Китаев – от слова «китаец». Можно предположить, что фамилия его возникла от названия огромной восточной страны, от слова «Китай», но фамилии, образованные от частей света, стран, в России не встречаются… Нет у нас ни Европовых, ни Азиевых, ни Франциевых, ни Мадагаскаровых. Есть Французовы – от слова «француз», есть Чеховы – от слова «чех», есть Болгарины – от слова «болгарин», есть Коряковы – от слова «коряк», есть Евреевы – от слова «еврей». Все эти фамилии Китаев встречал. Попадались они и в мирной жизни, попадались и на фронте. Господи, что только не приходит в голову, когда бредешь по пыльной неровной дороге, глядя в затылок зеку, едва волокущему ноги перед тобой, какие только мысли не возникают в пустой, лишенной мозгов – все выела каторга, лагеря – черепушке!

Вологодец с искаженной фамилией шел в трех метрах от Китаева, умело подладил свой шаг под шаг колонны и продолжал зло поглядывать на зековский строй.

И автомат свой он держал не как другие конвоиры – за плечами, – повесил его на грудь: был готов в любую секунду выстрелить. Китаев вздохнул: от такого человека можно ожидать чего угодно – порода известная.

Через полтора часа «кум» в очередной раз привстал в седле, огляделся неторопливо и объявил:

– Пятнадцать минут – отдых. Прямо в колонне, на дороге. Можно сесть.

Про то, что «кум» обещал завтрак в пути, он уже забыл – не будет никакого завтрака. Колонна остановилась.

– А как же насчет перекуса? – поинтересовался Христинин. – Обещан же!

– Обещанного, говорят, два года ждут, – «кум» не выдержал, хохотнул, находился в настроении. – Когда привезут, я тебе скажу. – И добавил тоном, неожиданно сделавшимся зловещим: – Персонально.

Несколько человек, не раздумывая, уселись на землю – перемолотую, умятую другими ногами, колесами машин и повозок, где-то сухую, трескучую, словно бы заряженную электричеством, где-то, особенно в низинах – влажную, даже топкую, поскольку грунтовые воды в этих краях подступают к поверхности земли и дорога во многих местах темнеет мокрыми пятнами.

Колонна собралась длинная, заключенных было много. Одним достались сухие, вполне приемлемые места, другим – такие, что не сядешь. А если сядешь, то встанешь с мокрой куриной задницей.

Китаеву досталось сухое место, более того, даже камешек какой-то словно бы специально обозначился, проклюнулся на поверхность, Китаев на него и присел, вытянул гудящие ноги.

«Кум» той порою слез с лошади, достал из мешка, притороченного к седлу, кусок хлеба и кусок темной вяленой оленины, несколько стеблей лука и, поглядывая на голодную колонну, впился зубами в мясо, замычал довольно – оленину завялили недавно, блюдо было свежее, хлеб – утренней выпечки, почти теплый, лук тоже был сорван с грядки утром… Сидевшие на дороге зеки смотрели на «кума» не отрываясь – хотелось есть.

Конвоиры, не выпуская из рук автоматов, тоже занялись перекусом: у кого что было с собою, тот тем и довольствовался.

– Вот сука, – просипел Егорунин, отвернулся в сторону, чтобы не видеть самодовольного, азартно жующего «кума». – На фронте он более двух дней не прожил бы.

Это Китаев знал – сам наблюдал такие вещи: после прорыва Ленинградом блокады он попал на фронт, немного там подкормился, пришел в себя и был направлен тянуть лямку в матушку-пехоту. Поскольку блокада оставила на нем след – во время голода люди худели, превращались в щепки, в неудобно состыкованные костяшки, на которых старой изношенной тряпкой висит кожа, большой лохмот ее, то в щепку, накрытую тряпкой, превратился и Китаев.

Рост его замедлился, он как был телосложением своим мальчишкой, так мальчишкой и остался (не телосложение это было, а теловычитание) – такое происходило едва ли не со всеми ленинградцами, перенесшими блокаду в подростковом возрасте. Поэтому худенького, ловкого, верткого Китаева перевели в разведку… Бродя по немецким тылам, он вполне сходил за мальчишку, собирающего милостыню. Результаты его походов за ту линию фронта всегда были хорошими, он один мог сделать столько, сколько делала полновесно укомплектованная разведгруппа из трех или четырех человек.

Житнухин перекусывал стоя, даже присесть не захотел. В одной руке держал кусок сала, присланный из вологодской глубинки, в другой – полкраюхи хлеба, звучно работал ртом. Китаев ощутил, как от этого звука у него затяжно заныл желудок.

После блокадной голодухи ему все время хотелось есть, всегда, даже если он вылезал из-за стола с полно набитым желудком и в него больше не могло уже вместиться ни крошки – некуда. С годами это чувство не притуплялось, скорее наоборот – становилось сильнее. Он отвернулся от конвоира – пусть себе жрет…

Правда, подавиться может, но это дело личное, конвоирово, если подавится, то зеки не будут в этом виноваты.

Ровно через пятнадцать минут «кум» вытер губы газетой, огляделся неторопливо и скомандовал:

– Колонна – шагом марш!

Житнухин не растерялся, огрел прикладом двух замешкавшихся зеков – те даже взвизгнули от боли и в строй буквально впрыгнули. Чего только не происходит во время тупых переходов по замызганной проселочной дороге, на чем только не застревают мысли… Когда голова занята чем-нибудь, идти бывает легче.

На фронте Китаев был награжден орденом Славы третьей степени и медалью «За отвагу» – самой почетной солдатской наградой, гордился ею не менее ордена. Был представлен и к двум другим наградам, но угодил в госпиталь, так что наверняка бродят его ордена из полка в полк, ищут своего хозяина.

И не найдут, поскольку Китаеву не дано их получить, да и прежние награды у него изъяли – так решил трибунал. Тот же трибунал упрятал бывшего разведчика в места не столь отдаленные на целых пять лет. Этим дело, как предполагал Китаев, не ограничится – к пяти годам, уже почти проведенным в лагере (скоро – финишная ленточка), явно прибавятся еще пять, такие же каторжные, а потом, если он будет жив – еще…

Голова у Китаева дернулась в такт шагам и, тяжелая, наполненная болью, опустилась на грудь. Сердце сдавила обида. С обидой и болью надо было бороться. Китаев всосал сквозь зубы воздух, поводил языком во рту, словно бы счистил боль, – выдохнул.

Больше всего было жаль мать – она и так много хватила в пору блокады, заглянула даже на тот свет, но Всевышний распорядился вернуть ее назад.

Как она там, жива или нет, у кого узнать? Переписка Китаеву была запрещена. И еще один человечек находится в Ленинграде, о котором Китаеву хотелось что-нибудь узнать – Ирка, Ира, Иришка… Ирина Самсонова, если официально. Китаев познакомился с ней, когда получил на фронте отпуск и прикатил в Ленинград. Познакомился на набережной, напротив Эрмитажа – Ира сидела на парапете и зубрила тексты из какой-то мудреной книжки – готовилась поступать в технологический институт. Иногда вскидывала голову, задумчиво вглядывалась в свинцовую воду Невы, улыбалась чему-то своему, только ей ведомому и вновь углублялась в книгу. Китаев не знал, с какой стороны можно к ней подъехать – слишком уж девушка была погружена в процесс чтения, но все-таки изловчился, подъехал…

Наверное, орден ему помог – сиял на его гимнастерке так же призывно и лихо, как, наверное, сияют только звезды Героев Советского Союза. В результате Ира отложила книгу, и они пошли гулять по набережной Невы, затем заглянули в Летний сад. Там ели мороженое – вкус его Китаев ощущает до сих пор, хотя вон сколько времени прошло с той встречи – четыре с лишним года… Впрочем, на фронте он совсем забыл, что есть такая сладкая штука, как мороженое.

Несмотря на частые встречи с бравым солдатом с орденом на груди, отвлекавшего от наук абитуриентку, Ира Самсонова поступила в институт…

Где она сейчас, Ира Самсонова, тоненькая девочка с чистым лицом и большими серыми глазами, что сейчас поделывает и ждет ли его? Вряд ли ждет и вряд ли захочет связать свою судьбу с человеком и вообще с людьми, которых «кум», брезгливо отклячивая нижнюю губу, называет фашистами, берлинскими недобитками, гитлеровцами и так далее. Китаев стиснул зубы.

Слезная боль полоснула его по сердцу, но очень быстро прошла – Китаев научился справляться с такой болью.

Качаясь в колонне в такт движению, кося глаза на автомат Житнухина, Китаев отметил, что башмаки, славная обувка зековская, стучат по земле, как твердые подошвы ладных офицерских сапог, рождают в душе бравую мелодию – несмотря ни на что рождают, вот ведь как… У Китаева на глазах проступила влага. На ходу он стер ее грязным кулаком.

Обеденный привал «кум» сделал через три часа – усадил колонну на дорогу, велел отдыхать, сам же занялся продуктовым мешком – раздернул горловину, достал из неглубокого, но вместительного нутра кулек с пирожками.

Пирожки жена приготовила двух видов: с повидлом и капустой, внешне они ничем не отличались друг от друга, «кума» это разозлило и он обругал жену:

– Вот сука!

Наугад он выбрал пирожок с капустой, решил начать с него трапезу, но когда надкусил, то изо рта у «кума» потекла сладкая сливовая начинка, прилипла к подбородку.

Обманутый едок еще раз выругал жену:

– Вот с-сука! – посмотрел на надкушенный пирожок, поморщился недовольно и зашвырнул его в большой запыленный куст.

Сразу несколько зеков, сидевших на дороге, вскочили, чтобы кинуться за лакомой вещью. В то же мгновение, пресекая любую попытку выйти за пределы дороги, клацнули затворы нескольких автоматов.

– Наза-ад! – выкрикнул, наливаясь кровью, Житнухин. Лицо у него мгновенно сделалось свекольно-ярким. Житнухин вскинул перед собою автомат, осталось только надавить пальцем на спусковой крючок.

Вскочившие было зеки поспешно шлепнулись на дорогу, взбили облако пыли. «Кум» ухмыльнулся, достал из своей торбы второй пирожок. На этот раз он угадал – пирожок был начинен капустой. То самое, что он хотел…

Распахнул «кум» рот пошире и всадил в пирожок зубы. Сладкие пирожки – это еда на закуску, а вот пирожки с капустой да с луком, сдобренным мелко накрошенными куриными яйцами, – то самое, что надо. «Кум» не удержался, растянул набитый едой рот в улыбке, широко растянул, так что из него начала сыпаться еда… Влажная жеванина, да прямо на китель… «Некультурственно!»

Сидевшие в Гулаге по-разному называли таких людей, как «кум». Можно составить целый словарь (и наверняка такой словарь уже составлен где-нибудь в лагерных глубинах) – и «фюрерами», и «табунщиками», и «вертухаями», и «хаблом», и «утюгами», и «железными носами», и «браминами», и «мордюками», и «пупкарями», и «судаками», и «тремя сбоку», и «цилерщиками», и «кандюками»… Список можно продолжать долго. Конечно, всех прозвищ Китаев не знал, но как человек любопытный, наученный разведкой все запоминать, даже самые неприметные мелочи, знал очень многое.

Через пятнадцать минут «кум» насытился, вохровцы-охранники – тоже, и колонна голодных зеков была поднята на ноги.

– Потерпите, господа гитлеровцы, – подбодрил заключенных «кум». – Бог терпел и вам велел. Завтракать будете вечером, когда придем на место. Вперед!

Колонна, стеная, притопывая башмаками, плюясь, двинулась дальше.

На севере, от станции Чум, а еще точнее, – от Воркуты было начато строительство новой железной дороги, чтобы пустить ее на восток, к Салехарду, а затем еще дальше – к Надыму. Решение такое – вполне дальновидное, хозяйское, нужное для страны, было принято самим Сталиным.

На Северном Урале геологи разведали нешуточные запасы цветных металлов, в том числе и золота, и черного металла, как в ту пору называли железо, и угля. Во многих местах болота были покрыты радужными бензиновыми разводами – это означало, что откуда-то из-под земли, из-под болотной бездони, богато населенной нечистой силой, на поверхность просачивается нефть… Значит, здесь есть и нефть, ее только надо найти.

Ну а кроме нефти – несметь всего иного: марганец, хром, цинк, медь, свинец, бокситы, фосфориты, бариты. Все это было очень нужно измученной войной стране, хозяйство которой за годы с сорок первого по сорок пятый было опрокинуто и лежало сейчас на боку. Возникло огромное количество дыр, которые надо было спешно латать. На все это не всегда хватало времени, но не время было главным – не хватало материалов.

Чтобы подобраться к северным богатствам, нужно было построить толковую, очень качественную железную дорогу. Без нее ни хромиты, ни железную руду, ни цинк с медью не вывезти.

Вспомогательная железная дорога имелась, с трудом проложенная, среди болот и мерзлотных линз, – до Воркуты. В шахтерскую Воркуту можно было попасть прямо из Москвы, с Ярославского вокзала, но дороги этой было недостаточно даже для того, чтобы подступиться к месторождениям, не говоря уже о том, чтобы взять их.

Нужна была специальная ветка, которая уходила бы в сторону от главной воркутинской трассы на восток; если смотреть на карту, то вправо. Сталин так и указал это направление – вправо!

Нашел на карте одинокую белую точку, обозначавшую станцию, ткнул в нее торцом толстого красного карандаша и прочертил невидимую линию вдоль берега Северного Ледовитого океана.

– Ведем дорогу сюда, – сказал вождь.

Одинокой белой точкой оказалась станция Абезь. И хотя Сталин не настаивал, чтобы дорогу вели именно от Абези, начало свое она взяла на этой станции. Были созданы две гигантских зековских стройки: одна шла с запада на восток и имела номер 501, другая шла из-за Оби, с востока на запад и получила номер 503. Их так и называли: пятьсот первая стройка и пятьсот третья.

И Китаев, и Егорунин, и Христинин, и большинство из тех, кто находился рядом с ними, хватили всего под завязку в лагерях, рассредоточенных в окрестностях Абези. Иногда зеков без особой нужды перебрасывали из одного лагеря в другой, хотя были они возведены по кальке и ничем не различались. Разница, вполне возможно, была только в том, что в одном лагере «кумовья» подобрались подобрее, попокладистее, не обзывали честно воевавших фронтовиков фашистами и не пускали в ход кулаки и приклады, в другом же, наоборот, не стеснялись ни в выражениях, ни в действиях. Других отличий не было.

Каждый лагерь – это тридцать – тридцать пять наскоро, иногда даже временно, на месяц-два построенных бараков, но, как известно, ничего не бывает более постоянного, чем временно возведенные строения. Число зеков в каждом лагере – внушительное, часто – более пяти тысяч человек.

В бараке обычно стояли две печки, сваренные из железных бочек. Топили их так, что с потолка лился частый, как июльские ливни, дождь, очень вонючий, а углы барака, низы стенок бывали покрыты снежной махрой. Там даже стоять было нельзя – можно застыть, обратиться в лед, рубаха примерзала к спине, а во рту хрумкал лед.

Каждый лагерь, как и всякая тюрьма, имел свой «фирменный» запах, очень часто тяжелый, тошнотный, способный вышибить из глаз слезы. Длина у стандартного барака – немалая, пятьдесят метров, двух печек было явно недостаточно. В барак, заставленный двухъярусными нарами, способно набиться до пятисот человек, а иногда и больше…

В сырую пору, типичную для севера, люди в барак приходили мокрые, пропитанные дождем либо снегом насквозь, растапливали печки, пробовали сушиться, но ничего из этого не получалось – с потолка начинал лить искусственный дождь, а в углах скапливался мороз. Утром зеки в непросохшей одежде выскакивали из барака на утреннюю перекличку, а потом уходили на работу в лес.

Каждый день умирали люди, иногда по нескольку человек на барак. С мертвыми не церемонились, хватали за ноги, за руки и волокли к отдельному сараю, где трупы складывали в штабеля. Китаев, несмотря на то, что в блокаду видел сотни трупов, видел их и на фронте, к трупному сараю старался не подходить – его мутило.

Особенно плохо было, когда среди трупов оказывались женщины, иногда – совсем юные девчонки, лет восемнадцати, не больше, с посиневшими запавшими лицами, с заостренными носами. Одна такая девушка запомнилась особенно.

Она умудрилась сохранить в лагере свои волосы.

Все зечки волосы свои стригут коротко, чтобы вшам не было за что зацепиться, да и обходиться с короткими волосами проще – в суп не лезут. Туго повязывают на головы косынки, держат, как они говорят в таких случаях, «шевелюру в кулаке». Мертвая же девушка, лежавшая около трупного сарая, попала в лагерь, видать, недавно, волосы по-тюремному не остригла, сберегла либо просто не успела обрезать… И рассыпалась тугая золотистая грива широко, накрыла синие лица других покойников. У Китаева сердце защемило так сильно, что он чуть не заплакал. И сидят-то девчонки в северных лагерях ни за что, сроки получают, по свидетельству бывалых людей, «за колоски».

На каждом колхозном поле после уборки хлеба обязательно остаются несрезанные колоски – не попавшие под серп, под косу-литовку, под мотовило и режущий инструмент комбайна. Поскольку послевоенная пора разносолами не отличалась, то каждая пайка хлеба находилась на счету, учитывалась, люди устремлялись на убранные поля за колосками – не пропадать же несрезанному добру, из колосков пшеницы или ржи можно испечь буханку хлеба. Этих людей ловили – собирать колоски была запрещено, это – привилегия государства. Получали задержанные – в основном, молодые люди, девчонки, только что окончившие школу, – тюремный срок: от пяти до семи лет.

Если колосков набиралось много – например, мешок, – могли получить двенадцать лет. Могли даже дать пятнадцать лет – все зависело от судьи и прокурора.

Даже за опоздание на работу давали срок – пять лет.

Проклятое время! При всем том Китаев был уверен, что Сталин в жестокости этого времени не был виноват совершенно, виноваты другие люди, которые докладывали вождю лживые факты, правду скрывали, и Верховный Главнокомандующий был совершенно не в курсе того, что на самом деле происходило в правоохранительной системе.

Иногда зеки совершали из лагерей побеги… Женщины, например, никогда в них не участвовали. Да и мужчины долго сомневались, стоит затеваться или нет, скребли пальцами затылки, решая шекспировский вопрос: бежать или не бежать?

Зимой тут стоит мороз такой, что во рту смерзаются зубы, а летом нет никакого спасения от гнуса. Гнус – мелкая колючая мошка, способная человека сгрызть живьем, набивается ее в огромных пространствах столько, что всякий светлый день становится серым, воздух дрожит, шевелится от мошки, будто живой, по плотности он напоминает студень – страшнее гнуса в Приполярье нет ничего… Страшнее может быть только другая мошка, более зубастая.

Удачных побегов здесь практически не было, это – закон для северных широт. В южных зонах, где-нибудь в Таганроге или даже в городе Владимире, – сколько угодно, а тут – нет. Беглеца гнус либо загрызет до смерти и выпьет из него кровь, либо загонит в трясину, в грязную вонючую бездонь, и от человека не останется даже малых следов, либо волки схарчат его на закате одного из недобрых осенних дней и запьют болотной водицей – в общем, у всех беглецов, если они примут решение пожить еще немного на белом свете, останется одно – вернуться назад, в лагерь. А уж там как карта распределится на начальственном столе: при плохом раскладе расстреляют, при хорошем – за побег увеличат срок пребывания в лагере либо заставят на обед есть колючую проволоку. В общем, все будет зависеть от того, с какой ноги начальник встанет утром – с левой или с правой.

Автомобильных дорог здесь почти нет. Если есть, то очень короткие, дальше не пускают болота с их бездонной трясиной. Есть еще железная дорога, ведущая в Воркуту, но она одна – узкая, уязвимая, каждый метр ее находится под присмотром вохровских глаз, каждый сантиметр пристрелян из винтовок.

А женщин в суровых здешних лагерях сидит очень много, и большинство из них определили за колючую проволоку буквально ни за что. Встречаются такие, которые за кражу катушки ниток получили восемь лет, если не за нитки, то за метровый отрезок ситца, засунутый в сумку, чтобы крохотной дочке сшить платье – девчушку не во что было одеть. В результате – те же восемь лет.

Китаев видел таких женщин в лесу, на заготовках. Норма на двух обессилевших несчастных девчонок – пять кубометров. Та самая норма, которую не все мужики могут выполнить: из пяти кубов можно соорудить хороший дом.

Хочется помочь таким девчонкам, и многие мужики-зеки помогли бы им, а нельзя – мордастый вохровец, какой-нибудь Житнухин тут же огреет прикладом, врежет по спине так, что только кости захрумкают, затрещат, застонут, а потом еще долго будут помнить вохровский приклад. Так что помогать нельзя, можно только молиться за бедных женщин, и те, кто умеет молиться – молятся.

Хотя земля здешняя – проклятая. Молись не молись – все едино: молитвы не помогут, слишком сильное наложено проклятие.

За день колонна голодных зеков смогла отшагать восемнадцать километров. Ни одного человека не было потеряно, и «кум» этим обстоятельством был доволен. На ночь будущих строителей железной дороги определили в загон, сооруженный из колючей проволоки, по углам загона поставили дежурных пулеметчиков: «кум» посчитал, что у зеков может возникнуть соблазн убежать – ветер воли вскружит любую, даже дубовую голову, вскипятит любые мозги – слишком уж велика тяга у людей к свободе. Особенно у зеков четвертого барака, «политиков», прошедших фронт, знающих, чем пахнет кровь, – звери эти, как считал «кум», умеют убивать «венцы природы» одним пальцем и при случае умением этим могут воспользоваться.

Здесь, в загоне, колонну и покормили – привезли несколько бачков холодной «шрапнели» – перловой каши, сваренной еще два дня назад, а в мешках – хлеб. Каждому выдали по двести пятьдесят граммов хлеба. Мало, очень мало, но «кум» бодрым, каким-то заливающимся, будто у весенней птицы голосом пообещал, что утром будет новый подвоз еды, каждый получит свое сполна, в том числе и то, что недодали.

Следом за колонной фашистов, как стало известно из лагерного «радио», шли еще три колонны, сформированные из уголовников, – они отстали от колонны «кума» и были определены на ночевку в другие проволочные загоны. Соответственно у них осела и большая часть еды – уголовники получили по полной пайке.

Один из «политиков» – Китаев слышал, что в прошлом он командовал полком и воевал под Прагой даже после девятого мая: эсэсовские части сопротивлялись до конца месяца, – подошел к «куму» и спросил:

– Добавка будет, гражданин начальник? Не то после целого дня голодухи нам не выдержать…

– Будет добавка, – пообещал «кум», – обязательно будет, – похлопал рукой по кобуре тяжелого пистолета, висевшего у него на поясе. – Девять граммов каждому, кто захочет наесться от пуза. – «Кум» оскорбительно захохотал, собственная шутка ему показалась удачной. В следующий миг увидев, что бывший комполка не уходит и, возможно, будет требовать чего-нибудь еще, прохрипел яростно:

– Пошел вон отсюда, фашист!

Зек, пристально глядя на «кума», только головой покачал укоризненно – был он старше младшего лейтенанта лет на двадцать, голова его уже стала белой от седины; «куму» такая непочтительность не понравилась и он без размаха, коротко и умело, ударил бывшего комполка кулаком в живот, в самый низ груди – солнечное сплетение всегда было у человека очень уязвимой, болезненной точкой.

Комполка охнул, согнулся едва ли не пополам, втыкаясь лицом в собственные колени, показал «куму» незащищенную шею, и тот не удержался от соблазна, всадил кулак в эту шею. Комполка ткнулся седой головой в землю.

– Еще кто-нибудь хочет добавки? – зычным напрягшимся голосом поинтересовался «кум», выпрямился горделиво, будто историческая личность, взобравшаяся на пьедестал памятника.

Зеки – вчерашние фронтовики, сидя на земле, мрачно смотрели на «кума», сплевывали себе под ноги. Егорунин попробовал дернуться, вскочить, но сидевший рядом с ним Китаев ухватил за полу телогрейки, осадил.

– Ты чего, сдурел? – просипел он едва слышно. – Тебя сейчас же насадят на автоматную очередь. Как мясо на шампур.

– Верно, – Егорунин повесил голову, желваки на его щеках напряглись, сделались железными.

Комполка тем временем оторвал голову от земли, сплюнул кровь, натекшую в рот.

– А тебе, фашист, чего надо было, а? Ты чего, против ветра ссать решил? Чего поднялся-то? – «кум», сопровождаемый Житнухиным, подошел к Егорунину, встал в стойку, чтобы удобнее было бить. – А? – глаза у «кума» сделались белыми, ничего хорошего это не предвещало. – А?

– Камень под задницу попал, вот и пришлось приподняться, – прохрипел в ответ Егорунин.

– Фашист – он и есть фашист, ничто его не перевоспитает, – «кум» оттянул правую ногу и ударил Егорунина; увидев, что зек пытается прикрыть бока локтями, чтобы от ударов не пострадали ребра, разозлился и ударил бывшего старлея еще раз. – Гитлер капут!

Вскоре на проволочный загон, освещенный по углам кострами, чтобы были видны заключенные, опустился нездоровый холодный сон. Даже охранникам, привыкшим ко всякому, искренне ненавидевшим зеков, иногда делалось не по себе. Люди лежали на влажной земле, лишь кое-где прикрытой ветками, травой, положив под голову свои жалкие манатки, дергались в воющем комарином мареве, в тучах гнуса, вскрикивали, просили помощи, звали в атаку, стонали, выли протяжно, задушенно, просыпались и, усталые, выжатые до основания, отупевшие, тут же засыпали вновь.

Страшно становилось охранникам, ведь перед ними лежали фронтовики – опытные, умеющие бить врагов, обладающие приемами рукопашных схваток, которые могли скрутить вохровцев в несколько минут, поотнимать у них автоматы и, связав одной веревкой, расстелить рядком на жидкой, придавленной непогодой траве.

Вохровцы, зная, что с ними могут сделать фронтовики, не выпускали из рук оружия, жались друг к другу и тревожно поглядывали на стонущих, хрипящих, вскрикивающих, обессиленных людей. В глазах их был страх – они боялись зеков.

Утром колонна двинулась дальше – на восток, в прохладное розовое пространство, рябое от гнуса и комаров. Спасением от этих гадов был лишь встречный ветер, но он был слабым и часто, едва возникнув, угасал.

Колонне предстояло пройти еще восемнадцать километров. Там ее ожидал новый загон, который, в отличие от первого, надо было обустраивать – туда уже и лес подвезли, и две армейские кухни на автомобильных колесах, и сторожевые вышки установили. А вот что касается крыши над головой, то ее зеки должны были соорудить сами.

– По своему вкусу и способностям, – ухмылялся, трясясь в неудобном седле, «кум». – И чем быстрее вы, фашисты, это сделаете, тем меньше будете ночевать под открытым небом.

У лагерного начальства для будущих строителей сталинской железной дороги не нашлось даже старых рваных палаток, списанных из воинских частей, чтобы хоть на первых порах прикрыться от дождя и снега, – а снег, между прочим, здесь может запросто выпасть в середине лета, – от лютых, прошибающих до костей ветров и печного жара, способного опуститься на землю на следующий день после летнего снега.

Надо было держаться, жить и думать о завтрашнем дне, о том, как дотянуть до него, как сохранить себя на жалкой пайке хлеба в триста граммов и супе из ячневой крупы, заправленном несвежей рыбой.

Китаеву на память пришел лагерный сарай с мертвецами. Зимой к этому неказистому помещению подгоняли трактор с санями, замерзшие до каменной твердости тела складывали в сани – получалась приличная гора, – вывозили эту гору в карьер, там тела заваливал землей бульдозер – вечные квартиры здесь научились сооружать быстрее квартир временных.

Один из нарядчиков четвертого барака подсчитал, что в неделю трактор вывозил из лагеря, а могильщик-бульдозер закапывал около сотни человек. Люди, бывшие еще вчера живыми, имевшие имя и фамилию, родичей и свою судьбу, мечты и профессию, оказывались никем в безымянных могилах. Никто никогда уже не отыщет их. Так что жить надо было хотя бы ради того, чтобы не оказаться в безымянной могиле, чтобы на воле увидеть и обнять мать, своего брата, пропавшего на войне. Китаев не верил, что он погиб, считал, что старший брат жив. Выпить бы стопку водки за то, чтобы страшное былое никогда не повторилось. Китаев ощущал болезненно, как у него внутри, в глубине грудной клетки замирало, грозя в любую минуту остановиться, сердце и делалось трудно дышать.

Уставшая голодная колонна не могла даже стоять – очутившись за колючей проволокой, люди попадали на землю. Когда «кум» подал команду для переклички, один так и остался лежать на земле – тощий, с проваленным ртом, остроносый человек, одетый в рваную телогрейку.

«Кум» постоял около него несколько секунд, ухмыльнулся:

– Слабак! – Изогнувшись, постучал по сапогу плеткой, которую не снимал с руки – плетка ему нравилась, и, махнув ладонью, пошел пересчитывать зеков.

Так в лагере, в который определили не только четвертый барак, по и еще пять бараков, появился первый мертвец.

Мертвецов этих будет еще много, они начнут появляться в лагере каждый день, иногда по нескольку человек – слишком тяжела, непосильна оказалась стройка железной пороги, которой в будущем, по мнению вождя, предстояло состязаться с Северным морским путем. Слишком увязвимы оказались люди – их добивали болезни, холод, голод, охранники, время.

Строили дорогу не только «политики», строили и уголовники. Никто из тех, кто находился в северных лагерях и слышал когда-либо название главного поселения тех мест – Абезь, – не миновал этой географической точки, не остался в стороне от великой стройки – не дано было…

Лагерь, к которому был приписан четвертый барак, именовался почти по-комсомольски гордо – Лаггородок. Когда Китаев ранее слышал слово «городок», перед ним обязательно возникало небольшое уютное поселение, цветы в палисадниках, вишни и яблони за невысокими заборами, патефон, стоявший на подоконнике какого-нибудь дома. Музыка из распахнутого окна льется на всю улицу, люди слышат ее и довольно улыбаются, поскольку «легко на сердце от песни веселой», а воздух… воздух пропитан запахами свежего варенья, малосольных огурцов и жареной картошки… Вот это и есть городок.

А что имели они? Колючую проволоку, бараки, собранные из щитов, непролазную болотную грязь, в которой бесследно тонули плетеные маты, удвоенное количество пулеметов на вышках – на прежнем месте их было много меньше. Востроглазые фронтовики, привыкшие засекать всякие мелочи, немедленно отметили это для себя… Вдруг пригодится?

Свою часть Лаггородка колонна «кума» построила быстро. Правда, не без потерь – «политики» недосчитались восемнадцати человек.

Для умерших была вырыта большая яма – общая могила, одна на всех, – в сырую, с обваливающимися краями яму эту могло войти не менее пятисот покойников… Значит, предстояли еще потери.

Все дни, пока возводили бараки, Китаев пробовал в мыслях написать письмо матери. Но едва в мозгу возникали слова «Здравствуй, моя дорогая мама», как в висках возникал звон и на глаза наворачивались слезы. Чтобы глаза были сухими, надо было срочно стирать из памяти первые слова письма. Тогда и дышать делалось легче, и из височных впадин вытряхивался звон. Ну что за напасть и как с нею бороться?

Ночью из недостроенного лагеря пытался бежать один зек. Бдительный и расторопный охранник Житнухин задержал его и приволок в Лаггородок. Приволок едва живого – избитый зек уже не держался на ногах и плевался кровью.

Куда потом подевали этого зека, никто не знал, но зато другое стало известно всем: через неделю Житнухин получил на погоны две лычки – стал младшим сержантом.

– Пройдет еще немного времени, и этот человек станет «кумом», – пообещал Егорунин и растянул губы в невеселой улыбке.

– А образование? – Китаев вопросительно поскреб пальцами трескучий, в серой щетине подбородок. – Для того чтобы быть «кумом», надо наверняка чего-нибудь окончить… Хотя бы девять классов. У него же, как пить дать, ничего, кроме начального образования, нет.

– А что образование? – Егорунин вновь невесело усмехнулся. – Образование в этой среде определяется размером кулака. Чем больше кулак – тем выше образование…

– И тем круче интеллект, совершенно верно, – поддержал Егорунина Христинин, закашлялся – в здешней сырости все хвори, все кашли вылезают наружу, даже те, которые были давно залечены. – Самым образованным человеком на зоне считается «кум», который ударом кулака может сшибить с ног корову.

Китаев невольно рассмеялся – их «кум» с тощими лягушачьими мышцами и зеленым лицом для этой роли не годился – силенок у него хватало лишь на то, чтобы съесть две тарелки макарон и пяток котлет. Ах, котлеты, котлеты – домашние, мамины, тающие во рту… Вкус их остался далеко отсюда, в Ленинграде, в доблокадном времени и вряд ли уже когда вернется к Китаеву. Да и жива ли мама, Китаев не знал, и узнать не дано. Он ощутил, как у него нервно дернулось лицо, напряглись мышцы. Лицо дернулось вновь, на этот раз сильнее, плечи встряхнулись словно бы сами по себе, со швов телогрейки на землю посыпались крупные серые вши.

Вши в северных краях водятся жирные, неповоротливые, с картинными белыми лапками и темными пятнышками на крохотной голове. Когда их давишь, во все стороны летит противная жижка, может даже в глаза попасть, отмывать потом приходится.

Иногда ночью, когда вши кусаются особенно сильно, они возникают во сне – крупные, сочные, вызывающие тошноту и боль. Понятно даже несмышленому человеку: сколько Китаев ни будет жить, столько будет помнить лагерных вшей… Причем северные вши отличаются от южных. Южные не ту стать имеют – тощие, проворные, с одежды, если зацепятся, ни за что не соскользнут – удержатся, даже если грохнет девятибальное землетрясение… Северные вши не такие, хотя и те и другие кусаются одинаково люто.

Китаев отгреб сорвавшихся с телогрейки вшей в сторону, поставил на них ногу, подвигал подошвой, давя это вредное зубастое пшено. Поморщился от того, что глотку ему сдавили чьи-то невидимые пальцы. Китаева от этого сжима чуть не вывернуло наизнанку. Он прижал пальцы ко рту и присел на корточки. Подождал, когда пройдет тошнота.

Через несколько секунд его накрыла жесткая, четко очерченная тень. Китаев поднял голову: над ним стоял Житнухин. С автоматом, висящим на груди, будто у изваяния, только что сошедшего с памятника.

Ухмыльнувшись, Житнухин поправил на плечах новенькие красные погоны, в которые, чтобы они не коробились, не мялись, были вставлены фанерки, – вначале поправил левый погон, потом правый. Сделал это младший сержант Житнухин, не поворачивая головы, не кося взглядом на плечи – он колюче, в упор, непримиримо смотрел на Китаева.

«Во мне этот гад видит классового врага, – отметил про себя Китаев, – на спусковой крючок своего автомата нажмет с большим удовольствием».

Он почувствовал, как по спине, под телогрейкой, крапивно острекая кожу, потек противный холодок.

– Ну чего, фашист, – новоиспеченный сержант весело ухмыльнулся, – не знаешь разве, что когда перед тобою стоит начальство, нужно вытягиваться во фрунт и докладывать, кто ты и что ты? А?

Житнухин неторопливо стащил с себя автомат и неожиданно ловко, изо всей силы огрел Китаева прикладом. Удар пришелся в плечо, Китаев услышал, как внутри у него что-то хрустнуло, боль электрическим разрядом вспыхнула перед глазами, и он полетел на землю.

Впору бы закричать, застонать, но Китаев не издал ни звука.

– Поднимись и доложись, – вновь повесив автомат на шею, спокойно, даже как-то лениво проговорил Житнухин. – Ну!

Китаев молча, кривясь на один бок, будто подгнившее дерево, поднялся. Земля поползла у него из-под ног в сторону, он пошатнулся, чуть было не упал, но все же удержался. С трудом выпрямился.

– Ну! – прежним спокойным голосом потребовал Житнухин.

– Зека… заключенный номер пятьдесят шесть триста сорок два… тире пятьдесят восемь.

Прибавка «пятьдесят восемь» означала собачью политическую статью, дающую право всякому вольнонаемному, даже уборщице, вытряхивающей бумажки из урны в кабинете «кума», называть Китаева фашистом и гитлеровской сволочью.

– Повтори, – морщась и подергивая уголками рта, бесцветным тоном потребовал Житнухин. – Четко и громко, чтобы я услышал.

– Заключенный номер… – Китаев, стараясь, чтобы голос его не дрожал, не слабел сипло, повторил свой номер.

– Ладно, – ни с того ни с сего миролюбиво произнес Житнухин. – Смотри, мужик… Я тебя запомнил.

Что же младший сержант делает в зоне с автоматом? С автоматом надо находиться на сторожевой вышке, защищать заключенных, если на них нападут волки, совершать «чудеса героизма», дозволенные охранникам, но заходить в зону с оружием запрещено. А вдруг какой-нибудь ловкий зек отнимет ствол, и тогда будет беда – с автоматом можно много чего наделать. Да и самому вохровцу придется отвечать за утерю оружия – десять лет пребывания в лагере строгого режима точно будут обеспечены. Такое падение младший сержант вряд ли перенесет, это все равно, что с облака свалиться в муравьиную кучу.

То, что новоиспеченный сержант запомнил Китаева – плохо, очень плохо. Вохровец ведь станет преследовать его, в любую секунду может наградить зуботычиной, на которую Китаев не имеет права ответить или вообще вышелушить челюсти. Житнухин вообще может запросто выдавить его из жизни, переправить с этого света на тот.

– Эй, сержант! – неожиданно раздался требовательный голос.

Житнухин вскинулся было, но в следующий миг побито втянул голову в плечи: его окликал сам «кум».

«Кум», похлестывая прутиком по штанине, поманил к себе Житнухина пальцем и произнес повышенным тоном:

– Ко мне, сержант!

Покрутив головой обеспокоенно, будто на кадык ему давили все пуговицы гимнастерки сразу, Житнухин скосил глаза на Китаева и, проговорив тихо и бесцветно: «Ты мне еще попадешься, фашистская вонючка», потрусил к «куму». В трусце у Житнухина, как у мерина, громко екала селезенка.

– Кто вам позволил с оружием входить в зону? – тихим ласковым тоном поинтересовался «кум». Был он явно не в настроении: то ли домашних пирожков с луком и крошеными яйцами давно не пробовал, то ли сон худой увидел, то ли слишком крупный комар укусил его в тощее, твердое, словно бы вырезанное из фанеры ухо, и он страдал от временной глухоты – в общем, что-то произошло… – А, сержант?

Вид у «кума» был недобрый.

– Дык, товарищ младший лейтенант… – переступив с одной ноги на другую и виновато екнув селезенкой, Житнухин опустил голову, – Дык ведь сейчас будем конвоировать заключенных на строительство…

– Дык, – передразнил младшего сержанта «кум» и перешел на «ты» – в этом переходе Житнухин уже увидел некоторое послабление, – дык я у тебя не спрашиваю, что ты собираешься делать, а спрашиваю, кто тебе позволил войти в зону с оружием. Кто конкретно?

– Дык мы все с оружием…

– Все да не все, – поучающим философским тоном проговорил «кум». – На первый раз прощаю, – считай, что отделался словесным втыком. На второй… Второго раза не будет. Заруби это себе на носу, – и, понизив голос до шепота, «кум» просипел: – Вон из зоны, пока я тебя в рядовые не перевел!

Новоиспеченный сержант козырнул и, развернувшись неловко, поспешно потрусил к воротам, охраняемым пулеметчиком, только стоптанные каблуки сапог постучали по отвердевшей земле, да в такт стуку глухо и совсем немузыкально екала селезенка.

Через пятнадцать минут четвертый барак целиком, позевывая, почесываясь, кляня вшей, трусил по дороге к месту работы, на участок номер двенадцать.

Противно ныли комары, солнца не было видно – заслонил толстый слой облачной ваты, но, несмотря на сумеречь, было сухо и дождя, судя по всему, не предвиделось. Хотя кто знает, север – штука непредсказуемая, погода может измениться в ближайшие десять минут.

Вброд одолели мелкую холодную речушку, в которой плескались шустрые темные мальки.

– Харьюзная молодь, – с завистью в голосе проговорил Христинин, шедший в колонне рядом с Китаевым. – Многое бы я отдал сейчас, чтобы побывать на рыбалке. – Он с сипеньем втянул сквозь зубы воздух и помотал головой – вид у него был ошпаренный.

Свобода всегда ошпаривала и будет ошпаривать человека, потерявшего ее, – это закон. Собственно, Китаев подозревал, что у него вид тоже ошпаренный, ведь от одних только картин, пейзажей, «натюрмортов» свободы можно запросто грохнуться в обморок. Китаев отер кулаком неожиданно повлажневшие глаза…

За стройку взялись лихо, видать, распоряжение насчет этого поступило с самого верха, из Кремля, а может быть, распорядились даже еще выше…

Появилась новая техника, «зисы», выпущенные еще на Урале и приготовленные для фронта, но на фронт не попавшие, поскольку война закончилась, – попали сюда, на сталинскую стройку.

Водителями на «зисах» были вольные, набранные здесь же, на севере, – в Воркуте, в Инте. Среди шоферов были мужики и из Сыктывкара – пришли с фронта, а работы в городе нет… Пришлось вербоваться на стройку.

Работа была трудная, сложная, порою, кажется, вообще неодолимая – ну нельзя сквозь болото проложить железную дорогу – куда она пойдет? В преисподнюю? В никуда? Туда, куда не ходят поезда? Особенно сильно приходилось ломать голову вольнонаемным инженерам, когда попадалась мороженая земля… На дворе ведь лето, тепло, комарье правит бал, а земля твердая, как камень, поблескивает ледяными искрами, будто иголками.

Мерзлотные линзы силу имеют необыкновенную, железнодорожные рельсы легко скручивают в рогульки, шпалы разминают в мусор, в крошку без всякой натуги. Там, где можно было обойти мерзлотную линзу, не особо скривляя путь, инженеры обходили, там, где обойти было нельзя – мучились головной болью.

Силы на возводимую дорогу были брошены большие. Сюда, в комариную тундру, украшенную березовыми колками, поступала техника, без преувеличения, первоклассная – не только «зисы» с фронтового потока, но и немецкие грузовики, и вывезенные из Германии трактора, и наши родные «челябинцы» производства знаменитого 413, и бульдозеры, и дрезины для передвижения по рельсам, уже проложенным, и материал поступал – горы шпал, пропитанных вонючим черным креозотом; попадались даже партии шпал, пропитанных дегтем – креозота под рукой не оказалось, с поставками возникало напряжение, а люди спешили выполнить план, не подвести, вот и пускали в ход деготь. Появились и вагоны, и даже паровозы.

Были образованы три гигантские стройки, как слышал Китаев, – номерные зековские: пятьсот первая, пятьсот вторая, пятьсот третья… Заключенных нагнали на эти стройки – пшену негде упасть – зековская тьма, а не северная тундра.

Стройка, к которой приписали четвертый барак, числилась под номером пятьсот один, должна она была обеспечить возведение западного участка дороги, – и чем быстрее, тем лучше. Средний участок был закреплен за стройкой номер пятьсот два, и последний отрезок, восточный, прочерченный до самой Игарки – пятьсот третий.

Расстояние, которое зекам требовалось подмять под себя, укрепить, проложить шпалы и рельсы, было немаленькое – примерно полторы тысячи километров. Сколько же здесь будет положено народа, заранее не мог определить никто, ни один специалист, хотя одна закономерность была засечена точно: каждый день стройка брала мзду, брала гораздо больше, чем стационарные лагеря. Люди умирали как мухи. Была бы еда посытнее – умирали бы меньше. Говорят, что дальше будут кормить лучше, но когда наступит это пресловутое «дальше», не ведал никто. Многие от голода готовы были закрыть глаза и просить Бога, чтобы побыстрее забрал к себе…

Воркутинские эшелоны доставляли зеков, брошенных на подмогу с Большой земли, в Абезь, а оттуда по трассе – в лаггородки, под начало «кумов» и их помощников. Иногда новички прибывали в вагоне, который тянула дрезина, иногда на своих двоих, раз на раз не приходилось. В конце концов народу набилось на сталинской стройке столько, что для присмотра за ним не стало хватать вохровцев.

Говорят, почувствовав слабину в охране, наиболее дерзкие зеки уже пустились в бега. Происходило это в других лагерях, не в том, где находился Китаев. Китаев удивлялся: чтобы убежать отсюда, с севера, надо иметь не только длинные ноги, но и сытый желудок, и мозги в голове, и котомку с припасами, и хорошую топографическую карту, желательно, воинскую.

Участившиеся побеги озадачили начальство – чем же приструнить зеков, как держать их в узде, в повиновении? И тогда какой-то умник предложил из числа самих заключенных составить отряд «самообороны». Ведь не все же заключенные – отпетые фашисты, на которых пробы ставить негде, не все перед сном вместо басен Крылова читают «Майн кампф»! Среди них есть и такие, кто встал на путь исправления, вот их и надо привлечь к этой работе.

Идея понравилась начальнику 501-й стройки – полковнику с одутловатым лицом. Он положил перед собой лист бумаги, разрисовал одному ему понятными значками и сказал двум своим заместителям – по политической части и оперативной:

– Создавайте-ка эту самую… как вы ее называете? Самоохрану. Дикость конечно, нигде такого не было, чтобы зеки охраняли сами себя, но выхода у нас нет. Посмотрим, какие котлеты из этой козы получатся.

Из ленинградцев в самоохрану попал Сташевский. Его вызвал к себе «кум», усадил на табуретку и, потягивая из стакана сладкий душистый чаек, начал душевный разговор:

– Я тут дело твое недавно исследовал – у тебя не все еще потеряно…

– Спасибо, гражданин начальник!

– Ты еще можешь стать человеком, – «кум» окинул Сташевского взглядом с головы до ног и обратно, – хотя это и непросто. Будешь для начала охранять своих фашистов…

Сташевский удивился:

– Как, с оружием в руках?

– Да. Дадим винтовку. И патроны. Цени. Но взамен потребуем, чтобы ты старался на все пять. Либо даже на шесть. Понял? Тебе это зачтется. Срок, если будешь хорошо служить Родине, пойдет сокращенный: один день за два. Понял?

В глазах Сташевского мелькнули радостные блестки, бледное заморенное лицо его порозовело, губы зашевелились сами по себе, словно бы он читал лекцию в университетской аудитории.

– А если будешь служить очень хорошо, то после отбытия срока снимем судимость. Понял?

– Так точно, гражданин начальник, все понял.

– Ну, раз все понял, то подпиши мне вот эту бумажку, – «кум» достал из старого шаткого столика, за которым сидел, – мебель эта была, естественно временная, – лист бумаги с типографским текстом; Сташевский эту бумаженцию знал, заполнял при прежнем «куме» – это было соглашение о сотрудничестве. – Будешь сообщать мне обо всем необычном, скажем так, что заметишь у своих… – «кум» замялся, прикидывая, какое же слово употребить, чтобы оно было точным и необидным. В следующий миг у него словно бы подсолнечная шелуха слетела с языка, – коллег.

Собою «кум» был недоволен – не то слово подобрал: вчера случайно услышал от одного гнилого интеллигента, а сегодня использовал. Поторопился. Он поморщился, покрутил головой, осуждая собственную персону, и звучно отхлебнул чая из стакана, вставленного в подстаканник.

Сташевский быстро заполнил бланк, подписал его и легким аккуратным движением придвинул к «куму»:

– Вот!

– Не забывай добавлять «гражданин начальник», – предупредил его «кум». – В Кремле указ подписан: тем зекам, которые не почитают свое начальство – по пятьдесят палок ежедневно. Для профилактики. Будешь ходить потом с окровавленной жопой, на судьбу жаловаться.

Вместо ответа Сташевский поморщился: кровотечение из «пятой точки» – штука неприятная. «Кум» глянул на него косо, подумал, что для преподавателя марксизма-ленинизма этот человек мелковат, двумя пальцами ухватил вербовочный листок и опустил в ящик своего хлипкого скрипучего стола.

Задвинув ящик на место, произнес коротко:

– Иди! – Потом добавил: – Служи Родине!

В четвертый барак вместо Сташевского был переведен новый зек – бывший лагерный «кум», погоревший на том, что выгораживал своих подопечных, вычеркивал их из черных списков, а это очень не понравилось начальству, и мягкосердечный «кум» загудел в зону. Фамилия его была Брыль. В войну белорус Брыль партизанил, имел медали, а после войны партия послала его на укрепление лагерного руководства.

Присвоили Брылю звание капитана и загнали под Магадан, на колымскую трассу, в свирепый серый холод. Был Брыль высок ростом, сутул, вид имел мрачный, из-под насупленных густых бровей сердито поглядывали выгоревшие пытливые глаза. Егорунин, пообщавшись с ним немного, воскликнул с невольным изумлением:

– Как же тебя, друг ситный, в «кумы»-то занесло?

Брыль в ответ только руки развел:

– Если бы я знал. Была партийная разнарядка, ослушаться ее – значит похоронить себя. Хоронить себя я не захотел…

– Но в результате все же похоронил, – жестким тоном произнес Христинин, прислушивавшийся к разговору.

В полевом бараке топилась печка, с потолка, как обычно, капало, пахло гнилью, плохо выстиранными портянками и немытыми ногами. Мыться или стирать что-либо у людей не было сил – почти без сознания они падали на нары и забывались в тревожном, готовом в любое мгновение прерваться сне, а утром, под назойливую комариную звень, в угрюмом сером свете, нервно подрагивающем от мелкой дождевой мороси, способной промочить человека до костей, снова выстраиваться в грязи на перекличку и под дулами автоматов плестись к самой передней, устремляющейся на восток шпале, положенной на жесткую, скрепленную кое-где бетонными нашлепками насыпь.

Китаев работал в бригаде, укладывавшей на насыпь шпалы.

Часто шпалы попадались некачественные, плохо пропитанные, с проплешинами, которые приходилось пропитывать дополнительно, замазывать огрехи, иначе дерево могло сгнить, – явно шпалы эти обрабатывали уголовники. «Политики-фашисты» брака старались не допускать, были совестливы.

Около Китаева часто останавливался Житнухин, пальцем сшибал с сержантских лычек какую-нибудь муху и интересовался веселым тоном:

– Ну что, фашист, вкалываешь? Бежать случайно не надумал? Нет? Давай, вкалывай, только не вздумай вредительством заниматься, – в голосе Житнухина появлялись угрожающие нотки и он напряженно подрагивающей рукой поглаживал приклад автомата.

К китаевской бригаде присоединили группу зечек – двадцать пять человек в одежде, дочерна испачканной креозотом, маслом, дегтем, смолой, изорванной настолько, что ее невозможно было починить, – заплатка сидела на заплатке, ниткой не за что было зацепиться, вылезала нитка из ваты, не держалась.

Зечки в бригаде занимались тем, что скуля, стеная, выбиваясь из сил, почти теряя сознание, подтаскивали шпалы к насыпи, передавали их бригаде шпалоукладчиков. Работа эта была мужская, и мужчины, которые были такие же слабые, заморенные, голодные, как и зечки, готовы были взять эту работу на себя, но незамедлительно примчался «кум», замахал кулаками:

– Вы мне тут свои порядки не устанавливайте, не то… – Хорошо, что он находился в странно приподнятом настроении – наверное, жена из дома пирожков прислала, – иначе бы охранники, среди которых находился и беспогонник Сташевский, навалились на «политиков» с прикладами, набили бы шишек и синяков, а кое-кому вообще выколотили бы зубы. «Кум» усмехнулся, погрозил зекам и хмыкнул презрительно: – Жентельмены!

К нему поспешно подбежал бригадир, что-то забормотал на ухо, но «кум» не стал слушать его, махнул рукой:

– Потом, все потом… А сейчас – по местам. И никакой отсебятины, ясно?

Укладчики шпал занялись своим делом, заморенные дохлые зечки – своим. Вокруг, если оглянуться, люди шевелились, передвигались в самых разных направлениях, хрипели, сопели, таскали тяжести, будто муравьи, некоторые занимались работой, которая неведомо кому была нужна, но, видать, была нужна, раз площадку охраняло столько охранников.

Шпалы надо было не только уложить на насыпь, но и каждой пропитанной вонью деревянной болванке подготовить свое удобное ложе. Если же болванка начнет ездить – укрепить ее, удержать на месте длинным костылем, создать ровную подкладку для чугунного полотна. Рельсы не должны были провисать и шлепать пузом по насыпи, за это можно было получить дополнительный срок – до двадцати пяти лет.

Выше двадцати пяти был только расстрел.

Над работающими зеками висели плотные серые облака, смещались то в одну сторону, то в другую. Это никак не мог отстать от людей гнус – самое страшное из всего, что имелось на севере. Вчера Егорунин увидел в тундре мертвую важенку – молодую олениху. Гнус заел ее до смерти, выпил кровь, и важенка погибла. Егорунин покрутился около нее, примерялся и так и этак, прикидывал, как пустить ее в котел, но отступился – олениха уже начала разлагаться. От одного килограмма гнилого мяса мог протянуть ноги весь четвертый барак.

Несколько женщин железными крючьями подтянули к Китаеву тяжелую шпалу, оставили на обочине насыпи и отцепились от нее; одна из зечек, широкая в кости, с угрюмым взглядом, выругалась матом. Видать, это была старшая…

Двое изможденных женщин привычно потянулись за ней, а третья, совсем еще девчонка, с большими карими глазами и бледным усталым ртом, молча опустилась на землю.

Обессиленно помотала головой:

– Не могу!

Услышав этот всхлип, Китаев поспешно огляделся – как там охрана, не видит ли? Охранники скучковались метрах в семидесяти на небольшом каменном взгорке, балагурили, рассказывали что-то друг другу. Среди них находился и Сташевский со старой облезлой винтовкой и брезентовым подсумком, повешенным на брезентовый же ремень, а вот пряжка на этом захудалом поясе блестела, посверкивала ясным золотом, будто на ремне настоящем, кожаном: начинающий вохровец не поленился, надраил ее от души… Подсумок был туго набит патронами, тяжело оттягивал ремень. Сташевский смеялся, были видны его серебряные зубы.

Раньше Китаев не замечал, что у земляка металлические зубы. Наверное, потому не замечал, что Сташевский никогда не улыбался и тем более не смеялся – зеку не до этого.

Тумака этой обессилевшей девчонке может дать только бригадирша. Но та уже удалилась метров на двадцать, шагала хоть и устало, но широко, вразвалку. Походка у нее была мужицкая, и ноги были мужицкие, с чуть вывернутыми разбитыми ступнями. В ходьбе бригадирша опиралась на железный крюк как на костыль, шла, опустив голову, думу какую-то свою, – непростую, тайную, – думала.

Еще раз оглядевшись – не хотелось получать удара прикладом по шее от «друга», младшего сержанта Житнухина, – Китаев поспешно переместился к плачущей девчонке.

– Ты чего, ты чего, – забормотал он сиплым задыхающимся голосом, – подымайся! Иначе… Как бы беды не было. Подымайся!

Та, подергав подбито головой, будто умирающий заяц, ткнулась лицом в коленки. Проскулила обреченно:

– Пусть они меня убьют – не могу больше.

– Дура! – грубо выпалил Китаев. – Убивать на виду у всех тебя не станут, побоятся… А вот в карцер засадят надежно – в здешних условиях это все равно, что живьем лечь в могилу. Вставай, дура! – он подхватил девчонку руками под мышки и рывком, потратив на это едва ли не все силы, поставил на ноги.

Девчонка несколько мгновений стояла косо, опасно покачиваясь, грозясь свалиться на землю, но все-таки не свалилась, преодолела себя и неровной походкой, заваливаясь то на один бок, то на другой, поплелась следом за своими товарками.

Облегченно вздохнув, Китаев проводил ее взглядом и вернулся к шпалам, один вид которых вызывал у него слабость и приступы желудочной боли.

– Ты чего? – спросил Егорунин. – Влюбился, что ли?

– Влюбился – не влюбился – это дело такое… Как в анекдоте про дистрофика, которого чуть не раздавила муха. А зечку эту надо было выручать. Если бы она не поднялась, то через пару дней валялась бы в общей могиле.

– Тут ты прав, – хмуро кивнул Егорунин. – Настолько все просто, что в рай отправляют, даже не спрашивая, стоишь ты в очереди к Всевышнему или нет. М-да-а… А чего дистрофик – с мухой не совладал?

– Лежит дистрофик в больнице, мается от слабости, тут ему на грудь муха садится. Дистрофик морщится, пробует ее согнать, наконец поднимает руку. «Кыш, проклятая собака! Всю грудь мне истоптала».

– М-да, было бы смешно, если бы не было так грустно, – хмуро заметил Егорунин.

– Есть еще один анекдот. Сочинили дистрофики, вышедшие из концлагеря.

– Анекдоты могут продлевать жизнь, – философски заметил Егорунин. Подцепил крюком шпалу, подтащил ее к ложу. – Понял? Рассказывай!

Вздохнул Китаев – сил даже на анекдот нет. Егорунин это понял, задрал голову вверх, так, что кадык выступил на шее остроугольным кирпичом, промокнул рукавом пот, просипел натуженно:

– Если нет сил – можешь не рассказывать.

– Стоят два мужика, уцелевшие в Освенциме, держатся руками за стенку. Неожиданно у одного из них в глазах появляется блеск и он говорит другому: «Ну что, сегодня по бабам пойдем?» А тот в ответ: «Пойдем, если ветра не будет».

В груди у Егорунина родился глухой каркающий звук, встряхнул все его тело, он выпрямился и выкашлял из себя:

– Плохой анекдот.

– Это, Саня, смотря из каких кустов на него смотреть.

– Из любых, – буркнул Егорунин. – Я эту пошлость еще до войны слышал. – Он снова взялся за железный крюк. – Давай нажмем, а то мы с тобой сегодня даже на баланду не заработаем.

Со своими выводами Егорунин опоздал на несколько мгновений – около них уже стоял бригадир, злой, с плоским, украшенным оспяными выковыринами лицом и длинными руками с ладонями-лопатами.

Как-то на спор бригадир голыми руками нагрузил носилки щебнем гораздо быстрее, чем другой зек, нагружавший вторые носилки совковой лопатой.

Причем лопата у него была самодельная, повышенной емкости, – и все равно зек не угнался за бригадиром, закашлялся, заперхал, заклекотал глоткой, внутри у него что-то зачавкало, словно бы там жило некое странное существо, и одышливый ударник лагерного труда откинул в сторону лопату, сдаваясь – против жилистого как обезьяна бригадира он не тянул.

Бригадир окинул секущим уничтожающим взглядом скорчившегося над шпалой Егорунина, потом Китаева, хотел выругаться, но не выругался, лишь взметнул над собой кулак, потряс им, демонстрируя свои самые серьезные намерения, и ушел.

– Навались! – призвал Егорунин напарника. Китаев помог ему крючком, вдвоем они перевернули шпалу и оба невольно поморщились: колода эта с обратной стороны была пятнистая – креозотом ее обработали халтурно.

Конечно, можно отыскать халтурщика, но ни Егорунин, ни Китаев, ни Христинин этого никогда не делали: может быть, виновником был свой брат-фронтовик – такой же, как и они, только вконец ослабший, загнанный, у которого свет уже меркнул в глазах. Егорунин стиснул зубы, сдерживая ругань, и ткнул в ведерко с черной, маслянисто поблескивающей жидкостью кисть, прошелся по пятнам, потом потыкал в них торцом кисти, словно бы вбивал сберегающую дерево жидкость в плоть шпалы, как гвозди.

Если этого не сделать, шпала очень быстро сопреет – это раз, и два – если вдруг какие-нибудь проверяльщики вздумают осмотреть уложенную в полотно шпалу и обнаружат такой непрокрас, то неведомого халтурщика искать не станут – сдерут шкуру со всей бригады. Могут припаять любую статью и к тому, что есть, прибавить еще годков десять – пятнадцать, а то и вовсе прислонить к стенке и полить свинцом.

– Оторвал бы я этому работнику все, что растет у него ниже носа, – пробурчал Егорунин, – и чем ниже, тем тщательнее бы провел прополку.

Фыркал, кипел Егорунин, и был прав. Китаев его поддерживал, кивнул, присоединяясь к нему, но в следующий момент, переключая своего напарника на другие мысли, более веселые, проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Интересно, за что эта девочка мается в зоне?

Хоть и не обращался Китаев к кому-то конкретно, а знал, что здесь принято ловить каждый звук, каждый шорох, не говоря уже о голосе, каком-нибудь вскрике или стоне – зеки засекают абсолютно все.

– Что, глаз на нее все-таки запал? – сиплым голосом поинтересовался Егорунин.

– Если бы глаз – душа может запасть, – неожиданно высказался Христинин.

– И тогда будет совсем плохо, – Егорунин то ли осуждающе, то ли понимающе покачал головой. – Советую держать себя в узде.

– Эвон! – Китаев хмыкнул. – Ты как «кум», по любому поводу свое мнение имеешь… Знаток человеческих душ! – он снова хмыкнул. – И с каких таких харчей я должен держать себя в узде?

– Это у «каэров»[1] недопустимо, у политических, а у уголовников, например, еще как допустимо, – неожиданно подал голос Брыль, возившийся со шпалой рядом. Одна рука у него была перевязана грязной тряпкой – позавчера сильно ободрал ее, но от работы бывшего «кума» не освободили. Брыль маялся, стонал от боли – одной рукой было трудно управляться. – Как-нибудь я вам расскажу, какая любовь бывает у уголовников на Колыме.

– Ты чего, думаешь, мы не представляем, что это такое? – пробурчал под нос Егорунин. Он был занят делом – прикидывал, как лучше уложить шпалу в готовое гнездо. – Не знаем, думаешь?

– Про такую любовь точно не знаете. Будет время – повеселю, – пообещал Брыль.

Тем временем женская четверка, возглавляемая мужиковатой бригадиршей, подтащила еще одну шпалу, выдернула из нее крючья. Бригадирша оглянулась на ослабшую девчонку, в глазах ее затеплились тусклые свечечки.

Брыль это засек и неодобрительно покачал головой: знал он нечто такое, чего не знали другие зеки из четвертого барака.

Девчонка держалась, кусала зубами губы и, превозмогая саму себя, держалась. Карие глаза у нее поблескивали, как два спелых каштана, но были сухи. Взяла себя в руки, значит, а может, и бригадирша помогла. Китаев глянул на нее и вздернул вверх правую руку с оттопыренным большим пальцем: молодец, мол, держись.

Выпрямился и спросил вслух:

– Все в порядке?

Та молча смежила каштановые глаза: ну будто свет какой прикрыла веками. Бригадирша насупилась и смерила Китаева недобрым взглядом. Китаев перехватил этот взгляд, подивился его суровости.

– Пошли! – бригадирша повела головой в сторону, приказывая девчонке идти перед ней к штабелю шпал, сложенному на обочине насыпи – шпалы привезли ночью и в темноте разгрузили неряшливо, криво-косо. Часть шпал попала в воду, в край сырой лощины, под которой таял лед, на редко росшую кугу – очень противную болотную траву; часть вообще угодила в край болота, и бригадирша со своими подопечными вытаскивала их из рыжей липкой мокреди, сушила.

Халтурную работу, конечно, сделали ночью зеки. С другой стороны, в ночной темени, набитой комарьем, ничего другого они сделать не могли – что смогли, то и сделали.

Девчонка повесила голову и первой поплелась к штабелю шпал. Бригадирша, тяжело измеряя ногами землю, двинулась следом.

Проводив женскую четверку взглядом, Брыль покачал головой:

– Однако!

Впрочем, в слове этом, произнесенном очень негромко, никакого осуждения не было.

Впереди, в сотне метров от участка, на котором работали Егорунин, Китаев, Брыль, Христинин, на насыпи копошилась другая группа – довольно шумная, вольная; трудилась она с матерками да с неприличными частушками. Вохровцы, присматривавшие за этой группой, автоматы держали за плечами, замечаний не делали – мат и скользкие частушки им нравились. Работали там, конечно, не «политики», работали уголовники, а этому расхристанному люду послабления всегда были – особенно когда кто-нибудь из разрисованных наколками быков по тихому приказу «кума» всадит в бок какому-нибудь «политику» заточку и уложит на землю с пронзительным криком:

– Каэровец умирает!

Заточка – инструмент коварный, от удара на теле убитого следа почти не остается, только крохотная красная точка и все, – но ведь такая малоприметная точка может остаться от чего угодно, даже от укуса комара. Поэтому причина смерти того или иного зека будет заключена в короткой реплике-приговоре, который выскажет в бараке «главврач», он же «кум»:

– Сработался фашист, дыхалка кончилась, вот он и лег. Расходитесь, уроды!

Покойника брали за руки-ноги и волокли к сараю или к яме, где сосредотачивались трупы. «Кум» у уголовников был такой же образованный, как и у «политиков».

Неожиданно уголовники, сосредоточившиеся впереди на насыпи, засуетились, сбились в кучу, завзмахивали руками, загалдели. Через несколько минут к ним галопом, нервно стуча каблуками сапог, проскакал «кум», прокричал на ходу яростно, плюясь в обе стороны слюной:

– Разойдись!

Уголовники разом перестали суетиться, вскинулись и застыли, будто пришибленные громом – своего «кума» они побаивались.

– Разойдись! – переходя с крика на задавленное сипение, повторил команду уголовный «кум».

Толпа начала неохотно раздвигаться, обнажила середину – кусок земли, сдавленный шпалами, на котором, раскинув руки в стороны, лежал человек.

– Жмурик, – спокойно констатировал Егорунин.

На фронте ему доводилось видеть много трупов, самых разных, и отличать мертвых от живых он умел с одного беглого взгляда. Наверное, даже с закрытыми глазами мог определять, – как, собственно, и Китаев, и Христинин.

Иногда у мертвого что-то отпускало, срабатывало внутри, и из него лезло все, что он съел и что выпил, – лезло уже переработанное… Таких мертвецов действительно можно отличать по запаху.

Поза мертвого человека сильно отличается от позы живого – то голова бывает словно бы засунута под мышку, ноги перевернуты на сто восемьдесят градусов, глядят задом наперед, то одна нога так переплетена с другой, что кажется – в ней совсем нет костей, или же рука вывернута слишком диковинно – у живого человека она никак не может быть так вывернута.

– Точно. Жмур, – подтвердил Христинин.

«Кум» уголовников неожиданно на бегу выдернул из-за голенища ломик – это была трофейная «фомка», какие попадались в немецких легковушках – и вскинул «фомку» над головой:

– Кому сказали – разойдись!

Уголовники поспешно рванули в разные стороны – видать, ломик, который «кум» таскал в сапоге, был им хорошо знаком.

На земле, поджав под себя ноги в скорбной позе, лежал человек с черным щетинистым лицом и распахнутым ртом, в котором прямо посередине, словно заваливающийся верстовой столб, торчал крупный кривой зуб. Китаев знал его – доводилось сталкиваться. У мертвого была знатная для лагерей кличка Итальянец, хотя зек этот был похож на кого угодно, только не на итальянца. Китаеву как-то рассказали, что звали мертвого Итальянцем по простой причине – на груди у него красовалась странная татуировка – портрет Бенито Муссолини. Неизвестный лагерный художник постарался – портрет этого лысого красавца с бетонной нижней челюстью было непросто вытатуировать на тощем зековском теле.

Но художник – совсем не от слова «худо», а вполне толковый, – постарался: Муссолини был похож на себя. Такое заключение сделали лагерные эксперты, сравнив портрет с физиономией, увиденной на обрывке газеты.

По команде «кума» уголовники вывернули телогрейку Итальянца, натянули мертвому на голову, чтобы не было видно лица и настежь распахнутого рта, подхватили его и потащили в сторону от насыпи.

– На этой дороге будет похоронено людей не меньше, чем на Колыме, – бесцветным голосом проговорил Брыль. – Вот увидите.

– И видеть ничего не надо, и без того все понятно, – сказал Егорунин. – Так оно и будет.

Тут на них вороном налетел бригадир, завзмахивал руками.

– Работаем, работаем, – привычно выкрикнул он, – на мелочи не отвлекаемся.

– Ничего себе мелочи, – отвернув голову в сторону, произнес Егорунин.

Бригадир у них хоть и шипел часто, как Змей Горыныч, увидевший Добрыню Никитича, а все-таки был незлобный, в прошлом – интендант. За что конкретно, за какой антисоветский проступок он залетел в лагерь, не знал никто, даже беспроволочное лагерное радио. А радио это – штука такая, от которой спрятаться невозможно, – все про всех знает и распространяет знания, как круги на воде. Шлепнется камень в воду, круги пустит, всем они видны, все знают биографии друг дружки не хуже «кума», так что польза от лагерного радио кое-какая имеется, но про бригадира – сведений никаких… Звание на фронте у бригадира было высокое – подполковник.

Пока наблюдали, как поехал в мир иной заслуженный зек, четверка женщин подтащила еще одну шпалу, выдернула из нее крючья.

Молодая зечка, глянув на Китаева и едва не растворив его в своих глазах-каштанах, произнесла неожиданно вопросительно, со вздохом посмотрев на мужиковатую бригадиршу:

– Петюня, родненький, может, немного передохнем, а?

Бригадирша вскинулась, топнула ногой, обутой в разбитый ботинок большого размера.

– Цыц, Анька! – громким голосом, в котором слышались встревоженные визгливые нотки, проговорила она, ткнула рукой в группу людей, тащившую мертвого Итальянца. – Тама отдохнем, тама! Поняла?

Значит, зечку с глазами-каштанами звали Аней. И фамилия у нее должна быть явно какая-нибудь простая, глубинная, русская – лицо вон какое, типично нашенское. Такие лица имели люди, жившие в Киевской Руси.

Интересно только, почему Аня назвала свою начальницу мужским именем Петюня? И обращалась к ней, как к мужчине… Что бы это значило?

– Ты, ленинградец, наивен, как ботинки первоклассника, – поддел его Брыль, засмеялся хрипловато, булькающе. – В зоне нельзя быть таким наивным.

– То, что в зоне нельзя быть наивным, я знаю, только вот не знаю, почему я наивен?

– По кочану да по кочерыжке.

– Себе я таким не кажусь.

– Мудрые старики в таких случаях говорят: со стороны виднее.

– Эй, разложенцы! – прикрикнул на них бригадир, – кончай болтовню, иначе в обед мы даже по полпайки хлеба не получим. Ясно?

Чего ж тут неясного? Егорунин поморщился. В природе тем временем что-то сдвинулось, потеплело, сменился ветер и пригнал с юга подогретые пласты воздуха. Вместе с теплом приволоклись и облака – раздерганные, серые, с рваными краями, недобрые.

По всему было видно: изменившийся ветер обязательно натянет дождь, только будет ли этот дождь теплым, как переместившийся на север южный воздух, не знал никто.

В бараке, как и на улице, покоя не давали комары, висели в помещении облаком, нудили своими острыми тонкими голосами, ели всех поедом – изо всех углов слышался мат, – уснуть было невозможно. Разными средствами пробовали отбиваться от комаров – и жидким мылом, уничтожающим лобковых вшей, пробовали мазаться, и вонючим креозотом, пары которого что-то мертво перекрывали в груди – дышать делалось трудно, и керосином, и дегтем – ничего не помогало.

Единственное, чего опасались кусачие летуны – гнилой древесной каши, вытащенной из нутра какого-нибудь дерева – ольхи или старой ели.

Трухой этой заправляли таз и разжигали с большим трудом – сырая липкая труха почти не загоралась, но среди зеков имелись такие мастера, что могли обычную воду обратить в керосин, а мокрую еловую размазню – в горючую немецкую бумагу, пропитанную селитрой. Германские табачники такую бумагу пускали на изготовление сигарет. Именно поэтому трофейные сигареты никогда не гасли – догорали до конца, до самых пальцев.

Чем были плохи чадящие вонючим серым дымом тазы – можно было задохнуться. Утром, если не задохнешься, головная боль обеспечена. Тоже вещь не самая приятная – в затылке стоит неистаивающий чугунный звон, а виски разламываются от сильного внутреннего напора, того гляди, костяшки от такого давления треснут, башка лопнет, как перезрелый гниющий арбуз.

Деревянная конструкция, именуемая нарами, была сколочена в три этажа. С самого верхнего лететь было не очень приятно – можно и костей не собрать. Внизу, на нижнем ярусе, расположился Егорунин – как самый старший и самый заслуженный, среднюю часть занимал Китаев, бывший «кум» Брыль осваивал верхние слои душной атмосферы, кашлял, чихал, переворачивался с боку на бок… Когда переворачивался, вся конструкция скрипела отчаянно, грозя рассыпаться.

– Тихо, тихо, кум, – предупреждал Егорунин снизу сонным голосом, – не развали барак. – Следом раздавался громкий шлепок: бывший орденоносец Егорунин снайперским ударом прихлопывал очередного наглого кровососа. Или двух.

Нары в три яруса – это еще ничего. Вот в соседнем лагере – там дело обстоит хуже. Туда с Большой земли пригнали новую партию, так в полевом бараке поставили пятиярусные нары. Верхний ряд забирается на свои места ползком, потом носом водит по потолку, скребет, оставляя следы, пытаясь улечься потолковее.

Вот если оттуда сверзнется несчастный зек, то остаться целым, неполоманным, у него нет ни одного шанса. А если черепушкой стукнется о какой-нибудь деревянный угол, то и дорога у него будет одна – в общую яму.

– Й-йэх, жисть-жестянка, – скорбно вздохнул Китаев.

Как в мужских лагерях есть петухи – зеки, которых для удовлетворения своих половых потребностей держат более сильные заключенные, так и в женских матерые зечки заводят себе жен. И живут с ними, как мужики с бабами. Об этом Китаев слышал, только не представлял себе, чем одна женщина может увлечь другую и тем более удовлетворить. Что-то тут не сходится, концы провисают.

Словно бы почувствовав немой вопрос, возникший у Китаева, Брыль проговорил шепотом, будто выдавал большой секрет:

– Насчет любви зечки с зечкой существует целая наука, которую никакой академик Павлов не разгадает. Говорят, что одна баба может удовлетворить другую не хуже самого искушенного в этих делах мужика, – Брыль заворочался на верхнем ярусе, закашлялся, выругался. – Вот сучье немытое… Тьфу! Целый десяток комаров проглотил.

– Ну и как, вкусные? – подал голос с соседнего ряда Христинин. Ему, похоже, тоже были интересны рассказы про лагерную любовь, раз он так чутко слушал бывшего лагерного «кума». А «кум», хоть и бывший, знает все из первоисточника, врать не будет.

– Если бы комаров побольше, да подсолнечного масла налить, да жареного лучка добавить – наверное, было бы неплохо.

– Продолжай, чего там еще насчет любви зечек… Как они это делают?

– Да губами трутся о губы.

Христинин недоуменно завозился на нарах.

– Не понял.

– Да не теми губами, о которых ты подумал, дурачок. Клитером трутся о клитер. Что такое клитер, знаешь?

– Более-менее.

– Потом по зоне ходят вместе, как муж с женой, «муж» старается добыть для своей «жены» кусок послаще, зовет ее ластонькой или кралечкой, обнимает при всех и сопит по-козлиному, если кто-то начинает слишком откровенно поглядывать на его «жену» и пускать слюни. Бывает, что дерутся.

– Бабы с бабами?

– Да. И драка эта бывает пострашнее, чем у мужика с мужиком. Крови больше.

– Да ну-у, – недоверчиво протянул Христинин.

– Бьются намертво. Особенно если «жена» молодая да красивая, а «муж» у нее – пахан в женской колонии. Хотя с паханами позволяют себе связаться только новенькие, неопытные, чересчур наглые. Обычно на «жену» пахана не позволяет себе положить глаз даже начальник лагеря. Может только начальник всех лагерей или начальник Дальстроя, как у нас в Магадане. В общем, человек с лампасами и не ниже того.

– Неужели начальник лагеря не может?

– По зековским законам – нет. Иначе получит в бок напильник. Или шило, сделанное из гвоздя. Протыкает насквозь, а крови нет. Был у нас один начальник лагеря, отбил у пахана «жену» – в бок получил заточку. Валялся в госпитале – долго валялся, месяца три. В лагерь уже не вернулся. Отправили его куда-то далеко, на Кудыкину гору, а зеки спустили его с этой горы вниз. Спустили так аккуратно, что костей он уже не собрал. Не выжил.

– Й-йэх, – выплюнул из себя печальный возглас Китаев, перевернулся на бок. – Есть хочется.

– На пятьсот второй стройке, я слышал, совсем другие условия, – пробормотал Егорунин. Он тоже, как и Китаев, начал ворочаться.

Им бы, смертельно уставшим, уже дошедшим до края, видевшим в жизни все, что она могла предложить, изнемогшим от нее безмерно, можно было бы и к «верхним людям» уходить, но все-таки что-то держало их здесь, заставляло мучиться, скрипеть, хватать губами воздух, страдать и сопротивляться смерти.

– На пятьсот второй, сказывают, кашей от пуза кормят. А тем, кто перевыполняет норму, дают еще и мясо, – поворочавшись немного и улегшись удобнее, проговорил Егорунин.

– Господи, я уже и забыл, как оно выглядит и чем пахнет, мясо это, – пожаловался Китаев, затих на несколько мгновений.

– То ли еще будет, – вздохнул бывший «кум» и так резко повернулся на третьей «спальной» полке, что зашатались стойки всей этажерки. Чуть-чуть не рассыпались нары.

– Э-э! – Егорунин повысил голос. – Ты еще не свались на меня… Всех нас укокошишь, сам третьим окажешься. В своей же моче и искупаешься.

– Точно. Ни одного не удастся спасти, – дребезжаще рассмеялся Христинин. – На такую высокую тему разговор шел, и вдруг свалились в лужу мочи.

– Все в жизни говно, – сказал Егорунин, – кроме мочи.

– Если только одна моча – можно стерпеть, – вставил Китаев, – а то в луже мочи почти всегда еще кое-что плавает…

– Все! Спать! – скомандовал Егорунин. Он еще не избавился от фронтовых замашек, при каждом удобном случае старался хотя бы немного покомандовать.

Впрочем, что Егорунин! Фронт сидел в каждом из них, не выветрился и выветриваться будет долго, – ведь половина из них офицеры, когда-то умели хорошо командовать… Впрочем, подчиняться они тоже умели.

Во сне Китаев увидел какую-то странную девушку. Вроде бы и Аня это была, и вместе с тем совсем не Аня. Может быть, Ира Самсонова, ленинградская пассия? У Иры точно такое же удлиненное нежное лицо, что и у Ани, только глаза были другие – серые, дождистые, трогающие за душу, как мелкая частая морось, типичная для питерского климата. Взгляд таких глаз может пробить до костей.

Где она сейчас находится, Ира Самсонова? Наверное, уже вышла замуж и, вполне возможно, нянчит детей – одного или двух.

Сквозь сон Китаев ощутил, что в глотке у него скопилась горечь, твердая, как камень, иссушающая рот, будто черемуховая кора, похожая на… Честно говоря, Китаев не мог определить, на что она похожа, горечь эта. Может, не на черемуховую кору, а на кору осиновую, на второсортный спирт, который в немецкой армии шел на технические нужды, на какую-нибудь обжигающую приправу, очень любимую, например, населением Венгрии…

Но вот глаза у лика-призрака изменили свой цвет, стали яркими, влажными, горячими, как каштаны, снятые с огня… Кто это? Аня?

Ира унеслась в далекое далеко, в серое пространство, в город, где ему, возможно, уже никогда не удастся побывать, никого и ничего увидеть. Он стиснул зубы и проснулся.

Барак был затянут темным вонючим дымом. Китаев мигом очутился на полу, раздвинул дым руками. Горели телогрейки, разложенные на просушку у печи. За ними должен был присматривать дежурный, но он, бедняга, сморенный, сломленный усталостью, уснул, не уследил за зековским имуществом.

Одна из тряпок – видать, основательно была пропитана дегтем – вспыхнула ярко, над ней взвился злой, очень проворный огонь и перескочил на ближайшие нары.

Еще немного и заполыхают не только нары, огнем займется весь барак. Под шумок тут многое можно сделать – и часть колючей проволоки вырезать и нырнуть в жидкий березняк, подступающий к строениям, и разоружить кого-нибудь из охранников, спрятать его винтовку, а затем совершить налет на пищеблок, сожрать все, что там есть, и прирезать десяток остроязыких, очень не нравившихся уголовникам «политиков» – в общем, много чего можно сделать, – и в разборке, которая потом будет проведена обязательно, пострадает едва ли не весь состав четвертого барака. Вместе с «кумом», между прочим.

– Пожа-ар! – что было мочи закричал Китаев.

Кричать надо было в полную силу, чтобы крик этот был слышен в Воркуте, иначе усталый барак не проснется. Продолжая кричать, Китаев бросился к нарам, под которые нырнул огонь, засек, что из-под нар, откуда-то снизу, чуть ли не из подполья прорывался огонь. Что-то там нервно дергалось, трепетало, устремлялось вверх, на свободу, желало вцепиться в промасленные штаны, в матрас, в сонную человеческую плоть.

– Пожа-а-ар! – продолжал вопить Китаев. Выволок из-под нар горящую тряпку, затоптал ее ногами, потом содрал с перекладин, пристроенных к печке, одежду, косо и, как оказалось, опасно висевшую над полом, – часть одежды тоже горела. Китаеву помогал очнувшийся дежурный – бледный, с трясущимися от растерянности руками и съехавшим набок ртом: понимал человек, что с ним после всего этого сделают.

На нарах, в дымной полутьме, начали шевелиться люди.

Самое интересное, что зек, лежавший рядом с печкой – тот, у которого чуть не заполыхали нары, – даже не пошевелился, продолжал спать, задрав большой горбатый нос, словно бы собирался дотянуться им до человека, расположившегося в среднем отделении, либо клюнуть в потемневшее влажное дерево. Может быть, он был мертв?

Проверять это было некогда.

Китаев ухватил тлеющую телогрейку, швырнул себе под ноги, запрыгал на дымной, плюющейся красными искрами вате, задавил пожар.

– Кто-нибудь дверь откройте! – прокричал он в шевелящееся темное пространство, такое плотное, что его, наверное, можно было резать ножом. – Откройте двери!

Китаева услышали невидимые зеки и по тому, как дрогнула, а затем зашевелилась, кренясь на одну сторону, клубящаяся масса, стало понятно – двери барака распахнуты… Наконец-то.

Перед глазами все плыло, в ушах стоял звон, сердце, кажется, стронулось с места и непонятно было, где оно сейчас находится: то ли в пятках, то ли в глотке, то ли вообще нырнуло куда-то в штаны и запуталось в складках ткани, найти его совершенно невозможно. Дыхание прилипало к зубам, к небу, обжигало ноздри. Пальцы, прихваченные огнем, горели. Руки придется перевязывать, иначе шпалы стешут мясо до костей.

Из дыма, с трудом раздвинув его руками, вытаял пахан из соседней бригады, сутулый, с разъяренным квадратным лицом и редкими ощеренными зубами. Дежурный, которому надлежало следить за печкой, был из его бригады. Увидев бригадира, он вытянулся перед ним, словно новобранец перед генералом – побаивался бригадира.

– Что ж ты, с-сука, – начал было бригадир, но что-то внутри у него сорвалось, он прервал мораль, которую начал читать и всадил кулак в челюсть дежурного.

Бил, похоже, не сильно – у того челюсть только лязгнула, будто паровозный сцеп, но зубы не посыпались… А вот на ногах дежурный не удержался, свалился на пол.

– Тьфу! – отплюнулся бригадир и проговорил с неожиданной болью: – Как же мне тебя от беды теперь отмазывать, а?

В дыму ругались, кашляли, сопели проснувшиеся люди, кто-то с ошалелым видом налетел на Китаева, но в следующий миг унесся в сторону – его отшвырнул бригадир, примчавшийся наказывать своего подопечного.

– Смотри, брат, как бы на тебя кто не накинулся, – предупредил бригадир Китаева. – Часть людей тут без штанов осталась, – квадратное лицо бригадира перекосилось в неожиданной ухмылке. – А когда крендель нечем прикрыть, знаешь, как человек может обозлиться?

Это Китаев знал, согнулся в рвотном приступе – дым, которого он наглотался по самый вентиль, начал, кажется, проедать дырку в желудке.

– Гхы, гхы…

– Топай на свои нары, если сможешь, – сказал ему бригадир, – я тут дальше один буду разбираться.

Бригадир был здоров, как трактор, мог запросто справиться с тремя-четырьмя зеками, даже крайне обозленными.

Во всяком лагерном сообществе – и у уголовников, и у «политиков» – обязательно есть свои старшие, паханы, которых в лагере уважают не меньше, чем начальника какого-нибудь Лагстроя, чьи портки украшены лампасами, а на погонах вместо лычек – позумент.

Паханы уголовников ходят со свитами, сопровождающие их урки могут прибить кого угодно, даже «кума», особенно если это прикажет сделать пахан, и всякий «кум» это знает, и на пахана никогда не поднимет руку, поскольку понимает, что тот почти всегда (а точнее – всегда) окажется сильнее его.

Кто был паханом у «политиков» четвертого барака, Китаев не знал, но он точно был, и порядок наводил, – но так аккуратно и так неприметно, что «политики» никакого давления на ощущали.

Однажды Китаеву сообщили, что пахан в их бараке – русский с горской фамилией Хотиев. Китаев посмотрел на Хотиева оценивающе – ничего выдающегося. Ни на уголовника, ни на «политика» не похож, невысокого роста, очень спокойный, с неторопливыми движениями, говорит мало, иногда возникает впечатление, что он вообще не умеет говорить…

В следующий раз во время перекура Китаев сказал тому «информатору»:

– Нет, пахан у нас не Хотиев.

– Хочешь верь, хочешь нет – это твое дело, – «информатор» хмыкнул.

Потом на Хотиева указал Христинин.

– Слушайся этого человека, как папу с мамой, Вольдемар. Это пахан.

– Быть того не может!

Христинин усмехнулся едва приметно, только уголки рта дрогнули. Засунул руку в карман и достал оттуда штуку совершенно неожиданную, в лагерных условиях забытую – фотокарточку.

Протянул плохонький покоробленный снимок Китаеву.

– Смотри!

На снимке был изображен Хотиев – много моложе нынешнего Хотиева, без седины в голове, подтянутый, в отутюженной гимнастерке с полковничьими погонами, при орденах, над которыми поблескивала звездочка Героя Советского Союза.

Не удержался Китаев, ахнул восхищенно. А с другой стороны, чего так бестолково охать-то? Раз заслужил звезду – значит, достоин ее. Кто-то, а фронтовики хорошо знают, чего стоит такая награда, заработанная в боях, сколько крови собственной и пота на нее надо потратить – не сосчитать, поэтому всегда готовы ему подчиняться и признавать его верховенство.

– Что, не веришь? – спросил Христинин.

– Верю.

Потери четвертого барака в ночном пожаре были велики – пять человек не проснулись. Их отнесли в яму, выделенную под кладбище, и трофейный бульдозер своим широким лемехом надвинул на тела большой ворох земли.

Суровому бригадиру не удалось защитить своего подопечного-дежурного – за ним пришли три здоровых, с красными, пропитанными алкоголем лицами вертухая и увели. Жалко было несчастного зека, виновато сгорбившегося, всхлипывающего, с тощей шеей и тощими руками…

Больше никто его не видел – охранники отвели его к могильной яме, на обочине которой стоял бульдозер, и втихую, чтобы никто не засек и никто не услышал, накинули ему на шею удавку, сделанную из гитарной струны. Затянули ее, подождали, когда бедняга перестанет трепыхаться, а потом спихнули в траншею: спи спокойно, дорогой товарищ.

На следующий день у своего железного коня появился бульдозерист – вольнонаемный передовик производства, заспанный донельзя. Завел мотор машины, и от вчерашнего дежурного не то, чтобы следа, даже намека на то, что он был, существовал когда-то, не осталось.

Впрочем, осталось другое, более долговечное и существенное – память. Говорят, что на фронте этот осунувшийся, потерявший себя человек – одни кости да кожа остались – был геройским командиром взвода. Награжден был орденом и двумя медалями.

Утром Китаев смазал руки вазелином, который ему дал Егорунин, намотал на пальцы бинты, оторванные от старой простыни, и встал на свое место в колонне. Когда колонну привели на рабочее место, Китаев огляделся: а где тут бригада, именуемая женской, и девушка с глазами, похожими на горячие каштаны?

Народу было много – столько, что и глазом не окинуть: под каждым кустом, в каждом углу, около каждой шпалы копошились люди – ото дня в день стройка росла, становилась многолюднее, колонны подваливали одна за другой. Каждый день, каждую неделю.

Нет, искать Аню в этой несмети людей бесполезно.

– Навались! – прозвучала команда бригадира, и Китаев, морщась от боли в руках, всадил крюк в черную, дурно пахнущую плоть шпалы. Впрочем, он и сам, наверное, пахнет так же дурно.

При такой работе надо мыться каждый день, а то и несколько раз на день, у них же если получается раз в неделю, то очень хорошо, на деле же в примитивную, наскоро сколоченную на трассе баню водят раз в десять дней, иногда – раз в две недели. Такова лагерная жизнь.

Шпала на этот раз попалась старого завоза, из дерева более тяжелого, чем те, что поступали в предыдущие дни; эта шпала была, наверное, довоенного производства – дорога сейчас съедает все заначки, все, что было схоронено хозяйственниками на крайний случай. Крайнего случая не было, поэтому пришлось расставаться с припасенным добром.

Начальник пятьсот первой стройки Успенский – мужчина суровый. Каждому, кто вставал у него на пути, он грозил, стискивая зубы:

– Ты у меня еще пожалеешь, что появился на белый свет, понял?

Слово с делом у полковника обычно не расходилось – обещанное он выполнял. А уж количество зеков, которых он швырнул в яму и засыпал землей, перевалило, говорят, за тысячу пятьсот[2]. Хорошо, что на стройке он бывал не каждый день, весь надзор осуществлял главный инженер – интеллигентный очкастый полковник. Точно это или нет, проверить трудно, но Китаев в эту цифру верил – видел несколько раз Успенского вблизи и хорошо сориентировался, понял, что это за зверь.

На уложенные шпалы сыпали песок и щебень – в дополнение к тому, что уже было насыпано, – и шли дальше; несколько дней подготовленный под рельсоукладку участок стоял, обдуваемый ветрами, «устаканивался», как привыкли говорить уголовники, потом на шпалы стелили рельсы и пускали паровоз.

Паровоз, который потихоньку ездил взад-вперед, играл роль трамбовочного механизма, осаживал насыпь, уплотнял ее, ревел оглашенно, распугивая куропаток, оленей, регулярно появлявшихся вдали, чтобы подивиться всему происходящему здесь, отгоняя гнус… Очень уж этой вредной мошке не нравился паровозный дым…

Отвратительная штука – эти мелкие, как пшено, насекомые, которых люди здесь проклинали каждый день. Нападали они беззвучно и грызли, грызли все живое, способное насытить их кровью. Зовут это проворное пшено еще мокрецом, но самое распространенное, самое точное словечко, которое известно широко, от Кенигсберга до Анадыря с Уэленом – конечно же, гнус.

Если комар кусается, пьет кровь, на месте прокуса потом возникает вздутость, волдырь, то гнус выедает из тела кусочек мяса. Челюсти у него, как у собаки, и не смотрите, что зверь этот крохотный – он может доставить любому крупному существу кучу неприятностей.

Из тайги, из полутундры здешней зеки, помогающие геодезистам в съемках местности, сложных участков, проработок разных развязок и поворотов, приходят окровавленные, смотреть на них страшно, – с вытаращенными белыми глазами, смятые, как тряпки. Эти люди бывают на ближайшую неделю ни на что не годны, им надо отлеживаться в санитарном бараке, и добрую половину их направляют туда.

А в санбараке и лечат, и калечат – пятьдесят на пятьдесят, в такой пропорции. Пятьдесят процентов вернется на стройку, пятьдесят – унесут ногами вперед в могильный ров.

– Брыль, какие лагеря страшнее – наши или магаданские? – спросил Китаев у бывшего «кума», когда они, закончив укладку нескольких тяжелых шпал, курили, пуская по кругу слепленный из старой бухгалтерской ведомости бычок.

– Магаданские, – не задумываясь ответил бывший «кум». Лицо у него даже дернулось невольно, сделалось худым и узким – видать, вспомнил Колыму, колючую проволоку, лопающуюся гнило от морозов; злобных вохровцев, лишенных всего человеческого, больше похожих на собак, чем на людей; налеты страшных волчьих стай, с голодухи пытавшихся жрать зеков.

Нападения волков были наглыми и умными в то же время, серые были сообразительными зверюгами.

– А чего там насчет лагерных браков зечек с зечками?

– Если зечка считает, что она на ком-то жената, то обязательно берет себе мужское имя…

– Это ты уже говорил.

– А жене дает уменьшительное женское. Может быть, то, которое стоит у той в лагерном деле на обложке, но может дать и новое… Если, конечно, старое имя не нравится. Наташенька, Ксюшенька, Мурочка… Да мало ли хороших имен существует на свете? А сама станет Ванечкой, Петюшей, Мишаней.

Китаев внимательным ощупывающим взором прошелся по тундре, по насыпи, на которой было полно людей, покачал головой.

– Чего ищешь? – спросил Егорунин.

– Долго мы не протянем, – пожаловался Китаев. – Жрать хочется. Зайца бы какого-нибудь в силок поймать… Или куропатку.

– Зайцы ушли отсюда километров на пятьдесят, не меньше. Такая уйма народа…

– И такой грохот, – добавил Христинин.

– А вообще-то зеки умирают молча, – Егорунин усмехнулся неожиданно печально, – ни один не кричит, прощаясь с жизнью. А если кого-то надо придушить, то это тоже происходит тихо – на шею приговоренному накидывают удавку и стягивают ее. Если удавка эта – сталька, то вообще нет забот – могут даже отделить голову.

Сталькой в лагере называлась тонкая стальная проволока, к концам которой были привязаны деревянные ручки.

– Кончай перекур! – скомандовал бригадир. – Подъем!

Бычок был уже спален до конца, ничего не осталось, даже бумаги. Курильщики закряхтели, нехотя поднялись, всадили крючья в очередную шпалу.

Господи, какие счастливые минуты они сейчас прожили – ни «кума» на горизонте не было видно, ни вертухая Житнухина, который когда к чему-то присматривается, обязательно распахивает свой налимий рот, и тогда бывают видны желтые зубы, нездоровый, в белесом налете язык и пузырьки слюны, возникающие в уголках рта.

Так и хочется этому вертухаю свернуть набок шею.

В обед привезли внеплановую порцию шпал. По недавно проложенным, пока еще кривым, прыгающим вверх-вниз рельсам пригнали едва живую, робко плетущуюся по полотну дрезину: дрезина приволокла платформу со свежим, дурно пахнущим креозотом материалом. Материала было много.

С дрезины спрыгнул зачумленный зек – приволок он платформу с большим трудом, – исполнил роль паровоза, осаждающего свежие рельсы, подобрался к самому краю их, – если бы что-нибудь случилось, валяться бы зеку в могильной яме, но ему повезло – доставил в целости. Черным рукавом телогрейки зек-машинист провел по лбу, оставил на коже широкий масляный след.

– Принимайте товар, – прохрипел он, – жаль, что несъедобный.

На разгрузку бросили две бригады – «политиков» и уголовников.

Вообще-то «кумовья», которые командовали бараками, старались не смешивать зеков пятьдесят восьмой статьи и уголовников – опасались делать это. Ведь здесь, на пятьсот первой стройке, находились не просто «политики» – работали фронтовики, люди, умевшие воевать. Такие любого уголовника загонят в болото, накроют кочкой, а на кочку посадят квакающую ворону. Опасные, в общем, люди.

Но здесь платформу надо было как можно быстрее разгрузить и отправить назад – стройка наращивала темпы.

Главным у уголовников был зек с затейливой татуировкой, хорошо видной в распахе телогрейки. На груди у зека был выколот скелет с большим черепом и недоброй улыбкой на зубах, наполовину выбитых. Скелет, наряженный в дорогой, с орнаментом, халат, играл на скрипке, изящно держа смычок костяшками пальцев. Надпись под татуировкой заставляла задуматься: «Жил грешно, умру смешно».

– Что это значит? – спросил Китаев у Брыля. Тот чувствовал себя плохо, ходил согнувшись. Впрочем, Китаев чувствовал себя не лучше – болели обожженные руки, но он старался о них не думать, иначе боль никогда не пройдет.

Брыль выгнул голову, отер пальцами рот. Ответил тихо, стараясь, чтобы не услышали уголовники:

– Наколка очень крутых рецидивистов. С такими лучше не связываться.

Значит, наколка на груди этого уголовника была что высокая звездочка на генеральском погоне, и вел он себя по-генеральски: больше командовал, чем работал.

Разгружать шпалы с платформы – штука более тяжелая, чем укладка их в насыпь. Железный крюк, используемый при укладке – помощник, к сожалению, плохой. Хотя Егорунин, например, приспособился – изобрел собственный способ аккуратного спуска шпал на землю, – это у него получалось, – обучил этому новшеству и свою бригаду.

Плохо было, когда в бригаде не хватало рукавиц, а те рукавицы, которые зеки шили сами, быстро снашивались – трудно было достать крепкий, подходящий для рукавиц материал. Лучшим материалом был, конечно, брезент, но на стройке его было мало, – а он и прочный был, и плотный, и жесткий – иногда попадался такой, что мало чем отличался от фанеры, но руки не калечил, не натирал волдыри, оберегал пальцы и ладони. Китаев твердо зарубил себе на носу: если где-то попадется кусок брезента, пусть даже грязного, заляпанного маслом, битумом, дегтем, – чем угодно, словом, – надо хватать его и тащить к Егорунину: Егорунин разберется и стачает из этого куска первоклассные рукавицы…

На этот раз егорунинская бригада разгружала шпалы в рукавицах, пошитых бывшим старлеем, уголовники – кто в чем. Один из уголовников – лысый, ни одного волоса на голове, суетливый, постоянно хихикающий, будто вместе с пайкой хлеба проглотил что-то смешное, натянул на ладони обрезки ватного рукава – получилась очень неплохая защита от увечий. Голова у этого лысого пряника кумекала неплохо.

Пахан с наколкой глаз имел вострый – быстро узрел, что «политики» неплохо чувствуют себя, работают чуть ли не в перчатках, руки себе не уродуют. Лицо его перекосилось недобро, и он подозвал к себе бригадира «политиков». Тот, понимая, что с уголовниками лучше не ссориться, – это опасно, те тут же возьмутся за заточки и пики, – поспешно подошел к нему.

– Чего?

– Не чегокай, иначе утренней булочки с кофеем лишу, – выдал ему пахан, и пока бригадир «политиков» пережевывал это, осмыслял, что к чему, пахан сказал:

– Ты, фашист, чего жируешь так нагло? – Тут татуированный ухватил бригадира «политиков» за воротник. – И не делай вид, что ничего не понимаешь!

– Отпусти, – мирным голосом попросил бригадир «политиков», – задушишь.

– Если надо – задушу, – пообещал пахан, ослабил малость хватку. – Значит, так… Поделись своими славными рукавичками с моими орлами, не жмись. Понятно? – пахан сделал резкое движение и сдернул с правой руки бригадира рукавицу. Протянул руку: – Давай вторую рукавицу.

– Зачем? – тихим дрогнувшим голосом спросил бригадир «политиков».

Пахан рассмеялся, оглянулся на свою бригаду.

– Не пойму, кореша мои дорогие, то ли он издевается над нами, то ли в зоб получить хочет?

Бригада уголовников, поддерживая шефа, захихикала – авторитет пахана был среди этих людей непререкаем.

Егорунин, наблюдая за этой сценой, поднял с земли свой крюк, перехватил его поудачнее, затем подкинул в руке, пробуя его на вес, и через мгновение очутился около пахана. Вырвал у него рукавицу, отдал бригадиру.

– Держи. И вещи свои, товарищ гвардии майор, старайся не разбрасывать.

Как недавно выяснилось, у бригадира – военного интенданта в прошлом – было звание майора, а не подполковника, как считала молва, и он действительно служил в гвардейском полку.

– Ну вот ты, фашист, и нарвался, – опасным свистящим голосом проговорил пахан, – добровольно нарвался. Никто тебя на это не подталкивал.

Бригада уголовников всколыхнулась и мигом сбилась в плотную стенку. Это незамедлительно засекли вохровцы, заорали издали:

– Доходяги, кончай бузить! Иначе всех разведем по карцерам!

Хуже карцера в лагере бывает только могильная траншея, в карцер лучше не попадать… В могильную траншею – тем более.

Пахан оглянулся зло, перевел взгляд на Егорунина, – в глазах его, в глубине зрачков уже полыхал огонь, на щеках вздулись два твердых бугра – зубы зек сжал так, что запросто перекусил бы ножку у дубового стола, стоявшего в кабинете полковника Успенского.

– Ну смотри, гитлеровец, не промахнись, – предупредил он Егорунина свистящим железным голосом. – Имей в виду: лично я промахиваться не привык.

Свистящий голос и злые глаза не испугали Егорунина. Он усмехнулся – сделал это показательно, чтобы пахан все понял. Проговорил холодно, едва слышно:

– Я тоже промахиваюсь редко.

– Разойдись! – что было мочи проорал появившийся едва ли не из-под земли Житнухин – он вообще обладал способностью возникать из ничего, из пространства, как черт из табакерки. Сдернул с шеи автомат и огрел прикладом первого, кто стоял к нему ближе всех – Христинина.

Христинин охнул и сморщился – удар достал до костей.

– Разойдись! – глаза у сержанта сделались белыми, широкий рот распахнулся, обнажая светлый, словно бы обмахренный какой-то накипью язык.

Второй удар достался Егорунину. Рядом с сержантом неожиданно возник Сташевский. Вооружен он был старой винтовкой с вытершимся до основания прикладом и длинным стволом. Егорунин удар стерпел, не проронил ни звука, Житнухин ощерил зубы и ударил его еще раз, прохрипел, подгоняя Сташевского:

– Помогай, чего стоишь?

Сташевский все понял, так же, как и Житнухин, сцепил зубы и опечатал Егорунина прикладом винтовки. Рядом с ним уже пыхтели, работая прикладами, еще несколько охранников. Китаев заметил, что уголовного пахана ни один из караульщиков не задел.

Более того – не только пахана, но и рядовых уголовников – вертухаи-охранники их не трогали. Вполне возможно, боялись… Били только «политиков». При этом орали что было мочи:

– Фашисты! Гитлеровцы!

Заметил Китаев и то, что Сташевский старался едва ли не больше всех – во всяком случае, орудовал так же люто, как и сержант Житнухин. Вот тебе и преподаватель марксизма-ленинизма, призванный нести молодым людям разумное, доброе, вечное, светлое, высокое… Какая еще может быть нравственность?

В следующий миг Китаеву сделалось не до размышлений – его огрел прикладом сам Житнухин, с жаром выхаркнул из себя ругательство, замахнулся еще раз, но Китаев опередил его, проворно откатился в сторону. Житнухин выматерился и, извернувшись ловко, опустил приклад на сгорбленную спину магаданского «кума». Прорычал, с трудом продавливая слова сквозь плотно сцепленные зубы:

– Развелись тут… Фашисты! Давить, давить вас надо!

Брыль посерел лицом, застонал, ткнулся головой в шпалу.

– Вста-ать! – заорал Житнухин, перекинул автомат из одной руки в другую, взял ППШ наизготовку. Лицо у него сделалось такое, что без всяких слов было понятно – на спусковой крючок нажмет, не задумываясь. Уложит и глазом не моргнет.

Китаев поспешно подскочил к «куму», подсунулся под него, ухватил рукой покрепче, что было силы потянул его наверх, помог себе плечом.

– Вставай, Брыль! Ну! – просипел он.

Брыль выплюнул сгусток крови, возникший у него во рту – неужели образовался от удара прикладом по хребту? – помотал тяжелой головой, снова отплюнулся кровью. Младший сержант глядел на него заинтересованно: поднимется фашист или нет? Если не поднимется – ничего страшного, пятьсот первая стройка все спишет, в том числе и этого гитлеровца. Одним больше, одним меньше – тьфу! Житнухин раздвинул губы в победной улыбке.

Каждый день в земле здешней остаются люди. Много людей. Пересчитывать их не стоит, это отбросы общества, стране они уже никогда не понадобятся, – так полагал Житнухин. Гитлеровец этого не знает, а сержант знает… Очень хорошо знает.

– Отойди от него, – тихо, зловеще проговорил сержант, ткнул стволом автомата в Китаева. – Ну! Иначе положу обоих!

«Сейчас пальнет! – мелькнуло в голове у Китаева. – За ним не заржавеет…» «Кума» Китаев не бросил, засипел дыряво, стиснул зубы так, что из десен пошла кровь, и будто на жестком штангистском помосте рванул всем телом вверх, подбрасывая и тело Брыля, неожиданно сделавшееся неувертливым. Поднял «кума».

Брыль качнулся в одну сторону, в другую, чуть не завалился, но на ногах удержался. Китаев сунул ему в руку железный крюк, похожий на клюку, прошептал сипло:

– Обопрись, Брыль… Давай, миленький.

Охранники развели бригады – уголовники сосредоточились у одного края платформы, «политики» у другого с гиканьем и уханьем начали стаскивать на землю шпалы.

Пахан недобро косился на Егорунина, вытряхивал изо рта матерные слова и демонстративно плевал себе под ноги. Плевки были точными, как выстрелы из нарезного оружия, плевком он, наверное, мог перешибить муху. Такое внимание пахана означало, что у случившейся стычки будет продолжение.

С неба посыпал мелкий серый дождь. Колючий, холодный… Казалось, что из низкой тяжелой тучи на землю падала железная стружка, застревала за воротником, проникала под одежду, растворялась там.

Стылый морок пробивал тело до костей.

В два часа ночи дверь наскоро сколоченного дощаника, который занимали «политики», с тихим скрипом растворилась. На пороге возникла серая, облепленная комарами тень.

Принадлежала тень мужику грузному, косолапому, с длинными мощными руками. Обезьяна, а не человек. Среди «политиков» людей с такими фигурами не было, значит, понятно без всякого подробного рассмотрения, кто явился к обитателям дощаника. Немного оглядевшись, незваный гость махнул рукой – подал знак людям, остававшимся на улице.

Первым из темноты выдвинулся пахан, приклеил к губе едва приметно тлеющий окурок, пыхнул дымом, чтобы комары особо не разевали рты на предводителя уголовников, – спросил неслышно:

– Ну?

– Все на месте. Дрыхнут «политики», сладкие сны про Гитлера смотрят.

– Пошли! – пахан шагнул в душное, дурно пахнущее помещение, в котором ночевали «политики». – Досмотреть свои сладкие сны мы им не дадим.

Не ведал пахан, кто такие фронтовики, не знал их, никогда не нюхал воздуха, остающегося на поле боя после атаки, поэтому даже предположить не мог, что может произойти в следующую минуту, – был уверен в своей правоте, в своем могуществе… Ведь если понадобится, он заколет даже самого полковника Успенского.

У пахана имелся и проводник-уголовник, который часто наведывался к «политикам», чтобы повидаться со своим землячком, – даже более, чем просто землячком, земляк этот доводился ему троюродным братом и жил в его родном городе Абакане на соседней улице. Проводник точно знал, где находятся нары Егорунина, Китаева, Христинина, вообще всей этой шайки-лейки, которая решила мочиться против ветра… А мочиться против ветра не рекомендуют лагерные паханы – ох, не рекомендуют. Их морали, к слову, придерживаются все зеки без исключения.

Пахан поднял руку, и тут же под мышкой у него нарисовался проводник – невысокий, похожий на школьника зек, прошептал едва слышно:

– За мной, пожалуйста.

Вежливый, слово «пожалуйста» знает. Подойдя к нарам, где лежал Егорунин, проводник ткнул рукой в нижний настил, занятый человеком, укрытым телогрейкой. Пахан вытащил из-за голенища финку, поплевал на нее. Это последнее, что он сумел сделать – поплевать на нож. Телогрейка неожиданно большим черным комком отлетела в сторону, а пахан икнул надорванно, насаживаясь на собственное лезвие. Он даже не понял, что произошло – вывалил наружу язык и закатил глаза под лоб.

Со второго яруса свесились ноги Китаева, ловко подцепили проводника под голову и рванули вверх.

Подвешенный проводник застучал ботинками, но стучал недолго – Китаев ударил его кулаком по темени; проводник, промычав что-то невнятно, улетел под нары.

Всего несколько минут понадобилось на то, чтобы группа, пришедшая с паханом, оказалась лежащей на земляном полу. Кто-то валялся, захлебнувшись в собственной блевотине, кто-то головой развернулся на сто восемьдесят градусов – носом назад, – и не дышал, кто-то влетел головой под нары, будто под днище танка, и застыл там кучей бесформенного тряпья. Непонятно было, что лежит под нарами – то ли человек, припавший к замусоренному полу физиономией, чтобы отдохнуть, то ли старое одеяло, которое шофер набрасывает в зимнюю пору на капот родной машины, чтобы поменьше остывал мотор.

– «Кум», давай-ка на стрему, – скомандовал Егорунин Брылю, – постой малость. Оставлять эту публику в нашем бараке нельзя.

Брыль проворно свалился с верхнего яруса вниз, трусцой пробежал к двери. Выглянул наружу, всмотрелся в серую предутреннюю наволочь, недобро шевелящуюся, – было такое впечатление, что неподалеку кто-то ходит, раздвигает руками туман, – но за дверями никого не было, и «кум» махнул рукой – чисто, мол.

– Володя, вытаскивай первого отдыхающего, – велел Егорунин Китаеву, – нечего ему изображать из себя ватный матрас для автомобильного мотора.

Интересно умеет выражаться бывший старлей, – и явно постигал эту науку не на фронте.

Вцепившись обеими руками в лодыжки, Китаев выволок убитого из-под нар, потом перехватил его за воротник и, кряхтя, потащил к выходу. Не спал уже весь барак, кто-то соскочил с постели, помог Китаеву. На улице Китаев рассмотрел своего помощника – такой же брат-фронтовик, выжатый здешней стройкой, с синюшной кожей на лице и щеками, насквозь пробитыми пулей. Одной, навылет.

– Спасибо, друг, – поблагодарил его Китаев, когда труп заволокли за дощаник и разместили его в умиротворенной позе на межбарачной поляне. – Отвоевался.

На то, чтобы вытащить всех жмуров-уголовников из «политического» барака, понадобилось пять минут. Еще пять минут потратили на то, чтобы замести следы, затереть кровь, подобрать разбросанные налетчиками ножи и заточки, присылать землей кровяные лужицы… Через пятнадцать минут все «политики» лежали на нарах – вся команда Егорунина – и как ни в чем не бывало, похрапывала.

Такого слаженного боя, успешных резких действий контингент барака номер четыре не видел никогда. Сам Егорунин, едва закрыв глаза, провалился в сон, – устал очень, – а вот Китаев долго ворочался, перебрасывал свое тело с боку на бок, вздыхал, постанывал, – в общем, чувствовал себя неважно и до самого утра так и не уснул.

Утром «кум» четвертого барака выстроил своих подопечных, прошелся вдоль ровной, будто бы к параду приготовившейся колонны, тщательно вглядываясь в лица и немо шевеля губами, потом проследовал в обратном направлении, также тщательно вглядываясь в лица…

«Политики» полагали – сейчас будет разборка, нагрянут другие «кумы», специалисты по расследованиям, будут мять людей, выуживать из них сведения, но ничего этого не было: «кум», надзирающий за четвертым бараком, неожиданно махнул рукой и проговорил буднично, совсем не лагерным тоном:

– Можете идти на работу.

Колонна послушно развернулась и потопала к воротам – к выходу из-за колючей проволоки.

Никакой разборки не было. Только по лагерю слушок пошел, прокатился этаким слабеньким ветром, – мол, урки чего-то не рассчитали и не на тех нарвались, в результате продули свою игру вчистую.

Потерю эту отнесли к общим потерям пятьсот первой стройки, списали налетчиков, даже не вдаваясь в детали, не желая знать, что конкретно случилось с уголовниками… Пахана с его мертвыми приспешниками погрузили на несколько телег и отвезли в могильный ров, под лемех бульдозера.

Работа продолжалась.

– Жизнь человеческая здесь много дешевле этой вот горбушки хлеба, – Егорунин показал кусок черного невкусного хлеба, завернутый в темную немаркую холстину, распеленал кусок и всадился в него зубами – сохранил хлеб от завтрака.

Христинин и Китаев с завистью поглядели на него – свой хлеб они съели утром. Теперь оставалось только подтягивать штаны и застегивать ремень потуже, а тем, у кого ремня нет – завязывать веревку на пару лишних узлов, – других способов бороться с нудным желудочным нытьем не было.

– Да-а, – понимающе протянул Китаев, стрельнул одним глазом вверх, в небо – показалось, что там должно появиться солнце.

Ничего подобного, солнце появляться не думало, хотя и посветлело.

– То, что «кум» ничего не сказал, совсем не означает, что нас оставят в покое, – неожиданно произнес Егорунин и снова вгрызся в черный, быстро черствеющий хлеб.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Христинин. Глаза у него сжались, будто он смотрел в прорезь винтовочного прицела.

– Пока ничего, – Егорунин оглядел свою горбушку вновь, потом, поразмышляв немного, отломил кусок, дал Китаеву, второй кусок отдал Христинину. Опять вгрызся зубами в черняшку. – Пока ничего, а дальше видно будет.

– Что, на морде «кума» была нарисована какая-то пакость?

Егорунин усмехнулся.

– Как народ и партия едины, так и «кум» с подлостью, – неторопливо произнес он, глянул на приближающегося бригадира. – Эх-хе, – в голосе Егорунина возникли и тут же исчезли скорбные нотки, – пожрать совсем не дают.

Он завернул остатки горбушки в тряпицу, спрятал пайку в карман.

Несмотря на тяготы, на голод и гнус, который во второй половине лета стал лютовать меньше, пошел на спад, на атаки комарья, чьи полчища не могли отогнать ни дымокуры, ни костры из свежих веток, ни тлеющие головешки старых берез, на мор, навалившийся на зеков, – под каждую шпалу можно было положить по трупу – дорога продолжала двигаться вперед.

Добираться до острия стройки от летних зековских лагерей нужно было все дальше и дальше. По всем законам покорения пространства надо было строить новый лагерь, ибо даже ежу понятно: чем дольше пеший путь у колонн, тем больше возможностей у зеков убежать.

– Подъем! – издали прокричал бригадир. И как он только с таким голоском умудрился отсидеться в интендантах, непонятно, – с таким голосом он должен был как минимум командовать дивизией, а то и корпусом…

С другой стороны, бригада в претензии к нему не была – в конце концов зверем он не считался, чужие жилы на руку не наматывал, так же, как и остальные, подставлял под шпалы плечо, кряхтел, задыхался, но зековскую лямку тянул.

– Конец перекуру, – объявил Егорунин и, опершись на крюк, поднялся.

Тяжелый, наполненный потом, болью, скрипом натруженных суставов и костей, стонами, треском стиснутых зубов день потащился дальше. Егорунин ожидал, что бригаду их окружат автоматчики и погонят на разборку к начальству – не может быть, чтобы те, кто сидит над «кумами», не захотели узнать, кто прикончил уголовников и уложил рядком на видном месте, но что было – то было: расследование никто не собирался вести.

Впрочем, расследования Егорунин не боялся, поскольку давно усвоил правило: двум смертям не бывать, а одной не миновать, и был готов к этому; опасался он другого – вдруг кто-нибудь из «политиков» не выдержит и расколется?

Жалко будет человека, который это сделает, как будет жаль и самого себя – ошибся… В лагере, как на фронте, ошибок допускать нельзя.

Почти весь день около Егорунина, около Китаева с Христининым отирался Житнухин. Он словно бы взял их на мушку и теперь ожидал повода, чтобы нажать на спусковой крючок и обратить этих людей в кладбищенский дым, но повода так и не дождался. Поглядывал озлобленно на бригадира, подгонял его там, где не надо было подгонять – при ходьбе в гору. Что-то он вынюхивал, к чему-то готовился, что-то прикидывал про себя – может, хотел раскрыть тайну, как «политики» положили уголовников.

С вопросом этим младший сержант приставал и к бригадиру, но тот лишь беспомощно разводил руки в стороны:

– Ничего не знаю, ничего не слышал… Я спал.

– Спал, спал… – зло передразнил бригадира вертухай, хотел садануть бывшего подполковника кулаком по физиономии, но передумал. Произнес только с неким опасным спокойствием в голосе:

– Смотри, гитлеровец, пущу тебя в расход, будешь жариться в аду на чугунной сковороде. – Житнухин подумал немного и продолжил, ему нравилось ощущать себя среди зеков хозяином: – Была бы моя воля, я бы со всеми вами, фашистами, вот что сделал, – он наложил кулак на кулак, крутанул один кулак в одну сторону, второй – в другую. – Со всеми. Никого бы не помиловал. Понятно?

Сейчас Житнухин не отходил от их бригады, вынюхивал что-то, высматривал. Скорее всего, получил «боевое задание» от «кума» и теперь выглядывал, на каком кусту сидит ворона, которая может сожрать пару гаек, предназначенных для крепления рельсов. О том, что рельсы гайками не крепятся, особенно на севере, Житнухин не знал, а подсмотреть это у работяг, монтирующих пути, у бравого вертухая ума не хватило.

Дорога медленно уходила на восток, каждый день прирастал новым куском полотна. Иногда приращенный кусок был большой, иногда малый, случалось, что и очень малый – все зависело от того, на какую основу клали насыпь – на твердую, болотистую, или же под слоем гальки и песка оказывалась мерзлотная линза. А где-то на востоке такие же доходяги-зеки, как и они, тянули ветку на запад, навстречу им, считали свои дни. И у них, на пятьсот третьей стройке, были такие же «кумы», житнухины, сташевские, свои паханы и урки – все было такое же. И цель у них была одна, общая, одна на всех – построить дорогу…

Житнухин поманил пальцем их бригадира и уволок за штабель шпал, будто собаку. Бригадир пошел за вохровцем покорно.

– Потащил отпечатки пальцев снимать, – проговорил Егорунин угрюмо, сплюнул под ноги.

Христинин отозвался на это злой усмешкой, оскалил зубы.

– Может, отобрать у вертухая автомат и сделать в заднице дырку?

– Во-первых, шума много будет, во-вторых, вони.

– Верно. Желудки свои эти ребята любят набивать деревенским салом, чесноком да поддымниками.

– Что такое – поддымники?

– Вкусная штука. Горячие лепешки, испеченные на дыму. Вот эту вот вкусную штуку они и перерабатывают в вонючее вещество.

– Иначе говоря, в говно, – Егорунин вновь со злостью сплюнул себе под ноги.

Поскольку бригадир работал с ними в одной сцепке, то нехватка одного человека ощущалась сильно, да и вкалывать за бригадира, которого уволок конвоир, не хотелось.

– Сходить за ним, что ли? – привычно цыкнул зубами Христинин. – Притащить обратно?

– Хочешь проверить реакцию упыря с двумя лычками на погонах?

– А почему бы и нет? – Христинин преобразился в несколько мгновений, вновь стал фронтовиком: и фигура его сделалась меньше, проворнее, а значит, и неуязвимее, и лицо сузилось, приобрело опасное выражение, и шаг обрел невесомость, стал неслышимым.

Он быстро, летучей походкой добрался до штабелей, за одним из которых скрылся Житнухин с бригадиром, выглянул аккуратно и тут же отпрянул назад.

Житнухин привалил бригадира к штабелю, ухватился за его физиономию обеими руками, с силой сжал ладони – так сжал, что у несчастного бригадира открылся рот и вывернулся наизнанку, – и теперь плевал прямо в этот рот.

– Я же тебе говорил, чтобы обо всем, что происходит в вашем сраном бараке, ты докладывал мне лично? – шипел, будто Змей Горыныч, Житнухин. – Говорил? Почему ничего не доложил?

Последовали два жирных метких плевка в рот. И откуда он столько слюны брал, этот бесцветный вологодский сверчок? Ишь, как верещит. Бывший фронтовой интендант пытался ездить головой из стороны в сторону, но вохровец держал его крепко.

Явно Житнухин действовал по указке «кума», – похоже, велось внутреннее расследование, только велось оно не лобовым путем, а дорожками окольными, исподтишка. Иначе бы вряд ли Житнухин так усердствовал.

– Не выполняешь ты своих обязательств, фашист, – неожиданно устало проговорил Житнухин, плюнул напоследок в рот интенданта и отнял руки от его физиономии.

Брезгливо отер пальцы о плотные диагоналевые брюки, которые не одолевали комары, не могли ее прокусить: хорошую ткань готовили на фабриках для вертухаевых штанов.

– Тьфу! – Житнухин поправил висевший на плече автомат и перед тем, как уйти, произнес назидательно: – Обо всем, что происходит в бараке, докладывай мне, а я уж сообщу товарищу младшему лейтенанту, понял? Не будешь докладывать – снова наплюю в твой гнилой рот, а потом отправлю в карцер. Причем, учти, – постараюсь сделать так, чтобы оттуда ты уже не вышел.

Бригадира трясло, по лицу его катились слезы. Вертухай не оставил на его физиономии ни одного следа, ни царапины, ни синяка, но унизить умудрился так глубоко, что унижение это было равносильно, наверное, только смерти. Шатаясь, отплевываясь, бригадир вернулся к своим подчиненным. Лицо его было мокрым. Непонятно, отчего было мокрым – то ли от слез, то ли от едкой, очень холодной водяной пыли, падающей на землю из тяжелых плотных облаков, ползущих так низко, что там, где в рельефе имелись бугры и возвышения, они цеплялись за них, лили простудную мокредь, – то ли бригадир просто плакал.

Егорунин, все хорошо понимавший, достал из кармана остатки горбушки, завернутые в тряпицу, протянул бригадиру.

– На, съешь. Полегчает.

Бригадир, морщась страдальчески, брезгливо, с силой отплюнулся – он готов был сейчас вывернуть самого себя наизнанку. Отрицательно покачал головой:

– Не надо, Саня. Береги хлеб.

– Чего этот недоделанный требовал?

– А чего он может требовать? Только одно – чтобы я стучал на всех вас… На барак чтоб стучал.

– И каков результат у высоких дипломатических переговоров?

– Результат один: подохну тут, но стучать не буду.

– Жаль, мы не на «сухом расстреле», – Егорунин нервно дернул головой. – Мы бы живо завалили его кругляками. Даже собаки не нашли бы…

«Сухим расстрелом» в лагерях называли лесоповал. Самая тяжелая, самая голодная работа – лесоповал. Сделать норму и получить нормальный паек – штука недостижимая. Впрочем, дорога, которую они тянут на восток – штука не менее изнурительная, чем «сухой расстрел». Бригадир поднял тяжелый кованый крюк, которым он цеплял шпалы, стиснул зубы: а ведь крюк этот был оружием опасным – одним ударом можно было снести оленю половину головы… Не говоря уже о рогах – рога можно сбрить, как косой куст полыни.

– Держись, бригадир, – Егорунин хлопнул бывшего интенданта по плечу. – Ежели что – мы с тобою. Имей это в виду.

– Спасибо, – бригадир не выдержал, сморщился.

Именно в этот момент в бригаде родилась та самая близость, которая объединяет людей независимо от того, кто они и что они. Даже то, что порою бригадир шипел и фыркал на Китаева и Христинина, ушло куда-то в прошлое, провалилось, на поверхности осталось только одно – желание помочь этому человеку. Пожалуй, эта черта, заставляющая протягивать руку помощи друг другу, и отличала тех, кто в лагерных условиях сохранил душу, оставался человеком, венцом природы, несмотря ни на что, от тех, кого лагерь все-таки смял, выпотрошил начисто, оставил только оболочку и больше ничего. Внутри оболочки у этих людей были униженность, пустота, боль, слезы, боязнь стать еще более униженным.

Фронтовики сопротивлялись этому как могли. У уголовников, конечно, существовала своя спайка – угрожающе прочная, опирающаяся на заточки, финки и желание «шестерок» выслужиться перед паханами, но у нее были совсем иные цели и двигательные силы – совсем иные вожжи, словом. Конечно же «политики» в этом смысле стояли выше уголовников.

Двое зеков, едва загребая башмаками грязь, пронесли мимо бригады брезентовую подстилку, на которой, задрав нос вверх, лежал человек с синим лицом и ввалившимися небритыми щеками. Человека несли ногами вперед. Егорунин, проводив мертвеца взглядом, угрюмо пробормотал:

– Жизнь – жестянка… – Только это произнес, больше ничего. Задумался Егорунин. Всякий лагерь ведь – это не только голодуха, муки и унижения, это философия.

А бригадир глянул куда-то ввысь, поверх голов, в глазах его возникла и засветилась недобро какая-то свинцовая ненависть. Раньше бригадир таким не был. Что-то с ним произошло.

Вечером в звенящем от комарья сумраке (перед закатом потеплело и тут же объявились полчища комаров), в лагерь двенадцатого участка прибыло подкрепление: из Поселка пешим строем пришли посланцы Большой земли – такие же «политики», как и обитателя четвертого барака. Новичков охрана уложила в дощатке на пол, на голую землю, и велела спать до утра. А утром будет и перекличка, и дележка свободных нар…

Лаггородок затих.

Ночью из дощаника выбрался до ветра один из новичков, по фамилии Савченко, – бывший фронтовик, бывший начальник финотдела, а до войны – главный бухгалтер большого строительного треста в Киеве.

Савченко уже успел засветиться тем, что во рту у него золотых зубов было больше, чем положено по законам анатомии – во всяком случае, больше отведенных по штату тридцати двух штук. Когда Савченко открывал рот, воздух над колонной начинал дорого светиться, подрагивал, будто живой, – это играли, пронзали воздух лучиками зубы. Очень хорош был золотой рот бывшего дивизионного начфина.

Очнувшись на улице, на комариной прохладе, Савченко потянулся, шлепнул себя ладонью по шее, в которую не замедлили вгрызться сразу два десятка комаров, покосился на странные зарницы, возникшие в небе, очень похожие на северное сияние. Но какое северное сияние может быть летом? Это явление зимнее, морозное… Савченко поморщился и неожиданно скорчился от боли, пробившей его тело до земли. Из глаз полетели электрические брызги, в ушах возник грохот, разом прорвавший ему барабанные перепонки. Ноги у Савченко прогнулись, он пополз вниз. Из темноты выскочили сразу трое, подхватили беспамятного зека за руки, за ноги и потащили за угол дощаника.

Никто из «политиков» не заметил, что Савченко исчез. Был человек и не стало его, а вот что с ним произошло конкретно, никто не мог пояснить. Исчез зек Савченко и все – сквозь землю провалился. Сгорел. Растаял в воздухе.

Оглушенный Савченко так и не очнулся. Даже во время мучительной операции, которой его подвергли. Поскольку старого пахана уже не было, – лежал под плотным земляным пластом, утрамбованным гусеницами бульдозера, – управлял уголовным дощаником другой человек – по прозвищу Квелый. Бровастый, с крупным красным носом и тяжелой нижней челюстью мужик, совсем не производящий впечатления квелого овоща. Это был живчик, способный заниматься многими делами сразу.

В одну минуту он делал столько движений, сколько могут совершить не менее трех человек, вместе взятых.

Своих подопечных, тащивших Савченко, Квелый встретил у дверей дощаника.

Подцепил пальцами голову Савченко за подбородок, приподнял. Вгляделся в лицо:

– Он!

– Не ошибся, Квелый? – завертел хвостом, зашестерил около пахана Сявка – малый, находившийся у нового «руководителя» на подхвате.

Квелый «шестерку» не слушал, проговорил тяжело, словно давил зубами твердые хлебные зерна, размалывал их в муку.

– Тащите его в подсобку, барак поганить не будем.

Неувертливое тело Савченко развернули головой на новый курс, затащили в небольшой крепкий сарай, прилаженный к основному помещению. Там хранили разный мусор, который должен каждый день находиться под рукой – может понадобиться в любую минуту – метлы, лопаты, тряпки, сломанные табуретки и скамейки.

– Кладите его на пол, – велел Квелый, ткнул пальцем перед собой, показывая, куда надо положить Савченко, – разверните поудобнее, чтобы он ногами не дергал – не то заедет кому-нибудь по роже. И свет сюда… Дайте сюда свет!

Сявка поспешно приволок в подсобку фонарь, поднял его над головой, осветил зеков.

– Начали! – почти торжественным тоном объявил Квелый. Совсем как в театре.

Беспамятного Савченко разложили на полу, грязной деревяшкой раздвинули ему золотые челюсти.

– Жалко, клещей нет, – досадливо произнес кто-то.

– Работай тем, что есть, – рявкнул на него Квелый.

Из инструментов имелся только молоток, больше ничего. Еще была железка, заправленная на точиле под зубило. Но от куска металла этого – неуклюжего, кривого, ржавого – пользы будет, наверное, мало.

Зубы у Савченко сияли дорого, в подсобке даже светлее сделалось. Квелый не выдержал и громко хлопнул ладонью о ладонь:

– Желтому металлу – наш респект и уважуха! – На его лице появилась довольная улыбка. – На эти зубы можно даже трофейный трактор купить. Тащите-ка сюда Пскобского!

В колонне уголовников числился один зек – толковый взломщик сейфов из Псковской области, по географической привязке его и звали Пскобским, – похожий на черта дядя, нечесаный, с клочьями взъерошенных волос, торчащими у него отовсюду – из-под шапки, из ушей, из ноздрей, из рукавов телогрейки. Шерсть словно бы прорастала сквозь одежду, перла из всех углов, волосатые руки Пскобского были похожи на медвежьи лапы.

– Не надо меня ниоткуда и никуда тащить, – прогудел Пскобской, – я уже здесь.

Голос у медвежатника был недовольный, глухой, и другой зек на его месте был бы тут же наказан Квелым, но только не Пскобской. Пскобской в уголовном мире считался человеком ценным, мастаком (мастером), а с мастаками паханы всегда обращались аккуратно, берегли их.

– Давай, Пскобской, приступай, – скомандовал Квелый, отодвинулся на шаг от лежавшего на замусоренном земляном полу Савченко.

Пскобской прошелся пальцами по золотым зубам беспамятного «политика», проверяя, насколько прочно натянуты коронки на корешки, засевшие в гнездах челюстей. Одного прикосновения ему было достаточно, чтобы все понять и что надо сделать, чтобы золотые коронки сгрести себе в ладонь. Проверив зубы, Пскобской озабоченно покачал головой.

– Чего? – приподнял одну бровь Квелый.

– Зубы ставил толковый мастер, – сказал Пскобской, – одним плевком не сшибешь.

– Сшиби двумя плевками, – невозмутимо посоветовал Квелый, – или тремя. Нам главное, чтобы рыжье было цело.

– Сшибем, – пообещал Пскобской и заправил неряшливо высунувшуюся прядь волос под шапку. – Рыжье будет цело.

Подцепил пальцами железку, заточенную под зубило, откинул в сторону – эта железка ни на что не годилась. Подержал в правой руке молоток, потом переложил в левую, также подержал, словно бы пробовал инструмент на вес. Вздохнул хрипло, с досадой.

– Что-то не так? – насторожился Квелый.

– Не так, – буркнул в ответ Пскобской, – и до така нам не дотянуться. – Медвежатник провел по зауженной стороне молотка, вспушил неровно остриженные усы и проговорил жестко, упрямым тоном, словно бы что-то отрезал: – А нам это и не надо.

Снять коронки каким-нибудь примитивным, упрощенным способом оказалось невозможно, поэтому старый взломщик сейфов выламывал коронки молотком – выламывал вместе с зубами…

Изо рта Савченко выбулькивала кровь, Пскобской ругался матом, брезгливо вытирал пальцы об утрамбованную землю пола, сбрасывал «рыжье» в старую консервную банку и приступал к выколачиванию следующего зуба.

– А клиент кровью не захлебнется? – неожиданно подал голос прислужник пахана, вертлявый Сявка с шустрыми щучьими глазами.

– Не захлебнется, – пробурчал Пскобской, недовольный тем, что ему мешают выполнять сложную работу.

– Испарись! – приказал Сявке пахан, и тот мигом куда-то исчез, словно бы действительно испарился либо провалился сквозь землю.

Бывшему начфину Пскобской вышиб все золотые зубы, блестевшие во рту. Осталось три или четыре корешка, растущих очень глубоко, чуть ли не в глотке, а так бедному зеку уже нечем было жевать не только хлеб, но и жидкую, схожую с поносом кашу и мятую пополам с водой картошку.

Напоследок Пскобской обследовал черный, залитый кровью рот Савченко и, подперев рукою спину, выпрямился. Проговорил усталым голосом:

– Все.

– Нигде ничего не осталось? В желудке, может быть?

– Не осталось. Даю голову на отсечение, бугор.

– Голова твоя нам не нужна, Пскобской, – Квелый в назидательном движении поднял указательный палец, – голова для других целей потребуется. А вообще, что-то слишком легко ты распоряжаешься своей головой. Смотри, не то отсекут тебе бестолковку, как курице перед тем, как ее отправить в суп… Ладно, – голос Квелого сделался миролюбивым. – Сегодня на работу можешь не выходить – оставайся дежурить в бараке. Ты свою пайку заработал, – Квелый сгреб лицо в ладонь. – Кто там стоит на стреме?

– Дуля и Мозер.

– За кильдимом вашим все чисто?

– Ни одного движения воздуха, Квелый.

– Выволакиваем клиента.

Бывшего начфина дивизии вытащили из подсобки ногами вперед, словно покойника, и, подхватив на руки, оттащили к сараю, около которого, как и у ямы, также складировали мертвецов. Там уложили на влажную землю у двери. Отряхнув на прощание ладони, уголовники огляделись и исчезли в темноте. Жизнь на пятьсот первой стройке шла своим чередом, катилась по набитой, хорошо утрамбованной колее.

Заповеди лагерные в зоне хорошо известны каждому зеку. Соблюдать их, на первый взгляд, просто, но не у всех это получается: жизнь в зоне сложна, такие виражи иногда закручивает, что люди о заповедях просто забывают – не до них.

«Никому не верь, никого не бойся, ничего не проси», – эти заповеди – обкатанные, много раз повторенные. Их на пятьсот первой стройке знали, естественно, все, а вот персональная заповедь пятьсот первой была ведома не всем. Она тоже проста, как кудахтанье курицы, не желающей угодить в кастрюлю: «Не суй своего носа в чужой котелок!» Ее, к слову, можно было поставить в один ряд с тремя первыми заповедями, поскольку сварены они на одном костре, в одной посудине, хотя исполнены в разных «литературных манерах».

Фронтовики на стройке продолжали держаться вместе, кучно, ибо хорошо понимали – поодиночке всех их искрошат, переломают, как старые, начавшие сохнуть ветки. Переломают уголовники, сломает «кум» со своими сподвижниками, сломают голод и холод, сломают обстоятельства, самым тяжким из которых была непосильная работа. Она уничтожала людей почище уголовников, вохровцев, компании «кума» и тьмы стукачей и прилипал, при виде которых у Егорунина перекашивалось лицо.

И как только этот люд – охранников, стукачей, «шестерок», «кумов» и прочих – на стройке ни называли! И бандерами, и беспредельниками, и ползунами, и полковниками, и оперсосами, и зухерами, и колодниками, и вязалами, и мосолами, и ляпашами, и тишками, и щенными суками, и штымпами, и тухлыми ментами, и ходиками, и цурками – если записать все прозвища, получится целый словарь. Энциклопедия, вмещающая в себя более ста наименований.

У Китаева интерес к словам-новоделам всегда сидел в крови, – видать, кто-то из его предков был шибко грамотный, занимался вопросами русского языка, филологии, и если слышал что-нибудь свеженькое – брал на карандаш; вот и Китаеву иногда так хотелось занести какое-либо интересное словцо на бумагу, что у него даже пальцы начинали чесаться, но ни бумаги, ни карандаша у него не было. Ценные вещи эти имелись только у различных учетчиков, нормировщиков, еще – у бригадиров. Этим людям действительно была нужна бумага и писчие причиндалы. Вообще-то надо было почаще оглядываться по сторонам: не может быть, чтобы где-нибудь не обнаружился клок бумаги с карандашным огрызком.

Если ему повезет, и Китаев выберется живым из этого пекла, то напишет книгу. Книгу о том, что он видел, что испытала его шкура в местах, где обитали остяки и загулы, научившиеся совершенно не замечать ни гнуса, ни комаров, на дураковатых наглых вертухаев, возомнивших себя богами, ни тягот лютой природы, которой ничего не стоит свернуть человека калачиком и засунуть его, бездыханного, под какой-нибудь камень либо уложить на дно трескучей реки и сверху нахлобучить тяжелую, ставшую железной корягу. В местах этих, как считают знающие люди, телеграфные провода кончаются. Никто никогда не узнает, что тут происходит и будет происходить, если только свидетели событий здешних не изловчатся, не выживут и целыми не вернутся к людям.

А когда вернутся, – тогда и можно будет поведать народу, как гробились зеки в северных лагерях, как умирали на пятьсот первой стройке, под какими камнями теперь лежат. Ради этой цели стоит выжить. Только удастся ли выжить? Этого Китаев не знал… Не знал никто и из его товарищей по общей беде.

Что день грядущий им готовит? Кто ответит на этот вопрос?

Четвертый барак, который и в поле, среди шпал, костылей и рельсов стал числиться четвертым бараком, снова пополнился колонной «политиков», довольно большой. Тут были не только фронтовики, разделавшие Гитлера и обратившие его в протухший обгорелый труп, – были и серьезные мужики, которые в тылу поставили на конвейер производство танков и самолетов, выращивали хлеб, ловили рыбу и лелеяли скот, чтобы солдату было что бросить в рот после штурма трудной высоты; в колонне находились и те, что умело повышибали зубы самураям, освободили Китай и Корею.

Колонна была истощена – «политикам» в дороге ничего, кроме кипятка и куска хлеба в день не давали, люди держались на честном слове и еще на чем-то, совершенно неведомом. Беднягам досталось не меньше, чем питерским блокадникам в первую голодную зиму. Да, собственно, блокадникам было легче – они верили, что выживут, за их плечами находилась Родина, они надеялись на нее, а от новоприбывших «политиков» Родина отказалась.

Колонну эту, как и прошлую, загнали в дощаник четвертого барака, очень плотно набитый зеками, – так плотно, что даже таракану негде было разместиться, – и перед тем, как захлопнуть дверь, «кум», пригнавший колонну, заявил с язвительным смешком:

– Свободные места ищите сами. Кто ищет, тот всегда найдет. Па-анятно?

Суровый оказался «кум» – запыленный небритый оперативник с лейтенантскими звездочками на погонах.

Очутившись в вонючем, пропахшем потом помещении, усталые отощавшие «политики» полезли кто куда, забили пространство под нарами, между нарами – готовы были ночевать где угодно. Рассредоточились они быстро – похоже, там, где не хватает площади таракану, запросто может разместиться зек.

Лишь четверо сгорбленных хриплоголосых «политиков» не сумели никуда приткнуться, затоптались беспомощно около кашляющей дымом печки, обвешанной влажными портянками, исторгающими запах старой помойки.

– Братки, кто-нибудь с Третьего Белорусского есть? – надломленным трескучим тоном спросил один из них, перекошенный на одну сторону, с костлявым лицом и сединой, серебрившейся на подбородке.

– Я с Третьего Белорусского, – приподнялся на своем лежаке Китаев.

– Браток, помоги определиться, – попросил сгорбленный, – на последнем дыхании держусь.

Китаев поспешно отодвинулся к стенке, освобождая часть нар.

– Ложись. До утра прокантуемся, а там видно будет.

– Спасибо те, однополчанин, – новоприбывший с трудом прикорнул на нарах у самого края, у него не было сил даже поднять ноги, прошептал напоследок, – браток, – и тут же уснул. Ноги у него так и остались стоять на земле: туловище на нарах, а ноги – на земле.

Печка тем временем потухла, возродить в ней жизнь ни у кого не было мочи. Дежурный – изнемогший, усталый – спал мертвым сном, у зеков, пусто хлопавших в эти минуты глазами, тоже не хватало сил подняться и пошуровать клюкой в железной бочке.

Было слышно, как воют комары. Когда комаров много, иссушающее нытье их вышибает на коже противную сыпь, даже на могильный вой зеки реагируют не так, – волки их не выводят из себя, а вот комары выводят. У человека даже меняется лицо от их воя, в глазах появляется выражение бессильной ярости. И как они только проникают в плотно закупоренный влажный дощаник, через какие невидимые, не примеченные человеком щели лезут внутрь – не понять… Китаев, когда от укусов у него начало гореть лицо, проснулся на мгновение, ладонью мазнул по лбу и правой щеке, давя ненасытных злодеев, оставил на коже кровяной след, застонал обреченно и вновь погрузился в тяжелый серый сон.

Все же новоприбывших в дощанике четвертого барака не оставили – пришел какой-то крикливый капитан, хотел своими воплями утрамбовать дощаник, но понял, что вряд ли это удастся, и исчез – понесся к начальству решать вопрос. Пока капитан бегал туда-сюда, Китаев разговорился с обезножевшим однополчанином. Был тот пригнан из Москвы – с демобилизацией у него вышла задержка, дом на Зубовской площади, в котором он когда-то жил, был разбит немецкой бомбой во время осенних налетов сорок первого года на Москву, жена от него отделилась, ушла к другому, более удачливому и более обеспеченному человеку, – в общем, оказался фронтовик в полной заднице, как он сам выразился, и не выдержал, начал ругать непутевое столичное начальство. Результат не замедлил сказаться – он получил судебное указание обживать север. Ордена, которые он заработал на войне, отняли, прав лишили, свет белый огородили решеткой и на будущее, исходя из самых добрых пожеланий, посоветовали держать язык за зубами.

Фамилия у однополчанина была красивая – Беловежский, и профессия его для пятьсот первой стройки нужная – инженер-мостовик. На фронте Беловежский занимался тем, что возводил переправы.

– Не приведи Господь кому-нибудь иметь такую долю, как у меня, – пожаловался Беловежский, прощаясь с однополчанином, раздвинул губы в горькой улыбке, – и если есть возможность отказаться от такой доли, желаю всякому отказаться.

Немного надо человеку, всего чуть – отлежаться, поспать малость, одолеть усталость, мозжившую в костях и мышцах, – и он начинает походить на человека… Так было и с Беловежским.

Впрочем, обратиться на зоне в человека в полной мере вряд ли возможно, тут скорее произойдет обратное – человек потеряет все человеческое, последние остатки. Особенно если рабочий день, как на пятьсот первой стройке, составляет шестнадцать часов. Счастливчики работают по тринадцать, но это, в основном, блатные, уголовники и те, кто «иже с ними»; «политики» этими благами не пользуются.

Выработать положенное бывает непросто, некоторые от худой еды бывают так слабы, что с трудом вытягивают тридцать процентов нормы.

Так произошло и с инженером Беловежским в первый день работы – он кхекал, сопел, обливался потом, кашлял, выворачивался наизнанку, но тянуть наравне со всеми не мог – сил не хватало. Для полноценной работы надо было подкормиться. А как подкормиться, когда повышенную пайку дают только тем, кто выполняет норму? Получался заколдованный круг, разорвать который простому зеку не дано.

Тому, кто работает как Беловежский, в день дают только триста граммов хлеба и миску баланды – больше не положено.

Младший сержант Житнухин, которому до всего было дело, брезгливым тоном сделал Беловежскому замечание:

– Плохо трусишься, дохляк! Если так будешь работать дальше – в канаву под бульдозер ляжешь.

Что такое «лечь в канаву под бульдозер», Беловежский еще не знал, но по лицу охранника понял: штука эта – не очень хорошая, скорее – очень плохая. Глаза у него невольно посветлели, нижняя губа задрожала. Беловежский ведал другое: если человека в лагере берут на карандаш, то, как правило, обязательно доводят дело до итога – до могильного холмика. А умирать не хотелось.

Руки у Беловежского затряслись. Пытаясь совладать с собою, он засунул одну руку в карман телогрейки, машинально достал портсигар. Портсигар был хорош – трофейный, с изображением старинного замка. Привез его Беловежский из самого Берлина. И как он умудрился сохранить ценную штуку до самого Севера, до «мест не столь отдаленных», выйти на многочисленных пересылках неободранным, неограбленным, одному Богу известно, но факт остается фактом: нарядный портсигар Беловежский сохранил.

Глаза у Житнухина возбужденно блеснули:

– А это что у тебя?

– Портсигар, гражданин начальник. Трофейный. С фронта привез.

– Не ври! На фронте ты никогда не был, поскольку, как и Гитлер, сам фашист. Дай-ка портсигарчик сюда!

– Зачем? – хриплым, сходящим на нет голосом спросил Беловежский и сам подивился нелепости своего вопроса.

Взгляд у Житнухина похолодел, налился металлом, он приподнял половинку верхней губы, обнажая несколько крепких желтоватых зубов.

– А ты, фашист, дурак, – сожалеющим голосом произнес он, – совсем дурак, – тут Житнухин нетерпеливо тряхнул своей тяжелой рукой, будто лопатой, повторил, покачав головой: – Совсем дурак, однако…

В голосе младшего сержанта возникли тонкие воющие нотки, будто внутри у него натянулась некая струна, приподнятая половинка верхней губы поднялась еще выше.

– Что за шум, а драки нету? – неожиданно раздался за спиной голос Житнухина.

Житнухин недовольно оглянулся, лицо его сделалось серым. За спиной у него, оказывается, стоял невысокий худощавый полковник в простой армейской фуражке – без привычного голубого верха, олицетворяющего, как внушали лагерные лекторы, чистоту рядов вохровцев. Фуражка полковника при красном околыше имела защитный верх, как всякая обычная пехотная фуражка, повседневная, какую одно время носил и сам Беловежский.

– А? – повысив голос, строго спросил полковник.

– Да вот, фашиста воспитываю, товарищ полковник, – переступив с ноги на ногу и облизав разом пересохшие губы, пояснил Житнухин.

– Фашиста, говоришь? – голос полковника сделался еще более строгим. – Фашисты сидят у нас в лагерях для военнопленных, а здесь – наши люди. Хотя и оступившиеся, но наши. Это вам понятно?

– Так точно! – словно бы споткнувшись обо что-то или проглотив ядовито-кислый дичок, готовно выкрикнул Житнухин, попытался сохранить достоинство, но одно было плохо: колени у него дрожали, и это было заметно.

Полковник перевел взгляд на Беловежского и неожиданно переспросил:

– Фашист, говоришь? – У Житнухина что-то булькнуло ржаво в глотке, но полковник не обратил на это бульканье внимания, пристально вгляделся в Беловежского. – Вас, если не ошибаюсь, Вадимом Алексеевичем зовут?

– Вадимом Алексеевичем, – подтвердил Беловежский покорно, без всякого удивления. Он вообще перестал чему-либо удивляться, хотя тому, что полковник назвал его по имени-отчеству, удивиться стоило.

Лагерь – это не дом отдыха и не кафедра теоретиков железнодорожного дела, лагерь – это чудовищное порождение системы, к которой полковник имел самое прямое отношение.

– Не узнаете меня? – спросил полковник.

Беловежский отрицательно покачал головой. Отвел взгляд в сторону.

– Я – начальник инженерной службы сто седьмой дивизии Головатов. Ну! – полковник хлопнул зека по плечу, будто бы пыль выбил из его бушлата. – Помните переправы, которые мы возводили? Ну!

На кителе полковника красовались три ряда орденских планок.

– Теперь помню, това… гражданин полковник, – Беловежский постарался выпрямиться, обрести строевую выправку, но это у него не получилось и он вновь сгорбился, опустил голову.

Полковник понял, что происходит с зеком, понял, что тот надломлен, смят, внутри у него ничего, кроме холода, боли и вины перед Родиной нет, – в последнем его убедили «кумы», вертухаи, прочий сволочной люд, к которому Головатов, впрочем, сейчас и сам имел отношение, – вбито в Беловежского это чувство силой, кулаками и немало времени понадобится бывшему подполковнику-саперу, чтобы избавиться от этой тяжести.

– Чего же вас, талантливого инженера, используют на черновой работе, а? Это же все равно, что на танке за мухами гоняться или в доменной печи кипятить чай, – Головатов не выдержал, помотал огорченно головой.

Хоть и работал он в гулаговской системе и подчинялся ее правилам, и сам проповедовал эти правила, но был в империи Гулага человеком чужим.

– Беловежский, я забираю вас к себе, в конструкторское бюро, – жестким, обретшим властность голосом проговорил полковник, – вы в шестьсот раз больше принесете пользы, стоя в КБ за кульманом, чем здесь, – полковник оглянулся, усмехнулся недобро, – да, здесь… среди шпал и мокреца.

Вот так и повезло новоиспеченному строителю-зеку Беловежскому, несказанно повезло. Пока полковник объяснялся с ним, Житнухин тянулся во фрунт, старался как мог, будто намеревался макушкой достать до ближайшего облака.

Китаев, оказавшийся свидетелем этого разговора, был доволен – хоть одному из них подфартило: в конструкторском бюро пятьсот первой стройки зеков-инженеров явно кормят не одной баландой и норму хлеба не ограничивают несколькими жалкими кусочками – тремя сотнями граммов. Полковник увел с собой Беловежского – подталкивал ладонью под лопатки и приговаривал благодушно:

– Пошли, пошли отсюда…

Беловежский двигался покорно, неловко цеплял носками ботинок за землю и никак не мог поднять голову – голова его покоилась на груди бессильно. Он еще не понял, что же произошло. Сказка, конечно, но такие сказки иногда случались на пятьсот первой стройке.

Когда полковник ушел, младший сержант Житнухин порыскал глазами по спинам работающих зеков, нашел Китаева и произнес тихо и яростно:

– Ты чего вылупился, выкормыш гитлеровский? – похлопал ладонью по прикладу автомата и просипел: – Помни, выкормыш, ты – мой должник.

Должник так должник. В конце концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать, и всякой смерти совершенно неважно, должник ты или нет.

– Личный должник, усек? – добавил на прощание Житнухин, стрельнул проворным глазом вдоль ряда шпал, уложенных на насыпь. Лицо его сделалось беспощадным, и Китаев понял: этот человек попрет и на майора, и на полковника, и даже на генерала, не постесняется – таков его характер.

Какая-то часть мозга у младшего сержанта явно отсутствовала – не додала природа, решила провести эксперимент, но похоже, ничего хорошего из эксперимента этого не получится: отсутствующая часть мозга должна была управлять тормозной системой. Если этого человека не остановить, он уйдет далеко.

Житнухин яростно рубанул рукою воздух. Он вскипал все больше и больше, и в следующий миг, не сдерживая себя, с шумом скатился с насыпи на обочину.

– Сволочь, – негромко проговорил Китаев, глядя вслед младшему сержанту, – законченная сволочь. Вздумал засунуть меня в могильный ров – должник я его… Тьфу!

– Не засунет, – спокойно, чуть подергивая одной щекой, заметил Егорунин, – на всякую кривую пробку есть хороший штопор с винтом, – он сжал руку в кулак, другой рукой рубанул себя по сгибу локтя. Кулак, как член гигантского животного, незамедлительно взлетел вверх. И вот ведь как – ничего неприличного в этом жесте не было. Впрочем, лагерь, колючая проволока, автоматы в руках житнухиных, жестокость уголовников, «кумовья», по изощренности, лютости мало чем отличающиеся от урок, страшная костлявая старуха, бродящая с косою рядом с живыми людьми и беззастенчиво выбирающая себе жертвы, ничего общего не имеют с приличиями. Да и с неприличиями, в обычном человеческом понимании, не имеют тоже. Лагерь, нравы здешние – все это ниже, гораздо ниже принятой морали, ниже планки и понимания того, что вообще способен понимать человек. В России немало найдется людей, которые даже не ведают о том, что творится на островах Гулага. Как найдутся и люди, которые хорошо знают, что там делается.

Китаев засек, как Егорунин стиснул зубы – желваки у него вздулись двумя твердыми камнями под небритой кожей, височные выемки сделались костлявыми, в них замерцал пот.

Смерть в лагере, как и на фронте, не страшна – ее все равно не избежать, рано или поздно она придет. Гораздо сложнее смерти – не потерять себя в лагере, не превратиться в комок грязи, который никогда уже не обиходить, не отскрести от всяких гадостей, не отмыть, не привести в божеский вид… Вот этого Китаев боялся больше всего. И Егорунин боялся, и Христинин, даже магаданский «кум» – и тот боялся. Поэтому всем им странно было, как это Сташевский, например, решился перейти в иное человеческое качество, стать охранником, членом ордена вертухаев.

Китаев на подобный поступок вряд ли бы когда решился, – и не потому, что от страха могли затрястись, заскрипеть коленки, по другой причине – слеплен он был из другого материала… Он размахнулся, всадил клюв крюка в креозотовый бок шпалы. Егорунин подцепил шпалу с другой стороны, сзади, почти одновременно в дерево впились крюки Христинина и магаданского «кума»; вчетвером, ступая шаг в шаг, чтобы шпала не тряслась, не срывалась с крючков, они поволокли ее на насыпь.

На следующий день Китаев неожиданно увидел женщину, которую считал уже потерянной, по-мальчишески залился краской.

– Аня, это вы? – неверяще спросил он.

Аня словно бы переболела чем-то серьезным, лицо у нее было бледным, глаза сделались больше и глубже, в них появилась горечь… Красива же все-таки была зечка Аня.

Увидев Китаева, она сделала к нему шаг, но тут же остановилась, оглянулась робко, – видимо, поискала глазами свою бригадиршу, не нашла и, облегченно вздохнув, сделала еще один шаг к Китаеву. Поймала своим взглядом его взгляд, качнула головой по-птичьи. Все в ее взгляде было понятно, и в легком движении головы понятно – все находилось на поверхности. Китаев ощутил, как у него неожиданно сжалось сердце, а во рту сделалось солоно, будто он до крови прокусил зубами язык.

Переговорить с Аней он не успел – откуда-то внезапно, будто нечистая сила, вынесшаяся из-под земли, появилась бригадирша, остро и злобно стрельнула глазами в Китаева, потом, развернувшись круто, всем телом, по-мужицки шикнула на Аню, и та невольно сжалась, становясь меньше ростом, неприметнее. Бригадирша развернула ее в сторону от Китаева и толкнула кулаком в спину. Рявкнула сурово:

– Иди отсюдова!

Не подчиниться Аня не могла. Китаев проводил ее взглядом, схлестнулся еще раз глазами с бригадиршей и зло, с размаху, всадил клюв крюка в шпалу.

– Напрягись! – в то же мгновение раздался командный вскрик Егорунина, и шпала неторопливо поплыла к насыпи, чтобы улечься в длинный ряд, подставить свою спину под давящую тяжесть рельсов. Кому-то, конечно, суждено будет проехаться по этой дороге – кому-то, но вряд ли по ней когда-либо поедут Китаев и Егорунин. И Аня тоже вряд ли поедет – для этого, во-первых, надо остаться в живых, а во-вторых, невозможно будет переступить через самого себя, сломать внутреннее неприятие и дороги, и мест этих. Обреветься и стать мокрым от слез можно будет, глядя на рельсовые линии, окруженные чахлым березняком.

Как бы там ни было, зечка Аня оказалась светлым пятном в темной, мучительно трудной – буквально до рвоты трудной – жизни Китаева: у него словно бы цель желанная появилась. Хоть и тряслись руки от усталости, а надорванное сердце сидело где-то в глотке, колотилось там оглашенно, и ноги тряслись, икры ломило нестерпимо, а Китаеву сделалось легче.

Не только ему самому сделалось легче – из прорехи между угрюмыми низкими облаками вымахнуло – ну словно бы выпрыгнуло – солнце, веселые лучи его безмятежно заскользили по земле, заставили что-то вздрогнуть в душе.

– Светлая все-таки девочка, эта Аня, – просипел Егорунин, – радость умеет приносить.

Вечером, уже в сумерках, колонну погнали в лагерь. Егорунин шел рядом с Китаевым и тихо, почти неслышно, – слышно было только Китаеву – говорил:

– Обрыдло все. Надо бежать отсюда. Или передавить разную шелупонь типа этого вологодского недоделка с автоматом… Пока он не продырявил нас. А передавив, поднять восстание.

– Не получится. Перебьют всех нас.

– Перебьют? Пусть. Смерть – лучше, чем такая жизнь.

Китаев подумал невольно: «А ведь верно», зацепился носком ботинка за камень, вылезший, словно твердый зуб из размякшей земли, и чуть было не упал. Егорунин успел подхватить его под локоть:

– Осторожнее, брат!

– Ты прав, смерть лучше лагерной жизни, – проговорил Китаев, пожевал, поерзал губами, – то ли на них что-то попало, а может, вообще ничего не попало, образовалась какая-нибудь грязь, которую требовалось раздавить – мешала она…

Говорить на ходу было трудно – дыхание, кажется, прилипало к языку, к нёбу, угасало прямо во рту, проваливалось внутрь и там, в глубине – то ли в животе, то ли в груди возникал нехороший, словно бы простудный клекот, земля стремилась уползти в сторону из-под ног, дорога заваливала человека. А заваливаться было нельзя – совсем близко, рьяно охраняя устало шлепающую ногами толпу, шли со злыми лицами конвоиры – Житнухин со своим отделением, другие с такими же сержантскими лычками на погонах, напряженные, привыкшие лаяться, пускать в ход кулаки и сапоги; особое удовольствие они получали, когда удавалось кого-нибудь опечатать прикладом. В рядах конвоиров – на равных – шел Сташевский, бывший преподаватель марксизма-ленинизма, изменившийся неузнаваемо…

В глазах Сташевского поблескивала беспощадная сталь – если сейчас под тяжелый приклад его трехлинейки попадет кто-нибудь из близких людей, из земляков-ленинградцев, Сташевский не пожалеет их, легко проломит череп либо вышелушит пару костяшек из позвоночника, и даже не поморщится при этом. Как все-таки неузнаваемо могут меняться люди, делаться непохожими на себя, как их уродуют, мнут, выдавливают все человеческое обстоятельства и жизнь. Сташевского нельзя было узнать.

Три вечера подряд Житнухин сидел над листом бумаги и, слюнявя химический карандаш, оставляя на губах синие пятна, писал, как он сам выразился, «решпектив» (и где он только подцепил это слово?). Работа шла с трудом… Что такое «решпектив», не знал никто в охранном бараке, даже Сташевский, но все повторяли это выражение с удовольствием.

Отдельные любопытствующие личности пробовали заглянуть в житнухинский «решпектив», но младший сержант мгновенно делался красный, как кирпич, раскаленный в печи, и вскакивал с крепко стиснутыми кулаками.

– Это мой личный «решпектив», – кричал он, – касается только меня одного.

Непонятно было, то ли он действительно начнет сейчас драться, то ли шутит.

«Решпектив»… И откуда он все-таки извлек это неведомое древнее словечко, из какой книжки выкопал, а? Может, нашел в каком-нибудь древнем чухонском кладе? Валялось словцо это вместе с ржавыми гвоздями, Житцухин отскреб его, сунул себе в зубы и начал щеголять… А с другой стороны, младший сержант не из тех людей, которые знают, что такое книжка. Тем более – старая.

Позже стало понятно, почему Житнухин стискивал кулаки и прикрывал своим телом «решпектив» – он строчил жалобу на имя самого полковника Успенского, в которой обвинял другого полковника – начальника конструкторского бюро, фронтовика со стажем и семью орденами – в том, что тот прикрывает «фашистские элементы, а значит, сам является наглым фашистским элементом, которого мы не добили на фронте…».

В бумаге из тридцати двух строчек младший сержант Житнухин сделал восемьдесят одну ошибку, практически по три на каждую строчку – грамотный был, в общем. Политически и морально подкованный. На следующее утро он отправил с дрезиной свой заклеенный столярным клеем «решпектив» в поселок – лично начальнику пятьсот первой стройки.

– В следующий раз ты мне вряд ли будешь делать замечания, – угрожающе просипел он в адрес полковника, фамилию которого еще пять дней назад не знал совершенно, а сейчас знает – корефаны помогли узнать, позвонили кое-куда и выложили ему фамилию на блюдечке – Головатов. – Понял, Головатов? С фронтовиками не шали.

О том, что он никогда не был фронтовиком, Житнухин просто-напросто забыл. Вернее, не забыл, а считал, что в тылу жилось так же плохо и опасно, как и на фронте. Значит, он – фронтовик. У него и медаль есть, которая подтверждает, что работа в тылу приравнивалась к жизни на фронте. А медали в Советском Союзе даром не дают.

Дрезина, позабирав бумаги с передней точки трассы, в том числе и «решпектив» Житнухина, двух «кумов», одного инженера из вольнонаемных – было бы проще арестовать его и не надо было бы произносить это противное слово «вольнонаемный» – поспешно отправилась назад, в поселок. Кому-то она там понадобилась, очень понадобилась – сию же минуту, можно сказать.

Младший сержант проводил дрезину облегченным взглядом и потер руки – «решпектив» он нарисовал убедительный, теперь надо ждать, когда полковника возьмут под микитки.

– Будешь знать, как обижать фронтовиков, – пробормотал он, жестко сощурив глаза – ну будто находился на боевой позиции и стрелял по врагу.

Была бы его воля, он быстро бы навел порядок на этой стройке. И дорогу, выполняя приказ товарища Сталина, протянул бы до… в общем, протянул куда надо. Как и указано в бумагах. Он избрал теперь новую тактику пребывания среди зеков, а «кум» ее одобрил: автомат стал вешать за спину, а в руках держал ребристый железный прут, излаженный под стек.

Новинка понравилась другим сержантам, они также кинулись мастерить себе стеки, которые, говорят, были очень модны на севере в годы Гражданской войны, завезли эту моду в Россию англичане… А мы, спрашивается, чем хуже англичан?

Увидев Китаева, ткнул его концом стека.

– Ну что, сопишь еще в свои две сопелки, живой еще, да?

Китаев на этот вопрос не ответил, только выпрямился и стукнул ботинками друг о дружку. Выглядело это насмешливо, но Житнухин насмешки не заметил; покорность зека ему понравилась, и младший сержант проговорил довольно:

– Ну-ну! – Настроение у Житнухина было приподнятое: хорошо все-таки, когда враг народа, гитлеровец ощущает себя поверженным, побежденным. Лучше этого ничего не может быть. – Живи пока, фашист, – милостиво разрешил он Китаеву, стукнул самодельным стеком по голенищу ялового сапога, – а там видно будет.

Через два дня на головной точке трассы вновь появился полковник в пехотной фуражке. Его сопровождали несколько человек – проектировщики и инженеры. В числе сопровождающих находился и Беловежский – дорога приближалась к топкому, с кисельными берегами участку, по которому протекала сварливая речушка с длинным пермяцким названием. Проект моста был уже утвержден, материалы завезены, наблюдать за возведением было поручено Беловежскому, и не просто наблюдать, а при случае, если это понадобится, вносить изменения в рабочие чертежи.

Беловежского было уже не узнать, за несколько дней он преобразился. И дело совсем не в том, что он был наряжен в цивильный костюм, – у него было совсем другим лицо. Из него исчезла некая побитость, которая раньше насквозь пронизывала весь его облик, исчезла старческая сгорбленность, синюшная худоба шеи уже не бросалась в глаза, но главное было не это, главное – взгляд…

Это был взгляд человека, у которого появилась вера, который понял, что жизнь на лагерных просторах, огороженных колючей проволокой, не есть конец света, существует иная жизнь, вне лагеря, она достижима, и он имеет к ней отношение… За эти несколько дней Беловежский сумел полакомиться воздухом свободы.

Приезд инженер-полковника ожидали сразу несколько «кумов», их предупредили заранее – на пятьсот первой стройке работал телефон. Все со строгими лицами, какие, собственно, и должны быть у владельцев оперативных лагерных тайн. Раз «кумы» сбились в кучку, значит что-то будет.

Дрезина, на которой прибыла группа Головатова, была командирской, сияла новенькой краской, сидения в кабине были кожаными. Полковник прошелся, оглядел материал, привезенный для строительства моста, «кумы» попробовали приблизиться к нему, но легким движением руки Головатов отогнал их от себя, и «кумы» вновь сбились в кучку.

Закончив дела, он сам подошел к ним. Проговорил неожиданно оживленно, со смешком:

– Тут у вас писатель один объявился, Толстой в чине младшего сержанта.

«Кумы» как один вытянулись перед ним, шеи вытянули по-гусиному.

– Хочу глянуть на будущего классика, – сказал Головатов.

– А как его фамилия, товарищ полковник?

– Житнухин.

– Позвать его?

– Не надо. Покажите, и этого пока будет достаточно.

Полковнику показали на плотнотелого, с округлыми плечами сержанта, уже начавшего полнеть, с небрежным видом державшего в руках стек. Полковник хмыкнул, коротким жестом придержал «кумов» и, развернувшись, как в строю, ловко перепрыгнул через канаву. Направился к младшему сержанту.

Метрах в десяти от Житнухина он остановился и начал сосредоточенно, молча, не произнося ни слова, изучать его, как некое любопытное животное, которое по недоразумению гуляет на воле, а не находится в зоопарке, в клетке. Житнухин не видел полковника – был сосредоточен на другом, – присматривал за бригадой, чуть не утопившей две новенькие шпалы в вязком, покрытом блескучими керосиновыми разводами месиве. Лицо у сержанта напряженно вытянулось, он был готов сдернуть с себя автомат и пустить очередь поверх голов недотеп в зековских робах. Вторую очередь – в них самих.

Несмотря на остроту сюжета, в следующий момент Житнухин неожиданно почувствовал себя неуютно, втянул голову в плечи – всадил ее по самые уши, головы почти не стало видно, лишь сверху сидела фуражка с голубым верхом, сгорбился: Житнухин не мог понять, откуда исходит опасность. Через несколько мгновений зеки-недотепы перестали его интересовать. Он развернулся на сто восемьдесят градусов и неожиданно увидел полковника, на которого написал донос.

Голова у Житнухина еще более въехала в плечи, лицо покраснело, щеки начали чесаться. Младший сержант ожесточенно поскреб их, вначале одну, потом другую, задергал ногами, словно бы его пробил озноб. А полковник продолжал молча изучать его. Житнухин попытался втянуть голову поглубже в себя, забраться внутрь невидимого панциря, скрыться в нем. Свекольно-красные, яркие щеки его покрылись белыми пятнами, через полминуты все лицо, целиком, сделалось бледным, будто бы вымороженным, только подглазья темнели, как синяки, придавая облику младшего сержанта несчастный вид. А полковник, закинув руки назад, продолжал стоять в десяти метрах от сержанта и изучать его, – по-прежнему не произнося ни слова. Это больше всего тревожило Житнухина, это было непонятно ему совершенно – он не встречался ни с таким родом людей, ни с такими ситуациями.

С лицом Житнухина произошла очередная метаморфоза – на него наползла нездоровая, какая-то зековская синева; теперь даже зековские доходяги в грязных телогрейках были здоровее младшего сержанта, чувствовали себя увереннее, земля под их ногами была тверже.

Он завертелся на одном месте, разбрызгивая чистыми нафабренными сапогами грязь – и как он только умудрился в нее въехать? – не зная, что делать: то ли зеков окорачивать, то ли перед полковником тянуться во фрунт, одновременно ненавидяще пожирая его глазами, то ли мотануть куда-нибудь в сторону, в глухое место, спрятаться за штабелем шпал, то ли сделать что-то еще… Мозги были готовы вспучиться в голове Житнухина, в глазах появились страх и растерянность.

А полковник не уходил, продолжал стоять, задумчиво заложив руки за спину, – изучал Житнухина. В глазах его отразилось многое, можно было понять, о чем он сейчас думает.

Лицо у Житнухина поплыло дальше, вновь пошло пятнами. Пятна были странными, будто младший сержант прихватил какую-то опасную болезнь – зеленого цвета… Через мгновение пятна начали расширяться. Вот и щеки у младшего сержанта уже стали зелеными, и лоб, и подбородок. Похоже, скоро вся кожа у него станет зеленой, все тело, как у лягушки. Даже стек, который он сжимал в руке, сделается зеленым.

Впрочем, руки у Житнухина вряд ли станут зелеными. У сержанта были хорошие крестьянские руки, широкие, сильные, со сбитыми в детстве ногтями – вместе с матерью, на себе, он пахал деревянной сохой скудную вологодскую землю, чтобы посадить немного картошки и не сдохнуть с голоду.

Но это было в прошлом. В настоящем же младший сержант стал совсем иным и ту голодную пору уже не помнил. Возможно, не помнит он и Агриппину Ларионовну, сгорбленную, усталую, но все еще живую матушку свою – он-то ее не помнит, а тетка Агриппина сына своего помнит хорошо – помнит и никогда не выбросит ни из головы, ни из сердца.

Наконец Житнухин не выдержал, просипел дырявым, словно бы проткнутым гвоздем голосом:

– Чего-нибудь надо, товарищ полковник?

Полковник шевельнулся, вытащил из-за спины руки, глянул на них строго, словно бы хотел оценить либо сравнить с руками Житнухина и, хмыкнув себе под нос, спросил:

– Как ты говоришь, твоя фамилия?

В глотке у Житнухина что-то булькнуло, скрипнуло, глаза сделались плоскими, на этот раз он достиг кондиции – хоть в могилу клади. Испугался Житнухин по-настоящему.

– Ж… Ж… Ж… – зажужжал он беспомощно, – Ж…

– Писатель на букву «Ж», значит, – вновь хмыкнул полковник, окинул младшего сержанта сожалеющим взглядом, – понял, что за человек этот «писатель на букву «Ж», из какого теста слеплен, и пошел к группе «кумов», дожидавшейся его.

Житнухин проводил полковника белыми глазами. В такую передрягу он не попадал еще никогда.

Кормили на пятьсот первой стройке плохо. Хорошая кормежка была, говорят, на пятьсот третьей стройке, штурмующей болотные и каменные трясины на востоке. Там хозяин был добрее, шире Успенского, климат поздоровее, да и зверья водилось побольше.

На пятьсот первой зекам перепадала в основном баланда – такая же жидкая затирушка, пахнущая гнилой капустой, как в лагерях – с плавающими в ней комарами.

Иногда попадала живность покрупнее – широко расшеперившийся своими усами в обе стороны вареный таракан. При виде такой прибавки к скудному рациону среди пусто шамкающей челюстями публики обязательно возникало оживление:

– Вот что значит зек перевыполнил норму… Отщипни хоть малый кусманчик!

«Счастливчик», брезгливо морщась, стряхивал таракана на землю.

– Тьфу, нечистая сила!

С такой скудной пищи не то чтобы шпалы таскать или крепить рельсы костылями, выплевывая из себя остатки сгнившего желудка, – даже ноги таскать было тяжело, но пятьсот первая стройка держалась, работала, хоронила умерших и двигалась дальше, целя всем своим естеством к далекой Обской губе.

За Обской губой была уже другая стройка, там горбились другие люди… Говорят, там существовали надбавки буквально за все.

Дело, конечно, в начальстве. Если начальство понимает душу зека, сочувствует ему, то и зек бывает более сытым, чем в других местах, и работает лучше. Если же ненавидит зека, относится к нему брезгливо, гоняет почем зря, то и зеки мрут в таких лагерях как мухи, не выживают. Из продуктов, которые приходят с Большой земли в лагеря, начальство выбирает то, что получше – и ящики с тушенкой и сгущенным молоком, и короба с какао и сдобным печеньем. Гребут руководители бессчетно и кули с сахаром, и мешки с белой пшеничной мукой отодвигают в сторону, и бидоны с маслом…

И никто в лагере не перечит начальству, ни один человек. Если же в результате внезапной проверки обнаружится дырка, – такие штуки здесь практикуются и являются, пожалуй, единственным средством, которого вертухаи всех чинов и званий побаиваются, – то виноваты бывают не руководители, а совсем другие люди. Например, какой-нибудь замухрышка-кладовщик или продуктовый нарядчик… Впрочем, среди кладовщиков замухрышек не бывает, это в основном мордастые вольнонаемные, откормленные на сытых домашних харчах. Сидят они все одинаково, сидеть будут в тех же лагерях, где и работали.

Всей пятьсот первой стройке были известны слова, произнесенные полковником Успенским во время одной из поездок на острие трассы, где гибло и калечилось больше всего народа.

– Мне не нужно, чтобы вы работали, мне нужно, чтобы вы мучились, – сказал полковник, с ненавистью глядя на кучку зеков, облепивших тяжелую неувертливую шпалу, которая была пропитана креозотом так сильно, что ядовитая жидкость сыпалась с нее мелкой моросью. – Жизнь здесь должна быть для вас наказанием. – Помолчав, добавил: – Но в муках вы будете выполнять план. Иначе я с вас шкуру сдеру живьем. А это, знаете… больно, – неожиданно произнес он в заключение.

Китаев сам слышал эти слова.

В обед, когда дохлебывали бурду из мятых котелков, магаданский «кум» пустился в воспоминания.

– На Колыме с едой проще было, сытнее, – произнес он, облизав ложку и щелкнув по ней зубами, еще прочными остатками, не истертыми временем. Вздернул правую руку с бодро откляченным пальцем, – во как было!

– Чего, коров там больше, чем здесь?

– Волков там больше, вот кого!

– Да ну?

– Сандали гну! Но главное, иногда бедным зекам попадается самородное золотишко. Находят прямо под ногами, в грязи.

– И чего, вертухаи не отнимают?

– Если засекут – отнимут. Не засекут – можно будет еды прикупить… Чем зеки и пользуются. Но самая богатая добыча золота была на Дунькином пупу… Дунька работала, как экскаватор, не промахивалась. Слышали когда-нибудь про такое место – Дунькин пуп?

– Нет.

– О-о, это очень важная географическая точка на карте Советского Союза, – в голосе Брыля послышались влюбленные нотки, вполне возможно, что он и сам когда-нибудь бывал там и видел золото Дунькина пупа…

…Есть на магаданской трассе сопочка, украшенная очень справным, рубленным из цельных лесин зимовьем, – холодно в таком зимовье никогда не бывает, – нутро этой знаменитой постройки застелено медвежьими шкурами. Печка всегда натоплена, в большом закопченном чайнике фыркает крепкий чифир, дом пахнет мясными пирогами… В общем, рай посреди Колымы. Охраняют зимовье два молчаливых крутоплечих здоровяка, способные голыми руками отбиться от волчьей стаи. Ну а сама владелица тех палат Дунька заслуживает отдельного описания. Груди у нее – во! – тут магаданский «кум» не удержался, приладил к груди ладони и словно бы уложил на них два тяжелых арбуза, потетешкал эти сладкие овощи (назвать арбузы фруктами у Брыля язык не повернулся), поцецекал вкусно губами, будто наелся варенья, и теперь у него слипался рот…

– Персик, а не девка, гигантский персик, – не выдержал, похвалил Дуньку магаданский «кум», – сладкая, без сахара можно есть…

Не обходили Дуньку ни охотники, ни шофера, ни ремонтники Колымской трассы, ни искатели приключений, ни геологи. Но больше всех Дуня привечала, конечно же, тех, кто моет на Колыме золото. Это были самые желанные для нее гости, при виде их у Дуньки даже глаза загорались, как два новогодних огонька, и сама она начинала светиться…

У раздаточного котла тем временем возник Житнухин, схватил две пустые поварешки, глянул на них, словно бы хотел проверить на прочность, и с грохотом долбанул одной поварешкой о другую.

– Хватит жрать, фашисты! – проревел он громко. – Привыкли объедать советскую страну… Не выйдет! Подъем!

– Ты смотри, этот конский бздюх решил отделить нас от нашего государства, – Егорунин не выдержал, стиснул зубы.

– За работу, фашисты! – продолжил свой рев Житнухин. – Пора продолжить искупление своей вины перед товарищем Сталиным.

– Перед товарищем Сталиным, – Егорунин разжал зубы, хмыкнул. – Ни много, ни мало, перед самим товарищем Сталиным.

– Пс-с-с! – осадил его Христинин. – Не особенно разоряйся, Санёк!

– Дальше штабеля шпал все равно не пошлют, – махнул рукой Егорунин.

– Почему? И дальше шпал посылают… Дальше шпал – карцер и яма с ледяной водой, – рассудительно произнес Христинин, прицепил котелок к хлястику телогрейки. – Вперед, славяне, к победе коммунизма!

– Внушают тебе, внушают, что ты фашист, а ты с чего-то взял – славяне, – Китаев покачал головой. – Слушайся вертухая и стискивай зубы покрепче.

После обеда бригаду перебросили на другой участок, в технологическом отношении самый дырявый и более потный – монтаж пути. Это означало, что ворочать надо было тяжести еще более крупные, чем неувертливые шпалы – работать с рельсами, крепить их костылями на осаженных участках к шпалам, не допускать кривостей и косины, когда рельсы не только уходят влево или вправо от генерального направления, а могут и вверх задраться, и приземлять их будет очень непросто…

Если пайка хлеба для тех, кто тягал шпалы и окроплял их своей кровью, составляла триста граммов в день, то рельсовые бригады получали больше – по четыреста пятьдесят граммов. Плюс ко всему, они всегда могли погреться – с рельсовиками работал небольшой паровоз, который укатывал, утрамбовывал пляшущую железную дорогу. Над ней надо было еще много работать, прежде чем пустить первый пробный поезд с платформами, набитыми разным тяжелым барахлом…

– Ну как тебе такие перемены? – встревоженным голосом спросил Китаев, присев на корточки рядом с Егоруниным – была пора перекура, когда можно перевести дух.

Егорунин вздохнул и, увидев, что к ним, похлопывая стэком по голенищу сапога и на ходу по-попугайски подпрыгивая, идет «кум» четвертого барака, отвечать вслух не стал, ответил одними глазами: «Пока никак. Надо понюхать, что за дохлую кошку нам подсунули. Поживем – увидим».

– Кончай прохлаждаться, эсэсовцы! – прокричал «кум» издали.

– Во-от сука, – выругался Христинин. Хотел к ругательству что-то добавить, но смолчал, поскольку хорошо знал, что из-за неосторожного слова в адрес «кума» можно стать короче ровно на голову, – будет валяться голова где-нибудь в кустах, а ноги со всем остальным – в могильном рву под лемехом бульдозера. Христинин был зеком опытным.

Когда начали работать с рельсами, то обратили внимание: рельсы-то разные… Даже вес у них разный и отлиты они в разную пору, о чем свидетельствовала маркировка: несколько рельсов были помечены даже 1898-м годом. Были рельсы, отлитые в 1904-м году, в 1905-м – в тяжелую для России пору, когда шла война с Японией.

Техник, прикрепленный к бригаде, – по фамилии Штольц – небольшой, круглый, как спелая картофелина, выросшая на хорошей земле, с головой-шаром, посаженной на плечи без всякой шеи, уважительно постучал ногтем по рельсу, на котором стояла самая старая дата:

– Демидовская сталь.

– Да Демидова уже давно нету, – не выдержал Егорунин, – и прах его сопрел.

– Демидова нет, а заводы остались. И сталь осталась, – внушительным тоном, не терпящим возражений, – хорошая сталь!

Попадались рельсы с маркировкой более поздней, довоенной – 1937-й, 1938-й годы…

Вечером бригаде выдали повышенную пайку хлеба – половину от четырехсот пятидесяти граммов, поскольку бригада работала на рельсах только полдня. Баланды налили побольше и посытнее – в ней даже плавали селедочные головы, таращились из мутного бульона пустыми глазами. У некоторых голов глаз не было совсем, лишь черные дырки, вызывающие нехорошие ассоциации. Это означало, что селедка была старая, времен попа Гапона, глаза выварились…

Поев, Егорунин подтянул веревку на рваных штанах, завязал пару узлов, чтобы веревка не расслаблялась, не сползала в сторону, объявил:

– Немного сытнее, но все равно мало.

– Главное – сохранять силы, – философски молвил Христинин.

В ответ Егорунин сплюнул под ноги:

– Для кого сохранять? Для полковника Успенского, чтобы он просверлил в кителе дырку для очередного орденка?

– Тс-с-с, – окоротил товарища Христинин, – у этого человека глаза и уши везде, даже в костылях, которые сидят в шпалах.

– М-да, а костылей мы позаколачивали в шпалы немало, – подал голос магаданский «кум».

– Демидовские рельсы вообще неплохо было бы сдать в музей, – недовольно пробурчал Китаев.

Вонь в их дощанике сконцентрировалась такая, что в воздухе запросто можно было повесить пару кувалд, – и висели бы они, как миленькие, не дергались и на землю не падали. И треска никакого, который издает выползающий из деревянной стенки гвоздь, не было бы.

– «Кум», – Христинин дернул за рукав магаданца, – ну и чего там насчет колымской Дуньки? Жива хоть баба?

Брыль был занят тонким делом – гребешком вычесывал вшей на клок серой тряпки, которую использовал как платок, и давил их, недобро шевелящихся, медлительных, вызывающих приступы тошноты. Эти насекомые были похожи на живую пшенку. Вши, жившие в волосах, отличались от вшей, живущих в швах одежды.

– Вот жирные свиньи, – с усмешкой произнес магаданский «кум». – Хоть шашлык жарь.

– Откормил… Теперь собираешь законный урожай. Что имеешь, то и маешь.

Вши, которые жили на теле, сотнями прятались в рубцах, заплатах, складках, имели тусклый серый цвет, были очень неповоротливые, со слабеньким пятнышком в начале спины, настырные и в упрямости своей необычайно живучи. Некоторые умельцы топили из них сало и обновляли им, как высокосортным гуталином, ботинки. Кожа от такой смазки делалась мягкой на удивление и прочной.

Насекомые, привыкшие обитать в волосах, грызть голову «венцу природы», были меньше «нательных», отличались прыгучестью, иногда вели себя как блохи, масть имели шумную, какую-то африканскую, отмечены были черными точками, похожими на родовые знаки. Кусались они, надо заметить, сильнее, чем те вши, что облюбовали себе для жизни зековскую одежду.

Брыль скрутил серую тряпку со вшами в узел и размял его ладонями – перемолол основательно, ни одной вошки, даже самой захудалой, там не осталось.

Рукой стряхнул останки на пол и произнес с довольными нотками в голосе – рад был, что избавился от лишней живности:

– Финита ля комедия! Жаль, на развод подарить было некому.

С другой стороны, все равно через пару дней этой живности у магаданского «кума» будет столько же, если не больше.

– Славная девушка Дунька была известна не только на Колыме, ее хорошо знали в Якутии, в Певеке и в Ванинском порту, в Анадыре и Уэллене, на трассе Северного Ледовитого пути, и даже на Камчатке, в Корякском автономном округе.

– «Кум», ты сам-то бывал у нее? – спросил Христинин.

– Для несмышленых повторяю: не бывал, хотя по долгу службы надо было бы побывать… Чтобы знать, что потом говорить начальству.

Магаданский «кум» соврал – он дважды навещал Дунькин пуп и ее владычицу. В оперативных, так сказать, целях.

Дунька постоянно находилась под присмотром НКВД, под лупой, ее просвечивали со всех сторон, из всех углов и укромных щелей на нее были направлены внимательные взгляды. По одной причине – Дунька имела дело с золотом и добывала его не меньше, чем пара гигантских драг последнего выпуска. Кроме золота она еще имела дело и с собольими шкурками, а местный соболь, взятый зимой, с золотом мог тягаться очень легко. А кое в чем даже и переплюнуть его.

Зимой, в хорошо натопленном помещении, Дунька ходила в соблазнительно легком халатике, надетом на голое тело. От кожи Дуньки, от ее разогретого лица, от груди и живота, едва прикрытых невесомой тканью, исходили некие магнитные токи, одолеть которые было невозможно, – еще ни один человек с этим не справился.

Когда приходил золотодобытчик, то первым делом показывал кулек с дорогим товаром; убедившись в «кредитоспособности» клиента, охранники пропускали его к самой «владычице».

Принимала посетителей Дунька на широком, сколоченном из прочных толстых досок ложе, покрытом лисьими и волчьими шкурами. Шкур было много, ложе было мягким, убаюкивало, вгоняло в сон, но какой мог быть сон, когда рядом находилась Дунька. Горячее разогретое тело, полные груди, призывно приоткрытые губы…

Никакой золотодобытчик, даже самый железный, не мог удержаться при виде Дуньки, мигом скисал и готов был отдать все, что наработал за тяжелый промысловый сезон, за одну ночь с «владычицей» – лишь одну.

А уж когда Дунька раздевалась, вступала с владельцем дорого металла в торг и раздвигала ноги, тогда ничто уже не могло остановить золотоискателя, участь его была решена.

Дунька не разбрасывалась своим телом, берегла его, была рачительна и за собою следила. Золотоискатель садился между роскошных розовых Дунькиных ног и, не отводя глаз от вожделенного места, облизываясь, дрожащими пальцами развязывал кожаный мешочек и начинал ссыпать золото в пупочную ямку.

Ямка та была неглубокая, но и не мелкая. Как только она наполнялась тяжелым золотым песком, продавец (или кто он – покупатель?) мог приступать к делу.

Рыча, слюнявясь, со стонами и сладким подвыванием он набрасывался на Дуньку и поспешно совершал акт, о котором столько времени мечтал.

Чтобы повторить то сладостное буйство, оставшееся, к сожалению, позади, надо было снова расшнуровывать кожаный мешок и пальцами, которые тряслись еще больше, щепотку за щепоткой доставать оттуда и ссыпать в пуп, а потом стонать, мычать, кукарекать от сладости, метаться по шкурам и затихать ненадолго, когда оглушение проходило.

Как правило золотоискатель не покидал Дуньку до тех пор, пока в мешке у него оставалось хотя бы немного золота.

Те, кто все-таки приходил в себя, трезвел и бегом бежал с Дунькиного пупа, до родных своих, до дома не добирались, их скрывала в непроходимых дебрях злая колымская тайга.

Почти всегда в густом волосе волчьих и лисьих шкур оставалось много всякого лишка – руки-то у промысловиков в предвкушении услады дрожали, пальцы тряслись, не могли удержать даже буханку хлеба, не то чтобы крупинки золота. Драгметалл падал в шерсть, будто обычная грязь, но наши герои этого уже не замечали, старались скорее наполнить пупок…

Следовал новый провал в сладкое небытие, в котором золотоискатель забывал про все на свете, даже про самого себя, все естество его было сосредоточено только на одном – собственном, рождающим сладость отростке, опущенном в такую же сладкую теплую купель.

Когда золото у добытчика кончалось, приходил конец и усладам: добытчик нищий, голый, как заяц после весенней линьки, оказывался на свежем воздухе; с пустым сидором, плоско прилипшем к спине, скатывался в ближайшую падь. Там, притормозив у какой-нибудь бурчливой речушки, усаживался на упавшее дерево, как на скамейку, и погружался в горестную думу о собственном житье-бытье. По всему получалось, что бытие свое – хорошо, что не житие, – нужно было начинать сызнова.

Деятельность Дунькина, как и золото, которое перепадало ей таким необычным способом добычи, и обстановка на двух перевалах, как и в ближайших падях и логах, на сопках, – все это находилось под тщательным контролем НКВД.

Ни один грамм драгоценного металла не уходил на сторону ни из Дунькиного пупка, ни из лисьей и волчьей шерсти, тщательно вычесанных, ни с пола – ничего не пропадало, не перекочевывало в Дунькин ридикюль, как не перекочевывало и в карманы охранников, все строго учитывалось и попадало куда надо.

Что-то шло в кассу, – вообще-то, это была большая часть добытого, – что-то перепадало начальству – детишкам на молочишко, как принято говорить в таких случаях, что-то – на развитие «производственной базы». Усушки и утруски, – Брыль специально повторил это, – не было: Дуня по отношению к НКВД вела себя честно и деликатно.

А потом и НКВД начали прочесывать густой проволочной щеткой – такой густой, что в проволоке ничего не оставалось – ни мусора, ни пыли, ни случайно забившихся туда травинок. Загребли и тех, кто создал из зечки Дуни отдельный «производственный участок» с особым режимом – никого не стало. Не стало и высшего командного состава – начальника Дальстроя, начальника лагеря, к которому была приписана Дуня. Через некоторое время не стало и самой Дуньки.

Куда она исчезла – никому не ведомо. Тех, кому это было ведомо, тоже не стало. Обширное деревянное строение, сколоченное из цельных бревен, стояло еще довольно долго, пугало проезжающих мимо шоферов пустыми черными окнами, воронами, которые облюбовали разваливающийся дом, а потом не стало ни ворон, ни дома – все похоронил едкий колымский снег. Бревна благополучно сгнили под ним, а остатки впитала, втянула в себя земля местных сопок. Земля здешняя сырая, втянуть в себя может что хочешь.

– Значит, красивая была девушка, жившая на Дунькином пупе? – неожиданно мечтательным голосом проговорил Христинин.

– Не знаю, сам я не видел, – соврал магаданский «кум», – но те, кто видел, говорят: «Очень красивая».

Головка железнодорожной трассы упрямо пробивалась на восток, ныряла в распадки, переползала по мостам, возведенным на скорую руку, с одного берега очередной речки на другой. Нарядчики каждый день подсчитывали потери: слишком много стройка уносила людей… По предварительным подсчетам выходило: каждые три метра новой дороги сьедали одну человеческую жизнь.

Бывший командир стрелкового полка Гаврилов относился к той категории людей, которые почитают старую русскую поговорку «Хорошее слово – серебро, а молчание – золото» и никогда не скажут лишнего слова, долго присматриваются к человеку, прежде чем пойти с ним на сближение; речь у Гаврилова была неторопливой, очень взвешенной. Чувствовалось – настоящий командир, лагерь таких не ломает.

Ему казались подходящими люди, которые окружали, например, Егорунина, на них можно было положиться. Таким же был и Хотиев, сочинский уроженец, обрусевший кавказец, настолько обрусевший, что он даже сны видел на русском языке, и внешность у него была как у русского мужика – боевой летчик, умевший достойно вести себя с противником – немецкие самолеты уходили от него целыми редко.

Нары Хотиева и Гаврилова стояли рядом, разговаривали бывшие командиры друг с другом вполголоса, поскольку знали, что уши в лагере имеют не только стены и все засекающие соседи – имеют даже ножки табуреток и железная кочерыжка, которой поправляют дрова в печке. Если надо было обсудить что-то важное, не для чужих ушей, Хотиев и Гаврилов разговаривали друг с другом особым способом – не разжимая губ.

Никто не мог разобрать, что за звуки возникают во время такого разговора, а Хотиев с Гавриловым разбирали. И отлично понимали друг друга. Никакой даже очень изощренный слухач не мог расшифровать их.

В тот вечер они говорили о жизни в лагере.

– Жизнь тут такова, что лучше помереть, Иван, – сказал Гаврилов, покосившись на печку, из которой начало вылезать, жадно высовываться наружу, чтобы дотянуться до пола, пламя, – и смерть окажется легче, чем жизнь. Что делать, скажи? Может, лучше уползти в могилу?

– Не дождутся, – Хотиев медленно покачал головой. – Ни сдаваться, ни ложиться под лемех бульдозера мы не будем, а будем, друг, жить.

Гаврилов поглядел на него внимательно, во взгляде его проскользнуло и словно бы зацепившись за что-то, угасло, ушло на дно сомнение.

– Можно поднять восстание, – губы у него потемнели, сделались твердыми. – А цель? Что это даст? Мы же отсюда никуда не сможем уйти.

– И все равно это гораздо лучше, чем добровольно лечь в могильный ров, – также отвердив рот, произнес Хотиев.

– Восстание, восстание, – сжал зубы и умолк на мгновение Гаврилов, скосил глаза на печку, из которой продолжал выпрыгивать огонь.

Что-то очень уж вкусное подвернулось огню, вкусное и долгоиграющее, раз пламя не может утихомириться в тесном пространстве печки.

– Восстание, – вновь немо проговорил Гаврилов и умолк опять. Теперь уж надолго. Это было видно по его усталому лицу, опущенным книзу и мелко подрагивающим уголкам губ, – впрочем, все это не придавало его чертам унылого, убитого выражения, как это бывает у многих. На лице Гаврилова застыло выражение упрямства, – собственно, все естество его было таким, упрямство было едва ли не главной чертой характера бывшего командира полка… – Давай спать, Иван.

Глаза у Гаврилова закрылись сами по себе, невольно. Он прошел к своим нарам, подгреб, стараясь сделать плотнее, пышнее, старую телогрейку, которую использовал вместо подушки, накрыл ее обрывком полотенца и опустил на эти лохмотья голову. Уснул он мгновенно: усталый, основательно изношенный организм его требовал отдыха.

Мысль о восстании запала в несколько голов едва ли не одновременно: слишком уж тяжелы, голодны, непосильны, унизительны были условия быта для фронтовиков на стройке. Жизни там не было никакой, было только сжигание душ, тел, мозгов, сердец в чудовищной топке, пламени которой не было видно, но которое ощущали все.

Кроме, естественно, полковника Успенского и людей, приближенных к телу начальника пятьсот первой стройки. В таких условиях было проще «не жить», чем «жить».

Светлые ночи на зековской стройке были такими же нарядными, имевшими слабо переливающийся волнами, таинственный жемчужный оттенок, как и белые ночи в Ленинграде. Вид этих ночей едва ли не вышибал у Китаева слезы, он едва сдерживал их – до ломоты в висках, в затылке стискивал зубы, протестующе крутил головой, но слезы сдерживал… И себя в руках держал.

Единственное, что было плохо – иногда кадык оживал внезапно, стремительно подскакивал вверх, – действовал произвольно, не подчиняясь воле человека, и это вызывало у Китаева некое внутреннее раздражение… Это что же получается, он – слабак? От мысли о собственной слабости невольно начинало ныть сердце, Китаев сползал на один бок, перекашивался, стискивал зубами дыхание, старался, чтобы на сердце было меньше нагрузки. А еще лучше, если бы на сердце вообще не было нагрузки. Но так не получалось.

Во время светлых ночей и дышится совсем по-иному, чем в другие дни. И тоска по воле бывает много сильнее, жестче, чем, скажем, весной или зимой – ну просто хватает за горло. И давит, давит, собака, не отпускает… Из головы никак не выходит Ленинград, дом их, почти вымерший, во сне иногда возникают соседи, которых уже нет в живых, двор, где за врытым в землю столом любили собираться мужики – мастера заколачивать «козла» – эти немолодые, но веселые ребята заставляли проигравших забираться на забор либо кукарекать. Вспоминалась и чинная, тихая улица их, которую каждое утро, на рассвете, обильно поливала машина с большой бочкой, установленной вместо кузова.

Хорошо было когда-то в Питере. В том Питере, которого уже нет, и он не вернется.

В тот вечер случилась беда, перед самым концом работы. Через пятнадцать минут бригадир нарядчиков должен был ударить железякой по висящему на проволоке лемеху – на ногу Христинину упал рельс: у магаданского «кума» оборвался мутузок, веревка оказалась гнилой, – и Христинин, стискивая от боли зубы, покатился по земле.

Было очень больно, но Христинин молчал – случаи, когда искалеченного зека вместо больничного барака отправляли сразу в могильный ров, уже бывали. Припадая на одну ногу, он кое-как отковылял в сторону перевести дыхание, а после занял свое место в колонне, двинулся вместе со всеми, – бледный, с потным лбом, сжавший зубы так, что они начали крошиться, – несколько осколков он выплюнул изо рта.

До временного лагеря было не менее трех километров. Для искалеченного человека это далеко, но Христинин надеялся на удачу, на то, что у него хватит сил выдюжить, надеялся на друзей, в конце концов. Жаль только, его друзья Егорунин, Китаев, магаданский «кум» шли сейчас в середине колонны, а он – в хвосте, далеко от них. Выбирать себе место в зековском строю вольно, кто где захочет, было запрещено, заключенных, нарушивших это правило, конвоиры нещадно лупили прикладами.

Комаров в тот вечер набилось в воздухе столько, что пространство из белого сделалось темно-серым, рябым, воющим, и вой этот был хуже воя немецких самолетов, – от тех хоть в землю можно было зарыться, спрятаться, а от этих не спрячешься. Эти настырные звери лезли в рот, забивали глотку, ноздри, лицо и руки покрыли сплошным шевелящимся ковром, будто звериной шерстью – ну ровно бы хотели схватиться с вшами, которых у Христинина было немало, отстоять свое право на обладание человеком, высасывали из людей последнюю кровь, – не понимали сволочи, что если рухнет двуногий «венец природы» на землю бездыханным, им же будет хуже…

Христинин плелся в конце колонны, заваливался на одну ногу – ни один инвалид, наверное, никогда не мучился так, как сейчас мучился бывший лейтенант-сапер, никогда ему не было так плохо… Даже в поверженном горящем Берлине, когда под частым сеевом автоматного огня они искали труп Гитлера, и его ранило, Христинину не было так плохо.

Он думал, что дойдет до временного лагеря, доползет до своих нар, там перетянет ногу старой длинной тряпкой, излаженной под бинт, и если утром не станет лучше, попросится к «лепиле» – фельдшеру. А уж тот, если не поможет сам, то хотя бы с лекарствами чего-нибудь придумает.

Боль пробивала его тело, казалось, что нога сейчас надломится, уйдет в сторону, и останется он с обрубком, но нога пока держалась, не ломалась…

Рассчитывал Христинин, что все-таки дотянет до лагеря, выдюжит, переможет боль – на фронте и не то перемогали, но не повезло ему. На ходу, прямо в колонне, он попал подбитой ногой в яму и словно бы наступил на мину. А это все равно, что угодить под топор. Крик у Христинина – наполовину задавленный, раскромсанный разбитыми зубами – вырвался изо рта и тут же угас.

Его даже не услышали в голове колонны. Не услышали ни Егорунин, ни Китаев, ни Гаврилов… Да и мало ли какие крики могут мерещиться усталой, вяло ползущей колонне. Загнанных, изможденных людей часто допекают галлюцинации.

Распластался Христинин на дороге, в грязи, размешанной в кисель тысячами ног, извозился в ней – на несколько секунд потерял сознание.

Зеки – равнодушные, измученные работой, – ни на что не обращали внимание, обходили Христинина, не пытались помочь, поднять с земли. Один даже наступил на него, с испуганным сипением шарахнулся в сторону. Так сипением и ограничился.

Колонна прошла, а стонущий, скрюченный Христинин остался лежать на дороге. Около лежавшего остановился Житнухин, которого с легкой руки часто приезжающего на трассу инженер-полковника стали звать Писателем Же. Надо заметить, что литературным делом он увлекся, настрочил еще одну цыдулю, только на этот раз не Успенскому, а полковнику, сидевшему выше, но ответа еще не получил… За младшим сержантом неотрывно следовал самоохранник Сташевский (самоохранниками стали называть зеков, взявших на себя вохровские функции), с Житнухиным он теперь был связан прочной веревкой – что-то их объединяло, а вот что именно, понять было невозможно. Затем остановились двое молодых вохровцев – белобрысые вологодские ребята с носами-картофелинами. Вологодцы были как братцы-близнецы: крепенькие, будто мелкие лесные грибы, низкорослые, широкозадые, сосредоточенные, малограмотные – сюда специально присылали таких. Максимум, что они могли иметь насчет грамотешки – четыре класса. Но наиболее продвинутые из них, такие, как, допустим, Писатель Же, неуклонно двигались вверх, выбивались в начальство.

Собравшиеся выжидательно вглядывались в младшего сержанта: что делать? Тот посмотрел вслед колонне – усталые люди еле шли, похрипывали на ходу, месили ногами грязь, колыхались угрожающе, грозя попадать с ног, уносили за собой тяжелый дух грязи, немытого тела, пота, вшей.

– Гитлеровец этот – не жилец, – Писатель Же пошевелил Христинина самодельным стоком, – а раз не жилец, то куда ему дорога?

– На тот свет, – подсказал бывший преподаватель марксизма-ленинизма.

– Правильно, – одобрил мысль преподавателя младший сержант.

– В могильный ров его, – дружно проговорили вологодцы.

Писатель Же, удивляясь несообразительности подросших, но еще не возмужавших вохровцев, поморщился:

– До могильного рва сам он не дойдет, а тащить далеко… Разве не понятно? – в следующий миг Житнухин цыкнул на несмышленышей и этим резким звуком чуть не загнал их под железнодорожную насыпь. – На хребтах мозоли себе набьете, не боитесь этого?

Вологодцы молчали. Житнухин вгляделся в хвост уходящей колонны – нет ли там чего тревожного. Ничего тревожного не заметил и сказал Сташевскому:

– Ну что, самоохрана, будем действовать, как и положено в нештатной ситуации?

– Будем, – согласился Сташевский, – чтобы другим бегать было неповадно.

– Правильно мыслишь, корешок, – Писатель Же передернул затвор автомата.

Христинин находился в сознании, он хорошо понимал, что сейчас произойдет, разлепил испачканные кровью губы и проговорил едва слышно, но четко, так четко, что шеи у братьев-вологодцев покрылись гусиной сыпью:

– Будьте вы прокляты, сволочи!

Младший сержант в ответ захохотал неожиданно беззлобно, у него даже брови расползлись по лицу, как две гусеницы, в разные стороны, потом сползлись в одну линию, и Житнухин решительно тряхнул головой.

– Будем прокляты, – согласно проговорил он и перевел рычажок огня на одиночные выстрелы, ернически дунул в ствол, как в свисток, но в ответ ничего не услышал.

Младший сержант красовался перед земляками, хотел показаться человеком значительным, великим, а может, преследовал еще какую-то цель, потом буквально стер с лица маску веселости и поставил свой ППШ на предохранитель.

– Патронов на тебя, гитлеровец, мы тратить не будем – не заслужил. – Писатель Же ощерил зубы и поудобнее перехватил автомат. Приказал солдатам-сосункам: – Бейте его!

Ловко, с вывертом, очень спортивно опустил приклад на голову Христинина. Сташевский присоединился к нему, долбанул бывшего сапера прикладом своей тяжелой винтовки. А вот сосунки, совершенно не достойные носить фуражки с голубым верхом – символом чистоты – и малиновым околышем, застыли, будто омертвели, лица у них сделались бледными. Нерешительность сосунков очень не понравилась младшему сержанту, и он рявкнул что было силы:

– Чего стоите? Добивайте фашиста! – во рту, на зубах у него даже металл задребезжал глухо, будто о здоровые зубы стукнулась дробь. – Добивайте, пока он не добил вас.

Один из вологодцев неуклюже, слабенько тюкнул Христинина прикладом по черепу.

– Кто ж так бьет? – вспыхнул младший сержант. – Так только клопов на стенке давят, а не расправляются с врагами народа… Злостными врагами, – подчеркнул он, приподнял приклад ППШ чуть выше и ловко, с оттяжкой опустил его на голову Христинина.

Раздалось смачное чавканье лопнувших костей. Один из вологодцев не выдержал, согнулся пополам, и его вырвало, здорово вырвало, буквально вывернуло наизнанку. Скорчившийся вологодец задом отъехал от лежавшего на земле Христинина.

– Сы-ы-ы, – вновь поперли из него остатки обеда.

В этот миг Писателя Же словно бы что-то кольнуло в пах, в висках раздался тревожный звон, он вскинул голову и неожиданно для себя увидел, что колонна, еще не так далеко ушедшая, остановилась, среди заключенных началось мельтешение… Что за мельтешение, младший сержант не сразу и понял, подошел к кочке куги, ткнул ногой, проверяя ее на прочность, вытер о жесткую, почти проволочную шапку приклад автомата.

Дальше произошла штука вообще удивительная, от которой младший сержант даже присел, но не сообразил, что это такое. В голове его словно бы выключатель какой щелкнул, и вся округа – люди все, громоздкая железнодорожная насыпь, хилые деревца, растущие по обе стороны ее, неприятные мокрые взболтки облаков, уходящие за горизонт, – все это будто бы померкло, исказилось и начало видеться в другом свете.

– Не пойму, зачем зеков гонят обратно, – пробормотал недовольно Житнухин, покрутил головой – слишком уж жестко стала давить на горло верхняя пуговица гимнастерки. – И какая дурная голова это придумала?

А худые, усталые, стучащие разбитыми костями заключенные неслись неудержимо бегом – хрипели, задыхались, выплевывали на ходу из себя остатки легких. Прошло еще несколько минут, и лавина зеков накрыла писателя Же и тех, кто застрял около него – всю группу. Житнухин по-прежнему не мог понять, что происходит, что-то не срабатывало в его голове, закоротило, остановилось что-то, а вот самоохранник Сташевский быстро сообразил, откинул в сторону винтовку и завыл громко, по-бабьи:

– Братцы, простите, Христа ради! Бра-атцы! – он вскинул над собой обе руки, прикрыл ими голову, на которую была нахлобучена пилотка (нарядная энкаведешная фуражка с голубым верхом ему либо не досталась, либо не была положена, как бывшему врагу народа), взвыл снова: – Братцы-ы! Ы-ы-ы!

Кто-то подхватил его винтовку и сходу, прикладом, ловко и точно тюкнул Сташевского в низ шеи.

Самоохранник охнул надорванно, словно бы в нем лопнула какая-то важная жила, перешел с бабьего воя на школярский, жалкий, через мгновение получил новый удар и ткнулся физиономией в грязь.

– Ы-ы-ы, – напоследок выпростался из него легкий вонючий парок, и бывший преподаватель марксизма-ленинизма затих. Кажется, навсегда – у него конвульсивно задергались ноги, приподнялась и шлепнулась в грязь рука, загребла горсть жидкой холодной каши, попробовала избавиться от нее, но не смогла и застыла.

Онемевший, потерявший всякую сообразительность младший сержант не оказал никакого сопротивления, – собственно, он ничего не смог бы сделать с лавиной зеков, навалившихся на охранников, убивших Христинина. Кстати, в лавине не было видно ни одного охранничьего голубого картуза – понятно, куда подевались их владельцы.

Младшему сержанту завернули руки за спину, задрали повыше локти – Житнухин едва не ткнулся физиономией в носки собственных сапог, замычал, поливая их слюнями. Слюни потекли из его рта очень обильно.

Егорунин опустился перед распластанным Христининым. Узнать бывшего лейтенанта, лихо возводившего переправы под шквальным огнем немцев, было нельзя: лицо смято ударами прикладов, превращено в сплошную отбивную, на поверхность вылезла пугающе белая кость, где, зацепившись невидимой ниткой и, похоже, еще чем-то, повис светлый, со стальным отливом, круглый глаз.

Если лицо не было христининским – слишком уж изуродовано, то глаз был его, Володи Христинина.

Вздохнув тяжело, Егорунин встал на колени перед телом зека, прикоснулся пальцами к рукаву рваной телогрейки. Пробормотал тихо, сырым, насквозь промокшим голосом:

– Прости всех нас, лейтенант!

Заключенные, толпившиеся сзади, примолкли. Была слышна лишь нудная, вызывающая ломоту в зубах звень комаров. Егорунин приподнял голову, огляделся, увидел неподалеку стайку невысоких, подмытых болотным ядом сосенок, кивнул в сторону Писателя Же, ухватившегося грязными дрожащими руками за голову.

– Этого – туда вон, – Егорунин ткнул пальцем в худосочные сосенки.

– А деревья выдержат?

– Выдержат. Болотные деревья что угодно выдерживают, у них прочные стволы.

– На чем вешать-то, командир?

– Да веревок вокруг полно валяется… Стоящие вещи – ремни, например, – не поганьте. Они еще пригодятся.

Житнухин просяще затряс головой, но его уже подхватили под мышки, оторвали от земли и поволокли к сосенкам. Младший сержант завыл, ноги у него отказали, подломились безвольно – идти он не мог.

– Тьфу! – отплюнулся Егорунин. – Волоките его, ребята, дальше – пусть прокатится, – он помахал ладонью у себя перед лицом и произнес удивленно: – Никак обоссался, вояка?

Перед щегольски подшитых, зауженных сбоку штанов-галифе у Житнухина был мокрым, с «писателя» текло.

– И верно, обоссался, – изумленно молвил кто-то.

– Бери выше, парень, – не только обоссался… Чуешь душок?

А душок уже превратился в запашок – густой, очень вонький, заставивший зеков материться.

– Волоките, волоките его быстрее, – замахал рукой Егорунин.

В это мгновение перед ним поставили двух вологодских пацанов с красными от слез носами. Несмышленыши, едва державшиеся на ногах. Один дышал загнанно, хрипло и все время норовил плюхнуться на колени – то ли конечности уже совсем отказали, то ли хотел повиниться перед зеками. Мокрое лицо его было перекошено – совсем съехало набок.

– Христинина они не убивали, – сказал Китаев. – Володьку убил этот сержант, – он угрюмо покосился на Житнухина, – и наш с тобою землячок, марксист-ленинист…

– Жалко лейтенанта, – тихо и горько проговорил Егорунин. Ухватил солдатика, вновь вознамерившегося упасть на колени, за пряжку ремня, поддернул вверх.

– А-а-а, – вытряхнулся из солдатика плачущий звук.

– Снимай подсумок с патронами, – велел ему Егорунин.

Солдатик поспешно расстегнул ремень с медной пряжкой, хотел стянуть с него подсумок, но Егорунин тяжело и зло проговорил:

– Давай вместе с ремнем, нам всякая амуниция пригодится.

Вологодец испуганно, двумя руками, протянул Егорунину потертый солдатский ремень – новые ремни только что прибывшим на службу вохровцам не выдавали, жалели, выдавали только старые; подсумок, болтавшийся на поясе, был тяжелый – значит, забит патронами под завязку.

– Нате, дяденька, – дрожащим голоском проговорил вологодец. Нос у него от слез сделался еще краснее – он боялся за себя, не знал, как выскочить из беды и остаться в живых.

Его напарник неожиданно взвыл и плюхнулся на колени – Егорунин даже среагировать не успел.

– Встать! – рявкнул на него Егорунин, поморщился, будто на зубы ему угодил кусок каменного скола, проломил старое дупло и лег на пышущий болью нерв. – Снимай с себя подсумок! Хватит нюнить!

Содрал с ноющего вохровца подсумок вместе с ремнем, перекинул Китаеву.

– Держи, разведка, ты с этим лучше справишься, – лицо у Егорунина сделалось жестким, насупленным. – Теперь берите лопаты и ройте могилу нашему товарищу, – приказал он вохровцам.

Те вытянулись с бледными лицами, стали брызгаться вонючим горячим потом, – видимо, от страха открылись какие-то потайные потовые железы, рождающие одуряющую вонь. Неподалеку высилась гора песка, который привезли для выравнивания насыпи. В гору было воткнуто несколько лопат. Получив лопаты, вохровцы вгрызлись в землю с такой яростью и скоростью, будто хотели спрятаться в ней и сверху накрыться шляпами лопат, – готовы были сделать что угодно, лишь бы их не видели эти страшные люди – мятежные зеки.

Руки у вологодцев тряслись.

Со стороны тощих сосенок донесся глухой слезный вой – на Писателя Же накинули длинную прочную веревку, измазанную солидолом. Житнухин – с оплывшими от крови, подбитыми глазами, с черным ртом – кричал, просил оставить ему жизнь, убеждал зеков, что он верный борец за дело Ленина – Сталина, но эти слова ни на кого не действовали – Житнухина ненавидели, словам его не верили.

– Умри хоть не по-собачьи, – спокойным хриплым тоном предупредил его страшный скуластый зек с черным, густо заросшим щетиной подбородком и крупными татарскими скулами, по фамилии Шкабардня.

Был он в четвертом бараке человеком известным, на счету Шкабардни числилось двадцать четыре фрица, которых он благополучно приволок с той стороны фронта.

Волок обычно на себе самом, на горбу – глушил гитлеровцев кулаком и закидывал на спину. Так и полз с грузом на закорках. Были случаи – попадал под кинжальный огонь и пленника до своих не дотаскивал. Молча стискивал зубы и разворачивался, уползал за новым пленником – приходить на свою сторону пустым было нельзя, Шкабардня к этому не привык.

Услышав хриплый голос Шкабардни, младший сержант задергался, пытаясь вырваться из рук зеков, и наверняка бы вырвался – здоров все-таки был, – если бы на него не насели еще двое человек.

Мутузок перекинули через сук и под команду «Раз, два – взяли!» дернули веревку.

Писатель Же взлетел на деревце легко, будто был невесомый, только сапогами бодро застучал друг о дружку, словно пионер на утренней линейке.

Лицо его сделалось фиолетовым, толстый пухлый язык вывалился изо рта – страшно было смотреть на «литератора».

Всего какие-то жалкие полминуты, и корявенькая душа младшего сержанта улетела вслед за светлой душой боевого офицера-фронтовика. Как все-таки в жизни могут обитать рядом совершенно разные явления и вещи – это просто удивительно; будучи антиподами, они живут, плотно прижавшись боком к боку, спиной к спине; жизнь сосуществует рядом со смертью, слезы с радостью, боль со сладким пряником, ненависть с любовью, светлые цвета готовы зажечься рядом с темными и так далее. Еще час назад ни Христинин, ни этот полуграмотный «царь природы» не думали, что будут мертвы…

Но обоих уже нет.

И Сташевский уже перестал сипеть и шевелиться – тоже отправился в дальнюю дорогу, хотя и не изломан был, и не избит; почил в бозе из-за собственной трусости и желания услужить тому, кто сильнее. Видать, платформа жизненная его была такова. Туда тебе и дорога, землячок!

Вологодцы рыли яму и хлюпали носами, обильно поливали слезами землю, так что ляжет храбрый лейтенант в сырую могилу вместо сухой, и Егорунин раздраженно махнул рукой:

– Хватит!

Когда могила была закопана, а в изголовье холмика вогнан железный штырь со спешно изготовленной фанерной табличкой, на которой кузбасс-лаком была начертана фамилия Христинина и дата смерти, Егорунин махнул рукой:

– Пошли!

К зекам пристроились и два несмышленых вологодца.

– А вы куда? – рявкнул на них Егорунин.

– Как куда? – цыплячьими голосами пропищали те и нехорошо изумленными глазами уставились на Егорунина. – Нам некуда идти. Мы теперь с вами.

– Валите в свою деревню. Одна нога здесь, другая – там. Понятно? Чтобы я вас здесь больше не видел!

Вохровцы стремительно сорвались с места, глухо бухнув сапогами, перемахнули через закраину дороги и врубились в высокие заросли пышно распустившегося кипрея. В кипрей они погрузились по макушку.

Некоторое время цветущие розовые метелки шевелились, вздрагивали, иногда из них высовывалась голова кого-нибудь из вологодцев, а потом оба исчезли.

– Как бы они в болото не влетели, – пробормотал Китаев устало.

– Влетят – тогда туда им и дорога, – спокойно и равнодушно проговорил Егорунин. – Заслужили!

Надо заметить, что на пятьсот первой стройке, в лагерях, никак не связанных друг с другом производственным процессом – одни в примитивных кузницах ковали костыли для шпал, другие доставляли эти самые шпалы на место и готовили их, третьи занимались насыпью, четвертые – рельсами, пятые – «высшей математикой» стройки – возводили семафоры, ставили стрелки и монтировали запасные карманы, чтобы было где отстояться встречному составу, шестые тачали мосты и вообще занимались проводкой пути через реки – связь между колоннами, отрядами, бараками, независимо от того, кем они были набиты – «политиками», уголовниками, случайными хануриками, которым не повезло в жизни и они оказались на нарах – существовала слабая, хотя провода были протянуты и имели неплохие подпорки – телефонные столбы.

Передать жуткую для вохровцев новость, что восстали зеки, ничего не стоило. Пара-тройка поворотов рукояти на телефонном аппарате, и об этом уже знали бы и в самом поселке, в ведомстве полковника Успенского, и в Инте, и в Воркуте, и в окрестностях Абези, но то ли на стройку навалилось общее онемение, когда люди начали плохо видеть и слышать, то ли произошло еще что-то, но ни в одном из этих мест не раздалось ни единого предупреждающего звонка…

Часть вохровцев, спасаясь, побросала свои автоматы (очень мешали бежать) и метнулась в жидкий редкоствольник, растущий на болотах. Уголовники решили не упускать случая и кинулись вслед.

Один уголовник, уже известный нам, пахан по прозвищу Квелый – настоящий пахан, ведомый всей стройке, – бросился за «кумом», державшим в кулаке четвертый барак.

«Кум» был, как мы уже знаем, худым, жилистым, ногастым, без остановки мог идти целые сутки. Квелый ни в чем не уступал ему, был такой же ходкий, семижильный.

Золотые зубы, которые подручные Квелого выколотили изо рта бывшего начальника финансовой службы дивизии Савченко, Квелый переделал и приспособил под собственный рот. Получилось красиво, Квелый был доволен.

Когда он открывал рот, то на улице делалось светлее, – как, собственно и у Савченко, когда золотые зубы принадлежали ему. От желтого сияния в воздухе, кажется, солнышко вставало.

У «кума» с собой был пистолет – старый, памятный многим по фронту, безотказный ТТ («кум» прятал его под гимнастеркой, засовывая под пояс, чтобы зекам не было видно). Гаврилов, например, считал, что ТТ ничем не уступает хваленому «парабеллуму». Квелый был вооружен ломиком. Оружие, конечно, неравноценное, с ломиком не сравнить, но сколько «кум» ни стрелял в уголовника – ни разу не попал – все время садил мимо. Квелый только размахивал ломиком да скалил свой новенький лучезарный рот.

Раздавался очередной булькающий выстрел, пробивал плотный сырой воздух, и пуля, сочно чавкая в пространстве, уходила неведомо куда. Квелый в ответ взметывал над собой ломик, выхаркивал очередное ругательство и, переваливаясь с боку на бок, устремлялся вслед за «кумом». Похоже, с «кумом» из четвертого барака у него были какие-то свои счеты.

Остановившись на мгновение, «кум» припадал спиной к какому-нибудь хлипкому деревцу и вскидывал ТТ.

Бах! Вновь чавкающий звук пули прорезал пространство, потрошил в кашу сырой воздух, – иногда даже вспухала хорошо видимая глазу длинная тусклая струя… Через мгновение пули не было ни видно, ни слышно. Бах! – и опять мимо. Похоже, «кум» никогда не бывал даже на учебных стрельбах.

Квелый в ответ привычно вскидывал ломик, тряс им угрожающе. Расстояние между ним и «кумом» сокращалось – уголовник нагонял младшего лейтенанта.

Патроны, которые имелись у «кума», таяли на глазах, еще немного, и их не станет совсем… Конечно, тогда увесистый ТТ можно будет использовать как каменюгу, но вряд ли это поможет «куму»: ломиком пользоваться сподручнее, чем ненужной железкой.

За Квелым, не отставая, готовые в любой миг прийти на помощь, двигались, вихляясь из одном стороны в другую, две его шестерки – Дуля и Мосер. Шефа своего они поддерживали бодрыми вскриками:

– Да здравствует пахан шестого барака – главный уркаган всего мира!

Наконец Квелый не выдержал, ликующий крик «шестерок» заставил его приподняться над самим собой, он взметнул над головой ломик и прогрохотал беспощадно, люто – у «кума» даже холодные мурашики поползли по телу от этого голоса:

– Лучше добровольно ныряй на дно болота – умрешь спокойнее… Понял, гад? Выбраться тебе отсюда я все равно не дам, – тут Квелый стиснул челюсти так, что у него с треском лопнул один из задних, свободных от коронок корешков. Квелый, болезненно поморщившись, выплюнул осколок. Следом выплюнул сгусток крови. Впрочем, Квелый относился к породе людей, которые боли не ощупали, боль для него была ничто, и кровь была ничто, ее он не боялся.

Бежать по болоту было трудно. «Кум» метнулся в сторону – заметил куртину кривых березок с коричневыми, отчаянно шелушащимися стволами и невесомыми лохмами кожи, скрипуче болтающимися на ветках – раз есть березки, значит, место под ними твердое, неплывучее, значит, есть возможность удержаться вместе с ними и человеку, а наглого уголовника пустить на самый низ бездони.

– Давай, давай, уркаган, – призывно выкрикнул он, – давай за мной! Тут места на весь твой барак хватит – всех можно утопить!

Квелый в ярости выплюнул еще один осколок гнилого зуба и, повертев головой, рванулся напрямую, без всяких обходов стороной, к березкам, наперерез «куму».

– Давай, давай, наездник, слезший с параши, – подзадорил его «кум». Обозвать пахана «наездником, слезшим с параши» – это серьезно. Место у параши обычно отводят самому неавторитетному зеку, ниже которого в лагерной иерархии уже нет никого, – если только «петух», чью задницу используют все, кому не лень, было бы только желание вогнать свой первородный отросток в дырку, ничего общего не имеющую с влагалищем. Но тем не менее все бригады уголовников, все мужские бараки имели своих «петухов», иначе говоря – дамочек.

Сравнить пахана с «петухом» – хуже этого ничего нет в лагерном мире, приговор выносится мгновенно, и пока он не будет приведен в исполнение, за виновным будет неотрывно ходить тень, поскребывать подушечкой большого пальца по острию ножа…

– Главное, говно из своей параши не пролей, – прокричал «кум».

Квелый, двигавшийся ему наперерез, убыстрил ход, но не успел – через несколько минут «кум» уже обтопывал сапогами землю около берез, нащупал несколько твердин, как нащупал и несколько бездоней – провалов, которые способны засосать человека целиком. И так засосать, что утопленника не наймут никогда. Даже великий актер Кадочников, недавно сыгравший в кино «Подвиг разведчика» роль специалиста по добыче того, чего нет, не отыщет.

– Давай, давай, парашин друг, шустри быстрее, я тебе тут место приготовил. Комаров хоть своей вонью немного отгонишь, не то заели…

От такого унизительного выпада «кума» Квелый, как пикирующий немецкий бомбардировщик, задергался и чуть не упустил выпавший из руки ломик, успел подхватить его на лету, пролаял часто, угрожающе:

– Через две минуты я тебе глаз на жопу натяну! Понял, козел недоделанный?

Через две минуты он действительно вспрыгнул на хлипкий березовый колок, где продолжал танцевать, брызгаясь грязью, «кум», ловко ухватил его за шею и легко, очень виртуозно, без всяких усилий затолкал в болотный провал, в вонючую черную глубь, – места здешние Квелый знал лучше «кума», и повадки болотных провалов знал лучше, и проворнее его был, да и силенок у него было побольше.

«Кум», поняв, что дело его плохо, совсем плохо, так завопил, что небо задрожало. Квелый, зло сверкнув золотом зубов, поставил острие ломика ему на темя и что было силы нажал.

Ломик не только вдавил «кума» в жидкую болотную плоть, но и проломил ему черепушку. Квелый так и не сумел вытащить железяку, она ушла вместе с «кумом» в болото.

– Хэ-э-э! – победно заорал Квелый, взмахивая руками – его захлестнул восторг. Единственное, чего ему было жалко – удобный ломик, который не раз выручал в пиковых ситуациях, – он был гораздо удобнее ножа.

Китаев увидел около себя старого, обросшего редкими седыми клочьями волос человека с опущенной головой и проваленным ртом, покосился на него и не сразу узнал.

Это был бывший дивизионный начфин Савченко, совсем сдавший, постаревший, выглядел он так, что людей в гроб кладут в лучшем виде. Выходит, что Савченко не убили, он выжил… Тогда где же он скрывался? Как уцелел? Скорее всего, помогли зеки-фронтовики из другого барака.

Из-под косо нависших на лоб нескольких седых клоков волос Китаев увидел красный, едва ли не вывернутый наизнанку глаз Савченко. Бывший начфин упрямо и зло смотрел на березовый колок, потом вцепился пальцами в винтовку, которую Китаев держал в руке.

– Дай, – по-птичьи невнятно проклекотал он, – ну! Дай винтовку! – Сдул со лба волосы.

– Зачем она тебе, дед? – неловким тоном проговорил Китаев, хотя мог бы ничего не говорить, – и без вопросов все было понятно, и вообще Савченко был таким человеком, в таких годах, что ему нужно было помогать.

– Кому дед, а кому подполковник Савченко Григорий Григорьевич, – проклекотал прежним невнятным и сиплым птичьим голосом бывший финансист. – Дай сюда винтовку! – клекот набух грозным звоном.

Понимая, что творится в душе этого человека, Китаев отдал ему винтовку.

Бывший начфин ловко перехватил трехлинейку, вскрыл магазин, увидел, что тот заряжен целиком, стреляных патронов нет, и в ту же секунду загнал заряд в ствол. Патрон был новенький, в заводской смазке, с золотым капсюлем.

– Я, конечно, не видел, сука уголовная, как ты мне выбивал зубы, – прошепелявил Савченко и неожиданно шмыгнул носом – расслабился, – как надругался над боевым офицером, но то, что ты сделал, не забуду никогда… Понял, ублюдок?

Квелый не слышал этих слов, он праздновал победу и не видел беды, нависшей над ним, но в следующий миг почуял неладное. Руки, болтавшиеся у него над головой, неожиданно сделались бескостными, обвисли, он стал ниже ростом, попятился и чуть не угодил в болотный провал, в котором уже находился почетный жилец – «кум», командовавший четвертым бараком. Дернулся в одну сторону, в другую – бесполезно, похоже, ногами он уже зацепился за топь, – хотел совершить что-то еще, но Савченко не дал ему этого сделать – обрубил на этой минуте время и выстрелил.

Савченко был метким стрелком, – фронт вообще научил его многим нужным вещам, – угодил Квелому точно в лоб. Квелый откинулся назад, руки его, вновь ставшие бескостными, привычно взлетели вверх двумя мутузками и опали. Вторую пулю Савченко также всадил в голову пахана. Заряд у патрона был усиленный, из черепа Квелого вылетели розовые, похожие на рыбьи молоки мозги. Бывший начфин хотел убедиться в том, что Квелый точно убит.

«Шестерки», сопровождавшие пахана, завизжали, засуетились, им стало страшно, зашаркали ногами по колку, стремясь как можно быстрее покинуть страшное место, но не знали, куда бежать, – всюду были ямы, из которых выплескивалась черная жирная грязь. И грязь эта была страшнее земли, выкопанной из могилы. Савченко выбил из винтовки пустую, чадящую дымком гильзу, загнал в ствол новый патрон. Произнес тихо и жестко:

– Т-твари! Вы не должны жить на свете, не имеете права! – Покосившись на Китаева, добавил: – Всех, кто шелушил мне рот молотком, я убью. Понятно?

– Понятно, товарищ подполковник, – четко, как на фронте, ответил Китаев.

Вскинув винтовку, Савченко выстрелил вновь – бил он, почти не целясь, действовал почти механически, интуитивно… Но стрелял метко.

– И никакой кодекс, никакие уголовные законы для меня не существуют, – прошамкал бывший подполковник зло, стрельнул из-под седой, неряшливо обкусанной челки жгучим цыганским взглядом, – здесь они – не указ. Указ может быть только один: злом ответить на зло, насилием на насилие.

– Не только у тебя он один, подполковник, – произнес Егорунин, недобро морщась, – у нас у всех он тоже только один.

Пуля попала в Мосера, он закричал обреченно, словно бы в груди у него что-то лопнуло, надорвалось сердце; подпрыгнул по-козлиному высоко, прощально, – перед глазами у него все плыло, он почти ничего не видел. В следующую минуту Мосер ухнул в маслянисто-черный провал – тот, в котором уже покоился «кум»: Мосер тоже решил обжить эту вечную квартиру.

Теперь у «кума» будет сосед – коротать время вдвоем веселее, – да совсем недалеко поселился Квелый: в общем, компания подбиралась лихая, если не сказать больше.

Без вечного жилья остался пока один человек из команды Квелого – Дуля. Тонконогий, проворный, по-бабьи говорливый и суетливый – достойный, в общем, человек. На воле таких не воспитывают, они там не рождаются, а в зоне их полным полно, пожалуй, в лагерях их только и производят. С оханьем Дуля метнулся в одну сторону, в другую, – не знал он, куда спрятаться от дула страшного Золотозуба, – в следующую минуту нашел свою схоронку – с тонким протяжным стоном ушел на дно болота.

Только листья на скорбных березках зашевелились сочувственно, шумнули легонько и затихли.

– Все, – сказал Китаев.

– Нет, не все, – возразил шепеляво, с неприятной хрипотой Савченко, возвращая винтовку, – остался еще один – медвежатник по кликухе Пскобской, да пара «шестерок»… Две штуки – это вообще не в счет. Вот когда их не станет, тогда будет все: дело можно сдать в архив и заесть мамалыгой, а пока – не-ет…

Савченко стиснул опустошенные челюсти, губы у него завернулись внутрь как два неопрятных твердых валика, и бывший начфин медленно, словно бы засыпал стоя, покачал головой. Листья на березках зашевелились снова, прошептали ему что-то в ответ. Савченко кивнул им понимающе, и деревья умолкли снова. Тонко, вызывая противный зуд на зубах, ныли комары.

Лавина взбунтовавшихся зеков тем временем понеслась на запад – и откуда только взялись силы у усталых полуискалеченных людей, не мог ответить ни один человек – ни врач, ни философ…

По дороге зеки сшибали конвои у мелких групп, загоняли вертухаев в тундру, к оленям, к волкам, с задыхающимся ревом неслись дальше, пока не исчезли в густом крутящемся мареве местного обозленного комарья.

В восьми километрах от «головки» – передовой точки трассы, устремлявшейся на восток, расположились палатки охранного батальона. Хотиев взмахом руки остановил бегущих за ним зеков, присел на корточки, разглядывая из-за засохшей хилой елки новенькие армейские палатки, установленные за неряшливо спутанными мотками колючей проволоки.

Народа в охранном лагере было немного, двое часовых, заткнув за уши березовые ветки, притопывали сапогами у ворот, отгоняли от себя комаров. Автоматы ППШ с новомодными прямоугольными магазинами были заброшены у них за плечи.

В руках у Хотиева неожиданно появился бинокль, неведомо как попавший к зекам, но что было, то было. Хотиев обвел биноклем палатки, проговорил задумчиво, словно бы для самого себя:

– В лагере человек двенадцать, не больше. Командир батальона находится у себя – отмечает вторник, наверное…

– У мусульман чего, по вторникам праздники? – не сдержался Китаев, задал вопрос.

Уголки рта у Хотиева насмешливо шевельнулись.

– Чтобы знать мусульманские обычаи, надо самому быть мусульманином, – произнес он, – а я – православный.

– Да?

– Да. Такой же православный, как и вы. Я из Осетии.

То, что в Осетии живут православные люди, Китаев знал – слышал раньше. И храмы там православные, не такие, конечно, роскошные, как в Ленинграде, но рождающие в душе святость и тепло, а в голове – благодарные мысли.

– Поэтому командир батальона может с таким же успехом отмечать и четверг, и среду, и полнолуние на ночном небе, и рождение грозы в чистом поле.

– В палатке он один? – спросил Егорунин.

– Один, – Хотиев покачал головой, словно бы жалел этого человека. Проговорил: – Самое плохое для мужчины – это пить в одиночку. Даже хуже, чем для женщины – мужчина сопьется быстрее.

– Пхе-пхе-пхе, – пропыхтел иронично Егорунин и сплюнул на землю. – Похоже, быть этому майору капитаном.

– Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, – сказал Хотиев, поднимаясь с корточек. – Пошли!

Часовые, стоявшие у проволочных ворот, заволновались.

– Вольно, вольно, – Хотиев на ходу словно бы придавил их ладонью, – честь можете не отдавать.

– А еще лучше будет, если вы засунете ее к себе в задницу, – проверещал едким смешливым тоном человек, похожий на помазок для бритья, – он принадлежал к команде Квелого. Поглядел на охранников смело, и те поспешно отступили от ворот.

Поскольку у помазка этого пахана не стало, он не знал, к кому теперь примкнуть. Похоже, выбирал… С другой стороны, наряду со смелостью в нем сидела и трусость, причем, трусости было больше – помазок опасливо вертел головой из стороны в сторону, словно бы боялся получить из неведомого места, из тьмы оплеуху и выплюнуть после удара оставшиеся огрызки зубов. Потому и вел себя так. Обычная «шестерка», «зыза» – ничтожный человек, «давка», «чугрей», «мизер», «скафей». Можно добавить еще десяток слов-обозначений, но суть от этого не изменится.

Егорунин спокойно, не делая ни одного лишнего движения, сдернул автомат с одного охранника, потом с другого. Проговорил негромко:

– Все, ребята, идите к себе в палатку, отдыхайте.

– А как быть с дежурством?

– Дежурство ваше кончилось.

– Может, надо доложиться товарищу майору?

– Не надо. Товарищ майор, во-первых, в курсе, во-вторых, принимать доклады в ближайшее время не будет.

– Топайте отсюдова, снегирьки, быстрее, – посоветовал своим свиристящим тенором помазок, – не то может лечь другая карта, и вам придется подбирать себе другую обувь.

Эту нехитрую истину охранники усвоили быстро, и через несколько мгновений их у ворот уже не было – ну словно бы в трофейном американском мультфильме, где люди появляются и исчезают внезапно, словно бы по мановению волшебной палочки: только что был человек и – фьють! – не стало его. Но вот прошло одно мгновение – и человек опять есть.

Командир охранного батальона – майор с расплывшимся красным лицом и грубыми толстопалыми руками, покрытыми светлой курчавившейся шерстью, действительно находился в палатке один, сидел за разлапистым, прочно сколоченным столом и из распечатанной водочной бутылки наливал в пивную кружку с замутненными от грязи краями жидкость, имевшую резкий, слышимый даже на расстоянии запах. Это была водка-красноголовка местного изготовления.

Водка-белоголовка (с горлышком, запечатанным белым сургучом) была нежнее, слаще, мягче, такого запаха, как красноголовка, не издавала, пилась много легче… С «красноголовкой» же дело обстояло хуже, поэтому некоторые мудрецы, чтобы поднять вкус красноголовки, обязательно добавляли в нее десятка два крупинок марганцовки. «Красноголовка» очищалась, процесс происходил на глазах, на дно бутылки осаживалась кучка черного, подрагивающего, как жидкий навоз вещества. Оставалось только под горлышко постелить марлю и процедить очищенную водку, слить ее в другой сосуд, добавить немного мелко нарезанного чеснока либо почек черной смородины и немного настоять – напиток получится первоклассный, за любым столом будет иметь успех.

Командир батальона не занимался такими пустыми мелочами, как очищение «красноголовки», – он любил всякую водку, даже самую грубую, вообще не прошедшую очистку, концентрированное сивушное масло, а не водку, и такой напиток ему нравился.

Он почувствовал спиной, что в палатку кто-то вошел, но на звук голову не повернул: если кто-то захочет обозначиться – обязательно доложится, а не захочет докладываться – значит, пустой человек, не наш, такие майору не нужны даже бесплатно. Налив полную кружку водки, майор опустил в нее ствол пистолета ТТ и начал неторопливо, словно получал от этого удовольствие, размешивать.

Интересная штука – пистолетный ствол с царапинами и облезшим вороньем начал быстро покрываться черной блескучей обмазкой, будто битумом: видать, оружейная сталь обладала какой-то магнитной, притягательной силой, водка в замызганной кружке на глазах делалась светлее, чище…

Наконец майор повернул голову и столкнулся взглядом с Хотиевым.

– А тебе чего тут надо? – прорычал он, наливаясь опасной силой, по красному лицу его поползли белые пятна.

– Надо, чтобы ты, майор, сдал свое оружие.

Ствол ТТ, засунутый в пивную кружку, на мгновение замедлил свое движение, потом начал также размеренно, неторопливо вращаться.

– Оружие, говоришь? – майор хмыкнул. – Ну возьми, я не возражаю.

Хотиев сделал неприметное движение головой, вперед выдвинулся Егорунин, и через мгновение командир охранного батальона лежал на замусоренном полу палатки и, трубно хлопая губами, глотал пыль; всего секунда понадобилась бывшему старлею, чтобы отнять у майора оружие и уложить на землю, «воронкой вверх».

Физиономия у майора из красной, буряковой, обратилась в землистую, негодующую. Майор негодовал, неистовствовал, но в отличие от своих подчиненных, не испугался.

Хотиев повертел извозюканный черным сивушным маслом пистолет, с любопытством понюхал налет, похожий на дегтярный, и сказал майору:

– Как же ты будешь стрелять из него? Максимум, что им сейчас можно сделать – заколотить пару гвоздей в табуретку.

Майор захрипел протестующе, задергал головой.

– Наручники на него, чтобы не глупил, – приказал Хотиев. – И к кровати привяжите. Иначе он готов ускакать хрен знает куда – резвый слишком…

Егорунин ловко, в одиночку, подхватил командира охранного батальона под микитки, подтянул к железной койке.

– Посмотрите, ребята, в столе наручники должны быть, – попросил он. – Такие тузы жизни себе без наручников не мыслят.

Наручники в столе действительно нашлись – опытный Егорунин как в воду смотрел. Одно кольцо он насадил на правую руку майора, обхватил запястье, вторым кольцом зацепился за прочную кованую спинку кровати. Положение для майора унизительное… Конечно, это все-таки лучше, чем воронкой в матерчатый верх палатки целиться, но все равно положение его было позорное.

– Дайте хоть водку допить, – просяще прокряхтел майор. – Даром, что ли, я пистолетом грязь из нее вытаскивал?

– Отдайте ему водку.

Майор с жадностью вцепился пальцами свободной руки в кружку, воткнулся в нее своей свекольной физиономией. Если бы кружка была чуть больше, физиономия влезла бы в нее целиком.

Двумя гигантскими глотками майор опорожнил кружку ровно наполовину и аккуратно, чтобы не расплескать водку, поставил кружку на стол. Откинулся назад.

– Самоубийцы вы, мужики, – объявил он угасающим сонным голосом.

– Посмотрим, – спокойно проговорил Егорунин.

Хотиев добавил не без усмешки:

– Это слепой так сказал… Действительно, посмотрим.

Последнюю фразу командир конвойного батальона не услышал – он уже спал.

В лагере охранников народа оказалось мало – вохровцы пребывали в бараках: здесь, в поле, на свежем воздухе, среди комаров их также, как и в зимнюю пору, считали по баракам – барак первый, барак второй, третий и так далее – деление было декабрьским.

Оружейная «палата», где охранники держали автоматы и винтовки, была сколочена надежно, из сухого местного кругляка, но разнести ее по щепкам, расколотить четвертому бараку ничего не стоило, – опыт по части разрушения имелся богатый.

Через полчаса из оружейного домика было изъято все, даже старые запасные фуражки с голубым верхом и тряпки для протирки автоматов. У двух сержантов, оказавшихся в домике, поотбирали автоматы, на всякий случай надавали по шее и велели убираться подальше в тундру, и вообще никогда не попадаться на глаза.

Охранники испарились, как мухи в прохладную пору – ни одного не стало.

– Повторяю: не попадайтесь больше никогда, – прокричал в пустое пространство магаданский «кум». – Если увидим – во второй раз не отпустим. Амнистия в наших рядах объявляется только один раз. Понятно?

Это было понятно, как Божий день. Через мгновение в лагере охранников не осталось ни одного человека, кроме прикованного к железной койке майора. Только озверелые комары носились вокруг чахлых деревьев, сшибались, нудели, вызывая нехорошую дрожь, – больше никого не было.

В течение полутора часов было освобождено три лагеря – два уголовных, один – «политиков». Недалеко от «политиков» находился еще один лагерь, обнесенный колючей проволокой, – женский. На него тоже потратили полчаса.

Блатные, пристрявшие к мятежной колонне Хотиева, разом получили от зачумленных, неважно выглядевших зечек несколько затрещин.

Хотиев не удержался, предупредил негромко и спокойно:

– Если засечем случай насилия – виновный будет расстрелян.

Уголовники не замедлили отозваться на это изобретательным матом, а один из уголовников, до которого не дошло предупреждение Хотиева – мозгов в башке не хватило, – ухватил за воротник телогрейки одну дивчину и поволок ее за штабель шпал:

– Пошли, милашка, немного покувыркаемся.

Хотиев покосился на него недобрыми глазами и скомандовал:

– Расстрелять!

Уголовник взвыл: он совсем не думал, что дело серьезное и может принять такой оборот.

– Да за что же, братцы, корешки мои хорошие? Ведь у нас же свобода! Мы на свободу вышли…

– Нет у тебя свободы и не будет, – резко оборвал его Хотиев. – Свобода и насилие несовместимы.

– Командир, командир! – уголовник, поняв наконец, что дело обстоит не просто серьезно, а очень серьезно, плюхнулся на колени. – Прости, родной! Прости, братуха!

– Я тебе не братуха!

– И-и-и! Я же пятнадцать лет не видел женщин, в зоне жил, как на том свете, ни с кем не общался, только со своим паханом. Пожалей!

– Не могу пожалеть.

Уголовник обеими руками, изо всей силы, как только мог, вцепился в сапоги Хотиева. Тот брезгливо вырвал один сапог. Второй не смог – уголовник приник к сапогу плешивой башкой, того гляди, прогрызет дырку в толстой кирзе. А жаль – Хотиев ведь только недавно разжился этими сапогами, рассчитывал, что они еще послужат ему, – на ноге обувь сидела нормально, не то что башмаки, в которые он совал ступни, как в деревянные колодки, а тут этот пожиратель обувных материалов вцепился прямо в головки – самое ценное, что есть в сапогах.

Наконец Хотиев не выдержал, взмолился со стоном, внезапно возникшим в его голосе, ухватился рукой за тощую коричневую березку:

– Мужики, да оттащите вы его от меня!

Хнычущего зека отволокли от Хотиева и сунули головой в холодную промоину, уголовник хлебнул воды и грязи, подергал ногами нервно и затих.

– Вперед! – скомандовал Хотиев сипловатым, готовым в любую минуту сесть голосом. – Только вперед. Останавливаться больше не будем, товарищи, – нельзя терять время.

Вон какое достойное слово вспомнил Хотиев – «товарищи». Много лучше слова «господин» или, допустим, слов «господа», «паханы» и так далее. Слово «товарищ» уже почти забыто с фронтовой поры, с тех тяжелых дней замененное за колючей проволокой на костяное, совершенно неувертливое, чужое на языке, голодное обращение «гражданин». А сколько в этом слове света, верности, чего-то такого, что греет душу и делает человека мягче! Хотиев знал, что говорил.

В середине ночи – не календарной, четко размеченной по часам и минутам, а световой, подчиняющейся своим законам, когда все залито мутным полумраком, появляются светлые куртины, в которые, как в озера с чистой водой, хочется окунуться, промыть глаза, напиться, совершить что-нибудь хорошее. Куртины ширятся, растут; появляются, впрочем, на небе и темные, грозовые, о чем-то предупреждающие пятна…

А потом самая большая светлая промоина, занимающая уже едва ли не половину неба, начинает съеживаться, уменьшаться, темнеть, выравниваться в тоне, сама окраска ночи из пятнистой, кое-где рваной, делается ровнехонькой, как свежий асфальт, только тусклой какой-то, усталой… Раз у неба усталый вид, значит, и ночь устала, значит, пора в победную дуду дудеть – скоро наступит утро.

Как раз под эту дуду, под глухие горловые переборы ее, заставляющие задуматься о смысле жизни кого угодно, даже лося, войско Хотиева освободило последний, седьмой лагерь, нанесенный на длинную, растянутую вдоль географического пояса карту великой стройки. Войско у Хотиева собралось великое, с таким управление северных лагерей вряд ли справится.

Впрочем, очень скоро управление сдалось само, добровольно. Никто не знал, куда подевался в те непростые дни полковник Успенский – то ли на юг дернул по дороге «Москва – Воркута», то ли на север, в Воркуту, – там тоже имелись серьезные силы, готовые защитить полковника… А Хотиев в поселке остановился и задумался крепко, куда идти дальше.

Помощниками у него стали Гаврилов – бывший полковник, который земли своими ногами столько перемерил, что вряд ли иной батальон, ныне привыкший больше разъезжать на «студебекерах» да «зисах», чем ходить пешком, может похвастаться таким количеством оставленных позади километров, Егорунин – специалист по разведке, магаданский «кум» – знаток партизанских методов борьбы, Китаев и еще несколько человек. Хотиев никому вольностей не давал, действовал жестко, железной рукой наводил порядок в зековском войске, не допускал самосуда, хотя штабели трупов в погребальных местах росли не по дням, а по часам.

Зеки расправлялись с охранниками, обидевшими их. Судя по тому, что голые трупы, лишенные одежды, на зековские останки похожи не были, выходило, что убиты были вертухаи.

Таких трупов поначалу было насчитано сорок шесть, потом цифра удвоилась, затем снова поползла вверх. Вот только кто из них был стопроцентным вохровцем, которых стали звать и пупкарями, и циперщиками, и шуцманами, и «три сбоку», а кто стопроцентным уголовником, фазанщиком, швариманом либо маклаком, уже не узнать. Попадались в штабелях и «политические».

Штаб заседал с таким жаром и пылом, что в Абези, в зековском театре, где все это происходило, из трубы даже дым пошел, хотя печь не топилась: спорили горячо, неистово.

Суждений было много и вариантов было высказано много, только насчет «Куда идти?» к единому мнению не пришли. Горластым уркаганам хотелось прошмыгнуть куда-нибудь за границу, устроить себе там веселую жизнь, но кто даст им это сделать, уголовники не ведали совсем. Знали другое: в первые же десять минут пребывания в той же Норвегии либо Финляндии им порасшибают головы об углы добротных тамошних домов, а то, что останется от действий полиции и граждан-добровольцев, выбросят в помойную яму, чтобы там остатки доели мухи.

Но какая Норвегия может быть родиной для Китаева с Егоруниным, или Швеция с Финляндией? С их сладкими заморскими плюшками, лакомой оленьей колбасой, знаменитой сталью, копченой индюшатиной, пивом необычного вкуса (с яблочным соком) и рыбой, которую готовят на вертеле и посыпают не только солью, но и сахаром.

Значит, всякая заграница, какой бы хваленой она ни была, исключалась начисто. Родина для русского человека одна – Россия, и для белоруса Брыля – Россия, и для украинца Савченко, и для горца Хотиева – для всех одна…

Впрочем, пройдет совсем немного времени, и любимая, родная Россия начнет расправляться с ними, как всегда расправлялась с восставшими – уничтожит их.

Такой конец устроит всех «политиков» – в этом и Егорунин, и Китаев были уверены твердо – «пятьдесят восьмая статья» не дрогнет, хотя несут свой тяжелый крест бывшие окопники ни за что. Не могут люди, которые свернули голову фашизму, быть фашистами, а их в этом обвинили. Но Бог справедлив: придет время, когда те, что загнали их когда-то сюда, сами станут тянуть такой тяжелый крест. Известно всем, что правда хоть и болеет, но не умирает.

Некие горячие головы, галдевшие на заседании штаба, считали, что всем надо уходить на север, в Воркуту. Там открыта навигация, действует Северный морской путь, можно будет совершить лихой набег на корабли, захватить какое-нибудь полярное судно и скрыться на нем в районе Америки.

Но все, кто держит сейчас в руках вохровское оружие, не смогут взойти на борт судна – не хватит места. Придется рассыпаться в разные стороны проворным пшеном и растечься по стране. Всех участников восстания не поймают, хотя тех, кого не поймают, будет мало, очень мало, может быть, их вообще не будет, – зеков, захотевших свободы, перебьют, передавят собаками, утопят в реках и болотной бездони, пустят под винты пароходов, накроют бомбовым ковром с самолетов, распылят моровую язву и за компанию отправят на тот свет тысячи людей, но зато о событии этом, о всем, что произошло, останется молва… А раз останется молва, то иной тупой вертухай, прежде чем размозжить прикладом автомата голову немощному заключенному, задумается, а стоит ли это делать? Цель эта, конечно, второстепенная, третьестепенная… Главная цель – уйти отсюда.

Кроме севера можно уходить на юг, – там поднять фронтовиков, слиться с ними в один кулак, побороться за себя, поразмахивать дубинами и пострелять из автоматов… Но это будет уже Вторая социалистическая революция, которая России совсем не нужна. Народ хлебнул и войн, и революций под такую завязку, что больше не влезет… Да больше и не надо. В общем, камнем преткновения оказался один неразрешенный вопрос: куда идти? Куда идти и что делать?

Ночью в лагере был засечен крупный, с плотным сгорбленным туловищем и сильно запавшим ртом человек – губы у него были буквально закручены на десны, зубы отсутствовали, ходил он от одного человека к другому, от одной группы к другой, от лежанки к лежанке, мрачно вглядывался в лица – выискивал что-то. Или кого-то…

Человека этого не трогали, даже вопросов ему не задавали, хотя еще два дня назад его могли и ощипать, как курицу, и отрезанную голову засунуть под микитки. Был он вооружен винтовкой, о том, что такое сон, похоже, даже перестал думать, глаза у него были целиком спрятаны под бровями. Ходил он, ходил и очень внимательно вглядывался в лица, которые видел… Но людей, которые ему были нужны, не находил…

Пока не находил.

К сгорбленному мстителю подошел Гаврилов, досмолил до конца крохотный чинарик – впрочем, от огня боли он совсем не ощущал – отвык; произнес со вздохом:

– Шли бы вы, подполковник, спать.

Гаврилов был человеком вежливым, к народу обращался на «вы», и выбить из него эту вежливость лагерная охрана не смогла.

– Вряд ли я усну, товарищ полковник, пока не прикончу последнего из тех, кто измывался надо мною, – хрипло прошамкал губами человек.

Это был Савченко, в прошлом – дивизионный начфин, старый знакомый Гаврилова. Бывший командир полка хорошо понимал его, с новым вздохом наклонил голову: а ведь у него тоже был свой счет с такими как Квелый, Мосер, Дуля. И пока он не поквитается с ними, тоже спокойно не сможет спать.

– Уже давно не могу уснуть, товарищ полковник, – хрипло, разбито, будто бы давясь гайками, ни с того ни с сего оказавшимися у него в глотке, прошамкал Савченко, – извините.

– Все равно спать надо, – упрямо проговорил Гаврилов и подивился своей тупости – не то ведь он говорит, совсем не то… – Иначе ведь сил у вас не будет, а это… – Гаврилов развел руки в стороны.

– Чем старее становится человек, тем меньше он спит – это закон, – Савченко закашлялся, выбил из горла что-то ржавое, застойное, – не иначе, как кусок железа. Дышать бывшему начфину сделалось легче. – Странный, конечно, закон, но что есть, то есть, товарищ полковник.

Опершись тяжело, криво на старую винтовку, Савченко поклонился Гаврилову и осторожной, почти беззвучной тенью двинулся дальше. Гаврилов понял: бывший подполковник обязательно найдет тех, кого ищет. Если бы он не хотел их отыскать либо боялся – обязательно бы отступился.

Савченко не обращал внимания ни на суету, творящуюся вокруг, ни на крики и мелкие потасовки, происходящие между враждующими группами уголовников, – собственно, они имели место всегда, во все времена; даже на фронте, случалось, солдаты соседних взводов дрались на кулаках, – это было законом. Одинокий, угрюмый, он тщательно прошерстил группу уголовников, решивших отплыть в «вольный поиск».

Хотиев отпустил их с легкостью – толку от этих куражливых крикунов никакого, только базар да суета. Попади они на фронт в штрафную роту, через сутки от них не осталось бы ни одного человека.

Бывший начфин ходил по бивуаку уголовников, присматривался ко всем подряд. Вообще-то он выискивал «мастерового умельца» Пскобского и не находил, – тот словно бы сквозь землю провалился. Другого объяснения не было – исчез перетрухнувший мужик.

– Слушай, Савченко, может он того… Сам себя под лемех бульдозера засунул и в могилу, а? – спросил у бывшего начфина зек, знавший его по бараку.

Оказывается, зеки умели не только физиономии опускать под злыми взглядами барачных «кумов», умели и шутить – не исчезло еще в них это качество. Шутка, конечно, кондовая, чугунная, на шутку и не очень-то похожая, но что было, то было.

– Здесь он, тут находится, – на полном серьезе прошамкал бывший начфин. – Никуда не подевался.

В разных сказках и складных песнях про таких людей, как Савченко, говорят, что из них можно делать что угодно – и чугунные рельсы отливать, и гвозди ковать, и штыки ручной работы выпускать, – они никогда не подведут, не согнутся, не затупятся. Савченко был упрям и на следующий день, часов в одиннадцать, нашел Пскобского. Тот сидел у тощего, сыро пощелкивающего костра, накрытого шапкой вонючего дыма, в окружении нескольких «шестерок» и вещал им что-то важное.

Похоже, что после того, как Квелый отправился в преисподнюю вместе со своими подопечными, командирское место пустым не осталось, – места паханов вообще не пустуют… Савченко усмехнулся: на фронте командирские места тоже не пустуют, на место убитого обязательно назначается новый командир, который, впрочем, очень скоро тоже становится убитым.

Рядом с Пскобским сутулился еще один человек, которого Савченко тоже искал – здоровый как шкаф детина, разукрашенный наколками до самых пяток, по прозвищу Малёк. Весу в этом человеке, несмотря на убогие лагерные харчи, было не менее ста тридцати килограммов. Интересно, как же он сумел наесть такие окорока?

Хоть и без сознания был Савченко, когда ему вышибали зубы, плыл в каком-то страшном кровавом мареве, а все-таки иногда светлая искра пробивала пространство, высвечивала на несколько мгновений все вокруг, в том числе и лики людей, истязавших его. Искаженные жадные физиономии эти отпечатались в мозгу Савченко как на фотопленке – мертво. Он искал этих людей.

Широкий в кости, по-медвежьи волосатый, косо ступающий по земле Пскобской где-то добыл еды – продуктовые склады на пятьсот первой стройке хоть и имелись, но были прочно заперты, – и теперь готовил обед. Судя по сочному, далеко распространяющемуся запаху – гречневую кашу с тушенкой. Причем Пскобской вел себя не по-хански, не так, как вели себя другие паханы, – те считали ниже своего достоинства опускаться до котлов с фыркающей затирухой или кашей, а Пскобской предпочитал заниматься едой сам. Как пригляделся начфин, Малёк помогал ему – был у Пскобского кем-то вроде зама.

Чутье у Пскобского имелось хорошее – через минуту он почувствовал, что за ним наблюдают, сделался ниже ростом, уменьшился в объеме, втянул в плечи крупную нечесаную голову и передал заботы по костру Мальку.

Сам начал изучать пространство. Людей в округе было много. Хотиев с помощниками решал вопрос, куда двигаться, вверх по карте или вниз, спорили до хрипоты, но к единому знаменателю не пришли. Ответ вообще пока был один: идти некуда. И прямо, и налево, и направо – всюду, словом, их ожидал один конец: гибель. Оставалось лишь давать последний смертный бой, чтобы властям неповадно было обижать поколения зеков, которые пойдут за ними следом. А без зеков страна не останется, зеки всегда были, есть и будут. Этот процесс – постоянный.

Заметив, что Пскобской начал вести себя беспокойно, закрутил головой по-птичьи кругом, чтобы видеть не только то, что находится под носом, но и сбоку, и даже сзади, Савченко присел на старый разваливающийся пень, оттянул затвор винтовки, проверяя патрон, сидящий в стволе. Патрон был новенький, с блестящим капсюлем, похожим на крохотное солнышко…

Сейчас это солнышко взорвется – немного осталось.

Пскобской продолжал крутить головой, он словно бы подвис в пространстве, в невесомости – не знал, что происходит, на что можно опереться ногой или рукой, что может стрястись через пять минут, через семь, десять… Савченко улыбнулся злорадно.

Хуже нет состояния, в котором пребывает сейчас этот неожиданно растерявшийся человек. Провальное состояние, пахнущее бедой. Савченко двинул головку затвора вперед, ставя винтовку на боевой взвод. Осталось только нажать на спусковой крючок. А Пскобской даже голову задрал, проверяя, а нет ли опасности там, среди облаков? И вообще, что есть наверху, тоже надо знать.

Продолжаться до бесконечности эта игра не могла – Пскобской все же заметил бывшего начфина и в ту же секунду взнялся над дымным костром, в который услужливый Малёк только что подложил топлива, выбрав несколько лиственничных веток посуше.

Приподнявшись над огнем, Пскобской сделался такой приметной целью, такой удобной, что не выстрелить просто было нельзя. Запавшие, скрученные в валики губы начфина задрожали и он, больше не сдерживая себя, нажал на спусковой крючок винтовки. Стрелял он прямо с колена, не поднимаясь с пня, и стрелять Савченко, следует повториться, умел – он воевал не только в Великую Отечественную, но и в Гражданскую, и в Финскую, – пуля всадилась Пскобскому точно в середину лица, в переносицу.

Физиономия пахана мгновенно превратилась в кусок сырого мяса, из которого выглядывали несколько крупных, почти людоедских зубов, а сверху к зубам прилипли волосы. Пахан раскинул руки в обе стороны, будто птица, и шлепнулся в костер. Сырым размазанным лицом – точнее, куском мяса, свернутым набок, прямо в огонь. К запаху каши с тушенкой добавился запах полусырого шашлыка.

– А-а-а! – отчаянно заорал Малёк, перепрыгивая через костер и устремляясь к стрелку – начфину. Прыгнул он неловко – завалил железную перекладину, на которой висел котелок с аппетитно пахнувшей кашей. Даже мертвый Пскобской не сумел завалить ее, а неуклюжий квадратный шкаф сумел. Добежать до Савченко шкаф не смог, – бывший начфин спокойно, без суеты, выбил из ствола использованный патрон и поддел Малька пулей на лету.

Тот рявкнул, проглатывая раскаленный свинец, и с тяжелым вздохом опустился в грязь. Вонючие холодные брызги полетели в разные стороны.

Несколько человек, сидевших неподалеку от начфина, вскочили, но он осадил вскочивших легким движением винтовки. Прошамкал сыро, невнятно – без зубов ему было трудно говорить:

– Если кто-то хочет получить свою долю свинца – милости прошу. А так подходить ко мне не советую.

Бывшему начфину оставалось найти еще одного человека, участвовавшего в «экспедиции» (из тех, что он засек, всплывая из горячего красного провала) – суетливого и угодливого уголовника, похожего на перезрелого школьника, шустрого, как помоечная крыса и на помоечную крысу очень похожего; Савченко его так и прозвал: «Крыса». Вот кто никак не попадался на глаза, так это Крыса. Но бывший начфин был уверен, что обязательно встретит его. Пытался узнать, какова кличка его у зэков, по списку лагерных «погонял», но ничего узнать не смог. Может быть, Крысу уже где-нибудь прихлопнули и сунули вслед за Квелым в вонючую болотную дыру, а может и нет – спрятался он, замаскировался надежно – не найти.

– Ну, есть желающие подойти ко мне ближе? – холодно, продолжая жевать смятыми губами, поинтересовался Савченко, провел стволом винтовки по пространству. Оглядел лица людей, стоявших неподалеку от него.

Среди них были и фронтовики, но ни один фронтовик в лагере не пойдет против другого, даже когда вопрос будет касаться расклада «политики» – уголовники.

– Тогда что я… тогда – ладушки, – мирно, как-то по-домашнему проговорил Савченко и поставил затвор винтовки на предохранитель.

Движение больших толп людей делало, с одной стороны, почти всех безликими – мало кого из знакомых можно было найти в этой «татарской тьме», – а с другой – рождало мятежные новообразования. Так, возник целый полк, созданный частично из самоохранников, не запятнавших себя, и двух сотен примкнувших к ним зэков – в основном из бывших энкаведешников, таких, как магаданский «кум», которых упекли за колючую проволоку ни за что – за косой взгляд на начальника, за анекдот, неосторожно рассказанный на ухо другому энкаведешнику, за поблажку, сделанную группе зеков… Они взяли фуражки, которые не любили, – голубой верх, бордовый околыш, – поотдирали лаковые козырьки и зашвырнули в грязь.

Получились этакие бескозырки, довольно странные, но это были все же настоящие бескозырки. Лаковые ремешки, прикрепленные пуговицами к околышам, тоже посдирали – не нужны они, это не самое лучшее наследие настоящего, уж лучше носить бескозырки, какие носили солдаты времен Кутузова…

А какие лихие победы они одерживали, солдатики те, выжаренные стужей и пеклом, насквозь провяленные ветрами, вымоченные до костей лютыми дождями! Это были настоящие солдаты. Магаданскому «куму» тоже хотелось стать настоящим солдатом. Этим новый полк (а ведь хорошо звучит слово «полк») отличался от других, созданных Гавриловым и Хотиевым. Магаданский «кум» занял в новом «образовании» видное место – стал заместителем командира.

Изменился магаданский «кум», здорово изменился буквально на глазах – то был счастливо воспрянувший либо заново сконструированный человек. «Кум» добыл себе и командирские сапоги, которые до блеска наштукатурил ваксой, найденной в каптерке охранного батальона, и диагоналевые галифе завораживающего синего цвета, и ремень с портупеей, на который повесил кожаную кобуру с пистолетом TT. В общем, не «кум», а настоящий красный командир.

Ему надо было ощутить на себе новую одежду – как она сидит на нем? – а ощутив, малость привыкнуть к ней. ТТ Брыль хорошо знал по Колыме. В Белоруссии, когда он партизанил, попадались разные пистолеты – и немецкие, и бельгийские, и чешские, а вот родных отечественных ТТ (Тульский Токарев) он почти не видел. Они имелись только у командиров. Да и то не у всех.

Ценились, конечно, безотказные немецкие «парабеллумы», их так же, как и ТТ, было мало, и на них обязательно обращали внимание – элегантное было оружие. Особенно любили его эсэсовцы. У эсэсовцев «парабеллумы» были приравнены едва ли не к Железному кресту.

За все время, пока «кум» находился в партизанском отряде, ему только один раз попал в руки «парабеллум» – тусклый, вытертый до основы, с обколотым рустом щечек и еще, как потом оказалось, со сломанным бойком. Боек чинить не стали – себе дороже. Дряхлый эсесовский пистолет, поразмышляв немного, закинули в бучалу – глубокое лесное озеро, в котором жил мордастый, с жидкой бороденкой водяной: пусть тешится, стреляет по карасям.

Нагнувшись, Брыль увидел под ногами мелкий брусничник, невесть как уцелевший, с обезлесевшими веточками листьев и несколькими плотными розовыми ягодами, притуманенными снизу. Лучше брусники на севере ягоды нет. «Кум» нагнулся, подцепил одну ягодку, аккуратно уложил у себя на ладони. Брусника пахла соляркой – любимым напитком дизелей, отработанным маслом, угольным отгаром, сажей, грязью, еще чем-то неприятным – такую бруснику ни одна птица есть не станет.

Он прошел еще метров пятнадцать, замер, прижался плечом к стволу березки. Место здесь было ровное, на редкость сухое – такие сухие места в округе модно было пересчитать по пальцам. Под осинами и березками росла пожухлая летняя трава, над травой темным подбоем поднимались маленькие сосенки. По наблюдениям своим лесным «кум» хорошо знал, что крохотные сосенки без помощи березок и осинок даже с травой, с бурьяном не справятся – бурьян задавит их. А березки с осинами защищают их, помогают выжить.

Мелкие сосенки, которые сейчас видел магаданский «кум», уже, можно сказать, выжили, никакой бурьян не раздавит их и непогода не возьмет их, осталось этому подбою только встать на ноги.

Под прикрытием осинок и берез сосны быстро пойдут в рост, через несколько лет сравняются со своими защитницами, а вот дальше будет происходить нечто печальное – сосны устремятся вверх и закроют своим спасительницам свет. Они просто-напросто забудут про тех, кто защитил их. А без света, без солнечных лучей ни березы, ни осины – не жильцы, очень скоро они загнутся, усохнут, превратятся в обычные кривые сучья. Такова грустная правда жизни.

Грустная… А разве правда жизни лагерной – веселая? Брыль ознобно пошевелил плечами, глянул в сторону театра, где в николаевских – точнее, энкавэдешных бескозырках стояли на посту его бойцы, подумал о том, что слишком долго идет совещание.

Скорее бы оно кончилось, скорее бы наступила ясность. Впрочем, ясность есть – итог у них будет один, это известно даже самой несмышленой лагерной «шестерке»… Чего-чего, а смерти магаданский «кум» не боялся. Знал и то, что ни Китаев, ни Егорунин ее тоже не боятся. Как и Хотиев с Гавриловым. А раз так, то нет на свете вещи, которая бы страшила всех их.

Военная верхушка восстания приняла, как ни странно, решение, которое больше устраивало уголовников, и в гораздо меньшей степени устраивало политических. Штаб решил разделиться на две половины: одна половина пойдет на север, брать Воркуту и перекрывать тамошний морской путь, поднимать шахты, где работало много недовольных, поднимать народ и раздувать пожар; вторая половина двинется на юг брать Инту, а следом Сыктывкар – два главных города края. Есть и другие города – Усинск, Ухта, Княж-Погост, но они не считаются главными.

– Что означает в переводе на русский Инта? – оживившийся магаданский «кум», с деятельным блеском, возникшим в глазах, пытался выведать секреты местных названий и имен, – любопытным сделался, – но мало кто мог удовлетворить его любопытство.

– А что будет означать «Ухта» по-русски?

– Шли мужики, геологи, скорее всего, очень усталые. Надо было выбрать удобное место для ночевки, а место все не попадалось и не попадалось, – бурелом, низины, болотные окна, замусоренная валежником земля. И вдруг – чистая долина. С зеленью, водой и птичьим пением. Кто-то из мужиков воскликнул восхищенно: «Ух ты!» – с тех пор это место стали звать Ухтой.

Магаданский «кум», выслушав эту историю, сощурился:

– Ты, душа Китаев, в какой книжке эту историю вычитал?

– Ни в какой.

– Значит, сам сочинил.

– Вовсе не обязательно.

Но лучшее название было, конечно же, у Княж-Погоста. Старое, русское. Покрытое серебряной пылью времени. Большой лагерный центр. Негласная зэковская столица. Территория. Тут лагерь на лагере сидит и лагерем погоняет. Пятьсот первая стройка не работала, была скована ожиданием, тишиной, по всем баракам и колоннам прошла фраза Хотиева, произнесенная на совещании в зековском театре:

– Лучше двадцать дней свободы, чем двадцать лет каторги.

Уголовники, услышав это, устроили перед театром толкучку, сопровождаемую восторженным ревом:

– Великие слова сказал наш пахан. Через двадцать дней мы будем готовы лечь в могилу и закопать себя. А пока это не произошло, эти двадцать дней будут самыми счастливыми в нашей жизни.

Тишина, которая установилась на пятьсот первой стройке, вышибала холод на теле тех, кто знает, что это такое. По коже бегали противные муравьи, а у отдельных личностей, которые знали, что такое могильная тишь на фронте, волосы становились дыбом. Легко было лишь уголовникам – они не знали войны и что такое тишина на фронте, особенно тишина затяжная…

Китаев был зачислен в группу, которая уходила штурмовать Сыктывкар. Оружия в этой группе почти не было – Хотиев с Гавриловым рассчитали маршрут так, чтобы по пути попалось несколько армейских складов. Требовалось только содрать с них крыши, распечатать и основательно вооружиться, заодно и приодеться, и самое главное – запастись едой. А еды там столько, что хватит на дорогу не только до Сыктывкара – до Африки, до страны под названием Занзибар… Или еще дальше. Знающие люди докладывали Хотиеву, что огромные полуподземные помещения набиты добром по самые двери, трубы и вентиляционные отверстия.

Был Китаев занят еще одним делом, которое не оставлял ни на минуту – в перемещающихся толпах людей он пробовал отыскать Аню. Он не думал, что на пятьсот первой стройке может работать так много женщин. А они работали. Их было действительно много. Но Аня среди них не встречалась…

Ночью из поселка ушли уголовники – поднялись организованно, большой массой и, украшенные ветками, будто индейцы, – слишком уж много было комаров – ушли.

Когда об этом сообщили Хотиеву, он только махнул рукой:

– Пусть. Проку от них все равно никакого. Куда они хоть двинулись?

– Ребята наши проследили, – доложил Егорунин. – На юг.

– А вообще разделяться нельзя. Я и раньше был против, а сейчас тем более против. Поодиночке нас растеребят всех, даже пуговиц не оставят, – Хотиев безнадежно махнул рукой, хотя прекрасно понимал, что из уголовников воины – как из ежиков воздушные шарики, иголки ежиные годятся только для того, чтобы делать дырки. – Ладно, ушли, так ушли. Но вот за тем, где конкретно они находятся, что делают, следить надо очень внимательно.

Ровно через два дня в штаб Хотиева пришло сообщение, что уголовники были встречены на одной из станций железной дороги. На пристанционной площади оказались призывно распахнуты окна – витрины трех продуктовых магазинов. Для зэков даже наживку специальную поставили: подвесили по сочному свиному окороку, несколько цельных, аппетитных осетров горячего копчения, лаково поблескивающие круги колбас, из загашников достали высокие банки американской ветчины – на яркие заморские этикетки невозможно было не обратить внимание. Такого изобилия зэки не видели никогда в жизни и ревущей лавиной понеслись на витрины магазинов.

Окна витрин неспешно распахнулись, осетры и окорока были отодвинуты в сторону, и в проемах показались угрюмые стволы станковых пулеметов. Всего пулеметов было шесть. Хорошо смазанные, заправленные лентами, с заранее приготовленными раскрытыми патронными коробками, они начали работать слаженно, почти в унисон – выстрелы сливались в один – ну будто песню пели. Мало кто из уголовников остался в живых, человек тридцать только не попали под пулеметы, всех остальных смял свинец. И не просто смял, а рубил людей на куски, – от уголовников только отлетали отрубленные руки, плечи, вырванные пулями бока, ошмотья мяса, срезанные со спины.

Станция была сплошь залита кровью, в крови, как в весенней паводковой воде, плавали щепки, обрывки бумаги, мусор, намокшие тряпки… Страшно было, люди не выходили сутки на улицу, начали выходить лишь когда воздух тамошний перестал пахнуть кровью. А пока пахнул, поезда проносились мимо станции, не останавливаясь, словно бы подстегиваемые страхом. Людей высаживали на разъезде, расположенном в трех километрах от этой станции, и они шли назад пешком, по разбитой, исковерканной канавами дороге.

Впрочем, поезда после «расстрельной» станции далеко не уходили, железнодорожная колея была перекрыта напрочь, мертво, поскольку узловая точка, в свое время специально расширенная, со складами и коммуникациями, с депо, была захвачена людьми Хотиева и Гаврилова, и отбить ее пока никто не пытался.

Разделение восставших зеков не было равноценным – на юг, вслед за дезертирами, положенными на маленькой лесной станции, ушли, в основном, уголовники, «политиков» было немного, да и тех отобрал сам Хотиев, отправил их к Сыктывкару присматривать за уркаганами. Ведь те легко могут устроить какую-нибудь мелкую резню из-за магазинного или складского имущества; чтобы этого не было, рядом будут находиться фронтовики.

«Политики» же двинулись в противоположную сторону, на промышленную Воркуту, где и шахты, набитые людьми, жизнь которых мало чем отличалась от лагерной жизни, имелись, и заводы были, и разные северные конторы, которые назвать благополучными, богатыми никак было нельзя. Страна восстанавливалась после войны, все деньги уходили только на это, быт людей, жизнь их, заботы находились на последнем месте, богачей на Севере не было.

Зэки, шедшие к Сыктывкару, около расстрельной станции остановились. В саму станцию, в жилую часть заходить не стали. Отобрали шестьдесят человек фронтовиков и ночью решили прощупать, что там есть. Может, пулеметы до сих пор охраняют магазины, – тогда ничто не помешает прихватить их – такая техника «южному направлению» никак не помешает.

Станция была пуста, на площади около вокзала горели два тусклых печальных фонаря, свет их был темным, дрожащим, горьким, – неровный свет этот словно бы был памятью о тех, кто принял здесь мученическую смерть. В группе фронтовиков – ее назвали группой разведки – старшим поставили Китаева.

– Надеюсь, лагерь не выбил еще из тебя фронтовые навыки, – сказал ему седой, с жестким худым лицом Перевозчиков.

– Кое-что выбил, кое-что нет, – Китаев неожиданно смущенно приподнял одно плечо – а вдруг он действительно все забыл и максимум, чего в нем осталось – какая-нибудь дурная привычка, – например, привычка стремительно работать ложкой или мочиться в неположенных местах.

Площадка около облупленного, давно не ремонтированного вокзала также была пустынна, мрачна; окно в одном из магазинов было напрочь раскурочено и забито толстыми досками. Китаев поднял руку, предупреждая своих, и осторожно, гася на ходу шаг, чтобы ничего не было слышно, даже писка раздавленного башмаком комара, двинулся к магазину с расколотым окном.

Земля под окном была хорошо зачищена, замыта и сверху аккуратно присыпана желтым речным песком. Следов на присыпке не было – значит, либо ее присыпали совсем недавно, либо перепуганный местный люд, видя, что из земли постоянно проступает кровь, совершает эту операцию часто, ждет, когда кровь высохнет совсем.

Китаев оглядел доски, перекрывшие окно, – шляпки гвоздей были крупные, как гайки, – осмотрел замки, висевшие на двери магазина. Замки – их было два – увесистые, прочные, такие только гранатой брать, – прежде служили каким-нибудь очень богатым купцам, сработаны были надежно. Китаев не стал оставлять следы на песке, по своим же отпечаткам отошел назад, к кустам.

В кустах присел, огляделся. Пальцем ковырнул несколько ссохшихся старых листков, увидел среди них свежую яркую блескушку. Это была пяточка патрона. Совсем недавно использованного, от пулемета «Максим». Китаев невольно передернул плечами.

Сколько стоит такой патрон? Муру, не более пустой тары из-под водки, и одновременно так много, что по коже невольно ползет мороз – цена патрона равна цене жизни.

В сотне метров от него прогрохотал, выбивая колесами на стыках оглушающую дробь, пассажирский состав, на станции даже не притормозил, пронесся будто сквозь пустое пространство, в котором совсем нет живых людей…

Китаев вернулся к своей группе.

– Надо идти дальше. Тут ни одного пулеметного ствола и ни одного человека, – сообщил он Перевозчикову.

Тот в ответ молча кивнул.

В то же мгновение перед Перевозчиковым возник вихляющийся, с костлявым лицом, сильно перекошенным после давней, явно неудачной для него драки зек по фамилии Жорин, по прозвищу Жорик. Всякое свое выступление Жорик начинал с заикания – у него дергался рот, тряслась левая щека, за ней правая, лицо выворачивалось едва ли не наизнанку, и только потом изо рта с легким хлопком выпархивало первое слово.

– Я… ты… понимаешь… Я бы все равно… я бы, гражданин начальник, не стал бы так сразу уходить, я бы прошелся с граблями по поселку и кое-что нашел. Тут много чего можно найти. Шмон – великая штука.

– Отставить! – резко проговорил Перевозчиков. – Никаких шмонов! Китаев прав – надо уходить. Где-то впереди находится пулеметная засада. Не нарваться бы нам на нее.

– Молчу, молчу, молчу. – Жорик покорно приподнял ладони и сложил их вместе. Было в этом движении что-то молитвенное, совсем не похожее на Жорика.

– Это хорошо, что молчишь, – оттаивая, сказал Перевозчиков. – Уходим!

– Начальник, а у нас шамовка скоро кончится, – вновь подал голос Жорик. – Без шамовки мы можем подохнуть с голода.

– Не подохнем, – спокойно отозвался на это Перевозчиков. – За мной!

Обошел стороной угрюмое, по-тыловому безмолвное здание вокзала и углубился в подлесок. Китаев, подбрасывая в руке автомат, двинулся следом, за Китаевым – магаданский «кум» – он также попал в южную группу и теперь держался Китаева. Когда с кем-то вместе – уцелеть проще, даже если обложит целый полк уркаганов и все в этом полку будут зло стучать зубами…

– Имей в виду, я всегда готов прикрыть твою спину, – сказал «кум» Китаеву.

– Ну а я – твою. – Китаев не выдержал, засмеялся. – Так и будем всю жизнь ходить друг за другом.

В лесу, перед самой ночевкой, наткнулись на костер. Вокруг невысокого жаркого огня сидели человек пять зырян и, неспешно потягивая свои глиняные трубочки, вели о чем-то разговор. Первыми дым костра учуяли уголовники и немедленно прыгнули к зырянам, весело заклацали зубами.

– Назад! – рявкнул на уголовников Перевозчиков, поднял над собой автомат. – Упаси Господи, если кого-то тронете – задумываться не стану – тут же пулю между рогами всажу.

Уголовники шарахнулись от костра – вид у старшого был такой, что он, не задумываясь, нажал бы на спусковой крючок ППШ. Китаев тоже вскинул свой автомат – на случай, если понадобится прикрыть Перевозчикова.

Зыряне, сидевшие вокруг костра, вскочили. Испуга на их лицах не было. Один из зырян – лицо его было испещрено ровными, словно бы вырезанными ножом морщинами, седой, – поклонился Перевозчикову:

– Спасибо, начальничка! Мы – люди мирные, ничего никому плохого не делаем.

– Ужинайте спокойно, – негромко проговорил Перевозчиков и шагнул за куст лещины, разросшийся неожиданно широко, бросил, не оборачиваясь: – Все за мной? Не останавливаться!

Южная колонна втянулась в лес и сделалась невидимой.

Китаев думал об Ане. Где она сейчас, что с ней, где находится, что делает? И вообще, жива ли она?

Ани не было, пропала, провалилась сквозь землю, обратилась в воздух, в привидение, и кто знает, может быть, душа ее, она сама сейчас парит невесомо над их головами, сочувствует усталым людям, может быть, даже пытается помочь, оградить от какой-нибудь беды, от рока… Китаев не верил, что Аня мертва. Ангелом она может сделаться, только уйдя из жизни…

Тем не менее на ходу он невольно вскидывал голову, скользил глазами по верхушкам елок, чахлых, задавленных своими хвойными собратьями, бородавчатых березок, еще каких-то неведомых, наверное, давно уже выродившихся и пропавших с растительной карты планеты деревьев, и ничего, кроме комаров, к которым уже ничего не испытывал – ни ненависти, ни гадливого чувства, – не засекал. Не было Ани.

Ночной лес был пугающе темным и одновременно дымным, будто в нескольких углах его начали тлеть слежавшиеся пласты старых листьев и сбившиеся в ежиные колобки нагромождения сучьев-паданцев, но несмотря на то, что между стволами скользили, извиваясь по-змеиному, хвосты дыма, дымом не пахло. И огня не было. И все-таки лес казался сотканным из живого, движущегося ума, стволы шевелились, показывали дырки в своем нутре, дупла и бородатые наросты северного мха, от него исходило что-то угрожающее, с чем простой человек справиться был не в силах.

Нету Ани. И этой ее прилипчивой плечистой бригадирши, которую все звали по-мужскому Мишаней, и она охотно откликалась на это имя, не было, как и бригады их слабенькой, бабской, тоже не было. Пропали женщины.

На ночевку остановились поздно, в первом часу ночи. Перед тем, как завалиться под куст, куда были брошены полдесятка жидких еловых лап, – другой лес тут не рос, только такой, снизу стволы подпирало болото, сжирало корни, обращало их в гниль, поэтому чахлые деревья умирали так рано, много раньше отведенного срока – Перевозчиков обошел стихающий лагерь, удрученно покачал головой.

С одной стороны, ряды поредели заметно – от потока откололось много уголовников… Наверное, это хорошо. Во всяком бою, даже в малом, рассчитывать на уголовников нельзя – подведут они, даже хуже – продадут, и, зарабатывая какое-нибудь мелкое благо для себя, в самый тяжелый момент нанесут удар в спину. Так что пусть плывут уголовники куда хотят, по вольному своему выбору, правят носами по течению. Выловят ведь их всех и мало кого оставят в живых – у голубых фуражек расправа с беглыми возведена в ранг закона.

С другой стороны, в потоке – в процентном соотношении – стало больше людей, на которых можно надеяться, которым можно довериться: прикроют обязательно, не дадут слабины.

С третьей стороны, хотя часть уголовников и отсеялась, а шума, галдежа стало больше. Перевозчиков отошел в сторону, к бережку небольшого озера, хорошо видного в ночи, постоял несколько минут неподвижно, слушая пространство, ничего опасного не засек и отправился спать. По дороге отломил у елки лапу подлиннее, накрылся ею, как одеялом и забылся в сторожком, темном и в ту же пору прозрачном сне. Такой сон бывает только у фронтовиков. Уголовники угомонились, тихо сделалось. Даже комары стонать стали меньше – о совести, видимо, вспомнили, решили пожалеть двуногих «венцов природы».

На рассвете на лесную поляну, где заночевала южная колонна, опустился туман – водянистый, какой-то странно охристый, похожий на взболтки костерного чада; туман этот разбудил Китаева. Впрочем, разбудил не только он – внутри сидела тревога. Тяжелая, сосущая, которую никакими лекарствами не одолеть. Неподалеку от Китаева с оружием в обнимку лежал магаданский «кум», посвистывал носом.

Вдруг где-то недалеко с приглушенным влажным звуком лопнула ветка. Нехороший звук, говорит о многом. В лесу, кроме них, находились еще люди. Китаев перекатился по земле к магаданскому «куму» и ткнул его прикладом автомата.

– Слышишь, Брыль?

– Ну?

– В лесу находятся люди.

– Ну и что? – спокойно отозвался на это «кум». – Мало ли кто из наших решил посидеть под кустом и обдумать свою дальнейшую жизнь.

– Это чужие люди. Слышишь, Брыль?

Китаев перекатился к старшому, уютно лежавшему на лапнике, растолкал его.

А тот вроде бы и не спал: и голос его был свежим, и взгляд – ни капли сна в глазах. Проговорил спокойно:

– Я все слышу.

– Что делать будем, старшой?

Перевозчиков думал недолго:

– Те, у кого есть автоматы, выдвигаемся вперед, – подхватил свой ППШ, ловко переместился в сторону, за обросший длинным волосцом ствол дерева, – будем разбираться, кто к нам пожаловал.

Люди, шедшие к ним, были обычными вохровцами, фронта они не нюхали – о фронте только слышали… Иначе бы они не валили такой толпой.

Вооружены были хорошо: впереди группы двигался рослый пулеметчик, «дегтярев» с подогнутыми сошками казался в его руках детской игрушкой, у остальных за плечами висели автоматы. Если бы эти ребята прошли фронт, вряд ли бы так легкомысленно держали оружие в положении, не самом пригодном для боя. Последними, согнувшись, с бледными от напряжения лицами шли несколько человек гражданских. На всю компанию у них было два дробовика. Маловато.

Вглядевшись в гражданских, Китаев узнал их – это были те самые зыряне, которые сидели у костра в лесу и готовили себе ужин. Значит, они заложили зеков – по-прежнему, как во времена какого-нибудь Троцкого, считали всех лагерников врагами народа и спешно сообщали об этом вохровцам, чтобы те готовили гостеприимную встречу.

Перевозчиков предупреждающе поднял руку: «Внимание!» Команды его фронтовики понимали с полужеста, с полудвижения – никому ничего не надо было объяснять. Важно еще было найти ствол поосновательнее, чтобы укрыться за этим деревом – это прежде всего, ну и второе – выбрать себе цель и не промахнуться. Вдруг пулеметчик мазнул по воздуху ладонью и остановился. Вохровцы, неопытные ребята, тоже остановились и, будто цыплята, с открытыми ртами уставились на старшого.

– Давайте лес послушаем, – пробасил пулеметчик, – что он нам скажет?

На несколько мгновений установилась тишина. Дотянуть ее до конца Перевозчиков не дал, короткой очередью полоснул по пулеметчику, сбил его с ног. Следом загремели выстрелы, непрочная земля задрожала, заколыхалась, в свищи, образовавшиеся в низинах, брызнула грязь.

Вохровцы даже огрызнуться не успели – команда Перевозчикова всех посшибала с ног – били в упор, жалость не проявляли. Точно так же вохровцы расправлялись и с ними. Стреляли фронтовики прицельно – ни одного зырянина пуля не зацепила, хотя у них имелось два ружья, и по законам войны в этих людей можно было стрелять.

Впрочем, сами зыряне быстро сообразили, что дело принимает худой оборот. Отшвырнули дробовики подальше от себя и, завывая жалобно, подняли вверх дрожащие руки.

Перевозчиков глянул на них брезгливо, отвернулся в сторону.

– Соберите оружие и патроны, – приказал он негромким спокойным голосом. – У кого плохая обувь – поменяйте сапоги.

Поляну, где произошла стычка, окружили уголовники. Глаза горят, губы отклячены, растопыренные пальцы снуют по воздуху, стремясь что-нибудь ухватить, трепещут…

– А-а-а! – восторженно вскричал Жорик – он, похоже, взял верховодство над уголовниками. Пальцы на его руках зашевелились жадно, будто щупальцы.

Кинулся к зырянам.

– На колени, гады! – неожиданно взвизгнул он. – Это вы нас заложили, это вы сода привели вохру! А-а-а!

Зыряне молчали. Они не умели врать, поэтому не стали отпираться. Только головы опустили.

– Колуны! Плесень! – продолжал визжать Жорик. – Хабалы! Чугреи! Хавки!

В следующее мгновение произошло то, что могло произойти, но никто не думал, не допускал даже мысли, что это произойдет. Жорик, визгливый как уж и скользкий, будто налим, прыгнул вперед и подхватил с земли мокрый от крови автомат одного из вохровцев.

С оружием Жорик был знаком – научил кто-то. Стремительно, одним рывком взвел затвор и длинной очередью уложил всех зырян. Всех до единого. Такая меткая стрельба бывает редкой даже у мастеров.

– А-а-а-а! – восторженно проорал Жорик. Добавить что-либо к своему воплю он не успел: Перевозчиков коротким ударом ноги выбил у него автомат, потом всадил кулак в Жорикову челюсть.

От удара Жорик даже подпрыгнул, родившийся внутри влажный вскрик так там, внутри, и остался, челюсть у Жорика съехала набок. Перевозчиков ухватил его за воротник и поволок к ближайшему дереву.

Приткнул его спиной к усыхающему стволу, словно бы на сучок насадил, проговорил, горько морща рот:

– Ни расправ, ни самосуда у нас не будет, – Перевозчиков нервно дернул головой. – Насилия над женщинами тоже не будет… Наказание за все это одно – смерть!

Жорик мгновенно понял, что к чему, надорванно вскрикнул и, сорвавшись с сучка, пополз вниз, под ствол дерева. Из широко распахнутого рта на телогрейку полились слюни.

Перевозчиков приподнял ствол автомата и в то же мгновение, не колеблясь ни секунды и не слушая вопли Жорика, дал по нему очередь. В упор. Только брызги крови полетели в разные стороны, следом – сорванные с головы перья.

– Никакого самосуда над людьми, – враз охрипшим голосом произнес Перевозчиков, – даже если встретим настоящих фрицев в эсесовской одежде… Понятно?

Поляну, на которой произошла стычка, хотели покинуть немедленно – особенно на этом настаивали уголовники. Вместо Жорика ими уже командовал другой человек по прозвищу Кутах, – в отличие от своего предшественника, длинный, как коломенская верста, с плоским, словно гладильная доска лицом, – у него даже нос был плоским, – и маленькими, смышлеными будто у опытной лесной птицы глазами.

Кутай не был так суетлив и так криклив, как Жорик, это был человек другого склада. Руки имел железные, а силу – лошадиную. Мог запросто переломить пополам ствол взрослой болотной сосны, мог, ухватившись руками за бычью голову, за рога, резко крутануть и завалить на землю животное, весившее не меньше паровоза.

Китаев думал, что такие экземпляры, как Кутай, в лагере, среди зеков уже не встречаются, но, оказывается, они есть и, если покопаться внимательнее, могут найтись еще.

Если в лагере, особенно в зимнюю пору, разделение «политический» – «уголовник» было не то чтобы заметным, оно назойливо бросалось в глаза, то сейчас, в походе, разделение это, как ни странно, сделалось еще более глубоким: магаданский «кум», например, получил от Кутаха неожиданное предупреждение:

– Смотри, красноперый, вашего брата, подлипал в сапогах, я очень не люблю, понял? – Кутах хмуро улыбнулся, обнажив сжим крепких желтоватых зубов. – Если рядом со своим следом встречу твой след – сверну голову набок и запихаю ее тебе в задницу. Понял, чем муж женку донял?

– Трудно не понять, – магаданский «кум» хмыкнул, он был не только сообразительный, но и не очень боязливый, предупреждение Кутаха его не испугало.

– Вот и старайся ко мне не приближаться, – предупредил Кутах.

– А ты ко мне, – не удержался от ответного хода магаданский «кум».

Кутах в ответ улыбнулся хмуро и загадочно – так улыбаться могут, наверное, только людоеды.

Днем был сделан часовой привал. Перевозчиков обошел свое войско, отметил то, что нельзя было не отметить: уголовников стало еще меньше, войско убавилось уже примерно наполовину.

В основном уголовники потекли к железной дороге, рассчитывая там прыгнуть на какую-нибудь подножку и в проходящем вагоне отбыть в дали дальние, манящие. Большую ошибку делали эти люди, с подножек их легко посшибают – ну как кур с насеста. Ни один не доедет до Печоры, до Ухты и тем более – до Сыктывкара с Котласом. С другой стороны, и жалеть, что эти люди поисчезали, особо не стоило – все равно проку от этих борцов с картофельной баландой и гречневой кашей, заправленной лягушками, было ноль целых, ноль десятых. Перевозчиков подумал, подумал и махнул рукой – нет так нет, в конце концов.

Для привала выбрали открытую, доступную всем ветрам луговую площадку, как ни странно, сухую, хотя сухих мест в здешних сырых окрестностях быть, наверное, не должно совсем по природным данным или, как любили говорить лагерные «кумы», «по определению». Перевозчиков послал Китаева и магаданского «кума» на край площадки.

– Покараульте на всякий случай, – попросил он, – мало ли что…

Китаев подцепил за ремень автомат, Брыль подхватил свою старую винтовку. Старшой прав: всякое может случиться, а береженого, говорят, Бог бережет.

Удивительная штука, прямо-таки явление природы: в середине луга комаров не было, а вот по краям, в углах его кровососы роились так густо, что от них воздух делался темным.

– Гляди-ка, куропатки, – магаданский «кум» ткнул Китаева локтем в бок, пригнулся, чтобы его прикрыла трава.

– Где? – шепотом спросил Китаев.

– А вон. – Брыль также перешел на шепот.

Китаев присмотрелся и увидел десятка полтора крапчато-серых птиц, которые, стоя на небольшом взгорке, мелко трясли, мельтешили крыльями, удерживаясь на месте. Рты у птиц были открыты.

– Видишь, как остроумно они питаются, а? – прошептал Брыль с невольным уважением.

Только сейчас Китаев понял, что более остроумного способа пообедать не придумаешь – невозможно придумать. Это только природа, вечная изобретательница, умница редкая, лучшее творение Всевышнего, способна предложить такое. Над взгорбком, подбиваемые ветерком, проносились комары, много комаров. Они не задерживались – воздушное течение уволакивало их в сторону, наматывало на невидимый кулак, трясло и швыряло на макушки неровных темных сосенок.

Надо было выбрать верное место, где комарья роилось больше всего, и приметливые птицы выбрали его. Вычислили по невидимым струям, по легкому движению воздуха, по запаху еды. Каждая куропатка стояла с готовно распахнутым клювом, комаров несло прямо в клюв. Когда рот был до отказа набит едой, оставалось только клюв захлопнуть, еду проглотить и вновь открыть рот.

Пятнадцать минут пребывания на «хлебном» месте, и куропатка набивалась едой под самую завлеку.

– Потрясающе! – с невольным восхищением прошептал Китаев. Несмотря на фронт и лагерь, на испытания, боль, обиду и то, что осталось позади, он не утратил способности восхищаться. Не добила его, выходит, лагерная жизнь, не добила война, жива душа, и это главное.

Тихо было вокруг, ничего тревожного, способного причинить неприятности, неудобства, – тихо, как в детстве, но Китаев хорошо понимал, что означает такая тишина… Ничего хорошего означать она не могла.

Поток зеков, ушедший на север, очень скоро ввязался в бои – видать, для начальства, сидевшего в Москве, Воркута значила больше, чем Сыктывкар, даже в политическом смысле, – и на помощь вохровцам была призвана армия.

Армия умела воевать. Но и фронтовики тоже не забыли, как управляться с автоматом или, допустим, с пушкой-семидесятишестимиллиметровкой, если она попадает в руки – загнать снаряд в ствол и разнести в щепки охранную вышку они сумеют в несколько секунд.

Первой на пути Хотиева оказалась охранная рота, возглавляемая борзым краснощеким капитаном, – очень уж не хотелось капитану, чтобы какие-то немытые, пахнущие грязью и вшами полулюди общипали его роту, как полоротого куренка, но они общипали так умело, что у куренка лишь несколько перьев в заду осталось, и больше ничего. Краснощекий капитан стоял перед Хотиевым на коленях и плакал. Он не боялся Хотиева, не жалел, что потерял свою непутевую роту, – плакал от унижения.

Попался Хотиеву по пути и усиленный вохровский батальон с пулеметами – батальон тоже думал уложить зеков в землю и закопать, но у подполковника, командовавшего «соединением» красно-голубых, ничего не вышло. Бывший командир полка Гаврилов был опытнее и в воинском отношении хитрее вохровского подполковника – от «воинского соединения» только пуговицы да мятые фуражки остались.

Северный поток зеков неукротимо, хотя и медленно приближался к Воркуте. Природа менялась на глазах. Деревьев уже встречалось мало, стояли они в основном кучками, немые, удрученные чем-то, с по-сиротски покорно нагнутыми макушками, словно бы готовые упасть – мочи жить совсем не стало, – но есть на свете высшая справедливая сила, которая, несмотря ни на что, не даст им умереть раньше времени. На эту справедливую силу надеялось и воинство двух бывалых фронтовиков – Хотиева и Гаврилова.

Поток их, – как и тот, который потащился на юг с задачей совершенно невыполнимой, – поредел, хотя и не столь ощутимо, как, допустим, южное направление: зеки рвались к Воркуте не меньше, чем к Ленинграду или Свердловску. Они считали Воркуту городом богатым, полным сусеков, откуда можно выгрести что-нибудь дорогое, приметное. Вот бывалые урки и держались Хотиева с Гавриловым. Ну а Хотиев с Гавриловым не имели права их прогонять: ведь были и такие блатные, что шагали в их рядах с честными намерениями и вообще с искренними побуждениями создать на севере страны республику без лагерей и голубых фуражек. Зеки для этих фуражек даже новое слово изобрели, довольно небрежное – фураньки.

Хоть и не встретилось по дороге никаких воинских складов и больших частей, которые бы имели серьезное вооружение, а оружия в движущейся к океанскому берегу, бодро галдящей массе меньше не становилось – уголовники, подобно офицерам, обзавелись личными пистолетами. Чуть что – хватаются за них, размахивают воинственно, кричат, впустую щелкают курками. И хорошо, что впустую. Было бы хуже, если бы вместо этого раздавалась оглушающая дробь выстрелов.

На подходе к Воркуте уже и травы не стало видно, словно бы вытоптали ее дикие звери. Вместо травы – мох один, губчатый, серебристый, – любимая еда северных оленей. Очень красиво, нежно выглядел мох, когда на него опускался солнечный луч, перебегал с одного места на другое.

В воздух даже многоцветные брызги взметывались, глаз веселили… Хотиев невольно подумал о том, что природа все-таки создана не для того, чтобы причинить двуногому зло, гробить его, травить ядами и гнильем, а совсем напротив – создана, чтобы прикрывать человека от дождя и молнии, повышать настроение, помогать в преодолении бед, рождать тепло и радость, поить и кормить… И если происходят неприятные сдвиги, то виновата в них не природа – виноват сам человек.

Южная колонна оказалась на редкость расхлябанной, разухабисто настроенной, совсем не такой, как колонна северная… Впрочем, в северной колонне обстановка тоже была не сахар. Всякий путь, особенно если проделывать его пешком, бывает долог, даже очень долог, если продвигаться по горелым падям, болотным низинам, полным гнилого воздуха, завалам лежавших на земле деревьев – иногда, чтобы пройти какой-нибудь километр, требовалось несколько часов.

Уголовникам такие дороги не нравились. Двигались они со свистом и улюлюканьем, с матом, а потом вдруг затихали, как мыши, и без единого звука, без шепотка и царапанья исчезали, словно бы их не было вообще. Очень это походило на явления и исчезновения нечистой силы.

Больше всего исчезало уголовников после боевых стычек и стрельбы.

– Это не по нашей части, – произносили они озабоченно и, растопырив пальцы в виде большой вилки, словно бы собирались наколоть большой кусок мяса, сваливались под какой-нибудь пыльный куст.

Крупных стычек с охранными частями у южной колонны было две. Этого как раз хватило на то, чтобы от многочисленного горластого потока осталось всего восемьдесят шесть человек.

В лесу, на берегу рыбного озера Перевозчиков собрал оставшихся, удрученно поморщился:

– Вояки – голы сраки, вот кто мы. Было три тысячи шестьсот человек – осталось сто восемьдесят шесть… Тьфу!

Положил на землю автомат, стащил через голову гимнастерку, снял сапоги и новенькие дигоналевые бриджи – трофей, взятый в одной из пустых вещевых каптерок, – и прыгнул в темную торфяную воду.

Тут же, поднявшись со дна, во все стороны поползли извилистые серые полосы. Это были змеи. Скорее всего, гадюки. Что еще на севере может водиться?

– Товарищ командир, аккуратнее, – предупредил старшого Китаев, не удержался. Он с детства боялся змей, голос у него сделался встревоженным и звонким, как у пионера, опасающегося, чтобы его вожатую не искусали комары.

– Пусть змеи нас боятся, а не мы змей, – прохрипел Перевозчиков, проворными саженками выплывающий на середину озерка. Захватил ртом чистой темной воды побольше, отцыкнул ее подальше. – Змеиное озеро, – пробормотал он, снова захватил губами воды, побулькал ею во рту, – на севере змей мало, но, как видите, водятся…

Что-то потянуло командира на многословие – значит, грядут изменения… Впрочем, что ждет их впереди, не знает никто, в том числе и командир.

Глядя на Перевозчикова, в воду залезли еще человек двадцать. Остальные, съежившись, остались на берегу – и комары кусались, и мокрец – эти звери вновь откуда-то возникли, – и змеи пугали…

Змеи – штука редкая, на юге их еще можно встретить, а вот за полосой Сыктывкара – почти нет. Но, скорее всего, это было раньше, а сейчас змеи начали осваивать север. Пройдет еще немного времени, и гадюк будут встречать в Инте…

Инту южный поток обошел стороной, побоялся заглядывать в город – слишком много там людей, носивших погоны. Будь у Перевозчикова немного больше сил, он обязательно нагрянул бы в Инту, нашел бы кого-нибудь из тех, кто заслуживает пули или пера в бок.

Выбравшись на берег, Перевозчиков достал из вещмешка жесткое вафельное полотенце, вытерся им. Выжал кальсоны, сел прямо в кальсонах на пенек – подсушиться немного.

– Ну что, господа командиры, – проговорил он сипло и неожиданно печально, голосом человека, потерпевшего крупную жизненную неудачу; люди, расположившиеся около него, зашевелились, но никто не подал ответного голоса. Перевозчиков с досадою крякнул. – Взять Сыктывкар такими силами – смешно думать. Слишком нас мало… И вернуться к своим тоже не удастся – чересчур далеко мы ушли. Оторвались… Остается нам, господа командиры, одно – малыми группами, разрозненными кучками пробираться в места облюбованные, обетованные, может быть, в детстве еще присмотренные. Главное, чтобы нас там не знали. А домой… домой возвращаться нельзя, дома каждого из нас ждет засада.

Перевозчиков говорил сипло, тихо, с печальной трескучестью, натекшей в голос, глядя куда-то в даль, на облезлые сухие макушки сосен, с доверительно теплой интонацией, которая прежде у него не замечалась.

– Каждому из нас важно остаться на свободе. Выше свободы может быть только одно – свобода, и еще – жизнь. Берегите, господа командиры, и свободу, и жизнь свою…

Перевозчиков умолк, опустил голову, задумался о чем-то тяжелом, приносящем боль, слезы, – он и походить на себя перестал сейчас – ничего командирского в нем в эти минуты не было.

Китаев уходил вместе с Брылем – у магаданского «кума» родные имелись только в Белоруссии, но в Белоруссии появляться было нельзя, как Китаеву нельзя было появляться в Питере. Китаев решил, что все-таки можно – в городе у него было несколько таких мест, где его не только ни один вохровец не сможет найти – ни одна собака не унюхает. Причем, это в самом Питере, а вот в пригородных поселках, поскольку семья Китаевых до войны каждое лето снимала дачу в каком-нибудь зеленом соловьином месте, всякий раз в новом, – тем более не найдет. У Китаева имелись друзья во многих дачных поселках.

Не все друзья, наверное, живы, но тут уж как сложится – если повезет и кто-то окажется жив, то, значит, повезет.

Так что, вполне возможно, им следовало сделать крюк вправо, в сторону Ленинграда… С другой стороны, всякие крюки делать было рано – идти следовало строго на юг.

Ночью вышли к безличной мрачной станции, половину путей на которой заполнял длинный – не менее пятидесяти старых расхлябанных вагонов – товарняк. В голове товарняка лениво попыхивал, стравливая горячий воздух, паровоз. Судя по сытому попыхиванию, он и водой заправлен был по самую пробку, и угольком, скорее всего – читинским. Уголь угрюмой угловатой горкой нависал над будкой машиниста.

– Ну что, «кум», такси подано, как в довоенном Ленинграде.

– Или как в довоенном Минске, – подхватил, вспомнив свое прошлое, когда доводилось кататься на такси в Минске, магаданский «кум», продвинулся вдоль кустов на три десятка метров вперед, увидел в составе кондукторский тамбур с выломанными дверями, показал пальцем: – Нам туда.

– Почему именно туда?

– А в будке без дверей ни один кондуктор ездить не будет.

– Если кондуктор не поедет, то охранник поедет.

– Никогда! – убежденно произнес магаданский «кум». – Вохровец тем более не поедет. Это же голубая кровь, высший свет – вохра! – Брыль, скосив брезгливо рот, потыкал пальцем вверх. – И звучит-то как, а!

– Болтай поменьше, – предупредил его Китаев. – Давай лучше понаблюдаем, не залезет ли кто в нашу будку. А то заберется какой-нибудь человек с ружьем…

Они все-таки забрались в пустой кондукторский тамбур товарного вагона и за ночь углубились на юг километров на сто, может быть, даже на сто двадцать, потому что их эшелон-порожняк ни разу не остановился в пути, и утром, в сером неподвижном тумане, спрыгнули, проворно метнулись в лес, пахнувший грибами. Важно было, чтобы их не засек кондуктор, сидевший в тамбуре последнего вагона.

– Вот это мы дали! – магаданский «кум» не удержался, вздернул откляченный большой палец. – Пронеслись, как на самолете. Ай да мы! Пора бы червячка заморить да малость отдохнуть в лесу, товарищ командир!

«Кум» добровольно наделил командирскими обязанностями Китаева, понимал, что пускать на самотек дела их скорбные нельзя, анархия в таких штуках, как побег, недопустима, – всех быстро переловят, передушат и закопают в землю.

Вполне возможно, что уркаганов, оторвавшихся от общего потока, уже давно поймали и пристрелили при попытке к бегству (кстати, герои наши были недалеки от истины), так что «ходить строем», чего очень не любят уголовники, и подчиняться толковому командиру – штука не такая уж и вредная.

Чем южнее уходили они, тем пригляднее, здоровее становился лес, оживленнее – Китаев понимал, что здесь, где-нибудь в малиннике, можно встретить и сладко чавкающего медведя, сгребающего лапой малину вместе со всяким мусором и отправляющего добытое в пасть, и набычившегося лося, который опасен не меньше мишки; попадались высокие ладные сосны, облюбованные птицами, белками, прочим летающим и прыгающим лесным народом, от запаха трав и грибов могла закружиться голова. Юг – это не север.

Остановились на освещенной солнечной прогалине, удлиненной, как гигантская древняя ладья, полной поздно зацветшего татарника и гудящих, будто маленькие самолеты, шмелей. Но не это было главное: поляна была полна белых грибов – хоть косой коси. Магаданский «кум» не удержался и даже пустился в пляс.

– Мы сейчас такой шашлык-машлык залудим, какого не только тут – на Кавказе нет, – он азартно хлобыстнул одной ладонью о другую, губы на физиономии Брыля сладко отклячились: родом-то он происходил из грибных краев, где в рационе у людей грибы значили больше, чем мясо.

Для начала расползлись по поляне, чтобы набрать грибов. Брали только белые, молодые, крепкие, чтобы ни одного червя еще не завелось, – и таких грибов оказалось много.

Затем из лещины – стеблей лесного ореха вырезали шампуры – длинные, ровные, поскольку ветки лещины для этого лучше всего подходят, – стоячие, растут вертикально. На шампуры насадили грибы.

В котомках и у Китаева, и у магаданского «кума» имелся дорогой запас, взятый еще из Абези – соль. Оба хранили ее в половинках тщательно располосованной чистой старой наволочки… Лучше, конечно, было бы, если из наволочки стачать мешочек, но для того, чтобы стачать приличный бабушкин кулек с завязкой, как минимум была нужна швейная машинка.

– Слышь, «кум», солить грибы надо до жарева, сырые, или лучше потом, когда они зажарятся?

– Лучше, конечно, посыпать солью до, но это означает – половину соли потерять, пламя съест ее… Поэтому лучше после, когда грибы будут готовы.

Брыль опасливо поглядывал на сизый вьющийся дым, неторопливо уползающий вверх, и старался подложить в огонь сушняка, чтобы дымных кудрей было поменьше. И это ему удавалось – иногда дым вообще исчезал, совсем.

Отвел Брыль душу, как никогда, он словно бы в своем безмятежном прошлом побывал, даже обиды все, раздражение, злость, ощущение безысходности, недомогания, сидевшие в нем, забыл… Значит, жив он еще, и Китаев жив, раз оба они так радуются необычной еде…

Ведь так важно, чтобы жива была не только физическая плоть – руки, ноги, уши, пришитые к голове, пупок, венчающий живот, еще что-то, а была жива душа – то самое, совершенно неуловимое, но очень важное, что делает человека человеком, способное управлять всеми нами, приносить радость и слезы, тепло и холод… Куда девается душа, когда умирает человек? Ведь она же не умирает, не уходит в мир иной, когда «венец природы», извините, откидывает копыта…

Китаев тоже радовался необычной еде. Там, где они тянули дорогу на восток, белые грибы не росли, в лучшем случае попадались красноголовики, но вкус у них был, конечно же, далек от боровых белых…

– Надо бы зажарить немного грибов на обед, а, Брыль?

– Надо бы. Но туман скоро рассеется, и тогда мы со своим костром будем как голенькие на ладони… Понимаешь?

– Понимаю.

– Немцы нас по дымам в войну и ловили. А еще принюхивались ко всякому человеку: пахнет дымом или нет? Если пахнет – значит, партизан. Хватали такого за воротник и через сук на ближайшем дереве перебрасывали веревку.

Брыль успел приготовить три шампура грибов, посбрасывал в мешки – половину себе, половину Китаеву и неожиданно произнес резким командным тоном:

– Заливай костер!

– Да ты чего, «кум»? Давай еще пожарим… Не то от голода к вечеру будем стучать зубами.

– Заливай, кому сказали! – в голосе Брыля появились враждебные нотки.

– Хорошо, хорошо, – Китаев поднял обе руки. – Чем заливать?

– Ссаками, – прежним враждебным тоном произнес Брыль. – Жара в костре осталось немного… В общем, доставай шланг и откручивай вентиль.

– А ты?

– И я достану.

Что-то произошло, что-то магаданский «кум» почувствовал, а что именно, не говорил. Китаев достал «шланг», полоснул струей по костру, – только пар во все стороны брызнул.

– Все, резервуар опустошен, – доложил он «куму» и отошел в сторону.

«Кум» поспешно занял его место, прошелся струей по костру, уже почти погасшему, – осталось совсем немного, – встревоженно глянул в одну сторону, потом в другую.

– Чего хоть случилось-то, «кум»? – спросил Китаев. На резкость Брыля он не обиделся.

– Сам не знаю. Но шкурой своей чувствую: оставаться здесь нам нельзя! – Он поспешно подхватил свой мешок, винтовку и устремился в сильно попрозрачневший, избавляющийся от последних остатков тумана лес. Подогнал Китаева: – Быстрее!

Китаев медлить не стал, подцепил рукой автомат и, на ходу закидывая его за плечо, метнулся следом за «кумом». В пятидесяти метрах от их поляны тумана уже не было совсем, стоял чистый, без единой ватной волокнинки, зацепившейся за сучья, лес. По чистому лесу они прошли еще метров пятьдесят, «кум» прислушался к чему-то своему, что он слышал, а Китаев нет, и резко свернул налево.

– А почему не прямо? – поинтересовался Китаев.

– Там люди.

– Где ты видишь людей?

– Мне не надо видеть, я их чувствую.

Через полкилометра – а лес, по которому они шли, отличался от других замусоренных, забитых завалами лесов некой опрятностью, к которой совсем не прикасалась человеческая рука. Это была опрятность, поддерживаемая самой природой, поэтому беглецы наши двигались быстро, – они увидели, что по редколесью цепью идут люди.

– Назад! – сдавленным голосом просипел Брыль, попятился спиной в лещинник. – Солдаты.

Пригибаясь, подныривая под ветки деревьев, они бросились в глубину леса, который только что прошли. Краем уха Китаев зацепил далекий собачий лай – вместе с солдатами шли и вохровцы, державшие на поводу овчарок. Внутри возник и тут же исчез испуганный холод. Собаки – звери серьезные. С другой стороны, пока в руках есть автомат, никакие собаки не страшны, – пара очередей, и от коблов останутся только хвосты, да уши.

Они долго бежали по лесу, удивляясь, откуда только у них берутся силы, захлебывались, проглатывали дыхание, хрипели и слышали за спиной лай.

– Уходим вправо, – крикнул Китаев «куму», перепрыгнул через опрокинутую лиственницу, кубарем свалился в распадок.

Он понял, что где-то совсем рядом должна протекать небольшая речка. Пусть она шириной будет в полтора вороньих скока, но им для спасения этого хватит. Китаев не видел этой речушки, не засекал ее визуально, но чувствовал – она есть. Она должна быть! Падь, в которую они свалились с «кумом», была зеленой, зелень ее была по-огородному яркой, цвела – значит, вода есть.

Китаев оказался прав. Речушка в пади действительно была, вилась по ней темной плоской веревкой, в некоторых местах проблескивала влажно через зелень. Китаев с маху всадился в речушку – она хоть и неширокой была, но довольно глубокой, с твердым, будто бы укатанным дном – по грудь, а в некоторых местах и глубже. Вода в неведомой лесной речушке была такой холодной, что у Китаева невольно, сами по себе застучали зубы.

Куда идти, вверх или вниз по течению? По логике, надо было бы уходить вниз, но по этой же логике вниз пойдут и солдаты, а от них надо оторваться во что бы то ни стало. Китаев зачерпнул ладонью воды, ссыпал ее в рот, как песок, отплюнул от себя.

– Вверх уходим, «кум», – просипел он.

– От железной дороги? Нам же «железки» надо держаться.

– Там мы погибнем, нас очень быстро изловят. Уходим в тайгу, «кум», – Китаев решительно двинулся по речушке вверх, аккуратно обходя зеленые плешины и травяные островки – очень важно было не смять и вообще не потревожить их. Главное, чтобы глаз вохровский не зацепился за смятости, чтобы они проскочили мимо. – Чем глубже уйдем в тайгу – тем лучше.

Магаданский «кум», кряхтя, держа над головой винтовку, устремился за Китаевым. Собачий лай раздавался довольно близко, хрип, вырывающийся из овчарочьих глоток, повисал в воздухе, дробился, множился… Неужели вохровцы пошли за ними? Если пошли, то в таком разе от них не уйти.

– Как ты там, «кум»? – шепотом спросил Китаев. Шепот усилила вода, Брыль его услышал.

– Дела как сажа бела, только вот им! – «кум» вздернул над собой фигу. – Не дождутся!

Прошло еще немного времени, и собачий лай начал удаляться. Повезло им в этот раз, очень повезло.

Жизнь настолько удивительна, что в сюрпризы, преподносимые ею, невозможно бывает поверить. Иногда в сюрпризах этих сходятся все ниточки, срастаются в один пучок помимо человеческой воли, иногда же, сколько ни стараются люди, из их желаний ничего не получается, все разбрасывает время, расстояния, еще что-то – по-всякому бывает, в общем.

Совсем недалеко от Китаева по густому лесу пробиралась худенькая девушка с большими скорбными глазами, молчаливая, часто оглядывающаяся назад – ей казалось, что сзади обязательно должен появиться дядя в голубой фуражке с перекинутым через подбородок ремешком и поводком, накрученным на крепкий кулак. На поводке – рычащая овчарка.

С девушкой по лесу топала толстыми отекшими ногами внушительного вида тетка с пухлым «сидором» за спиной и усталым бледным лицом. Ей очень хотелось присесть на какой-нибудь пень, сгрызть кусок сухаря, хранящегося в «сидоре», но тетка была волевая, не давала себе послабления, упрямо шла и шла вперед.

Это были Аня и авторитетная уголовница, считавшаяся в зоне ее «мужем», бригадирша из женского лагеря Мишаня, сильно изменившаяся за последние дни. Да и сама Аня тоже сильно изменилась.

Обе спешили уйти поскорее и подальше на юг, в зону населенных областей – в Ярославскую, Новгородскую, Владимирскую, затеряться там, лечь на дно, а позже, отлежавшись, может быть, двинуться и дальше, в теплые края. У бригадирши в тех краях имелись свои зацепки и свои родственники, там они не пропадут.

Судьба была благосклонна к Ане, к бригадирше – тоже. Случалось, они и в зону стрельбы попадали, и готовы были расстелиться по земле, закопаться в нее, нырнуть в какую-нибудь глубокую канаву, даже в чужую могилу, чтобы не достал свинец, но стрельба быстро завершалась и опять делалось тихо; отлежавшись в укромном углу, бригадирша с Аней поднимались и шли дальше.

Им везло. Как и Китаеву с магаданским «кумом». Сыктывкар они обошли стороной. Город стоял не на главной железнодорожной ветке, не на самой трассе, а на тупиковом боковом отроге, обойти его было легко. Даже главную железнодорожную магистраль не упустили, хотя она без ориентиров могла легко уйти в сторону – попробуй потом, отыщи ее.

Почти целую неделю Китаев и магаданский «кум» шли спокойно, ни одна лающая собака не попадалась им по пути, – шли вольно, по дороге ловили рябчиков, собирали грибы. Год выдался урожайный, созрело много ягод, попадались богатые брусничные поляны, где не было ни одного зеленого или темного пятна, все было красным красно от густых ягодных россыпей.

Пройдет еще немного времени и даже редкие зеленые листочки станут такими же красными, как и сами ягоды, брусника и клюква, – осталось совсем немного времени, и лето двинется на закат.

– Брусника – самая целебная ягода в мире, – задумчиво проговорил магаданский «кум», швыряя в рот целую пригоршню кисловатой красной дроби, – от всех болезней лекарство. От простуды, от камней в почках, от головокружения, от кровохарканья…

– От плоскостопия, от кривости правого глаза, от пробок в ушах, от вздутия живота… – Китаев засмеялся.

– И от этого тоже, – подтвердил магаданский «кум» без всякой улыбки. К чудо-ягоде он относился серьезно, смешков, шуточек и разных вольностей при обсуждении ягодного чудодействия не допускал. – Зимой от цинги и прочих болезней только брусника, клюква да гнилое мясо и спасают.

– Какое гнилое мясо? – удивился Китаев.

– Обыкновенное, – перехватив недоуменный взгляд, «кум» пояснил. – Мясо специально кладут в темное место, где оно и подгнивает. В гнилом мясе содержатся бактерии, которые укрепляют зубы, не дают кровоточить деснам. Рыбу вообще едят с одной гнилью, вонючую. Чем вонючее рыба, тем здоровее будет человек.

Магаданский «кум» вытянул перед собою руки, посмотрел на пальцы: дрожат или нет? Пальцы дрожали – значит, устал. Значит, нужен отдых. А для отдыха необходима другая одежда – в тюремном рванье на людях не покажешься. Идти по лесу, по болотам и завалам можно и в рвани, прикрывая дыры ладонями, а вот в селе либо в городе… В городах милиционеры ныне обитают зоркие, как мартовские коты, – враз засекут, скрутят, засунут голову под микитки. И хорошо, если начальник патруля окажется человеком, имеющим сердце – не пристрелит на месте, при «попытке к бегству». Большинство же из них не церемонится, нажимает на курок, не задумываясь.

Где можно достать нормальную, цивильную, не запятнанную лагерными метками одежду? Самое простое – заглянуть в какой-нибудь сельский магазин, который местный народ по моде тридцатых годов называет «кооперацией», купить там какой-нибудь недорогой рябчиковый костюмишко, ботинки, пару рубашек и кепку, принарядиться, превратиться из зека в обычного гражданина… Но стоит эта штука денег немеренных. Да и неведомо, можно ли сейчас в магазине купить одежду, есть ли она там после войны?

Вот на рынке купить можно, это магаданский «кум» знал точно, а в сельской «кооперации» – хрен его знает. С другой стороны, рынок – штука прозрачная, виден насквозь, здесь все схвачено милицией, на рынке появляться опасно. Появление в селе тоже не останется незамеченным: местные жители очень зоркие, засекут и доложат куда надо. Либо скрутят и доставят в место, совсем не теплое. Такое тоже может быть. Тогда где достать себе приличный «кустюм» для «отдыха»? Снять с какой-нибудь изгороди или веревки, где одежда вывешена неаккуратными хозяевами на просушку? Вряд ли это удастся. Да и выбор будет небольшим – вместо солидных брюк могут достаться детские штанишки на лямках, а вместо нормальных башмаков – «гусарики»-маломерки.

Все могло быть.

Конечно, самый лучший вариант – забраться в плохо охраняемый сельский магазин, причем желательно, чтобы он имел заднюю дверь с дыркой и ни одного сторожа. Вот это было бы «самое то». Магаданский «кум» малость пошурупил мозгами, поработал головой и пришел к выводу, что надо искать именно такой магазин. И что главное – товар в нем должен быть обязательно.

И Китаев, и магаданский «кум» были знакомы с одной особенностью лесных краев – здесь существовали специальные магазины для лесорубов. Наркомат подкидывал им и еду посытнее, там можно было полакомиться и украинским салом, и камчатской икрой, и краснодарскими яблоками, и каспийской осетриной, да и среди одежды можно было встретить не только грубо пошитые телогрейки с голой горловиной, без воротников, но и зимние шерстяные пальто со смушковыми шалями, шапки, стачанные из волчьих шкур, кожаные перчатки и костюмы прославленного «Мосшвейпрома».

Неплохо бы такой магазин встретить по пути, проникнуть в него и взять пару костюмов с обувью и рубашками. Овладеть полной экипировочкой, словом. Правда, есть сложности – такие магазины наверняка хорошо охраняются… В отличие от тех магазинов, где кроме детских пинеток и банок кильки в томатном соусе вряд ли что найдешь.

– Мда-а, в такой кооперативчик неплохо бы завалиться, – от нарисовавшейся перспективы магаданский «кум» даже губы раскатал в мечтательной улыбке, – очень неплохо бы…

Леспромхозовский магазин им действительно попадется по пути, и случится это очень скоро. Всевышний благоволил к беглецам, но до этого произойдут другие события – совсем недалеко от того места, где сейчас находились Китаев с магаданским «кумом»…

Густого захламленного леса Аня боялась – считала, что здесь живут разные упыри, деды-лесовики, способные защекотать человека до смерти; бабки, летающие на старых, обскребенных до корней, рассыпающихся метлах с кривыми черенками, волки, питающиеся человечиной; и так далее – в такой лес лучше не заходить.

Как выяснилось, напарница ее, могучая женщина с широкими плечами, считавшаяся в зоне «мужиком», такого леса тоже боялась и, видать, были на это свои причины. Впрочем, причины эти остались в прошлом и, собственно говоря, Ане не было по них никакого дела.

Бригадирша хрипела, кашляла, выдыхалась, но сквозь лес перла как трактор, не останавливаясь ни перед каким препятствием, не оглядываясь, и это ее погубило. Собственно, от усталости она потеряла осторожность, хотя чутье имела звериное, опасность ощущала за несколько километров.

Все местные леса до самой Вологды и даже далее – до Рыбинска и Ярославля – прочесывали вохровцы. Боясь за себя, за жизненки свои, вохровцы стреляли в лесу во все, что двигалось или хотя бы издавало звук. Ловить беглецов они не ловили, им было проще уничтожать их, что они и делали с большой охотою. И надо было случиться так, что ясным днем, в свете которого уже ощущались тоскливые осенние нотки, а воздух иногда остывал до стеклянной прозрачности, особенно по утрам, бригадирша с Аней нарвались на вохровский наряд.

Произошло это на берегу неспокойной речушки, которая упрямо облизывала вспененной рябью волн бугристые берега, по обе стороны которых встал благородный лиственный лес. Там, где растет лиственница, воздух бывает особенно чистым, говорят, даже лекарственным, он будто бы настоен на целебных травах, помогает больным людям. Бригадирша решила сделать на берегу речки привал, совершить малые постирушки, которые всегда набираются в пути, сварить горячее едово, например, суп со свежими белыми грибами – ну чем не царское блюдо? – и в предвкушении отдыха, видать, расслабилась, не почуяла вовремя опасности. А когда почуяла, было поздно.

На берегу речки сидел едва ли не целый взвод вохровцев – лакомились ребята американскими консервами, которые, судя по всему, на гулаговских складах только и сохранились – для высокого начальства да для обеспечения экстренных ситуаций, когда требовалось догнать лагерных беглецов. По внешнему виду бригадирши и Ани можно было безошибочно, не спрашивая документов, определить, кто они, что они и куда направляются. И даже адрес мест, в которые направляются, не спрашивать. Все было понятно без всяких слов.

Один из вохровцев – вислогубый белесый сосунок, из вологодских или архангельских – только в этих местах такие люди и водятся, – схватил карабин, который стоял рядом, прислоненный к стволу лиственницы, и навскидку, не целясь, выстрелил.

Хоть и криворук он был, и губаст непомерно, и грамоту знал плохо, а угодил точно в бригадиршу. Могучая женщина, привыкшая волочь на себе все, как паровоз, работать в любых условиях и быстро отходить от усталости, вскрикнула неверяще и повалилась на землю, лицом в муравьиную кучу, не к месту оказавшуюся перед ней.

Аня мигом оценила ситуацию, сообразила, что происходит, и метнулась в сторону. Прыжок у нее был длинным, ловким, как у тренированного лесного зверя – откуда только взялись силы и ловкость? Одно мгновение, всего одно, – и Аня исчезла.

– Держи ее! – заорал меткий стрелок, так удачно уложивший бригадиршу. Пытался выбить из карабина стреляную гильзу, но у него, как у всякого неопытного умельца, заело затвор – ни туда, ни сюда. Молодой вохровец был готов зашвырнуть свой карабин в воду.

Тем не менее вдогонку Ане ударило несколько выстрелов. Одна из пуль прошла у ее головы, буквально около уха, обдала жаром, срубила толстую березовую ветку и, отрикошетив, со шмелиным жужжанием унеслась в сторону.

Два молодых борзых вохровца кинулись было вслед, но очень скоро поняли – не догнать, и, матерясь, поддевая сапогами попадающиеся под ноги красноголовики, повернули назад.

– Ушла! – доложили они командиру, темноглазому хохлу-лейтенанту с висячим черным пушком над верхней губой – будущими усами. Лейтенант явно ладился под великого поэта Тараса Шевченко, возможно, и сам писал стишки.

– Далеко не уйдет, – уверенно проговорил трескучим ломающимся голосом лейтенант, – все равно попадется где-нибудь. Не здесь, так там. Кувыркнется в могилу обязательно. – У молодого лейтенанта существовали свои жизненные принципы, и он их подтверждал, каждый раз следуя неукоснительному выполнению им же разработанных правил.

Целеустремленный был человек.

Аня осталась одна. Поняв, что она одна, заплакала. Опустилась на мягкую, покрытую мхом-волосцом, словно бы шкурой, кочку и заплакала еще сильнее. Без бригадирши она пропадет – собственную кончину она чувствовала отчетливо. Рухнет где-нибудь в лесу на едва приметной волчьей тропе, застынет в беспамятстве. Придут волки, обглодают тело до костей, кости обклюют птицы, оберут каждый отросточек до последней волосинки, до последнего, уже несъедобного волоконца, потом к делу приступит разная лесная тля, – та уже добьет выбеленный дождями, объеденный местными обитателями скелет, уничтожит кости, и на волчьей тропе ничего не останется – будет тропа чистая. Только вот Аня не будет иметь своей могилы, что совершенно неприемлемо для православного человека.

А доблестные вохровцы тем временем решали, что делать с телом бригадирши – то ли закопать ее в яме, то ли оставить ее так, уткнувшейся головой в муравьиную кучу?

– Если закопаем, волки яму все равно разроют, – заявил удачливый стрелок-вологодец, распустил важно губы – он сегодня был героем. – Разроют и сожрут труп. Поэтому лучше бабу эту оставить тут, где она и лежит. – Вологодец довольно рассмеялся.

– Верно, – поддержал его лейтенант, сурово свел вместе темные брови, – пусть лежит тут.

Поковырялись в вещах бригадирши, разгребая их стволами карабинов, ничего путного не нашли. Лейтенант поддел мешок сапогом, и тот, влетев под куст дикой красной смородины, застрял. Куст немедленно обхватил мешок ветками: «Мое! Мое! Мое!»

– Твое, – сказал ему лейтенант и скомандовал подчиненным вохровцам: – Следуем, согласно заданию, дальше.

Выплакавшись, Аня тоже поднялась с места – понимала, что засиживаться нельзя ни на минуту, здесь тоже могут появиться удачливые стрелки по живым мишеням, и тогда может случиться что угодно. Вон что они сделали с Мишаней, Аниным «мужем». В следующий миг она поймала себя на том, что какие-то две недели свободы научили ее простой вещи – удивлению, а точнее – удивленным слезам. Она готова плакать по бригадирше. Но стоит ли по ней плакать – вот вопрос. Аня подхватила свой «сидор», метнулась в сторону, под прикрытие кустов, на ходу подцепила ладонью горсть смородины, кинула в рот и почти беззвучно исчезла, словно бы ее и не было.

С бригадиршей было тяжело, иногда даже дыхание останавливалось, так было тяжело, но зато – надежно, спина у бригадирши была каменная, за нею хорошо было укрываться… А как будет сейчас, без лагерного «мужа»? А?

Этого Аня не знала.

– То, что мы сделали, власть нам никогда не простит, – сказал магаданский «кум» Китаеву. На ходу ободрал листья с низко растущей березовой ветки, вытер грязные руки.

– И не надо нас прощать, – хмуро отозвался Китаев. – Никто этого не просит, ни ты, ни я… Как никто не узнает, что конкретно в ходе восстания сделал каждый из нас.

– Всякая пуля оставляет свой след, – резонно заметил магаданский «кум», – следы эти не повторяются. Как отпечатки пальцев у человека.

– «Кум», ты чего, совсем меня считаешь невеждой?

– Упаси Господь! Настала пора расставаться со стволами.

Они уходили от осени, а осень настигала их – ярко желтели мелкие листья на березках, угасающая листва на осинах была серой, неопрятной, и если бы не одуванчиковые вкрапления, были бы осины совсем тусклыми, кленовые ветки на глазах становились красными… Уйти от осени было невозможно, и осознание этого порождало внутри грустные ощущения. И «куму» магаданскому, и Китаеву с одинаковой печалью вспоминались родные лома, люди, с которыми они расстались и не знали теперь, удастся им когда-либо увидеться или нет, улицы, где они жили, небо, принявшее к себе души их предков…

По дороге встретили неплохое место, чтобы похоронить стволы: сильная, с холодной водой речка, в которой имелось несколько глубоких, с течением, закручиваемым в глубокие воронки, ям. В одну из таких ям магаданский «кум» и предложил бросить оружие.

Китаев отрицательно покачал головой.

– Мне кажется, рано еще… Не находишь?

Вместо ответа магаданский «кум» упрямо вздернул подбородок, в глазах засветились крохотные свечки.

– А мне кажется, самая пора, – сказал он.

– Вначале надо одеждой обзавестись, а потом от стволов избавляться, – пояснил Китаев. – Понял, голова садовая?

Магаданский «кум» опустил подбородок, крохотные свечки в его взоре погасли, и он произнес сиплым, продырявленным простудой голосом:

– Ладно, пусть будет по-твоему.

Совсем недалеко от них, примерно в километре, басовито прогудел паровоз, потом донесся дробный стук колес – сквозь тайгу шел груженый подзавязку, тяжелый товарняк. Брыль встревоженно вытянул голову. Прислушался.

– А ведь этот состав по наши души стучит колесами, – тихо проговорил он. – Как выражался у нас в Сусумане один «кум», «Маткой чую!».

Китаев согласно кивнул, горло ему внезапно сдавила невидимая рука: а ведь Брыль прав, это так… Он помял пальцами кадык, словно бы хотел сбросить с шеи чужие цепкие пальцы. Закашлялся.

– Не слишком ли близко мы подошли к дороге? – отдышавшись, отплевавшись, спросил он.

Магаданский «кум» задрал голову, нащупал в сером небе светлину, – там, за облаками, пряталось солнце, – прикинул по нему время и проговорил коротко:

– Вроде бы нет. – Потом добавил: – Гораздо хуже будет, если мы вообще уйдем от железной дороги, потеряем ее.

– Не должны потерять…

– Ладно, пошли дальше, – подумав, магаданский «кум» кивнул согласно. – Дорога действительно не должна от нас уйти.

Отсыпаться теперь приходилось большей частью днем, а идти ночью – этот партизанский метод продвижения у цели был особенно люб магаданскому «куму», он его до мелочей изучил в Белоруссии, познал, что это такое на деле, когда вокруг пальца обводил немцев и совершал с отрядом ночные налеты.

Иногда они приближались к железной дороге едва ли не вплотную, но тут же старались оттянуться в лес.

Нашли они и магазин, о котором так много говорили. Магазин никто не охранял – в этом повезло очень, как повезло и в другом: «кум» оказался незаменимым специалистом по части взлома замков и раскупоривания различных помещений типа этой торговой точки. Когда уходили из магазина – уходили бесшумно, присыпая свои следы махоркой, позаимствованной на одной из полок, – магаданский «кум» снова замкнул замок, словно бы здесь ничего не произошло. И порядок в магазине оставили такой же, что и был до их прихода.

У «кума» глаза были, как у охотничьей собаки, – он видел в темноте.

– Чудо-юдо рыба-кит, – восхитился Китаев и вновь подумал о том, что свобода здорово меняет человека, выкручивает его, как мокрую тряпку, выдавливает лагерную грязь, хотя многое и оставляет… Находясь в зоне, он никогда бы не произнес детскую присказочку «чудо-юдо рыба-кит», а сейчас она сама вылетела из него, словно бы некая веселая шелуха.

Не сдержался Китаев, улыбнулся, притиснул к лицу костюм, новенькие полуботинки, наволочку, в которую побросал разную мелочь – две пары нитяных носков, два платка, рубашку, бритвенный прибор, два куска мыла – хозяйственное и туалетное, – кепку с широкими краями, явно сшитую по кавказским лекалам. Здесь, на Севере, мода процветала другая – в ходу были кепки-восьмиклинки, маленькие, с аккуратным козырьком, очень любимые блатным народом.

Когда покидали магазин, магаданский «кум» продвинулся к двери, оглянулся, проколол темноту острым взглядом. Что он там увидел, было непонятно, но, похоже, что-то увидел, вздернул голову, словно полковой командир на плацу, увиденным остался доволен, сделал знак Китаеву: на этом все, уходим!

Китаев поспешно распечатал две пачки махорки, присыпал длинный растрескавшиеся порожек у задней двери, потом следы на крохотной песчаной площадке, в лесу распылил остатки махорки – табак был острым, любой собачий нос способен свернуть набок.

Послушав тишину леса, они направились к железной дороге – побоялись потерять ее. Некоторое время вообще шагали по шпалам, совершенно не боясь, что из темноты может вынырнуть состав – поездов на воркутинском направлении ходило мало. По неохраняемому мосту переправились на другой берег реки и снова углубились в лес.

– Будет за нами погоня или нет? – спросил Китаев у магаданского «кума».

– Все зависит от того, как скоро в магазине обнаружат пропажу. Будем надеяться, что сегодня они ее не обнаружат.

А Хотиев тем временем готовился к штурму Воркуты. Это был второй штурм. Первый не удался – Воркуте подоспела подмога, и на помощь пришли не вохровцы, которые не умели воевать – только пальцы растопыривали да отклячивали губы, а настоящие фронтовики: прокуренная, все на свете повидавшая, с заплатами не коленях от ползания по-пластунски пехота. Дрались на равных: и восставшие, и защитники Воркуты. И не приди защитникам в критическую минуту восемнадцать десантных Ли-2, зэки взяли бы верх.

А сейчас Хотиев лежал в цепи атакующих и лихорадочно соображал, как бы захватить местный аэродром. Если удастся захватить аэродром, то тогда и город, отрезанный от всякой десантной подпитки, взять будет несложно. Но не один Хотиев был такой умный, в городе тоже были умные командиры, они скорее дадут повыбивать себе все зубы, чем расстанутся с аэродромом.

Пропыленная воркутинская пехота хоть и была изрядно помятой, а с приходом свежих сил, тренированных десантников, приободрилась, пошла в контратаку и не пустила Хотиева в город. Теперь предстояла вторая попытка…

Настроение у Хотиева было плохое и предчувствия плохие, ныло сердце, перед глазами плавали неровные серые круги, растворялись в воздухе – Хотиев не спал уже несколько ночей подряд, прикидывал варианты штурма и не мог найти тот, который принес бы ему удачу. И очень жаль, что Гаврилов не был ему сейчас помощником, хотя мужиком оказался толковым – настоящий командир полка, а может быть, даже и дивизии, – вчера вечером зэка Гаврилова подстрелили: попал под автоматную очередь, три пули застряли у него в груди, одна – в животе. Вряд ли Гаврилов доживет до утра. Хотиев ворочался на стылой земле, ощущал, как сквозь телогрейку в тело проникает холод и соображал, как же действовать в предстоящем штурме. Одно было хорошо – все, кто пришел в Воркуту, имели стволы, – вплоть до артиллерии, захваченной по дороге (несколько пушек прикатили с собой) – оружия, в общем, имели достаточно, и запас патронов был приличный. Хоть об этом-то не надо было думать.

Он посылал две группы на аэродром – разведать, понять, есть ли уязвимые места, дырки, в которые можно было бы вколотиться и проникнуть на летное поле, выбить оттуда пехоту, или что там есть – БАО (батальон аэродромного обслуживания), но обе группы вернулись ни с чем. Только потеряли несколько человек убитыми – аэродром находился в плотном пулеметном кольце, не пробиться. Словом, было отчего печалиться.

Смерти Хотиев не боялся. Жаль только, не удастся увидеть родные места, золотистые верхушки гор, замыкающие сочинский горизонт, море, сад свой, в котором росла айва величиной с тыкву, и мать осенью готовила из этих «тыкв» роскошное варенье; прозрачную говорливую речку, в которой руками ловили форель. Жаль, что ничего этого больше не будет.

Что же касается остального, даже собственной жизни, то здесь Хотиев был спокоен: если надо будет умереть, он умрет. Наверное, точно также спокойно умрет и большинство людей, пришедших с ним в Воркуту.

На земле взвихрился холодный ветер, прилетевший издалека – судя по всему, с самого океана, – поднял мелкую жесткую пыль, разный мусор – тряпки, обрывки бумаги, перья, забил Хотиеву глаза. Он отер их рукавом телогрейки, повернулся к Егорунину, лежавшему рядом:

– Неплохо бы бинокль где-нибудь раздобыть.

Бинокль, который имелся у них раньше, был разбит крупнокалиберной пулей, случайно угодившей в него.

– А что! – Егорунин промокнул простуженный нос какой-то смятой серой тряпкой, – похоже, оторвал от старого матраса и теперь использовал вместо платка – кивнул согласно. – Совершим бросок на ту сторону и отнимем. За нами не заржавеет.

В ответ Хотиев тоже кивнул, вновь притиснулся к земле: ему надо было найти выход, которого он не видел, придумать, как взять крайние дома, хотя бы один дом, а дальше он сообразит, как быть. В крайнем случае ему подскажут – опыт уличных боев у большинства фронтовиков имелся…

Лишь на следующий день, когда подоспела пора лечь на дневку, Китаев и магаданский «кум» примерили добытое ночью «партикулярное платье».

Китаев натянул на себя брюки, потом рубашку, которая оказалась сшитой из вискозы – ткани, обладавшей свойствами шелка и приятно, как хлопок, пропускавшей воздух, мягко облегавшей тело, – и почувствовал, что он вот-вот задохнется от прилива какой-то жгучей радости.

Все было понятно – в лагере, на зоне, такую одежду никто не носил – слишком уж хороша! Китаев натянул на рубашку пиджак, пошевелил плечами. Магаданский «кум» не сдержался, поцокал восторженно языком, поднял правую руку с оттопыренным большим пальцем и произнес только одно слово: «Однако!» Замолчал – больше ничего не смог произнести. – Видать, тоже перехлестнуло дыхание.

Так и молчали несколько минут, пока Китаев не обулся в полуботинки и не притопнул ногами:

– Не ботинки, а картинки, вот какие полботинки, – настроение было такое, что ему захотелось подурачиться. Как школяру, получившему переходящий красный вымпел лучшего ученика класса. – Папе сделали ботинки, не ботинки, а картинки. Папа ходит по избе, бьет мамашу…

– Сплошной восторг, – наконец выдавил из себя магаданский «кум», поспешно развернул свою наволочку и также начал переодеваться. – Ах, какой восторг!

Ну разве могут быть произнесены такие слова в лагере? Там в ходу была совсем другая речь. Магаданский «кум» вертелся как мог, стараясь разглядеть себя со стороны, но если не имеешь зеркала, то собственный затылок вряд ли увидишь; наконец Брыль устал от ненужных потуг и спросил у Китаева:

– Ну как?

Китаев показал ему большой палец:

– На пять! Аттестат с отличием можно выдавать прямо на руки.

Новая одежда преобразила их, сделала людьми. Китаев это почувствовал особенно остро, магаданский «кум» тоже почувствовал. Лица их украсились счастливыми, какими-то неверящими улыбками, фигуры выпрямились, оба они помолодели, хотя после зоны человек не может помолодеть никак – чисто физически организм не позволит.

– Только зачем он мне, этот аттестат?

– Мало ли, – Китаев не удержался от колючего выпада, – пригодится. Можно вместо носового платка использовать, можно в туалете заместо газетки почитать.

Лес в этих краях был иной, чем встречался им раньше – захламленный, путаный, сильно посеченный – в два счета можно сломать ноги; если окажешься тут один и, не дай Бог, поломаешься, – не выберешься из него никогда… Но в отличие от лесов более северных, здесь народ бывал чаще – следы человеческие встречались почти на каждом шагу. А это, извините, штука нежелательная: столкнуться среди деревьев с каким-нибудь местным стукачом или даже обычным ротозеем-семиклассником из здешней школы – беда: и тот и другой обязательно донесут и приведут людей с собаками и карабинами. Но об этом даже думать не хотелось, да и наши герои находились совсем в ином состоянии. И в настроении соответственном. Китаев вдруг увидел под поваленным стволом, в ложбине под расщепленной надвое макушкой, яркий красный цветок с желтой середкой и темными пятнами по алому фону, – крупные лепестки были похожи на крылья диковинной тропической бабочки – и в неком ошеломлении отступил назад.

– Брыль, это же мак, южный мак, который не растет в северных краях, – изумленно проговорил он, – ты только погляди, «кум»!

– Вижу, – коротко произнес Брыль, прищурил один глаз. – На севере тоже есть красивые цветы, но таких нет.

Китаев хотел сорвать цветок и преподнести его магаданскому «куму», но тот остановил его:

– Погоди, не рви, – Брыль наклонился над цветком, оценивающе осмотрел его. – Пусть растет. Это хорошо, когда южные цветы продвигаются на север… Вдруг мак здесь приживется?

– Но все равно далеко на север он не продвинется. Мерзлотная земля не даст.

– А вдруг? Есть же такое волшебное слово «вдруг»! – было в магаданском «куме» сокрыто что-то сентиментальное – не все съела лагерная кислота, остались осколки хорошего, того, что делает человека человеком, сидит все это в душе у Брыля, не пропадает.

Осознание этого даже настроение подняло у Китаева. Жаль, нет у него шкалика какого-нибудь портвейна или «вермути», тогда бы они отметили свои обновки… Но ничего – будет в конце концов и на их улице праздник. В это Китаев верил.

Надо было, пока светло, выбираться из захламленного леса и двигаться дальше, не то в темноте в этих дебрях можно серьезно поломаться и застрять тут надолго.

От оружия освободились на берегу большой реки с черной пенистой водой.

– Интересно, что это за река? – спросил у напарника Китаев. Голос его был встревоженный… Карту бы им сюда географическую, но карты не было.

– Судя по ширине и размаху – Печора. Но Печора ли это?

Вода в реке была такой темной, что в ней даже небо не отражалось, лишь крупные облака оставляли светлые мазки и все, больше ничего не было. Если это Печора, то значит, гулаговскую зону они еще не прошли. Зона еще и дальше протянется, в Вологодскую область.

Берег у реки был высокий, сыпучий – с него все время гибкими серыми струями стекал песок. В воздухе висело какое-то странное, вызывающее ощущение опасности дребезжанье, затем возникал и через несколько мгновений пропадал глухой предупреждающий звук. Сверху было видно: в темной прозрачной воде мелькают проворные тени – то щучки-травянки гоняют мальков, проглатывают несчастных десятками, – так ведь всю реку выхлебают.

Посреди реки шел старый колесный пароход, звучно шлепал плицами, черный длинный хвост дыма словно бы был приклеен к его трубе, никак не мог оторваться. Магаданский «кум» на всякий случай присел за куст: а вдруг капитан в бинокль засечет людей, стоящих на берегу? Если засечет, да еще увидит оружие – мигом доложит куда надо. Речные капитаны, они такие – и биноклями любят баловаться, и сообщать результаты своих наблюдений.

Когда пароход заполз за остров, остался только виден черный кучерявый дым, Китаев, ловя себя на том, что ему жаль расставаться с оружием, швырнул в воду автомат и следом, вдогонку – автомат еще не успел долететь до темной, похожей на деготь ряби, – запасной диск.

– Вот и все, – произнес он тихо. Автомат взбил гряду брызг, диск булькнул коротко, глухо, будто булыжник; попорченная было рябь через мгновение вернулась в прежнее кружевное состояние, словно бы некий опытный мастер поработал спицами.

Привстал, глянул в воду – виден автомат, лежащий на дне, или нет? Ни диск, ни сам автомат видны не были. А через какой-нибудь час, судя по тому, как осыпается берег, на это место течение натянет слой песка, дно сровняется, и там тут же обоснуются какие-нибудь рыбешки. Автомат с диском будут похоронены навсегда – никто никогда их уже не найдет.

– Твоя очередь, «кум», – тихо проговорил Китаев.

Магаданский «кум» несколько мгновений подержал винтовку на весу, будто ребенка, поморщился жалобно и поцеловал приклад – не хотел прощаться с оружием, – потом поцеловал затвор…

Несколькими ловкими движениями вытащил из магазина обойму с тусклыми, наверное, еще довоенного выпуска патронами, поцеловал и обойму, затем коротким резким взмахом отправил обойму в воду.

Обойма косо, почти беззвучно вошла в рябь и скрылась в темноте течения. Следом магаданский «кум» послал в воду винтовку. Пока та летела, молча перекрестил ее. Все, теперь они остались без оружия, защищаться уже будет нечем, если только собственными кулаками. Магаданский «кум» не выдержал, вздохнул зажато. Оружие было жаль.

Закрапал мелкий нудный дождик. Брыль поднял воротник пиджака, скосил глаза на небо.

– Однако неплохо бы обзавестись зонтами, – сказал он. – Не то после двух дождей обновка обратится в тряпку для мытья пола.

– Зонт – это позавчерашний день, Брыль. Современные люди носят плащи. Я из Германии, например, привез… Трофейный.

– Привез трофей – это хорошо. Но толку-то от него?

– Остался в Питере, у матери. Вполне возможно, она в нем и ходит. С одеждой сейчас наверняка туго, а плащ такая штука, что и для женщины сгодится, и для мужчины… Универсальная вещь. Вешчь!

Магаданский «кум» нахлобучил на голову кавказскую кепку, засунул руки в карманы и молвил мрачно:

– Пошли отсюда, друг сердечный, – голос его сделался озабоченным, обрел некую деловую скрипучесть. – Кроме зонта нам неплохо бы какие-нибудь документики добыть. А зонт потом.

Брыль был прав: документы были нужны позарез. Но где их взять? Украсть, заказать какому-нибудь прохиндею из уголовного мира, чтобы за небольшую сумму изготовил два паспорта, или поступить как-то еще?

Что делать, Китаев не знал. И Брыль не знал.

Жизнь – штука, следует лишний раз повториться, удивительная, особенно если сложное, мудреное, со множеством психологических, физиологических и прочих винтиков существо под названием человек, повсеместно именуемое не иначе как «венец природы» (хотя по ряду качеств даже собака стоит выше «венца природы»), почувствовало себя свободным. Откушал воли человек, хлебнул вкусного варева и потихоньку начал забывать о каторжном прошлом, о колючей проволоке, вертухаях и «кумах».

Китаев и Брыль вышли к большой автомобильной трассе, загаженной синим бензиновым взваром, ядовитым духом разбитых аккумуляторов, горелой резины; украшенной брошенными покрышками, вышедшими из употребления, а когда-то очень нужными железками, тряпьем, испачканным солидолом, множеством ободранных, со щепой, висящей, будто рваная материя, бревен, вылетевших из чьих-то не очень бережливых кузовов, и прочим неприглядным хламом, который обязательно находит себе место на обочинах всех без исключения отечественных дорог… Куда бы эту дороги ни вели.

Некоторое время наши герои, прячась в веселом березовом леске, очень молодом, ошеломляюще белоствольном, пахнущем вениками, следили за дорогой, пропускали поток, пытаясь определить, куда какой автомобиль следует. Особо засекали мотоциклы, на которых часто ездила милиция, но милиционеров, слава Богу, не увидели ни одного.

– Ну что, брат Брыль, задача ясна, как ночная звезда на чистом ночном небе, – сказал Китаев и потер руки. – Выходим на поворот, где машины сбрасывают скорость, и ныряем под первый же брезент.

– Крытый брезентом грузовик – лучший вид транспорта, – поддакнул Брыль.

Они двинулись по березовому леску вдоль дороги – искать подходящий поворот. И тут произошло неожиданное.

Над поворотом, который они избрали для десантирования «под брезент», нависал косой срез земли. Минут на десять они задержались на нем, прикидывая, как ловчее спуститься вниз, сколько времени займет эта операция – были полностью заняты делом, которое целиком овладевает вниманием… И неожиданно вздрогнули, присели, готовые кинуться в разные стороны, когда сзади раздался тихий усталый голос:

– Эй!

Китаев глянул на магаданского «кума», обнаружил, что в глазах его страх смешался с сожалением – Брыль в эту минуту жалел о том, что они утопили оружие…

– Эй! – вновь послышался все тот же тихий, до самых краев наполненный усталостью голос. Прозвучало в нем на этот раз что-то очень знакомое, и Китаев стремительно оглянулся.

Он не поверил глазам своим: в десяти метрах от них, в густеющем березняке, среди нежных, обтянутых белым атласом деревьев стояла… Аня.

Китаев поспешно прикрыл глаза ладонью – не поверил тому, что видел. Привада это, бесовское видение, Аня блазнится ему, не иначе. В ответ на это Аня неожиданно засмеялась, и Китаев наконец-то понял: явь это, самая настоящая явь, и нет в ней ничего колдовского. Вздохнув освобожденно, ткнул локтем напарника:

– Это свои, «кум».

Магаданский «кум» неверяще привстал, разогнулся: в мире всякие чудеса случаются, но чтобы такое… Брыль покачал головой, у него словно бы что-то образовалось в глотке и голос исчез. Брыль помял пальцами кадык. Бледность, натекшая на его лицо, исчезла, на щеках появилась живая розовина.

И Китаев тоже ощутил, что голоса у него нет, – пропал голос, ни туда, ни сюда, даже писка нет, горло будто бы сдавили крепкие чужие пальцы. Китаев, преодолевая что-то в себе, улыбнулся ответно и произнес едва слышно, – голос еще не вернулся, но шепот уже был:

– Я искал тебя.

Аня сделала несколько шагов, выходя из березняка, остановилась. Плечи у нее перекосились, задрожали, она прижала ладони к щекам и опустилась на колени. Березняк накрыл ее с головой, даже платка, которым были покрыты волосы, не стало видно. Китаев кинулся к ней, по дороге сшиб хилое, рано начавшее сохнуть деревце.

– Аня!

Вот теперь можно было сказать, что голос у него появился. Магаданский «кум» только головой покачал:

– Дела твои дивные, Господи! – Так люди, не верившие в Бога, начинали в него верить.

Китаев поднял Аню на ноги, отряхнул на ней одежду, подвел к Брылю.

– Мда-а-а, – проговорил тот изумленно и покачал головой.

– Слишком уж ты, «кум», чувствительным сделался.

Аня вытянулась перед магаданским «кумом», улыбнулась. Улыбка у нее была неровной, скошенной, а в глазах стояли слезы – крупные, горькие, они скапливались и неспешно стекали вниз, ныряли за воротник.

– Аня! Анька! – пробормотал Китаев сдавленно и в следующий миг прижал ее к себе, погладил рукой по вздрагивающим плечам.

Было их двое, теперь стало трое, но вот хлопот сделалось не в полтора раза больше, не в два, а раз в пять, наверное… И это – хорошо.

Узнав, что Китаев из Ленинграда, Аня обрадовалась:

– Я там на практике была…

– В школе? – удивился Китаев.

– Почему в школе? Когда училась в музыкальном училище… Меня на целый месяц отправили в театр комедии. Музыкальной комедии, – поправилась она.

– Так ты музыкантша?

– Ага. Играю на фортепиано.

С музыкантами Китаев в своей, еще очень недолгой жизни близко не сталкивался, на фронте их не было – не видел ни разу, в лагере тоже не попадались. Может быть, встречались в голодном синюшном Питере, в блокаду, но там невозможно было отличить музыкантшу от кастелянши или даже от какого-нибудь голодного дедка, завернувшегося от холода в дамский капор: голод, блокада сделали равными всех, кто находился в городе. Там не было ни мужчин, ни женщин, ни музыкантов, ни пекарей, ни бойцов зенитных расчетов, круглосуточно стынувших на крышах в ожидании очередного воздушного налета, ни могильщиков с Пискаревского кладбища, ни тощих, как луговая трава, молчаливых железнодорожниц с Московского вокзала… Всех одинаковыми сделала война, они ничем не отличались друг от друга, точнее, были одинаково безлики.

– Играю на фортепиано, – еще раз подтвердила Аня и прикусила зубами внезапно задрожавшую нижнюю губу.

– Если прямо сейчас тебя посадить за инструмент, сыграть сможешь? – спросил Китаев.

– Нет.

Магаданский «кум» думал о чем-то своем, скреб пальцами затылок, морщился, словно бы внутри у него сидела боль и он никак не мог с нею справиться, потом перестал терзаться неведомыми мыслями, поднял голову и сказал:

– Садиться в машину на ходу не будем. Остановим шофера и попросимся в кузов. Думаю, он не откажет, все-таки с нами женщина.

Брыль оказался прав: через полчаса они уже сидели в кузове старенького, прошедшего фронт «Уралзиса», принадлежавшего какому-то колхозу (на бортах его имелись дыры от осколков, заделанные обрезками досок) и, отворачивая лица от ветра, неслись на юг, прямо на желтое, ставшее по-осеннему тусклым и прохладным солнце.

Машина была приспособлена для перевозки людей, в кузове имелись навесные скамейки, на них наши беглецы и уселись.

Очень удобно это оказалось. Давно с таким комфортом не ездили. Китаев даже подумал невольно – с фронта не ездили, с той поры…

Магаданский «кум» горбился на скамейке, втягивал голову в воротник пиджака и думал о том, сколько километров они проехали. Неплохо бы, конечно, было иметь в заднице спидометр или хотя бы велосипедный счетчик верст и километров, он бы тогда подбил бы все бабки в голове и сообщил своим друзьям, где они находятся, но счетчика не было…

Вторая попытка штурма Воркуты успеха не принесла: Хотиеву не удалось взять не то чтобы город – не удалось взять хотя бы один длинный, набитый жильцами, как муравейник, шахтерский барак – из окон всех бараков, из подвалов, с крыш били пулеметы.

Подмогу Воркута получила нешуточную. Хотиев потерял треть своих людей и откатился на линию, где стоял до штурма – тут и окопы уже были отрыты, и ям спасительных было много, а теперь неплохо было бы соорудить еще и несколько землянок. Чтобы было где греться.

Воркуту очень хотелось взять, Воркута для многих зэков-«политиков», находящихся здесь, была как свет в конце тоннеля – они верили в то, что город этот и амнистию им может дать, и реабилитацию, и вообще все грехи, накопившиеся в последнее время, смыть, и со Сталиным помирить, и разных деятелей неправедных, натянувших на себя чекистские фуражки, наказать. С другой стороны, даже если убьют, не страшно: смерть все-таки лучше жизни, которую им обеспечивали вохровцы на пятьсот первой стройке.

Ночь была тревожной, за бараками гудели машины – их не было видно, только слышно, но и без «картинок» было понятно, что легавые, подкрепленные армейской силой, что-то затевают. Вот сапоги с морковкой, свистки ряженые! Никак уняться не могут.

Что происходило ночью, стало видно утром – из-за бараков торчали стволы нескольких пушек. Были тут и «сорокапятки», которыми когда-то на фронте отбивались от танков, были и «семидесятишестимиллиметровки». Егорунин, без всякого бинокля осмотрев артиллерию, удрученно покачал головой:

– Сегодня они нас раздолбают. Даже зэковских телогреек не оставят.

– Может, пока они не загнали снаряды в стволы, совершить рывок к баракам и захватить часть пушек? – возбужденно проговорил шустрый чернявый зек в морском бушлате, натянутом на лагерную робу, как на форменный пиджак.

– Пулеметы не дадут – это раз, и два – пушки у нас ведь тоже есть. Снарядов нету, – сказал Егорунин.

– А что, давайте попробуем, – неожиданно согласился с чернявым Хотиев.

– Отлично! – еще больше взбодрился чернявый. – Семи смертям не бывать, а одной не миновать!

Он был неплохо вооружен – ну совсем как на фронте: автомат, два диска, к поясу прицеплена граната (где-то разжился и «карманной артиллерией»), решимости хоть отбавляй.

В атаку пошли немногие, только добровольцы – человек пятьдесят.

«Жаль, Гаврилов скончался, – проводив глазами смельчаков, подумал Хотиев. – Выжил на фронте, но не выжил здесь. Вот судьба! Он бы здорово помог: фронтовой опыт огромный, повидал много». – Хотиев не выдержал, стиснул зубы.

Пулеметы молчали, хотя опростоволоситься и не заметить этой атаки пулеметчики никак не могли. Через мгновение стало понятно, почему они молчали – дружный залп по бегущим людям сделали «сорокапятки», рубанули осколочными, следом за первым залпом дали второй.

От пяти десятков людей, наступавших на воркутинскую артиллерию, осталось человек пятнадцать – восемнадцать. Поняв, что никто из них не доберется до пушек, оставшиеся резко развернулись и рванули назад. В спину им ударил последний залп, поднял груды запорошенной изморозью земли, пыль, камни, смел людей. Хотиев опустил голову на руки: не надо было терять людей и разрешать эту атаку.

В аккуратную яму, умело подправленную лопатами, в которой лежал Хотиев, свалился зек в матросском бушлате. Из-под кепки, повернутой козырьком назад, у него текла кровь.

– Егорунин, перевяжи товарища, – приказал Хотиев.

Любая царапина на голове рождает много крови, иногда целый ручей – очень уж частая сеть кровеносных сосудов находится под волосами. Егорунин легко, едва прикасаясь к волосам, протер голову зеку огрызком старого кухонного полотенца, оглядел рану, из которой сочилась кровь, проговорил успокаивающе:

– Ничего страшного. Осколок задел по скользящей. Да и сколько может быть осколков у снаряда от «сорокапятки»? Ноль целых, ноль десятых… Снарядик-то – во! – Егорунин сложил пальцы в крохотный кружок. – Жаль, что из лекарств у нас только марганцовка и анальгин, больше ничего.

– Хватит и этого, – пробурчал неудачник в матросском бушлате. – Заживет бестолковка. Только зачем она нужна?

– Пригодится, – резонно заметил Егорунин.

А Хотиев продолжал думать о том, что ждет их печальная судьба – расщелкают зеков из пушек, как тараканов. Что делать? Отходить от Воркуты в тундру? Только вот там они будут как голенькие на ладони. Хорошо еще, что у воркутинцев минометов нет, не то они бы уже начали смешивать зеков с землей и грязью из-за крыш бараков. Но минометы воркутинцы почему-то боятся выдвигать на позиции – наверное, считают, что могут случайно зацепить жилые бараки. Хотиев стиснул зубы и вновь опустил голову.

Хоть и было лицо у Ани Богдановой усталым, немного растерянным – она, впрочем, как и Китаев с магаданским «кумом», не знала, что с нею будет завтра, послезавтра, через неделю, и это откладывало отпечаток на лицо, глаза, даже на руки, но все равно лицо у нее уже было другим.

Это было лицо человека, побывавшего на воле.

– Нам только, Ань, надо найти для тебя одежонку посправнее, – сказал Брыль. – Тогда ты совсем другой станешь.

– Надо бы, – неуверенно проговорила Аня, – да видишь…

– Решим мы эту задачу, не горюй. Дай лишь немного времени…

Тусклый костерок, разожженный в лесу, в яме, чтобы его невозможно было засечь, слабо освещал их лица, бегал, рождая подвижные тени, которые то возникали, то исчезали.

– Подальше на юг нам надо уйти, – втолковывал «кум» своим спутникам. – Как можно далее, и в какой-нибудь лесной деревне, где милиция бывает раз в год и то проездом мимо, залечь на зимовку. А весной нас уже ни один человек в Советском Союзе искать не будет, – Брыль замолчал и поворошил прутиком огонь в костре.

– Да-а, мы пока еще идем по проклятым местам… Ты прав – надо уходить от них дальше, – поддержал «кума» Китаев.

– На Мульде был расстрелян целый лагерь, мужской – ни одного человека не осталось, – медленно, тяжело размышляя о чем-то своем, произнес магаданский «кум».

– У нас в бараке старые зэчки рассказывали об этой Мульде. – Аня вздохнула едва слышно. – Говорят, все произошло на строительстве какой-то железнодорожной ветки. Там тоже восстали зеки.

– Точно, – подтвердил магаданский «кум». – На строительстве двадцатипятикилометровой ветки из Мульды в Хановей. От лагеря того ничего не осталось, только мозги на потолке да кровь на стенах. Баб туда специально забрасывали уборку делать… Говорят, некоторые из них потом поседели.

– Вообще считается, здешние лагеря отличаются особой жестокостью, – произнес Китаев. Не хотелось ему поддерживать тему о лагерях, ан нет, не устоял-таки, втянулся. И тут же умолк, будто на рот повесил замок.

– Лишь одна воркутинская тундра знает, сколько этапов здесь было расстреляно. Был тут деятель по фамилии Кашкетин, – Брыль поморщился, – специалист по троцкистам. Всех троцкистов он пропускал через свою гребенку. Как-то собрал этап из троцкистов, примерно тысячу триста человек, вывел в тундру. Время было хорошее – весна, самый конец апреля, солнце светит так, что хоть глаза не открывай – выжечь может. Вывел Кашкетин из лагеря первую колонну, приказал взять вещи и направил в тундру. На вопросы «Куда нас?», «Куда идем?» Кашкетин отвечал бодро: «В лучшую жизнь». «Не шутите, гражданин начальник», – говорили ему наиболее храбрые зэки, но Кашкетин, как всякий смелый революционер, только рукой помахивал призывно и вещал свое: «Там и еда будет, и тепло, там даже сны снятся хорошие». Так колонна двигалась в лучшую жизнь, как в счастливый сон… Шла недолго, минут двадцать пять, – магаданский «кум» вздохнул натяжно, словно бы в глотку ему что-то попало, поперхнулся воздухом и умолк.

– А дальше-то? – спросила Аня.

Брыль молча покачал головой. Молчал он, наверное, минуты две, потом заговорил опять.

– Через два с половиной километра их встретили пулеметы. Положили всех – все двести человек. Так расправились с троцкистами, ни одного на развод не оставили. А Кашкетина наградили орденом Ленина. За выдающиеся заслуги перед партией и правительством.

Аня невольно передернула плечами, глаза у нее сделались глубокими, непроглядно черными.

– Страшно!

– Не то слово. – Магаданский «кум» снова вздохнул. – Говорят, что от всех троцкистов по стране осталось только девяносто три человека. Да и то они были подсадными стукачами, хрипло крякающими утками.

– «Политическими»?

– Конечно. Других к троцкистам не подсаживали.

Достать обновки для Ани решили тем же способом, что добывали и для себя – магаданский «кум» был настроен творчески, готов был залезть в магазин даже через печную трубу, чтобы не вскрывать наружную дверь, не ломать замок и не оставлять после себя следов.

– Человек-невидимка, – одобрительно прохмыкал в адрес «кума» Китаев. – Кстати, новые вещи нужны не только Ане, но и нам. На случай, если наступит холодное время. Я пойду с тобой.

– Нет, я пойду один, – упрямо проговорил магаданский «кум».

– Иди! – поняв, что Брыля не переубедить, Китаев махнул рукой. Про себя же подумал о том, что все равно подстрахует «кума» – на всякий случай.

Лесные сельские магазины были похожи друг на друга, словно рождены одной матушкой – и крыльцо неказистое, и окна хлипкие, и труба высокая, чтобы дым из печки не опускался книзу и не щипал глаза, и замки одинаково здоровенные, из числа тех, что если грохнется на ногу, то ногу придется ампутировать, но при всей своей громоздкости замки эти едва ли не пальцем можно открывать и так далее. Хотя, вполне возможно, в соседней области, в Архангельской или Вологодской, после войны все могло быть переиначено, и окна вставили крепкие, и замки поменяли на небольшие, хитроумные, немецкие, ни пальцем, ни отмычкой ни откроешь, нужен ключ, и крыльцо взяли, да подняли ровно настолько, чтобы в магазин не затекала весенняя вода. Все зависит от головы, которая управляет хозяйством.

Магаданский «кум» отделился от спутников и исчез в темноте.

– Ты его видишь? – спросил Китаев у Ани.

– Нет. Растворился.

– Ничего, сейчас я его найду. Ты жди меня, будь здесь… Никуда не уходи.

Аня кивнула. Хоть и темно было – ночь выдалась вязкая и прохладная, очень черная, но Китаев кивок засек, как засек и то, какая точка воздушной черноты проглотила Брыля, – ткнул в нее пальцем, словно бы определял для себя вектор движения, и также шагнул в темноту.

Брыль ковырялся в замке. Хоть и бесхитростен тот был, как детская пищалка, но в темноте, когда нельзя даже спичкой себе подсветить, и на эту пищалку требовалось время. Магаданский «кум» сопел, как паровоз, пытавшийся на малых парах забраться в гору. Не было слышно только холостого вращения колес, скользящих впустую по рельсам.

Беззвучно приблизившись к «куму», Китаев прошептал ему в спину:

– Я с тобою, Брыль.

Прошло несколько минут. Наконец Брыль перестал пыхтеть и аккуратно приподнял дужку замка.

– Дурак ты, Китаев. Я же велел ждать, а не ходить за мной хвостом.

– Как видишь, «кум», не могу расстаться с другом даже на десять минут. Прикипел.

– Прикипел, прикипел, – пробормотал взломщик недовольно и, распахнув дверь, вошел в магазин. Внутри было тепло, словно бы догорали в печке дровишки, либо в помещении кто-то находился.

Китаев осторожно вошел следом, огляделся. Полки были наполовину пусты. Может, они напрасно забрались в этот старый бедный сундук?

Вдруг Китаев засек, что внутри магазина, в темном пространстве что-то шевельнулось, большое темное пятно передвинулось с одного места на другое, и он выкрикнул предупреждающе:

– Брыль!

Но Брыль и сам уже заметил, что в помещении кто-то находится. Кто? Засада? А что если продавщица оставила в помещении кота? Мыши ведь проедают в ботинках дыры, портят ткань и мех на шапках, отгрызают зубцы на черепаховых расческах – тот самый случай, когда без кота и евойной супруги кошки никак не обойтись…

Нет, это были не кот и его супруга. В темноте звякнуло что-то металлическое, звук был похож на клацанье взводимого затвора. Китаев похолодел: неужели попались? Боже, пронеси беду!

На магаданского «кума» кто-то прыгнул. Брыль опередил противника, извернулся, уходя в сторону, нанес удар кулаком – целил в темноту, но не промахнулся, чуть не выбил себе руку, – прохрипел надсаженно:

– Уходим!

Китаев поспешно развернулся. Разворот был крутой, неустойчивый, и он едва устоял на ногах. В следующий миг он увидел перед собой плоское темное лицо человека с ощеренными, необычно яркими, почти светящимися зубами и, не раздумывая ни секунды, ударил по этим зубам. Ударил низом кулака, мякотью, ощутил, как у человека – вероятно, обычного ночного сторожа либо лесного бродяги, нанявшегося в магазин, чтобы подработать, – хрустнули разламываемые зубы – слабенькими были, поскольку бедняга не раз болел цингой, – затем нанес второй удар.

Китаев бил кулаком, словно молотом, – вспомнил, как на фронте, в разведке, отрабатывали самые различные боевые удары, из разных положений. Среди них был и этот. Человек замычал немо и как подкошенный рухнул ему под ноги. В следующее мгновение Китаев вывалился в сухую прохладу ночи, прокричал приглушенно «Брыль!» и, постаравшись пригнуться как можно ниже, нырнул в темноту.

Вслед ему ударил луч немецкого карманного фонаря – Китаев хорошо знал эти фонари по фронту – сильного, с лезвистым острым лучом. Потом, почти дуплетом прозвучали два выстрела. Заряды Китаева не задели, ушли в пространство.

Аня находилась на месте. Сидела, вжавшись в развесистый черный куст. Китаев вышел на нее точно – помогла привычка, выработанная в разведке.

– Что случилось? – испуганным, каким-то севшим голосом спросила она.

– Не знаю, Ань. Ничего не сумел понять – споткнулись на ровном месте. Налетели на засаду.

– А где «кум»?

– Мне он крикнул: «Уходим!» Поскольку я стоял сзади, то первым и рванул к двери. Кого-то огрел кулаком, потом ударил еще – в общем, вырвался на улицу.

– В кого стреляли?

– Не знаю. Может, в Брыля, может, в меня… В кого-то из нас.

– Что будем делать?

– Ждать Брыля. Тихо! По-моему, кто-то идет, – Китаев вытянулся в полный рост, прислушался, потом махнул рукой: – Отбой. Это ветер шелестит листвой. Думал, «кум» идет, а это не «кум».

Ветру действительно не нравилось что-то в ночи, он нервничал, сдирал с ветвей листья, швырял их вниз, на землю, заставлял стонать стволы деревьев, с треском ломал высохшие стебли чернобыльника.

Аня неожиданно всхлипнула, прижала к вискам пальцы. Китаев дернулся:

– Пойду назад, в магазин. Если «кума» задержали – попробую освободить.

– Нет, нет, нет! – испуганно завсхлипывала Аня.

Китаев остался.

Надо заметить, что и ему, и магаданскому «куму» не повезло – ровно день назад в магазин залезли зеки с пятьсот первой стройки, которые тоже шли на юг, – взяли водку, консервы, хлеб, прессованные брикеты горохового супа и несколько буханок хлеба. Все остальное не тронули, в том числе и одежду.

Лесхозовское начальство решило – налет может повториться, и отрядило четырех мужиков с ружьями – охранять народное добро.

Мужики, таежные жители, прятаться умели – замаскировались внутри и приказали запереть их на замок. Естественно, они слышали, как магаданский «кум» ковырялся с запором, хрюкал себе что-то под нос – наверное, ругался. А когда оказался в помещении, прикинули свои возможности и дружно попрыгали на него. Китаева они засекли, когда тот уже находился в магазине, внутри, иначе бы им никогда не удалось вырваться из капкана.

Китаев отбился и вовремя нырнул за дверь – успел уйти, несмотря на два выстрела, ударившие ему вслед.

А добровольные охранники, сидевшие в магазине, словно бы с цепи сорвались – били «кума» прочными сырыми дубинками, вырезанными специально, заранее. Брыль кряхтел, стонал под смачными сильными ударами, потом затих, потерял сознание и перестал шевелиться.

Брыля забили в этом магазине – не только стены и товар, выставленный на полках, даже стекла в окнах были забрызганы кровью…

Ни Китаев, ни Аня этого не знали.

Днем по позициям Хотиева прошлись самолеты – нанесли несколько бомбовых ударов. Поработали и пулеметы. После авиационной штурмовки от воинства Хотиева осталась треть. Стало понятно, как Божий день – такими силами Воркуту никогда не взять – не дано. Надо было отходить на юг, в леса, в места, где и спрятаться было можно, и народ, способный подкормить, укрыть от холода, наверняка имелся. Так считал Хотиев. Верить в то, что борьба проиграна, он не хотел… Не мог просто.

Аня Богданова и Китаев прождали магаданского «кума» до утра. Китаев даже выходил на окраину леса, окаймлявшего деревню, высматривал Брыля, но так и не высмотрел. Все, это был конец – «кума» уволокли, скорее всего, в местную сигуранцу.

На фронте Китаев сталкивался с румынской сигуранцей, а точнее, с воинским подразделением, которое было к ней приравнено. Чикаться не стали – перебили всех, забрали документы, горку золотых орденов, приготовленных для особо отличившихся вояк (а вояками они были плохими), и ушли назад, к своим.

Пойти по домам деревни в этот серый рассветный час с вопросом «А не видели ль вы такого-то?» было глупо, нелепо, смешно, страшно. Такой поход мог кончиться для Китаева только одним – гибелью.

Вернувшись к Ане, Китаев сказал:

– Это все, финиш. Магаданского «кума» мы никогда больше не увидим.

Аня ладонью стерла слезы с глаз.

– Что делать? Что? – всхлипывая тонко, будто девчонка, спросила она.

– Уходить отсюда надо. Иначе мы тут тоже останемся. У нас с тобою даже могил не будет, Аня…

– Уходить? Куда?

– Может быть, в Ленинград. У меня там мама осталась. Город большой – спрячемся.

– А если ее там нет?

Такая мысль в голову Китаеву не приходила. Мать еще не была старой. После того, что ленинградцы пережили в сорок первом, в сорок втором и частично – в сорок третьем годах, они не должны умирать, запаса прочности у людей должно хватить надолго. Мать жива, в этом Китаев был уверен твердо. Если бы с ней что-то произошло, он обязательно бы почувствовал это… Но скорбных мыслей не было, значит, мать жива.

Через двое суток они очутились в небольшом городке, похожем на районный центр, с громоздким старым собором, возведенным на центральной площади. Городок отмечал местный церковный праздник, в соборе шла служба. Аня огляделась – нет ли где военных, не засекла ни одного и решительно направилась к собору. Встала на паперти около дверей и протянула руку.

– Люди добрые, помогите, пожалуйста, – дрожащим тонким голоском выдавила она из себя.

Первым около нее остановился плечистый мужчина в рубчиковом костюме. От него пахло одеколоном, седая борода была тщательно расчесана. Поковырявшись во внутреннем кармане костюма, он достал бумажку орехового цвета – рубль, протянул Ане.

– Держи, дочка, – пробасил добродушно, – пусть и у тебя будет праздник.

Аня низко поклонилась мужчине, тот кивнул ответно и вошел в собор. Аня боялась не только военных. Боялась и сердитых старух, которых всегда можно увидеть около церквей, боялась собак, боялась милиционеров – ну словно бы никогда не была на зоне, не проходила лагерные университеты. Но оказывается, пройти университеты – этого мало.

Час с небольшим, который она провела на церковной паперти, принес деньги – и, как посчитал Китаев, деньги немалые: на них можно было купить недорогие женские баретки на подошве из микропористой резины.

Китаев изумленно покачал головой:

– Ну ты и добытчица!

Аня не выдержала, отбила лихое плясовое коленце, потом вскинула ладонь к виску:

– Стараемся, ваше превосходительство!

Китаев хотел сделать замечание насчет того, что «при пустой голове честь не отдают», но побоялся обидеть Аню и смолчал.

Погода была сухая и прохладная – стояла настоящая северная осень. Надо было спешить, приодеться к дождям, а следом и к морозам, и главное – отыскать место, где их не сумеют найти.

Вариантов было немного – много их и не могло быть – идти к матери Китаева либо к близким людям Ани: вся ее родня жила на юге, в Краснодарском крае. Если быть откровенным, Краснодарский край манил Китаева больше, чем что бы то ни было другое, даже больше Ленинграда: за годы пребывания в северных лагерях он наелся столько холода, что холод, кажется, спекся в нем в лед и выморозил внутри очень многое… Пожалуй, только сердце не сумел зацепить, не осилил просто, все остальное зацепил. Ну, может быть, еще душу не тронул, поскольку душа, как говорят, напрямую связана с сердцем.

Чтобы выкашлять из себя весь этот лед, надо было ехать в тепло, в края где растут пальмы и цветут каштаны. Впрочем, каштаны цветут и в Ленинграде – так называемые северные каштаны, из разряда конских.

У Китаева заныло сердце: если не заворачивать в Ленинград, он не увидит свою мать. А если все-таки завернуть? Внутри неожиданно шевельнулся опасный холодок. Китаев не выдержал, поежился: нехорошее это было шевеление. Надо все-таки уходить в теплые Анины края, хотя до них много дальше, чем до Ленинграда. Главное – там его никто не хватится. А пройдет еще немного времени – и он обязательно совершит бросок в Ленинград. Специально к маме. Китаев закусил зубами нижнюю губу: мама – это мама, у человека она одна, как ни выспренно это звучит. Если не видишь ее целые годы, внутри рождается стойкое ощущение вины перед ней, в груди возникают, но наружу не выходят слезы, остаются внутри, превращаются в странные мокрые хрипы, и вообще худо делается, когда долго не видишь ее. Настолько худо, плохо, что можно распрощаться с белым светом. Китаев, сопротивляясь мыслям, отрицательно помотал головой.

– Ты чего? – Аня засекла расстроенное выражение на его лице и невольно встревожилась.

– Да мать свою вспомнил. Как она там, жива ли, не жива – не знаю.

– И я про свою маму тоже ничего не знаю, – тихо проговорила Аня.

Решение было принято в пользу юга, и они шли в Краснодарский край. Случалось, их подвозили на машинах, однажды подвезли даже на дрезине, собранной из разных частей, почти не имеющих отношения к железнодорожным рельсам. Мотористом на этом диковинном агрегате был седой одноногий железнодорожник в солдатской форме без погон. Спросил, раскурив внушительную «козью ногу»:

– Далеко едете?

Аня не стала медлить с ответом, погладила Китаева ладонью по плечу:

– Мужа своего в теплые края везу, на лечение. Грязи ему прописали, посоветовали съездить, а путевку не выдали.

– Грязи – это хорошее дело, – похвалил Анино устремление железнодорожник. – А насчет путевки, тут что ж… У наших медиков, особенно у тех, кто фронт не прошел, всегда так бывает: лекарство прописывают, но само снадобье не дают – только облатку показывают…

– Увы, – сказала Аня. – Приходится заниматься самодеятельностью.

– Ничего, – ободряюще произнес железнодорожник, – Бог даст, поможешь своему мужику, спасешь его… А он спасет тебя. Дело это хорошее. Я же… я тоже жду путевку. – Неожиданно для себя железнодорожник разговорился, жесткое морщинистое лицо его разгладилось. – Если честно – на тот свет. На другую путевку путейское ведомство вряд ли расщедрится. Спасибо в общем и целом и на этом.

С душевным железнодорожником они проехали пятьдесят с лишним километров.

На следующий день – вот удача – им попался душевный шофер – так же, как и железнодорожник, из фронтовиков, в линялых солдатских штанах и гимнастерке с темными невыгоревшими следами, оставшимися на плечах от погон. Взгляд у шофера был пронзительный, цепкий, хватал все на лету, – видать, на фронте он был разведчиком, ходил на ту сторону. Там цепкий взгляд и умение рассмотреть то, чего не могли рассмотреть другие, определяло в конце концов все, в том числе – остаться в живых или нет. Китаев знал это и просветил шофера, будто рентгеном, насквозь. Ведал теперь, сколько шрамов у него на теле, сколько ранений тяжелых, а сколько так себе – царапины, а не ранения.

Шофер сразу распознал в Китаеве своего брата-фронтовика, поинтересовался:

– На каком фронте воевал?

Китаев хотел сказать, что на Втором Белорусском, но вовремя сообразил, что этого нельзя делать, и замычал немо, словно бы у него был отрезан язык.

– Он немой после контузии, не говорит – не может. Понимать все понимает, а говорить не говорит.

– Ясно. – Шофер сочувственно покашлял в кулак. – На войне всякое бывает, на то она и есть война. – Бросил оценивающий взгляд на Китаева.

– Что-то не так? – спросила Аня. Она все чувствовала обостренно, любое дуновение ветра, даже очень слабого, ощущала будто бы обнаженной кожей.

– Все так. – Шофер снова покашлял в кулак и неожиданно задал вопрос, которого боялись и Аня и Китаев: – А документы у вас есть?

– Нет документов, – Аня огорченно покачала головой. – Мы же в деревне живем, работаем в колхозе, а в колхозах, как известно, паспорта не выдают.

– И справок не дают?

– Справки, может, и имеют право выдавать, но воздерживаются от этого – боятся, что народ разбежится.

– Трудно вам будет добираться до места. – Шофер сочувственно покачал головой.

– Ничего, Бог поможет – доберемся, – сказала Аня.

Шофер круто вывернул руль, объезжая глубокую сырую яму. Проговорил с грустной улыбкой:

– На Бога надейся, но сам не плошай.

В кабине его машины было тесно, но в тесноте – не в обиде, так кажется, всегда считали на Руси. К кабине были прикреплены два высоких бака, заправленных мелкими березовыми чурками. Этого «бензина» в здешних лесных местах было более, чем достаточно – с избытком, словом, поэтому шофер о горючем особо не тревожился – знал, что всегда доберется до нужного места, не встанет на дороге. Что еще хорошо – в кабине было тепло: баки давали не только корм мотору, но и обогревали шофера и пассажиров.

– Конечно, милиция может придраться, но… – губы у Ани поджались, лик сделался скорбным, – язык у нас есть… Один на двоих, так что будем отбиваться.

Над головой у шофера был сколочен ящичек для бумаг – путевок, квитанций, накладных, служебных писем и разных сопроводиловок. На ходу шофер запустил руку в ящичек и неожиданно достал оттуда… паспорт. Повертел его задумчиво в руке и протянул Ане.

– Возьмите. На всякий случай… Может пригодиться. Мало ли чего!

У Ани даже в ушах зазвенело, словно бы в организме произошел какой-то обрыв, – вид сделался оглашенным.

– Но у нас с Володей нет денег, чтобы заплатить за него, – тихо, едва одолевая рокот мотора, проговорила Аня.

– Не надо ничего платить. – Шофер решительно мотнул головой. – Мне он достался бесплатно и я его отдаю вам бесплатно. А потом… потом я тоже воевал. Поэтому мой долг фронтовика – помочь фронтовику.

Это был неожиданный подарок. Не просто подарок, а подарок судьбы. Такие штуки в жизни случаются редко.

– Спасибо вам. От меня спасибо и от моего мужа. – Аня растроганно прижала к груди паспорт. На глазах у нее даже слезы блеснули. – А как он к вам попал?

– Да подвозил из Вологды одну дамочку, она сказала, что работает инженершей… Вылезала дамочка из машины с двумя большими сумками – хвалилась, что везет северные гостинцы, – и документ свой обронила. Я не заметил, к сожалению. Потом попробовал найти ее – не получилось.

Аня развернула паспорт, перелистала несколько страничек.

– Тут и штамп о прописке есть. Комаринка…

– Это под Вологдой. Только в Комаринке она не живет. Обитает где-то в другом месте. А вот где именно – я не знаю, не нашел ее. С милицией связываться не стал, там мне из-за этого паспорта запросто могут салазки загнуть. Поэтому – держи… Какой-никакой, а все-таки документ. Вдруг удастся мужу помочь?

– Очень хотелось бы. – Аня не сдержалась, всхлипнула, но в следующее мгновение загнала всхлипы внутрь – взяла себя в руки и выпрямилась с неподвижным лицом…

Так продолжался их путь на юг. Всевышний словно бы охранял этих двух людей, Аню Богданову и Владимира Китаева, помогал… И денег им удавалось собрать – около церквей и на базарах народ, уставший от жестокостей недавней войны, изголодавшийся по доброте, теперь радовался жизни, готов был делиться последним, если видел фронтовиков.

– Главное нам – дойти до Темрюка, – говорила Аня Китаеву, блестящими глазами оглядывала места, в которых бывала раньше, – а в Темрюке нас никто никогда не найдет. Там полно рыбацких станов, схоронок, шалашей, утепленных бригадных домиков, где милиция никогда не бывает. Чтобы найти человека в плавнях, надо на прочесывание бросать целую дивизию. Мы с тобою в плавнях – иголка в стоге сена.

– Две иголки, – поправил ее Китаев. – Не забывай еще, что я – тоже иголка. Одна иголка, плюс другая – две иголки.

Аня засмеялась и потрепала Китаева за волосы. Лагерные ужасы, страдания за колючей проволокой, издевательства «кумовей» и старых зэчек, выбиравших себе в «жены» юных красивых «новопоселенок», драки с применением ножей, сделавшиеся распространенными в женских зонах, – все это стало уходить в прошлое, забываться… Так уж устроен человек – все плохое затягивается туманной пленкой, становится невидимым, а вот хорошее, наоборот, проступает выпукло, заметно, ярко… Впрочем, все зависит от души человека – какова она.

Душа у Ани Богдановой была незамутненной, грязь счищалась с нее быстро – лагерная жизнь не успела испортить, переделать ее. С Китаевым было хуже: во-первых, он был старше, во-вторых, слишком много повидал. Прошлое оставило у него на голове целые пряди седых волос, – бесследно оно никак не могло пройти.

Проблем было много – и с едой, и с ночевками, и с привалами, и с документами, и с деньгами, и с дорогой – куда ни сунься, куда ни глянь – везде торчат чертенячьи рожки, преграды, которые надо обходить.

Они привязались друг к другу, привязались настолько, как могут быть привязаны лишь муж и жена, были – точнее, стали – единым целым. Китаев даче начал забывать про Питер и то, что у него была Ирочка Самсонова – тоненькое сероглазое существо, на котором он собирался жениться… Теперь это сероглазое существо осталось в прошлом.

В Темрюке у Ани жил родной дядя («Дядька – мамкин брат», – сообщила она), не последний человек в рыболовецком порту, заместитель самого главного среди причалов начальника – на рукавах пиджака он носил три золотых шеврона. Звали дядьку Арсением Арсеньевичем.

– Он у меня добрый, – хвалила дядьку Аня.

– Яблоками бесплатно кормит, – невольно поддакивал Китаев.

– Не только яблоками, но и абрикосами. Он и с документами подсобит – выправит на какую-нибудь местную фамилию, – не твою, чтобы милиционеры не нашли. Все у нас будет тип-топ.

Ах, как здорово прозвучало это незатейливое, почти детское, до слез милое «тип-топ», каким расслабленным, счастливым сделалось лицо Ани – словами это не передать.

– Скорее бы Темрюк, конечная остановка, – мечтательно проговорил Китаев.

– Осталось немного, потерпи, – сказала Аня. Добавила: – Терпи, казак, атаманом будешь.

Стали попадаться растущие вдоль дорог деревья, которых на севере не только не видывали, но и не слыхивали о них; дни, несмотря на осень, были летние, в кустах горланили и дрались воробьи, а на ветках пирамидальных тополей гнездились и пели свои сладкие песни птицы, похожие на дроздов.

Юг, благословенные места.

Им везло. Трижды их останавливала милиция и трижды Аня предъявляла ей чужой паспорт, показывала на мычащего «мужа», рассказывала о контузии, которую можно излечить, и ей верили.

Лицо неведомой вологодской жительницы, изображенное на фотокарточке, вклеенное в паспорт, не очень походило на лицо Ани, но милиционеры не были придирчивы. Их трогала беда онемевшего от контузии солдата – милиционеры сами были фронтовиками, видели и смерти, и контузии, и вообще такое, что только на фронте можно было увидеть.

Словом, проносило, дареный паспорт помогал, будто бы был оберегом, – Аня и Китаев добрались до Темрюка.

В Темрюк они вошли ночью.

Городок был тих, темен, лишь в порту причал был освещен двумя прожекторами. Аня не выдержала, засмеялась – там, где работал дядя, всегда были «свет и пища». Арсений Арсеньевич буквально помешался на освещении – не терпел глухих темных углов, как не терпел и пустых полок, где должны находиться продукты, говорил настойчиво, неровным хрипловатым голосом своим родичам: «Всегда следуйте этому правилу, и люди будут уважать вас». Племяннице его Ане не все было понятно, она в сомнении качала головой – ведь если вдуматься, речь шла о разных материях. Это то же самое, что в огороде бузина, в Киеве дядька, а в ближайшем лесу аэроплан, но она никогда не критиковала дядьку – любила его. И дядька любил племянницу.

Жил Арсений Арсеньевич недалеко от порта, на коротенькой, плотно засаженной деревьями улице, пахнущей рыбой и спелыми яблоками, а еще медом и цветами. Цветы тут росли прямо под окнами домов, никакие штакетины не ограждали их – подходи и рви.

Дом дядин был недавно покрашен. Краску Арсений Арсеньевич выбрал «военную», какой на фронте покрывали отремонтированные грузовики; скорее всего, эту краску было проще достать, чем что-либо другое, вот дядька и воспользовался ею.

– Мы пришли, – тихо произнесла Аня, остановилась у дома, который хорошо знала, и вытерла пальцами глаза.

– А дядя твой примет нас? – таким же тихим голосом спросил Китаев.

– А куда он денется? Это же родная кровь, – Аня сделала несколько шагов к дому, взялась за кольцо, специально прибитое к двери, чтобы можно было побрякать им, вызвать хозяина, стукнула несколько раз.

Через полминуты в сенцах что-то зашуршало, загремело очутившееся под ногой ведро, и недовольный, но такой знакомый Ане, такой родной голос спросил:

– Кто там?

– Свои, – отозвалась Аня и, не выдержав, всхлипнула, в висках у нее ласкалась звонкая боль. Потерла кулаком глаза.

– Кто свои?

– Да Аня это, дядя! Аня!

– Тьфу! – дверь открылась, и в проеме возникла худая гибкая фигура с широким лицом и висячими казацкими усами.

– Я это, я! – задрожавшим голосом проговорила Аня и вновь промокнула кулаком глаза.

– Анька! – воскликнул Арсений Арсеньевич удивленно. – Живая? А у нас слух прошел, что тебя уже нет в живых.

– Живая, – подтвердила Аня.

– Ты же в заключении вроде бы должна находиться?

– Уже не нахожусь, как видишь… Выпустили.

– Выпустили?

– Да.

– А это кто? – Арсений Арсеньевич вгляделся в Китаева.

– Мой муж. Зовут Володей. Познакомься.

Арсений Арсеньевич протянул руку. Пальцы были холодными, вялыми, даже, как показалось Китаеву, бескостными.

– Вы с дороги, наверное, голодные? – Арсений Арсеньевич поскреб пальцами затылок, посоображал что-то про себя. – Проходите в хату за стол, а я из еды что-нибудь спроворю.

Еда была простая, в Темрюке ею никого не удивишь, но у Китаева от удивления сам по себе распахнулся рот: в обычной алюминиевой миске была подана черная икра, насыпанная высокой горкой; в другой миске красовалась груда крупно нарезанной осетрины, для аппетита специально подкопченной на яблочном дыму; в тарелке была выставлена осетрина-слабосол, с нежным вязким вкусом – ломтики слабосола таяли во рту. С огорода дядька принес несколько поздних помидоров, в глиняном блюде белела посыпанная укропом картошка, к сожалению, холодная…

– Вот и все, – сказал дядька, развел руки в стороны. – Чем богаты, тем и рады. Впрочем… – он вскинул руку и указательным пальцем потыкал в воздух, – давайте-ка мы дернем по стопочке! – Дядька метнулся к старому лакированному буфету, украшенному толстыми резными стеклами, вытащил бутылку «белоголовой», кончиком ножа сбил с горлышка сургучную нашлепку.

Разлил водку по стопкам, чокнулся с племянницей, потом чокнулся с Китаевым.

– А мужик твой чего все время молчит? Ни слова пока не проронил.

– Контузило на фронте – немым сделался. Надеемся здесь, в тепле, подлечиться.

– Как же вы общаетесь? – удивленно спросил дядька. – Жестами?

– По-всякому. Как придется, так и общаемся.

– Понимаете друг друга?

– Отлично понимаем.

– Значит, привыкли, – констатировал дядька, опрокидывая в рот стопку.

Аня решила, что безопаснее будет, если Китаев по-прежнему станет играть роль контуженного фронтовика – меньше будут задавать вопросов, а раз это так, то и меньше придется давать ответов. Береженого Бог бережет. Аня тоже выпила, огляделась, подцепила вилкой ломоть слабосольной осетрины, отправила в рот.

– Вкусная штука! – огляделась и неожиданно для себя подивилась пустоте хаты. – А где же тетка Полина?

– Ушла тетка Подина, нет ее. Вместо Полины – другая тетка. Помоложе. Сейчас находится на дежурстве. Утром придет – познакомлю.

– А тетка Полина… Как ушла?

– Навсегда ушла. – Усы на лице Арсения Арсеньевича затрепетали, словно бы существовали сами по себе, и Аня не стала уточнять, что означает «навсегда ушла», хотя ей и хотелось узнать… Ладно, она сделает это в следующий раз.

Подцепила вилкой еще один ломоть слабосола, с удовольствием разжевала. Божественная еда! Повторила это вслух.

– Такая осетрина в Темрюке да в Астрахани только и водится, – нагнав в голос солидной сипотцы, подтвердил Арсений Арсеньевич, – больше нигде.

Он налил еще по стопке – себе и Китаеву, вопросительно глянул на Аню, словно бы засомневался в ее способностях по алкогольной части.

– Тебе тоже?

– Тоже, – сказала Аня. – Я же не рыжая.

Дядька потянулся горлышком бутылки к Аниной посуде.

– Спать я вас положу в пристройке, – сказал он, подправил пальцем усы и в полтора глотка опорожнил стопку. Похвалил: – Хороший напиток! И в праздники бы пил, и в будни, – Арсений Арсеньевич понюхал край опустошенной стопки и красноречиво крякнул. – В пристройке вам будет удобно, там два топчана, оба застелены свежим бельем. Можете на одном спать, можете на двух – как захотите…

Хорошо было здесь, у Арсения Арсеньевича, и главное – можно было расслабиться, не думать об опасности, о том, что их могут схватить, не прикидывать на всяком перекуре, куда удобнее будет кинуться, если неожиданно появятся люди в голубых бериевских фуражках.

Дядька ни о чем больше не спрашивал, ничего не предлагал, налил еще по стопке и произнес тост, который в последние годы произносили, наверное, в каждом доме:

– За то, что мы победили!

Когда остались одни, Аня расслабленно растянулась на топчане, раскинула в обе стороны руки, проговорила тихим, каким-то неверящим голосом:

– Неужели я у своих? Дома?

– У своих, – шепотом, почти беззвучно подтвердил Китаев и неожиданно подумал, что эту пристройку можно назвать концом их путешествия, что отныне он не зэк номер 56342 – 58, а человек, которому хотя и уготовано жить не под своей фамилией, но все же он – человек. – Дома.

Подумал он и о другом – воспоминание выплыло из пространства, как нехорошая картинка: уголовники, которых было больше, чем «политиков», могли запросто убить любого, всадив заостренный гвоздь в ухо, могли вволю поиздеваться, отобрать обувь и босым выгнать на снег и мороз, могли схватить телогрейку какого-нибудь неугодного «политика» и с криком «Это наша месть фашистам!» навалить в нее пару куч говна – для этого дела уголовники не стеснялись даже снять штаны, – а потом, покрикивая, что от этой одежды дурно пахнет, швырнуть ее в бочку с огнем. В результате «политик» оставался без телогрейки. Это было равносильно гибели.

Однажды «политики» решили прижать уголовников и расквитаться за издевательства. Перетрухнувшие уголовники подняли такой ор, что вохровцы открыли огонь прямо по палаткам – дело происходило в самом начале лета, когда еще только укладывали первые метры шпал, палатки поставили списанные, и их можно было дырявить сколько угодно. Вот вохровцы и стреляли по ним, не опасаясь, что стоимость погубленного имущества вычтут из их зарплаты. Ну как можно было в таких условиях человеку оставаться человеком? И все-таки «политики» оставались людьми.

В пристройке было прохладно, в углу, под потолком, тихонько потренькивал сверчок. Окошко было открыто, ночь выдалась теплая, от растущих в двух метрах от стены яблонь исходил сладкий, какой-то медовый дух.

Китаев выглянул в окошко – сад у Арсения Арсеньевича был большой, росли в нем не только яблони. Китаев затянулся воздухом – набрал полную грудь, почувствовал неожиданно, что его охватывает какой-то детский восторг, беззвучно выдохнул. Не самое плохое место для того, чтобы отлежаться «на дне».

Заметив человека, в глубине сада громыхнул цепью пес, но лаять не стал – за это от хозяина можно было получить пару пинков. Зевнул громко и лениво: «Гы-ы-ы»… Очень был он похож на неповоротливого вертухая – та же тональность в голосе. Китаев невольно усмехнулся.

А окошко… Лицо его сделалось грустным и озабоченным одновременно. Окошко – хорошая дырка на случай отступления. Только не приведи Господь бежать… Отсюда бежать уже некуда. Тут – предел, крайняя черта. Да и усталость накопилась в теле, засела в костях, в мышцах, в мозгу, переполнила все.

Иногда в голову даже приходила мысль, что лучше лежать где-нибудь в могиле, чем жить такой жизнью. Китаев оглянулся. Аня уже спала, свернувшись на топчане калачиком и подложив под щеку ладошку. Рот у нее был по-детски открыт, усталое лицо помягчело, сделалось молодым и трогательно доверчивым. Разбирать постель Аня не стала, словно бы тревога, сопровождавшая их с Китаевым всю дорогу с севера, не дала ей этого сделать.

Эх, Аня, Аня. Китаев постоял несколько минут неподвижно, ощущая, как внутри у него собирается в клубок нежность, рождает то ли слезы, то ли еще что-то, растекается внутри, обволакивает сердце, рождает в висках щемление, шагнул ко второму топчану и повалился на него. Уснул он очень быстро – окунулся в светлую, медленно текущую реку и поплыл, поплыл, поплыл…

Под утро проснулся от того, что поднялась Аня, выглянула за дверь – она засекла шаги дядьки, а Китаев не засек, и это было «не есть хорошо». На фронте, в разведке такое не прощалось – прошляпил он момент, прошляпил…

– Ты куда, дядя Арсений? – шепотом спросила Аня.

– Спи, чего встала? – также шепотом отозвался дядька. – Мне надо на работу съездить, проверить, пришел сейнер с рыбой или нет. Скоро вернусь. Отдыхай.

Через пару минут за стенками дома звонко застрекотал мотоциклетный мотор. Китаев определил: трофейная машина, «БМВ», облегченный вариант – у разведки имелись такие… Китаев перевернулся на другой бок и вновь заснул.

Сквозь сон ощутил, как над ним наклонилась Аня, хотела что-то поправить, – кажется, подушку, но побоялась потревожить его и ничего не стала делать.

В осеннюю пору, как и в зимнюю, ранних и скорых рассветов не бывает. Небо постепенно сереет, словно бы линяет на глазах, проваливается, звезды становятся тусклыми, как шляпки старых гвоздей, растворяются в плоти неба, день же наступает, когда в домах, на улицах Темрюка, во дворах начинают разговаривать люди.

На некоторое время Китаев забылся, погрузился в глубокий сон, но это было недолго, и в тот момент, когда около дома вновь раздалось тарахтение мотоцикла, – вернулся Арсений Арсеньевич, – он неожиданно почувствовал опасность. Китаев дернулся, приподнялся на постели. В окошко лился скудный серый свет, какой-то странный, клочковатый, словно бы вместе со светом в пристройку проникали комки морского тумана. Похоже, солнца сегодня не будет: если бы солнышко дало о себе знать, то пространство обязательно бы окрасилось в нежную розовину, но чего не было, того не было. Никак не мог понять Китаев, что происходит, отчего так остро начало покалывать в груди, почему не исчезало гнетущее ощущение тревоги.

Он прислушался к тому, что делалось за стенами пристройки. Было тихо. Очень тихо. Ухо улавливало лишь аккуратные шаги Арсения Арсеньевича, который, покашливая простудно, хлопотал около мотоцикла, чинил в нем что-то, пытался совладать с кашлем, но это у него не получалось.

«Может, подсобить мужику?» – в мотоциклах Китаев разбирался, на фронте изучил эту технику. Но Аня же представила его контуженым, немым – как он, якобы немой, будет объясняться с дядькой?

Через несколько минут на улице, в самом конце ее, возник новый звук – работали два автомобильных мотора. Сытый и одновременно натуженный рокот, который бывает у машин, идущих с гружеными кузовами.

Китаев ощутил, как по спине у него пробежал острекающий холодок: звук был до боли, до крика знаком. В зоне на таких автомобилях при смене постов развозили вохровцев. Китаев невольно стиснул зубы. А с другой стороны, мало ли существует на свете грузовиков с одинаковыми моторами? Сотни тысяч. Засечь его и Аню в Темрюке никто не мог – они пришли ночью и их никто не видел. Кроме Арсения Арсеньевича. А Арсений Арсеньевич своих сдавать не будет.

Рокот машин усилился – автомобили находились уже недалеко от дядькиного дома. Аня не слышала противного звука, она вновь уснула, по-прежнему безмятежно, как-то по-детски косо приоткрыв рот.

Вот звук машин поравнялся с домом. Пройдет несколько мгновений и он поползет по улице дальше, но нет, он сделался тише и словно бы застыл на месте. Китаев почувствовал, что нервный холод, пробивший его, сделался сильнее – вот-вот спеленает руки, ноги, а потом и все тело.

Он поспешно сбросил ноги на пол, сунул их в ботинки, быстро завязал шнурки. Мерцающий серый свет за окном сделался темнее, словно бы на огород опустилась туча, и Китаев кинулся к Ане:

– Вставай! Быстрее! – затряс ее за плечи. – Аня, беда!

Аня застонала, с трудом оторвала голову от подушки. В это же мгновение совсем рядом затопали чужие сапоги.

– Аня, беги! – сдавленно выдохнул Китаев. – Я их задержу!

С постели Аня слетела мгновенно, словно пушинка, подхваченная порывом ветра, кинулась к окну.

– Беги! – выдохнул вслед Китаев, подстегивая Аню, сиганул ко входу, с маху накинул крючок на петлю, вкрученную в дверь. Дверь была сколочена из толстых досок. «Будто в бане, – невольно мелькнуло в голове. – Только в банях двери бывают такими толстыми, чтобы сберегать тепло». В пиковые моменты в мозгу обязательно рождается разная чушь, о которой в иную пору не подумал бы вообще. Китаев обеими руками ухватился за скобу, привинченную к двери. – Прыгай в окно, я их задержу!

Аня послушной рыбкой нырнула в окно.

Дверь хоть и толстая была, а, как показалось Китаеву, изогнулась криво, несмотря на толщину досок, заскрипела под напором дюжих тел.

– Гражданка Богданова, открывай дверь! – просипел мужской голос. – Иначе составим протокол о сопротивлении властям.

А гражданки Богдановой в пристройке уже не было – она выпрыгнула в сад. Неожиданно под окном громыхнул выстрел, за ним другой. «Из ТТ бьют, – определил Китаев, сморщился болезненно, – неужели по Аньке стреляют?»

– Г-гады! – выкрикнул он сдавленно; тоскливая боль сдавила ему грудь.

В саду раздался третий выстрел.

– Гады! – продолжая держать дверь, выкрикнул Китаев.

– Вона, немой заговорил, – послышался за дверью голос Арсения Арсеньевича, – слышите?

– Тем хуже для него, – угрожающе прохрипел незнакомый человек, скорее всего – старший из местных вохровцев. Только у них могут быть такие голоса, и только они могут так стараться.

Тем временем за окошком ударил еще один выстрел, с выстрелом этим почти слился ликующий крик:

– Е-есть!

Тоска и боль сдавили глотку Китаеву, он кинулся к окну с сиплым, словно бы стиснутыми чужими пальцами криком:

– Аня-я!

Успел только разглядеть вдали, под деревьями, с которых уже почти облетела желтая, начавшая сохнуть листва, лежащее Анино тело, вцепился пальцами в подоконник, чтобы выскочить наружу и придушить стрелявшего милиционера, но не успел. Люди, пришедшие арестовывать его с Аней, выбили дверь.

Через мгновение Китаев получил улар рукояткой пистолета по голове, затем еще два удара, – один в затылок, другой по макушке. Перед глазами у него высветилось звездное сеево, в следующее мгновение звезды начали тускнеть и сеево накрыла красная пелена, эдакая прокисшая кровь… Китаев засипел от боли, во рту у него сделалось солоно, и он потерял сознание.

Уже в отключке он выплюнул изо рта вместе с кровью:

– Гады!

Китаев чуть не захлебнулся кровью, пока находился без сознания – дыхание у него останавливалось, как останавливалось и сердце, и вообще все, что имелось внутри, чем он был начинен. Потом остановившееся сердце начинало работать вновь, за несколько минут восстанавливалось дыхание и все остальное, но затем опять происходил откат, – из Китаева чуть не вылетела душа, так было больно и обидно.

В жизни имелись вещи, которые Китаев никогда не прощал, как и большинство его товарищей по фронту. И первая из них – это предательство. Самое мерзкое, самое отвратительное из всего, что может прилипнуть, либо вообще быть присуще человеческой натуре. Подлость тоже не лучшее качество, но все-таки стоит выше предательства… Как мог Арсений Арсеньевич предать родного человека, свою племянницу? На Китаева ему в конце концов наплевать, Китаев – чужой, но Аня! Аня же родная кровь, одну фамилию носит с Арсением Арсеньевичем, у них одни предки, одна память, они ходили поклоняться одним и тем же могилам…

Китаев купался в крутящемся кровавом мареве, летел куда-то и в движении этом не видел ни единого светлого, не покалеченного болью и ранами пятна.

Очнулся он в зарешеченной комнате Темрюкского горотдела милиции. Китаев лежал на деревянной лавке, над ним хлопотала женщина в белом, смятом и почему-то пахнущем рыбой халате, – наверное, врач, – перебинтовывала бедному зеку голову.

Но первое, что увидел Китаев, была решетка, врезанная перед стеклами в проем окна. Стекла были запыленными, давно не мытыми, решетка, сохранившая следы старой краски, в нескольких местах проржавела. Охраняли врачиху два милиционера с суровыми лицами и взведенными пистолетами в руках, готовые в любую минуту выстрелить: служивые хорошо понимали, что за зверь попал в их руки.

На голове Китаева уже был намотан из бинтов толстый кокон.

– Ну вот и очнулся, – звонким серебристым голосом объявила врачиха.

Один из милиционеров толкнул дверь и, высунув голову в коридор, позвал начальника:

– Товарищ капитан!

На зов примчался взъерошенный капитан в выгоревшей синей гимнастерке с новенькими серебряными погонами и крохотной колодкой медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», прикрепленной к клапану левого кармана.

При появлении капитана женщина-врач исчезла, словно бы ее и не было здесь. Капитан напряженно сгорбился, набрал воздуха в грудь:

– Фамилия, имя, отчество! – и не услышав ничего в ответ, повысил голос: – Только не придуряйся, что ты немой! Итак, фамилия, имя, отчество! Откуда бежал?

Воздух в комнате был спертый, в зарешеченном окне отсутствовала форточка. Китаев застонал от боли, пробившей голову, и спросил тихим, словно бы вдавленным внутрь голосом:

– Что с Аней?

На капитана вопрос подействовал, как удар плетки:

– Здесь вопросы задаю я, ваше дело – отвечать. Итак, фамилия, имя, отчество?

– Что с Аней? – тихо и упрямо повторил Китаев и вновь застонал – боль разламывала голову, во рту в несколько клейких ошмотьев спеклась кровь, было солоно, пространство перед его лицом нехорошо подрагивало, в нем возникали и пропадали красные пятна.

Капитан чуть не взвизгнул – он не знал, как вести себя с пойманным зэком. Что же касается Китаева, то именно в эту минуту он понял, что Ани больше нет… Самой нет, а вот душа ее находится здесь, рядом, возможно, даже заглядывает в запыленное окно, переживает за Китаева. Даже боль, стискивавшая голову, куда-то исчезла, ее забила другая боль, у которой и имени-то не было. Замешана была боль на опустошающей, страшной тоске, еще на чем-то… Китаев качнулся, заваливаясь под лавку, но удержался, вцепившись руками в подоконник, прилаженный к зарешеченному окну, и проговорил едва слышно, но очень четко:

– Фамилия, имя… Китаев Владимир Владимирович.

– То-то же! – довольно воскликнул капитан. – А то вздумал притворяться немым…

Больше Китаев не смог ничего сказать, пространство перед ним качнулось, поехало в сторону, покрылось красной, странно блестевшей пленкой, горло забило чем-то горьким – то ли слезы это были, то ли кровь, то ли еще что-то. Высокий режущий голос капитана куда-то исчез. И сам капитан исчез…

Плохо было Китаеву. Лучше, наверное, было умереть, чем жить, и Китаев готов был умереть, но судьба есть судьба – в ней все расписано, как на школьной доске, прорисованы все зигзаги.

Из Темрюка Китаева перевезли в Краснодар, там немного подлечили – хорошо, что медики все время попадались фронтовые, умеющие сострадать. И в Темрюке, и в краевом центре они сочувствовали Китаеву, удивлялись, почему он так долго выздоравливает. Хотя раны на голове зажили, внутренние органы восстановились, переломов не было… Тогда в чем же дело?

А причина была проста. Китаев, потеряв Аню, никак не мог одолеть тоску и горечь, засевшие в нем после Аниной гибели, не мог простить себе, что толкнул ее к окну, думал, она сможет убежать, а оказалось – толкнул к смерти. И убежала бы Аня, если бы не милицейский сержант с пистолетом, решивший по собственной инициативе перекрыть беглянке путь к отступлению. Китаев видел его – обыкновенный чернявый парень с волооким взглядом, в Темрюк приехал откуда-то из-под Майкопа, за усердие и умение стрелять в своих на погоны ему повесили три лычки… Далеко пойдет служивый.

Китаев, глядя на него, невольно сжал кулаки. Сержант, поняв что-то, спиной попятился к выходу, вслепую, задом, нашел дверь. За то, что не упустил опасную преступницу Анну Богданову, сержант также получил премию и этим обстоятельством был очень доволен. Премию, наверное, получил и Арсений Арсеньевич.

Доносы в России всегда неплохо оплачивались.

На Север, в поселок, Китаев возвращался как белый человек – в отдельном купе, в сопровождении двух милиционеров – одного офицера, бравого лейтенанта, вооруженного пистолетом, и сержанта с автоматом, снаряженного диковинным магазином – не круглым, а прямым, как у немецкого «шмайссера», лишь немного изогнутым книзу. Китаев на фронте ППШ с такими магазинами не встречал.

Всю дорогу, которая с пересадками заняла пять дней, Китаев тоскливо щурился, смотрел в окно, мял себе пальцами горло.

На ночь лейтенант навешивал ему на запястья наручники, вид у офицера делался неприступным, словно бы усердный служака боялся, что конвоируемый зэк заговорит с ним. Но Китаев молчал. Лишь уголки рта у него в эти минуты дергались – то ли брезгливо, то ли досадливо – не понять.

Глаза были спокойными, даже чересчур спокойными, – как у человека, который подвел под своей жизнью черту. Совсем невдомек было молодому лейтенанту, что человек с такими глазами и бегать никуда не будет, и уж тем более – расправляться с милиционерами. Хотя разведчик Китаев мог легко совершить и первое, и второе – на фронте он немало скрутил голов фрицам. Мстил за питерскую блокаду.

Но этого молодой лейтенант не понимал.

Хоть осень уже и была глубокая – начало ноября, – а на теплой Кубани она почти не ощущалась. Большинство деревьев там еще сохраняли свою листву, земля была зеленой – из нее вылезла молодая трава, подрастала немного, расправлялась, и в воздухе начинало пахнуть весной. А вот когда вагон достиг Волги, оставил позади праздный город Саратов – на перроне по какому-то местному поводу гремела музыка и плясали люди – осенью запахло по-настоящему. Деревья были желтыми, листва редкой, словно бы содранной злыми ветрами, земля – коричневой, недоброй, утыканной клочками высохшей травы.

По утрам на нее опускалась редкая туманная влага, на заборах горбились угрюмые вороны. Люди тоже были похожи на ворон: такие же угрюмые и сосредоточенные, на лицах – озабоченность и какая-то странная побитость, словно бы они были в чем-то виноваты. Хотя в чем они были виноваты? Многие из них хорошо воевали – ведь это они намылили шею Гитлеру и были достойны уважения…

Впрочем, Китаев тоже был в числе тех, кто намылил шею Гитлеру, только какое уважение он в конце концов получил, а? Преподнесли, можно сказать, на блюдечке с золотой каемкой…

В пути пришлось сделать две пересадки. Китаев думал, что они поедут через Москву, но Москва осталась в стороне. Чем дальше уходил вагон на север, тем жестче, угрюмее, темнее делалась осень. Тягучая тоска, сидевшая в груди, скликалась, к ней прибавлялась новая тоска, а с нею – боль.

Китаев в пути почти не разговаривал – произнес несколько слов и все, – пребывал в больном молчании, будто пораженный током, сидел неподвижно, повернув голову к окну, за которым проплывала осень. На конвой он не обращал внимания.

– Выходит, верно нам сказали, что ты немой, – заявил лейтенант, окидывая лицо зэка взглядом и высокомерно щурясь.

Подконвойный ничего не ответил ему. Лейтенанта это задело, он демонстративно похлопал рукой по кобуре и начальственно вскинул голову:

– Ты смотри у меня!

На это Китаев не отозвался ни словом, ни движением – ничем.

Он думал о том, что было с зэками, ушедшими с Хотиевым на север, живы ли они? Или же, посеченные свинцом, лежат в сырой земле? Китаев шевельнулся, словно бы ему было неудобно сидеть на вагонной лавке, отодвинулся от окна и закрыл глаза. Ждать финиша было недолго.

Северная группа восставших была не просто разгромлена, а превращена в мясо. Ее уничтожали не только доблестные стрелки-пехотинцы, украшенные боевыми медалями, – с воздуха добивали летчики, из гаубиц – артиллеристы. Выстрелы артиллеристов, поднаторевших в меткости на фронте, были очень точны, «боги войны» действовали даже успешнее и злее летчиков. Тела зэков, засевших в ямах, они разносили в мокрую пыль, схожую с кровяным туманом. Отрубленные осколками головы и оторванные ноги взлетали вверх вместе с остатками телогреек, отдельные тряпки, похожие на ворон, долго кружились в воздухе…

Мало кто остался в живых. А тех, кто остался, похватали, скрутили, побросали в вагоны, стоявшие на воркутинском вокзале в тупике, и увезли – дознание в городе, которым зеки хотели завладеть, проводить не стали, мало ли что – вдруг откроются секреты, которые воркутинцам знать не обязательно? Или даже опасно. С позиции лагерных властей той поры, и не только лагерных, все могло быть.

А на Севере – совсем не дальнем в общем-то до полярного круга, во всяком случае, еще надо было идти да идти – осень совсем угасла. На Севере пахло зимой, земля была стиснута белой хрустящей коркой, неохотно проламывающейся под ногой, деревья замерли, словно бы омертвели – зима брала свое. Китаева доставили в Абезь, оттуда – в поселок.

День сделался уже совсем коротким, рассвет наступал в половине одиннадцатого дня, смеркалось в половине третьего. Ночи тоже помутнели, потеряли свой цвет – впрочем, северные ночи всегда отличались от южных, даже самые беспросветные. Они, в отличие, допустим, от кубанских, никогда не бывали черными. Одно хорошо – несмотря на хрустящую белую корку, настоящих морозов еще не было. Протрещали мелкие, незначительные и, устыдившись своей слабости, затихли. Это были морозы ненастоящие.

На Китаева пришел специально посмотреть заместитель начальника поселка – моложавый подполковник в до блеска начищенных сапогах, не выпускавший из рук гребешка, которым он каждую минуту расчесывал свои роскошные усы.

Подполковник оглядел Китаева с головы до ног, поинтересовался насмешливо, совсем не зло:

– Ну что, набегался?

Китаев не ответил. Подполковник хмыкнул и приказал старшему сержанту – делопроизводителю:

– Посмотри в бумагах, кем он был на фронте?

Тот развернул жидкую картонную папку – дело Китаева, – перелистал несколько страниц и, вытянувшись, доложил:

– Последняя должность – заместитель командира разведвзвода.

– Не заместитель, а помощник, – поправил его подполковник. – У командиров взводов заместителей не бывает. Помкомвзвода, значит…

Он хмыкнул, подул на гребешок, выбивая из зубцов застрявшую соломинку, и, размахнувшись коротко, впечатал кулак в живот Китаева. Китаев охнул, складываясь пополам, стиснул зубы от боли. Подполковник засунул гребешок в карман синих диагоналевых галифе и приказал:

– В яму его!

Голос подполковника по-прежнему был насмешливым, совсем незлым, ровным, но Китаев, оглушенный ударом, не слышал его, – он пытался вытряхнуть из ушей звон и боль.

– Сейчас, товарищ подполковник, отправлю, вот только оформлю накладную по приемке… – Старший сержант засуетился.

Заключенного Китаева оформляли как товар – по обычной снабженческой накладной. Так оформляют доски, костыли и болты для железнодорожных шпал, пропиточный креозот, обтирочный материал и щебенку, только за паклю, доски и щебенку лагерные снабжения несли материальную ответственность, а за живого зэка нет, ибо сегодня он есть, а завтра его не будет. И никто за смерть его не ответит. Даже более – за мертвого зэка вертухаю могут выдать премию – пару-тройку червонцев или даже целую простынь – сотенную бумагу с изображением Ильича: могут расщедриться, повысить звание и пришить лишнюю лычку на погоны, а за потерянную тряпку для протирки мотора дрезины либо «студебекера» эту лычку снять либо урезать зарплату наполовину – многое чего может быть…

Оформил старший сержант доставленного из Краснодара беглеца быстро – подполковник стоял над ним и смотрел, как служака заполняет графы «накладной», кивал одобрительно, и когда старший сержант закончил заполнять бумагу, взял ее в руки, пробежался по строчкам цепким взглядом и проговорил звонко:

– В яму! Чем быстрее – тем лучше!

Это действительно была яма, вырытая в «буре» – бараке усиленного режима – и залитая водой. Китаева кинули в эту яму.

Света в яме не было, только высоко вверху, под крышей «Сура», немощно помигивала тусклая электрическая лампочка мощностью ватт в двадцать пять, не больше. Слабенькие лучи ее с трудом проникали в пространство над ямой, высвечивали его немного, но вниз не пробивались – не хватало силы.

В самой яме царил мрак, который заполнили люди. Лица их разглядеть было невозможно, они растворялись в темном сумраке, растекались, сплющивались, смешивались друг с другом. Для того чтобы хоть что-то увидеть, нужно было дождаться следующего дня.

Китаева столкнули в яму ударом под лопатки. Всадившись в людское месиво, он чуть не сбил кого-то с ног, застонал от боли, пробившей его, в ответ также услышал стон. Сидели в яме, конечно же, смертники, другие люди здесь быть не могли. Лица их Китаеву не были ведомы. С другой стороны, он еще не привык к сумраку, когда привыкнет и разглядит людей, может быть, обнаружит кого-нибудь из знакомых.

Ни сидеть, ни лежать в яме, в зловонной, пахнущей мочой воде было нельзя, можно было только стоять. Стоять, прижавшись друг к другу, греться собственным дыханием, – больше согреться было нечем, – вглядываться в сумрак ямы, в лица умирающих и самому ожидать конца – это единственное, что им оставалось. А конец у всех будет непростым – мученическим.

Неожиданно одно лицо из сгрудившихся неподалеку людей показалось Китаеву знакомым. Он не выдержал и, одолевая боль, растянул растрескавшиеся, разбитые губы в улыбке: неужели это Егорунин? Земеля! Нет, не Егорунин. Лицо было белым, обвядшим, скулы выпирали двумя угловатыми костяшками, щеки ввалились двумя глубокими воронками – и похож был этот человек на Егорунина и совсем не похож.

Все-таки Егорунин это или нет?

– Егорунин? – не веря самому себе, свистящим шепотом спросил Китаев.

– Я! – нехотя шевельнулся тот, разлепил пальцами глаза, вгляделся в сумрак ямы, пытаясь разглядеть лицо спрашивавшего.

– Сашка?

– Я.

Человек, откликнувшийся на фамилию Егорунин, сделался еще меньше похож на Егорунина – старик какой-то неведомый, скелет из школьного шкафа, призрак, а не неунывающий умелец, шивший для «политиков» рукавицы, спасавший им в лютые морозы пальцы, рассказывавший о разведке и ребятах своих так интересно, что его подчиненных знал по именам весь четвертый барак. Сейчас от Егорунина осталась только тень.

По краю ямы, где было немного свободного места, с трудом раздвигая ногами воду, Китаев пробрался к Егорунину, тронул его за плечо. Егорунин, постанывая, языком выталкивая из разбитого рта кровь, вновь пальцами разлепил глаза, вгляделся в Китаева.

– Володя-я, – просипел он дыряво, с болью, губы у него задергались.

На Егорунине были только одни кальсоны, которые он сам себе когда-то и стачал, голое изодранное тело было черным от ударов – Егорунина пытали, старались как могли. Одна рука, отбитая, висела, словно плеть, правая щека была разорвана, в неровной кровоточащей дырке были видны полураскрошенные зубы… Китаев не сдержался, сглотнул гулко – во рту собралось что-то соленое, скорее всего это была кровь, – прошептал сочувственно:

– Эх, Саша… – Снова сглотнул соленый клубок, возникший во рту. – Значит, Воркуту взять не удалось.

– Нам даже не дали войти в город, задавили пушками и самолетами, уничтожили, как зверей. – В горле у Егорунина возникло простудное сипение, через мгновение сменилось вороньим клекотом, из разорванной щеки брызнула кровь.

– Хотиев жив?

– Хотиев здесь. – Егорунин отнял пальцы от левого глаза, и глаз закрылся сам по себе – похоже, был перебит какой-то нерв, нить, позволяющая глазам открываться и закрываться.

Значит, взяли и Хотиева, немногословного сочинского горца с упрямым лицом и жесткими глазами – люди с такими глазами обычно имеют дело с оружием.

– Здесь? – Китаеву показалось, что он снова получил удар кулаком под ребра, как совсем недавно от подполковника – согнулся, сквозь зубы выдавил изо рта воздух… Жаль было Хотиева.

– Ваш Перевозчиков тоже здесь, – просипел Егорунин, – говорил он с трудом. Китаев сжал зубы: было понятно, что жить земляку осталось совсем немного, но умереть своей смертью ему не дадут – расстреляют. Как расстреляют и самого Китаева.

Впрочем, к этому Китаев относился спокойно – на фронте он свыкся с мыслью, что будет убит (не сегодня, так завтра это произойдет обязательно) и к путешествию на тот свет был готов.

Сгорбившийся, измученный Хотиев стоял в углу ямы, притиснувшись спиной к влажной стенке – земляной срез был для него дополнительной подпоркой, которая не давала упасть, как не давали упасть и стоявшие по бокам от него товарищи, два человека, один справа, другой слева; казалось, что Хотиев был сломлен, раздавлен, но это было не так: глаза у него по-прежнему были жесткими, сохраняли боевой блеск.

Хотиев находился в сознании, хотя должен был давным-давно отключиться, ткнуться головой в воду, плещущуюся под ногами, и захлебнуться…

Рот у Хотиева был зашит тонкой медной проволокой – зашит, но не стянут, чтобы командир восставших мог хотя бы пить, а с другой стороны, может быть, его подпитывал лагерный «лепила» – врач, который приходил сюда с клистирной трубкой и вливал ему в задницу жидкий суп…

Хотя в задницу вряд ли – клистирная пища до желудка могла не дойти. Еду «лепила» вводил Хотиеву через что-то другое, скорее всего, засовывал трубку в рот и сливал туда баланду. Наверное Хотиева берегли для какой-то показательной казни, не иначе. Если бы не это – забили б тяжелыми сапогами и сбросили в ковыльную яму.

К худому голому телу Хотиева были пришиты офицерские пуговицы, штук восемь – пришиты в два ряда: так лагерное начальство отметило предводителя взбунтовавшихся зэков. Проделало это в назидание другим – не бунтуйте, дескать. Пуговицы также были пришиты к телу тонкой проволокой, проколы залиты спекшейся кровью.

Китаев втянул сквозь зубы воздух – в груди не хватало дыхания, было пусто, хоть падай в воду. Сглотнул: во рту все время собиралась кровь, забивала глотку. Хотиева было жаль. Больно Хотиеву было, очень больно, но он не издавал ни стона, ни хрипа, ни вздохов – молчал командир. И вся эта страшная яма, заполненная водой, молчала. Китаев сжал зубы – молчать следовало и ему.

Конец был близок, до финиша осталось чуть-чуть. Надо было выдержать муки, которые кто-то из местных лагерных царей расписал на долю Китаева, Егорунина, Хотиева и других. Китаев ткнулся головой в стенку, вжался затылком в землю, делая себе углубление, и закрыл глаза.

Перед ним поплыло, колыхаясь из стороны в сторону, рябое красноватое пространство. Неплохо было бы забыться, может быть, даже уснуть, но как? Губы у Китаева дрогнули, зашевелились, словно бы он разговаривал с самим собою. Немо разговаривал, не издавая ни одного звука.

Неужели все осталось позади и душе его скоро сделается легче, он позабудет лагерь, войну, пятьсот первую стройку, лагерь, в котором протекала его горькая жизнь?

Позади оставалось многое. И заповеди «Не верь, не бойся, не проси», как и «Не суй носа в чужой котелок», и синие лица умирающих людей, на небритых щеках которых, в щетине, серели гниды (вши покидали умирающих, перебирались на живых зэков, а гниды не могли перебраться – еще не вылупились; кстати, в лагере и примета была: если от зэка убегают вши, то, значит, он скоро умрет, и примета эта страшная ни разу не обманула), и кровь, остающаяся на хлебе после того, как откусишь немного… Тоже несладкая вещь: кровь означала, что у зека цинга, и скоро у него выпадут зубы. Без зубов он не сможет цепляться за жизнь – нечем…

Бороться с цингой на севере трудно – для этого не было ни зелени, ни витаминов. Даже гнилой рыбы, сдерживающей, как известно, цингу – и той не было.

Уходили в прошлое и этапы, по которым гоняли Китаева – их было несколько, они хорошо запомнились, и память о них отбудет вместе с Китаевым на тот свет, – и разные уроды в фуражках с голубым верхом, житнухины и те, кто находились с ним рядом, и люди хорошие, протянувшие руку помощи… Этапы были трудными – в день положено было пройти двадцать пять километров и никак не меньше… И зэки, двужильные и трехжильные, их проходили, дотягивали до ночевки и падали на землю, испускали дух… Все это было, было, было!

Как были и зимы длиною в двенадцать месяцев (двенадцать месяцев зима, остальное – лето), и мертвецы, которыми обкладывали палатки, чтобы теплее было и палатки не снес лютый ветер; и талая, из снега и льда вода, к которой зеки никак не могли привыкнуть – от нее рвало, выворачивало наизнанку, и никто не знал, почему это происходит; и зековские заветы, в которых было немало умных правил, как, например, «Было бы сказано, а забыть успеешь», «Дай Бог все уметь, да не все делать», «Во сне срок идет быстрее»; и лесоповалы, которые называли «сухими расстрелами»; и издевательства вохровцев…

Все это было, было, еще вчера рождало ком в горле, а теперь не рождает – теперь уходит в прошлое. У других зеков будет своя судьба, своя биография – повторов, если приглядеться, почти не бывает.

Китаев был готов к смерти.

Незадолго до смерти перед человеком, говорят, проходит вся его жизнь. Так и у Китаева: он и темный блокадный Питер увидел, и мать свою со скорбно свитым морщинистым ртом, и Голубевых, соседей – Екатерину Сергеевну, Трофима, даже уголовную профурсетку Веру и ту увидел, – как и незавершенную любовь свою, сероглазку Ирочку Самсонову… Так и не стала она женой фронтовика Владимира Китаева, хотя все шло к этому. И звук метронома, предостерегающего об артиллерийском налете, услышал – он будет слышать и вспоминать его даже на том свете, как и солдат своих из разведки, живых и мертвых, будет вспоминать и молиться за них. Китаев даже самого себя увидел – в пилотке, в мокрой плащ-палатке, с автоматом, перекинутым через плечо.

Шевельнулся Китаев, вместе с ним шевельнулась и яма, люди, находившиеся в ней, послышался тихий говор, заплескалась вода, затем наверху, едва ли не под самой крышей «бура», раздался громкий, с командным металлическим отзвоном голос:

– Ну чего, фашисты, живы еще? – Не услышав ответа (Китаев узнал голос подполковника, бившего его), пришедший засмеялся неожиданно благожелательно, металлический отзвон исчез, и подполковник проговорил пасторским тоном: – Дышите, дышите духом, пока он есть, мочитесь в яму – и дышать, и мочиться под себя вам осталось недолго…

Подполковник знал, что говорил: сведения он получал из первых рук, от сидящего в соседнем кабинете начальника, либо готовил их сам, бумаги на это не жалел. Что-то уж очень веселым был вохровский командир, не к добру это…

По ночам в Абези уже трещали настоящие зимние морозы, ночью воздух вымерзал до хрустальной звени. Вода, стоявшая в яме, прожигала тело до костей. Впрочем, проходило немного времени, и люди, попавшие в яму и обожженные студеным кипятком, переставали болезненно кривить рты, ноги привыкали к воде, немели, и холод уже не ощущался так остро. Наверное, что-то отмирало в организме, происходили изменения, а может, одна болезнь вытесняла другую и теперь навсегда поселилась в теле.

Особенно веселило вохровцев то, что узники сидели в яме голые, в чем мама родила. Только немногие были в кальсонах или трусах.

– Чтобы никуда больше не бегали, – с заливистым хохотом поясняли дюжие вохровские охранники, – понятно?

Действительно, голяком в морозную ноябрьскую пору по городам и весям не очень-то побегаешь…

Не думал Китаев, что ему удастся когда-нибудь выбраться из этой ямы.

На следующий день после того, как он попал в яму, скудным серым утром, когда люди тесно прижимались друг к другу, чтобы хотя б чуть согреться, один из зеков, стоявший с краю, с пришитыми к груди пуговицами, согнулся беззвучно и пополз вниз, в воду, смешанную с мочой, наверное, в равных пропорциях…

Это был один из руководителей восстания, правда, менее удачливый, чем Хотиев – Перевозчиков. Его ухватили за руки, с трудом, хрипя и задыхаясь, подняли, но сделать что-либо уже было нельзя, Перевозчикову ни один врач не сумеет помочь – он был мертв.

– Отмучился командир, – произнес кто-то с завистью шепотом. Живые завидовали мертвым, это был тот самый случай…

Китаев ощутил, что голова у него сама по себе опустилась вниз – безвольная, ослабевшая, – ткнулась подбородком в грудь: смерть ждет их всех, никто не обманет судьбу, не останется в живых… Ни один человек. Перевозчиков, голова которого была украшена густой серебристой сединой, украшения этого в изоляторе лишился, облез – вполне возможно, волосы у «командира южного направления» выдрали.

Через некоторое время в яме умер еще один человек, его Китаев не знал – он так же, как и Перевозчиков, беззвучно, не издав ни вздоха, ни писка, ни стона, сломался пополам и пополз вниз.

Его подхватили товарищи, стоявшие рядом, но удержать не смогли – зэк, уже мертвый, сел на задницу. Голову с закатившимися глазами и безвольно распахнутым ртом ему задрали, чтобы не хлебнул случайно мерзкой жижи, в которой они стояли (впрочем, мертвому было все равно). Кто-то застонал прощально, трудно, будто подавился этим стоном, вывернулся наизнанку, и опять все стихло. Голова умершего с открытым ртом и закатившимися глазами, которые так и не закрылись, качалась на воде, как поплавок.

Помутненное сознание уходило от Китаева, все неожиданно покрывалось темнотой, но человек делал усилие, и темнота отступала от него, появлялись светлые плешинки, рябь, с каждым наплывом темноты сил становилось все меньше и меньше.

Сидящих в яме зэков не кормили. Впрочем, есть уже не хотелось, да и Китаев по блокадной питерской поре хорошо знал, что такое голод – иногда голод сдавливал глотку так, что человек без чувств падал на землю, но когда приходил в себя, то голода не ощущал совсем.

Что было на улице, день или ночь, непонятно – у них в яме всегда стоял тусклый мрачный день. Светила слабенькая лампочка, перекинутая через штакетину, пыталась вгрызаться в темноту, но до дна не доставала, на дне ямы царил густой ночной мрак. Чтобы увидеть хоть что-нибудь, глаза должны были основательно привыкнуть к этому гнилому мраку, к самой яме, различить, где находится поверхность вонючих помоев или угол, в котором сбились в один ком, буквально слиплись изможденные люди. От хриплых вздохов вздрагивал воздух.

Следующим умер Егорунин – старший лейтенант фронтовой разведки, кавалер трех орденов Красной Звезды и трех медалей «За отвагу», отзывчивый доброжелательный ленинградец, следивший, чтобы в бригаде «политиков» никто не обморозил себе руки – он для всех шил рукавицы.

Перед смертью Егорунин позвал хриплым, западающим внутрь голосом:

– Китаев… Володя… Скажи, ты здесь? Жив?

Китаев шевельнулся в вонючей жиже, чуть не упал – накренился, заваливаясь набок, но не упал, удержался и прохрипел в ответ:

– Жи-ив. Я здесь.

– Володя, мои живут на Лиговке, в доме шестнадцать. Если останешься жив, расскажи им, как я умер.

– Ты погоди, не торопись, Саш, – моляще прохрипел Китаев. – Подожди, прошу тебя. Не умирай, Саш!

– Все, финита на борзых прискакала. – В горле у Егорунина что-то забулькало, заворочалось, он выплюнул изо рта кровь. – Время мое, Китаев, кончилось.

– Саша!

– Все. Меня уже нет.

Через минуту он умер. Над головами зэков, стоявших в яме, возникло что-то розовое, игривое и одновременно печальное, в пепельном пространстве посветлело, в темном, как гуталин воздухе возникли и через мгновение исчезли легкие блики. Все, душа Егорунина унеслась из этой страшной ямы на вольный простор. Кадык на шее Китаева тяжело шевельнулся, перекрыл дыхание. Он закашлялся, глаза закололо, будто он угодил в едкую дымную пелену, на редких, словно бы съеденных молью ресницах возникли слезы.

Сколько еще он сможет продержаться в этой яме? Максимум день, может быть, полтора, и все. Дальше надо будет отправляться вслед за старшим лейтенантом Егоруниным.

Откашлявшись, Китаев сжал зубы: чего-чего, а смерти он не боялся. Единственное, чего будет жаль, – не повидает перед смертью мать. На щеках у него возникли твердые желваки: а жива ли мама, кто скажет? Узнать бы… Но как? «Прощай, Саня, – застучали в голове тоскливые молоточки, – прощай! Если я выживу, – на это у меня ни одного шанса из ста, – то обязательно побываю у твоих на Лиговке. Но я не выживу, Саня… Не дано».

Китаев закрыл глаза, прощаясь с Егоруниным, с ямой и ее обитателями, с мраком здешним, с лагерем, с самим собою, с теми, кто испоганил его жизнь. Впрочем, с этими Китаев не прощается, он еще достанет их. На том свете.

Китаев выжил. Это было удивительно, невероятно, неправдоподобно совершенно, он сам в это не верил, несколько месяцев ходил, будто во сне, но факт есть факт – он выжил.

На счастье доходяг, сидевших в яме, вечером того дня, когда не стало Егорунина (впрочем, доходяги так никогда и не узнали, день был или вечер) в Абезь прибыла высокая комиссия из Москвы, и лагерное начальство решило сактировать (иначе говоря, списать) тех, кто пребывал в штрафном изоляторе, и в первую очередь в яме – все равно мертвецы, пусть лучше умрут у «лепил». «Лепилы», ежели что, за них и ответят. По списку.

Расчет был верный: почти все сидевшие в яме умерли. После издевательств, совершенных над ними, выжить не было дано – не выживают люди. А Китаев выжил – повезло.

Он отлежал свое в медчасти, потом перебазировался в барак и там, на удивление всем, встал на ноги. Похоже было, что ему удалось перехитрить свою судьбу, – несмотря на выписанную на тот свет путевку, он остался на свете этом.

Он вышел из лагеря, – сумел, – пешком добрался до станции и долго стоял там, слушая негромкие покрикивания каких-то маленьких серых птичек, разглядывая низкое комкастое небо и пожухлое пространство, скатывающееся за горизонт.

Свобода. Куда ехать, куда деваться?

Китаев поехал в Питер – там все-таки оставалась его мать. В последний год он сумел послать ей два письма – ответа не последовало. Да он и не ждал ответа, поскольку не имел права на переписку. Письма он посылал через тех, кто это право имел… Может быть, письма его не дошли, мать жива и до сих пор дожидается сына, исчезнувшего так внезапно… Все могло быть.

При мысли о матери у Китаева невольно сжималось сердце, пространство делалось крошечным, будто он попал в чужой затерянный мир, из которого вряд ли уже выберется, и только желание увидеть мать заставляло его выбираться обратно, искать чистое пространство…

В общем, надо было ехать к матери, это главное. С другой стороны, он не имел права ни жить в Питере, ни даже появляться в нем… Еще одно обязательство имелось теперь у Китаева – побывать на Лиговке, где жили родные Егорунина, рассказать им, как не стало Саши.

Словом, все раздумья надо было отбросить прочь и ехать в Питер.

Через двое суток он уже был в Ленинграде; полчаса – какой-то обесточенный, помятый, лишенный дыхания, он походил по питерским улицам, совершенно не узнавая их, прикладывал руку к тоскливо стучавшему сердцу, – ни щемление, ни тоска не проходили, – потом забрался в трамвай со знакомым номером и поехал домой.

Чем ближе он подъезжал к дому, тем сильнее у него щемило сердце, так щемило, что кажется, оно вот-вот остановится, и горькую боль эту было очень трудно выдерживать. Около дома он вышел из трамвая и долго не мог успокоиться, присел на новенькую, недавно сколоченную скамейку. Думал, что посидит минут пять, а просидел, не двигаясь, полчаса, рассматривал свой блокадный дом со стороны, отмечал на стенах знакомые осколочные отметины, за годы успевшие потемнеть, следы ровных срезов на камне, оставленные пленными немцами, ремонтировавшими фасад, рассматривал окна – в некоторые окна были вставлены новые переплеты, но в большинстве своем рамы были старые, помнили блокаду. Углы здания украсили новенькие цинковые трубы – раз стоит новый, поблескивающий не успевшим потемнеть металлом водосток, значит, крыша дома отремонтирована и скорее всего это сделано недавно.

Он хотел подняться со скамейки, но не смог – словно бы прирос к сидению: привинтили болтами, даже карманы и те поставили на гайки с шайбами, закрепили крепко, штаны тоже закрепили. Китаев отер пот со лба и со стоном, дыша тяжело, поднялся. Острое щемление, сковавшее сердце, не проходило. Надо было одолевать себя… Китаев одолел.

Через пять минут он уже находился в затемненном, с тусклой лампочкой, завернутой в разбитый плафон, подъезде, а еще через минуту стоял перед своей дверью. Протянул руку к кнопке звонка и тут же опустил – сердце, несмотря на боль и усталость, заколотилось так сильно, что было готово через глотку выскочить наружу. Сквозь зубы Китаев втянул в себя воздух, задержал на несколько мгновений в груди, потом вновь поднял руку и ткнул пальцем в кнопку звонка.

Звонок был старый, еще дореволюционный. Китаев слышал его стрекот за дверью, морщась, сглатывал что-то горькое, возникающее во рту; кнопка, привинченная к деревянному кругляшу, тоже была старая, пришла из той далекой, помнившей царские времена поры…

«Эх, мама, мама…» – возникла в голове и тут же погасла фраза. К горлу вновь подтянулись чьи-то пальцы, чтобы сжать его, перекрыть дыхание.

Дверь открылась. На пороге стояла упитанная розовощекая девочка с двумя косичками, украшенными шелковыми бантами. Недоуменно глядя на Китаева, она поинтересовалась равнодушным серебристым голосом:

– Вам кого?

Китаев смотрел на нее и ничего не мог сказать – слова застряли в горле. Он резко помотал головой, вытряхивая из себя немоту… В сонных глазах девочки появился интерес – такого странного дядьки она еще не видела.

– Вам кого? – вновь спросила девочка.

Наконец Китаев справился с собой, произнес незнакомым, каким-то задавленным тоном:

– Здесь жили Китаевы…

– Теперь не живут, – на лице девочки появилось капризное выражение. – Нет их.

– А где они живут?

– Старуху снесли на кладбище, похоронили, а сын ее… сын сидит в тюрьме, – грубовато и жестко проговорила девочка, потянула на себя дверь, намереваясь ее закрыть. – До свидания!

– Погоди, погоди, – заторопился Китаев, останавливая девочку. – Где, ты сказала, похоронили бабушку?

– Не знаю, – выпалила девочка и захлопнула дверь.

Вот и все, вот и рухнула надежда – внутри что-то тоскливо, протяжно заныло, в глотке сделалось тепло и тяжело, словно бы Китаева угостили стопкой жидкого свинца. Если он будет интересоваться дальше, куда подевалась мать, вещи семьи, мебель, на него могут спустить собаку, тем более что в глубине квартиры он услышал лай.

Надо сходить к Голубевым. Если Трофим или Екатерина Сергеевна живы, они все расскажут.

Дверь в квартиру Голубевых открыла… Вот уж кого Китаев не ожидал увивать здесь, так это ее… открыла Вера.

– А где Екатерина Сергеевна? – спокойно, стараясь, чтобы на лице его не прогнул ни один мускул, спросил Китаев.

– На том свете, – отрывисто ответила Вера.

– А Трофим?

– На работе! – также отрывисто, по-собачьи резко ответила Вера. Спрашивать что-либо у нее было бесполезно, надо было ждать вечера, когда придет с работы Трофим.

Китаев вежливо, будто на школьном балу, поклонился и ушел. Неподалеку, в небольшом тенистом сквере, сел на скамейку, устроился на ней поудобнее и стал ждать вечера.

Вокруг шумел голод, были слышны гудки автомобилей, стрекот моторов, голоса прохожих, птичье теньканье, возбужденный воробьиный говор – это были звуки мира, жизни, налаженного быта, семейного тепла, еще чего-то, что напрочь отсутствовало в лагерном существовании Китаева. Вытянув ноги, он облокотился на фанерный чемодан абезского производства и закрыл глаза.

Так он просидел до самого вечера, почти не шевелясь, слушая звуки родного города и сглатывая невольные слезы.

Он совершенно не думал о том, что сидеть на городской скамейке, блаженно вытянувшись, откинув назад голову – опаснее, чем участвовать в таежной или тундровой перестрелке с вохровцами – любой милиционер может обратить внимание, взять под локоток и вместе с чемоданом препроводить в отделение.

А там непременно зададут один неприятный вопросец:

– Вы почему, гражданин такой-то, появились в Ленинграде, когда тут запрещено находиться не только вам, но и духу вашему?

И все – опять Абезь или какой-нибудь лагерь около Дунькина пупа, новый срок. Но Китаев не двигался, не снимался с места, продолжал сидеть с беспечно вытянутыми ногами на самом виду у проходящего люда, которого было много. Среди публики этой наверняка встречались и милицейские сотрудники, которые могли запросто срисовать его и прислать участкового, чтобы проверил документы, но пронесло – на скорбно прилипшего к садовой скамейке мужика никто особо и внимания не обратил.

Очнулся он от того, что около него кто-то остановился. Человека, который начинает рассматривать тебя, обычно ощущаешь не только с закрытыми глазами, ощущаешь даже затылком, корнями волос, спиной, пятками, извините… Китаев открыл глаза.

Напротив скамейки стоял человек, которого он узнал мгновенно, хотя человек этот здорово изменился: в голове его появилась седина, щеки прорезали две провальные морщины.

– Трофим, – почти не веря себе, тихо проговорил Китаев.

– Володька! – так же тихо произнес тот.

Это был Трофим Голубев, которого он ждал, – Китаев резко вскочил со скамейки, обнялся с соседом.

– Живой, – прошептал Трофим, повторил с обрадованным вздохом, будто сам себе ответил на важный вопрос: – Живой… Оттуда вернулся? – Трофим неопределенно повел головой себе за спину, но эта неопределенность была хорошо понятна всем.

– Оттуда, – сказал Китаев. – Заходил к тебе домой, решил дождаться.

– Значит, Верку видел…

– Видел. Честно говоря, удивился. Чего она в твоем доме делает?

– Да в том-то и вопрос, что ничего. Она прописана в нашей квартире. А выписать никак не могу. Закон не позволяет.

– А если подать в суд? – произнеся слово «суд», Китаев невольно поморщился: в лагерях это слово считалось непотребным, у «политиков», например, было сродни худому ругательству.

– А что даст суд? Совершенно ничего, – рассудительно проговорил Трофим. – Верка купит его со всеми потрохами, тем дело и закончится.

– Ведь она же тогда, жуткой зимой сорок второго года, заколотила вас с матерью в гроб и похоронила живьем… Разве ты не помнишь, Трофим?

– Все хорошо помню, но ничего поделать не могу.

– И мы с матерью могли вас и не выручить – мы умирали… Это мама случайно услышала, как вы с Екатериной Сергеевной скреблись у себя в квартире. А могла и не услышать.

– Это тоже, Володя, знаю…

Китаев сочувственно качнул головой, глянул куда-то вдаль, поверх деревьев. Трофим понял, о чем он думает, и произнес тихо, болезненно креня голову в одну сторону, на плечо:

– Когда умерла твоя мать, меня в Ленинграде не было – я приехал, когда она уже лежала на кладбище.

– Где похоронили?

– На Пискаревке. Где и всех блокадников.

В горле у Китаева сам по себе родился скрип, он сглотнул собравшийся в горе комок, повторил смято, с болью:

– На Пискаревке.

Трофим не стал заходить домой, махнул рукой – Верка ему не просто надоела – обрыдла, стала хуже горькой редьки. Вместе они поехали на Пискаревское мемориальное кладбище, где лежали блокадники-ленинградцы…

Могила матери Китаева была простая – обыкновенный бетонный столбик, на который черной краской нанесена фамилия с двумя инициалами, а также выведены две даты – рождения и смерти. Китаев ощутил, как у него одеревенело, сделалось каким-то чужим лицо, вот только рот не смог стать деревянным – затряслись, заплясали губы. Китаев поспешно прижал к ним пальцы – движение было машинальным.

Могильный холмик показался ему совсем крохотным, будто здесь была похоронена не взрослая женщина, а ребенок, девочка из начального класса блокадной школы… Китаев согнулся – сильно кольнуло в сердце.

Он простоял у могилы матери минут двадцать – молча, не двигаясь, поскольку у него одеревенело, кажется, уже все тело, подмятый горькой тоской, не произнося ни одного слова. Трофим стоял рядом и тоже молчал. Он понимал, что происходит с Китаевым, хотел было отойти в сторону, но Китаев ухватил его за локоть, удержал.

Китаев думал о матери, о том, какие печальные годы были у нее, пока он сидел, какие косые взгляды бросали соседи, с каким презрением обращались к ней сотрудники местного отделения милиции – ведь она же была матерью врага народа; что ей вообще пришлось выслушать и вытерпеть… Китаев стоял около могилы и просил у мертвой матери прощения.

Хотя в чем он был виноват? В том, что на него написали донос и без всякого разбирательства загнали в лагерь? Да ладно бы просто загнали – чуть не оставили там навсегда, даже квартирку присмотрели – безымянную могилу, помеченную малопонятным значком. А ведь там он стоял уже обеими ногами…

Он втянул в себя воздух, шевельнулся – ожил немного, немота прошла, губы тоже перестали плясать на неподвижном лице. Повернулся и сказал Трофиму:

– Это все… – Кадык у него гулко дернулся, подпрыгнул. – Пошли, брат.

Двинулись к выходу мимо бесчисленных братских могил – народа в блокаду погибло так много, что число их, наверное, не поддается счету. Минут через пять Китаев неожиданно остановился и сказал Трофиму:

– Первые деньги, которые я заработаю, пойдут на памятник матери.

Трофим несогласно качнул годовой: главное для Китаева сейчас отдышаться, встать на ноги, подкрепить свое здоровье, а уж потом думать о памятнике. Но взглянув на лицо его, не стал ничего говорить: бесполезно. Китаев поступит так, как задумал.

– Мне въезд в Питер воспрещен, но я сюда приеду обязательно, – сказал Китаев, – если же меня снова арестуют, посадят либо просто не пустят в город, я попрошу тебя, Трофим, о помощи…

– Чем смогу, тем и помогу, – просто произнес Трофим.

Воздух сделался бледным, словно бы его пропустили через сито, откуда-то издалека, скорее всего, с моря, потянуло холодным воздухом… Словно бы с Балтики. Он пахнул солью и водорослями, еще чем-то, похоже, медицинским – наверное, йодом. Китаев почувствовал, как чьи-то жесткие пальцы ему знакомо стиснули горло: наступала белая ночь, та самая ночь, которую он часто видел во сне в лагере. И всякий раз просыпался с мокрыми глазами.

«Политики», сидевшие в лагере, – это не уголовники… Уголовники – народ другого закваса, они никогда не просыпались утром со слезами. С «политиками» же это происходило почти всегда. «Политики» ценили то, что осталось дома, в том мире, вход в который многим из них был закрыт навсегда, поскольку до освобождения многим не сужено было дожить. Китаеву повезло – он дожил.

А с другой стороны, он не знает совершенно, что с ним будет дальше. Такие герои, как он, были нужны стране, когда шла война, сейчас же от них только одна морока. Впрочем, эта белая ночь отличалась от тех, которые Китаев видел и пережил раньше, знал и любил их: те ночи, все до одной, пахли жасмином. Эта же ночь не пахла ничем – может быть, только немного морем. Судя по всему, после блокады кусты жасмина, сирени, каштановые деревья перестали цвести – война убила их красоту и запах.

Из тех, кто спасся, несмотря на пребывание в расстрельной яме, был бывший Герой Советского Союза Хотиев, но его Китаев больше никогда не встречал. Слышал только, что он жив и все, а видеть не видел. Но все равно ощущение, что он жив, грело душу, Китаев был доволен этим обстоятельством.

Впрочем, он не встречал и других лагерников, с которыми делил горькую долю, – ни Брыля, ни Савченко, ни Штольца, ни Беловежского… Брыль, скорее всего, был расстрелян, Савченко не мог дотянуть до освобождения из-за возраста, Штольц считался наполовину вольным стрелком, его можно было вообще не брать в расчет… С Беловежским, надо полагать, все было в порядке.

Не встречал Китаев больше никогда и своего бригадира, незлобивого, но тем не менее умеющего шипеть мужика – в прошлом интенданта, награжденного боевыми орланами. Тот, как и многие другие, будто бы сквозь землю провалился.

С другой стороны, если бы Китаев занимался розысками – явно бы кого-нибудь нашел, создал бы некую ветеранскую ячейку. Но он этого не делал, ему надо было вылезать из могилы, в которую его сбросили – без гроба, без прощального слова сбросили… Хорошо, что хоть не зарыли.

Спасла Китаева молодая женщина – лейтенантская вдова, чей муж сгорел в танке под Берлином в апреле сорок пятого года. Судьба связала Китаева с Катей Сосницкой, она приезжала в их лагерь к брату, работавшему «лепилой», добилась свидания с ним, хотя это было трудно, – и Китаев случайно увидел ее в лазарете. Катя запала ему в душу, он передал на волю два письма, которые дошли до Сосницкой.

Работала Катя Сосницкая бригадиром садоводов в Ростовской области, имела собственный домик, окруженный пирамидальными тополями и яблонями. Тремя своими окошками – чистыми, светлыми – домик вглядывался в голубую воду Азовского моря.

Екатерина и выходила Китаева, излечила от болей и хворей, поставила на ноги, и что важно – почти не пичкала его микстурами, порошками и таблетками, лишь давала отвары из лекарственных трав да поправляла здоровье своего нового мужа (с Китаевым она венчалась в церкви, считала, что побывав у алтаря, он станет крепче, небесные силы будут помогать ему держаться на ногах) молоком, фруктами, овощами, рыбалкой и целебным морским воздухом. Еще – теплом, которым был наполнен ее дом, обстановкой, царившей в Катином селе, где дома не запирали на замки, а если запирали, то ключ обязательно клали в деревянный почтовый ящик либо под крыльцо, так, чтобы легко можно было достать. Обычаи здесь были простые, народ жил доверчиво, и если в селе появлялся кто-нибудь посторонний, скользкими глазами умиленно поглядывающий на чужое имущество, то от таких людей избавлялись очень быстро.

В общем, с помощью Кати Сосницкой Китаев поднялся на ноги, вновь обрел самого себя, начал потихоньку работать в колхозе. В пятьдесят седьмом году его признали незаконно осужденным, вернули ордена и выплатили «фронтовые», жизнь стала налаживаться, а в голову приходить мысли: а не вернуться ли в Ленинград? Но на это погрустневшая Катя Сосницкая отрицательно покачала головой.

– Здесь, на этом углу азовского берега, – моя родина, здесь могилы моих родных, отца и матери, здесь родился вот он, – Катя погладила по голове трехлетнего Петьку, стоявшего рядом с ней, – твой сын и мой сын… Съездить в Ленинград можно, побыть там пару-тройку недель тоже можно, но чтобы переселиться на постоянное место жительства… – Катя отрицательно покачала головой. – Нет, Володя.

Китаев взял жену за руку.

– Нет – значит, нет. Больше этот вопрос поднимать не будем.

Через несколько дней он уехал в Ленинград – надо было выполнить обещание, которое он дал на могиле матери: в мастерской, которую Трофим Голубев по старинке называл «гробовой», заказал высокий памятник из черного мрамора и ложе под него, бронзовые винты с крупными, ярко начищенными головками и православный крест из розового камня, заплатил аванс и уехал к Кате.

Через месяц появился в Питере снова. Придирчиво осмотрел памятник, ложе, крест, короб, в котором можно было сажать цветы, и работой остался доволен. На следующий день памятник был установлен на могиле. Когда рабочие укатили свою тележку с инструментом, Китаев присел на край короба, долго сидел неподвижно, пока за ним не пришел Трофим. Не говоря ни слова, он сел на край короба рядом, в печальной задумчивости опустил голову.

Было прохладно. На питерских просторах, когда нет солнца, всегда бывает прохладно, словно бы сквозь землю откуда-то из глубины проступает стылая влага, оседает на одежде, руках, лице, окружающих предметах, природа сразу делается неуютной. По кладбищу, по дорожкам ходил сторож, проверял что-то, словно бы пересчитывал могилы – не украл ли кто-нибудь пару-тройку холмиков. Худое, изрезанное морщинами лицо его было угрюмым.

– Пойдем, Володя. – Трофим тронул Китаева рукой за плечо, потом ухватил за локоть. – Пойдем, пойдем, – и, выводя Китаева из заторможенного состояния, в котором тот находился, потянул, – а то у меня дома ужин на нас двоих стынет…

Китаев вздохнул, поднял голову.

– Как двоих? А где твоя Верка?

– Ушла Верка. – Трофим улыбнулся неожиданно легко, даже весело. – Нет ее… И слава Богу! – Он не выдержал, перекрестился.

Вместо ответа Китаев понимающе кивнул, поднялся с могилы.

Он дожил до наших дней, бывший фронтовик и бывший зек Владимир Владимирович Китаев, до перестройки, до ельцинской поры, а в девяносто третьем году, когда танки в Москве били по Белому дому – все произошло именно в этот момент, – его не стало. Сердце не выдержало, и Китаев, прощально глянув на жену, сморщился мученически, прося у нее прощения, втянул сквозь сцепленные зубы воздух в себя и едва слышно застонал.

Прошло еще несколько тревожных минут, сопровождаемых танковой стрельбой, срывающейся с экрана телевизора, и Китаев закрыл глаза. Катя заплакала.

Слегка приотворенная форточка в окне тихо звякнула и распахнулась, хотя на улице никакого ветра не было – вообще стояла золотая южная осень, которая ветрами, как известно, не отличается, и в доме сквознякам негде было разбежаться, жена Китаева всегда с ними боролась, считая домашние ветродуи причиной едва ли не всех болезней…

Так что же это было?

Душа Китаева вылетела наружу, на небесный простор?

Но что бы там ни произошло, со смертью Китаева не осталось, пожалуй, ни одного человека, который участвовал бы в зековском восстании на пятьсот первой стройке – все ушли. И память об этом восстании угасла – некому уже его вспоминать.

Эпилог

Есть на Севере незатейливая, немноголюдная станция Абезь, хотя, как полагают многие, станция эта – узловая и жизнь на ней должна кипеть, как бульон в кастрюле, поставленной на горящую газовую горелку. Ведь Абезь стоит на направлении, так сказать, ходовом, ведущем в Воркуту. А Воркута – это Воркута, северный стольный город с суровой историей, – поезда в эту знаменитую столицу должны ходить один за другим, с ветром, с музыкой и ресторанными песнями. Должны ходить, но не ходят. Точнее, ходят, только очень редко. Один утром – из Москвы, один вечером – обратно. Это – скорые, плюс еще один медлительный пассажирский, останавливающийся у каждого столба – местный. Его еще называют рабочим… Вот и все движение. Ходят, естественно, и товарняки. Но тоже редко.

Словом, жизнь в Абези совсем иная, чем была когда-то, в частности, в пору, описанную в этой истории.

Летом в Абези мне не доводилось бывать – только зимой. Сугробы в поселке намело выше крыш, они угрожающе нависали над домами, некоторые заглядывали даже в печные трубы, грозили засыпать печи и жилье. Абезь нынешняя – совсем не та, что была раньше. Раньше в ней обитало более десяти тысяч человек, сейчас – всего шестьсот с небольшим хвостиком. Работы никакой, поэтому жители хватаются за любое дело – лишь бы заплатили хотя бы немного денег.

От последних двух советских десятилетий остались новые дома – обустроенные, со всеми удобствами, утепленные; от советской поры – старой, послевоенной, когда произошло восстание на пятьсот первой стройке, до сих пор сохранились штабные и жилые бараки, в большинстве своем переломленные в крышах, но еще годные для эксплуатации, и в них и ныне живут люди. Но в захиревшей полупустой Абези и сегодня ощущается, что когда-то здесь кипела жизнь – хоть и не самая светлая (точнее, жестокая), но это была жизнь.

Сейчас же на улицах – ни души, только поземка закручивает в игривые хвосты мелкий снег, да из труб в серое небо взвивались столбы дыма – Абезь сопротивлялась тридцатисемиградусному морозу; еще далеко внизу, скрытая толстым ледовым одеялом, спала река, занимавшая довольно много пространства. В поздние весенние месяцы, в мае, она превращалась в море разливанное и, видать, проглотила не одну сотню зэков, обслуживавших Абезь.

Впрочем, звуки все-таки возникали в морозном пространстве – где-то далеко-далеко раздавался протяжный вой, от которого невольно сжималось сердце. То ли собаки это выли, то ли волки, то ли ветер, вспоминая прошлое, веселился – не понять.

В лагерях, расположенных в окрестностях Абези, раньше томилось тридцать тысяч человек, временами – даже больше. Нравы здесь царили жестокие: если заключенный, выдохшийся вконец или обессилевший от голода, падал на улице – особенно в темную зимнюю пору, когда световой день длился всего лишь два часа, – его не поднимали, чтобы отнести в санчасть и показать врачу, а добивали ногами, либо прикладами, палками прямо на снегу – милосердные вертухаи не хотели, чтобы человек мучился…

Стрелять было нельзя – грохот выстрелов раздражал начальство, поэтому они действовали тихо, добивали зека подручными средствами, а потом, ухватив за ноги, за руки, волокли на вечное место жительства.

Все здесь было наряжено в зэковскую (и энкаведешную) форму и жило по зэковским законам. Всякого заключенного вообще было проще вычеркнуть из всех списков, снять с довольствия, чем кормить, обогревать либо тем более лечить. Жизнь зека стоила всего несколько копеек, даже до рубля не дотягивала.

Здесь выбили зубы будущему Маршалу Советского Союза Рокоссовскому, пытаясь превратить его в обычную лагерную вошь, здесь умер, не вынеся голода и унижений, ближайший друг великого философа Бердяева профессор Красавин, похоронен он на кладбище П-11.

На одном из кладбищ здесь лежит литовский бригадный генерал, ставший потом генералом Красной Армии, Ионас Подишюс. Когда он скончался, то в лагерном лазарете дежурил врач-литовец Владас Шимкунас. Не хотелось ему отправлять в могилу безвестным своего земляка, тем более крупного военного. Он вскрыл у мертвого грудную клетку и вшил в тело опознавательную пластинку, а на руку нацепил железное кольцо из проволоки – все хоть какие-то знаки, метки останутся и по ним когда-нибудь, в будущем, генерала Подишюса смогут опознать родные.

В девяностые годы, когда Литва была уже самостоятельным государством, как, собственно, и Россия, дети Подишюса – уже стареющие, имевшие авторитет в обществе люди, решили перевезти останки отца на родину. Получили соответственное разрешение. Приехали в Абезь.

Они знали, что отец лежит в могиле Д-40. Мраморных плит с именами, крестов и пирамидок над последними пристанищами зеков, как известно, не ставили, в лучшем случае над могилой торчала железная рогулька с малопонятным значком, выбитым зубилом на ржавой железной пластине, и все. И хорошо, если рогулька уцелела, а еще лучше, если от нее не отпаялась пластина и на ней сохранилось число с буквенным обозначением Б-12, Г-45, Р-56 и так далее. А если это не сохранилось? В большинстве случаев так оно и было. В таких случаях надо полагаться на везение – на скудные записи, оставленные в лагерных журналах, на сведения дотошных краеведов да на архивные материалы, находящиеся вне зоны…

Впрочем, в случае с восставшими на пятьсот первой стройке на это рассчитывать не стоит – никакие амбарные книги это не отобразили, а те, что отобразили, давным-давно изъяты из обращения, на них поставлен штамп «Секретно», и хранятся они где-нибудь в архиве. А вот в каком именно, ни один человек не скажет. Да и как, в какой конкретно могиле можно найти останки близкого человека, если всех бросали в общую кучу, а сверху бульдозер, чтобы не ковыряться лопатами, не терять время, надвигал толстый пласт земли – тем дело и ограничивалось. И где на кладбище братских захоронений могила Д-40 или, скажем, Ж-21, мало кто может сказать. Все смято, перепутано, обезличено. Такие захоронения требуют общих памятников – ведь здесь лежат невинные люди, попавшие под 58-в, «политическую» статью.

Родственники Подишюса могилу Д-40 нашли, рогулька на ней не сгнила и пластина, слава Богу, не отвалилась, все было на месте; могилу аккуратно вскрыли и разочарованно переглянулись: останков генерала там не было, лежал какой-то ссохшийся, очень маленький, беззубый человечек, при нем – ни пластины, ни проволочного браслета. Стало ясно, что могила эта – не индивидуальная, а массовая, здесь похоронено много людей. Прошли чуть в сторону, наткнулись на второй скелет, но и это был не Подишюс.

Что делать? Копать дальше? Решили пройти еще немного, вскрыть могильное пространство. Следующая находка удивила родственников литовского генерала – они наткнулись на богатый гроб, непонятно как оказавшийся на убогом лагерном кладбище, на боках гроба сохранились даже остатки лака. В таком гробе мог, конечно же, лежать генерал. Родственники Подишюса обрадованно взбодрились, аккуратно поддели крышку. Лица их разочарованно погасли: в гробу лежала мумия в красной феске, турок какой-то, авторитет. Дальше копать не стали: грех было тревожить вечный сон замученных, лежавших тут людей. В том числе и сон генерала Подишюса.

На этом кладбище, среди зашифрованных могил лежал и один из мужей Анны Ахматовой – известный искусствовед, профессор Николай Николаевич Пунин. Умер он после кончины Сталина, когда уже начали разбираться с зеками, сидящими в лагерях по политическим статьям, до освобождения не дожил совсем немного. Номер его могилы – Х-11.

Кто здесь только не лежит! Среди «политиков» – цвет нашей страны, лучшие умы, с которыми мало кто мог соперничать…

К сожалению, руки знатоков и краеведов пока не доходят до лагерных покойников, но уверен – дойдут. Наступит ведь пора исследовать свое недалекое прошлое, поднять архивы, амбарные книги, журналы, которые вела охрана, и понять, кому из тех, кто лежит в могильных рядах, надо поклоняться, а кому нет.

Впрочем, один человек в Абези занимается этим, насколько я знаю, уже давно. Это Виктор Ложкин. Работает Виктор Васильевич Ложкин в этом умирающем поселке кочегаром. В центральной котельной. Сокращенно – в ЦК. Про себя он так и говорит:

– Я работаю в ЦК.

Приехал Ложкин в Абезь много лет назад, после окончания школы железнодорожных машинистов. Одно время работал по специальности, но потом железная дорога начала угасать, поезда стали ходить все реже и реже, и Ложкин, как говорят у моряков, был «списан на берег». Хотя моряки здесь совсем не причем. Ложкин не пропал, устроился на «начальственное» место заведующего клубом, а когда потребовалось освободить это кресло, стал художником-оформителем… Сейчас – сотрудник ЦК.

В конце восьмидесятых годов он начал собирать разную лагерную утварь, валявшуюся в ямах, в кучах мусора, в сараях, а то и просто в тундре, понимал, что каждая деталь, будь то алюминиевая кружка с выцарапанными на боку зековскими инициалами, старый лемех, который подвешивали на крюк, чтобы объявлять побудку – лупили по нему железным шкворнем так, что удары были слышны даже в Воркуте, – или старая, вытертая до кожи ушанка с дырявым верхом – все было Ложкину интересно, все было пропитано зековским духом, все что надо было сохранить для потомков – пусть люди и в грядущих временах знают, что тут было.

Через некоторое время Ложкин начал интересоваться печальными лагерными кладбищами, списками зеков, похороненных в безымянных могилах, стал писать письма, стучаться в разные высокие двери, но ответа ни от одной организации не получил – ни из инстанции, ни из кабинетов с резными дубовыми дверями. Словно бы в окрестностях Абези никогда не было лагерей. Четыре с половиной года Ложкин потратил на то, чтобы узнать первую фамилию из огромного списка захороненных.

Прошло некоторое время и Ложкин решил создать краеведческий музей на местном зековском материале – музей, ориентированный на недавнее прошлое Абези и ее окрестностей. Другого музея здесь просто не могло быть – не могло и не должно.

И вообще, в Абези зековской поры были и вещи, скажем прямо, интересные. Например, существовал большой лагерный театр. На его сцену могли одновременно выходить сто двадцать заключенных-актеров. Где еще такое было? Наверное, только в Магадане, – там существовал популярный зековский театр, но о размерах его сцены Ложкин ничего не слышал…

В общем, набрал «сотрудник ЦК» материала более чем достаточно, надо было открывать музеи. Но где, в каком помещении, на какие шиши? Ложкин решил, что никаких шишей не надо, обойдется тем, что он получает в «ЦК».

А вопрос с помещением решать надо было. Конечно, барак лагерный, даже если он уже очень старый, гнилой и ни на что не годный, ему никто не даст – прикроются чиновники тем, что всякий де барак – это жилой фонд, нужен народу для других целей и, гордо задрав котелки, пошлют на три буквы. Не дадут и другого помещения, это абсолютно точно, надо было рассчитывать на самого себя.

Хорошо, что хоть места свободного в Абези много было, поэтому Ложкин облюбовал себе кусок земли рядом с домом, вбил в мерзлоту металлические сваи и сколотил довольно просторный и светлый балок.

В балке он разместил основную часть экспозиции – фотографии, в том числе и редкие, одежду, предметы зековского быта, бумаги… Места для экспозиции не хватило. Надо было добывать дополнительные квадратные метры.

Походил Ложкин по тундре здешней, поокидывал опытным глазом окрестности и обнаружил далеко за пределами Абези шестидесятитонную цистерну, снятую с колес, с сорванной крышкой, никому не нужную. Гниет цистерна, скоро совсем сгниет. А что, если ее пристроить к нужному делу, а? Пристроить, конечно, можно, только как эту дуру притащить в поселок, она же весит больше тонны. На салазках, прикрутив бечевкой, чтобы не свалилась, не дотащишь.

Цистерна эта, как слышал Ложкин, когда-то принадлежала геологам, но потом они посчитали, что емкость превратилась в обычный хлам, пользы от нее уже никакой: сносилась вещь – бросили. Прямо в тундре. Наведывался Ложкин к цистерне и с линейкой, и с сантиметром, и с молотком, измерил ее всю, обстучал, проверяя, нет ли где гнили, сделал несколько чертежиков, прикидывая варианты использования, и пришел к выводу – цистерна подойдет. В ней можно будет устроить склад лагерных вещей либо филиал музея: цистерна была дурой действительно здоровой, хоть на велосипеде внутри катайся. Что было плохо – сильно пахло нефтью.

Ложкин наведался к ребятам-вездеходчикам – их гусеничные машины не боялись ни болот, ни тундровых провалов, ни грязи, – поставил им пару бутылок водки, что, как известно, во все времена считалось лучшим платежным средством и вообще конвертируемой валютой – покрепче всякого доллара, между прочим. Те выслушали Ложкина, забрали водку и сказали:

– Это не вопрос. Все сделаем!

В тундру отправились двумя вездеходами, подцепили цистерну тросами и приволокли в Абезь, прямо к дому Ложкина. Ложкин показал, где надо поставить цистерну, – так, чтобы она находилась неподалеку от музейного балка. Вездеходчики выполнили указание «заказчика», вскинули руки к козырькам и укатили пить честно заработанную водку.

Огромная цистерна оказалась спасением для Ложкина, поскольку все, что он находил, тащил домой и хранил дома до тех пор, пока не определял, куда деть экспонат – включить в экспозицию или отправить в запасник. Небольшая квартира его оказалась забитой под потолок – затоварился он, в общем.

Когда цистерна валялась в тундре, она была ничьей, но как только оказалась в поселке, на нее тут же положили глаз разные личности, считающие себя руководителями.

Первым заявился бригадир из местного совхоза.

– Кто тебе позволил трогать народное добро, Ложкин? – заревел с порога. – Это совхозное имущество. Не замай!

– Какое такое совхозное? – удивленно приподнял брови Ложкин. – Это имущество – ничье. Обычная ржавая железка, которая за ненадобностью была выброшена в тундру… Только железка эта – большая, не всякому любителю вкусно поесть влезет под мышку, вот потому-то никто и не подобрал ее раньше.

– Все равно не замай! – возбужденный бригадир заревел еще сильнее.

– Да и не вам эта бочка принадлежала, – спокойным тоном возразил Ложкин, – а геологам.

– Геологи передали цистерну по акту совхозу, – бригадир был упрям и никак не хотел угомониться. А с другой стороны, у него, похоже, был собственный интерес в этом вопросе – бочка здорово бы сгодилась ему в личном хозяйстве: масляные глазки бригадира прямо-таки лучились от зависти, выдавая человека, который не привык упускать то, что можно было прибрать к рукам.

И так пробовал воздействовать на него разумными словами Ложкин, и этак – ничего не помогало: назойливый гость не хотел слушать его. Попробовал Ложкин откупиться от бригадира народной валютой, которую совсем недавно выдал (без росписи в ведомости) вездеходчикам, но оказалось, что с народной валютой у Ложкина образовались временные трудности – ведь на плечах его находился не только музей, но и жена, дом, дети.

Тогда Ложкин смирился и пошел на поклон в местную администрацию – ведь на благое же дело пойдет валявшаяся в тундре бочка, на общественное. Но и местный руководитель упрямо выдвинул вперед нижнюю губу и отрицательно покачал головой: на цистерну эту набралось слишком много претендентов.

– Нет, нет и нет, – сказал начальник и вновь отрицательно покачал головой.

– Ладно, – шмыгнул носом потерявший терпение Ложкин и вечером накатал целое послание. Отправил его в Воркуту, которой тогда подчинялась Абезь.

Воркута взяла сторону заявителя, и Ложкин получил цистерну в безраздельное свое пользование. На всю оставшуюся жизнь. Автогеном вырезал в бочке прочем для двери, вычистил, вылизал стенки внутри, чтобы и духа нефтяного в помещении не было, обиходил все, приварил стояки, на них поставил полки. Цистерну покрасил. Не помещение получилось, а загляденье – музейный зал номер два. В нем Ложкин разместил оставшуюся часть экспозиции.

Про себя радовался: хоть тут-то повезло, не отняли у него бочку, удалось отстоять. Все предметы, которые он разложил на полках, без внутренней горечи, а то и без слез рассматривать было невозможно. За каждым предметом стояла своя история, стояла трагическая судьба незнакомых людей, она ощущалась едва ли не физически, от нее в горле застревал ком и в руки натекала свинцовая тяжесть… Ложкин озабоченно вздыхал и думал о том, что сюда неплохо бы пригласить ученого человека, который посидел бы в двух «залах» музея, поработал бы с предметами, собранными им, с бумагами, пообщался бы с живыми зэками. Впрочем, от зэков послевоенной поры остались, например, лишь единицы, от зэков поры довоенной – еще меньше. Одно лишь осознание этого факта заставляет печалиться всякого непечального человека, не говоря уже о большем.

И музейный балок, и цистерну в суровую зимнюю пору часто заваливает снегом по самую макушку, а то и вообще с верхом, и тогда Ложкину приходится искать «залы» в гигантском сугробе, проделывать в нем шахтерскую штольню, чтобы нащупать дверь.

Поскольку во время нашей встречи с Ложкиным стояла зима, то пришлось прорубаться к двери через спрессованный снег и в этот раз.

«Зал» номер два (в цистерне) был переполнен, скорбных зековских предметов набралось под потолок. Вот печка-самоделка, которая согревала людей в лютые морозы, когда дыхание прилипало ко рту: в обычной железной бочке из-под солярки зубилом вырублено отверстие, внутрь впаяны колосники, снизу приварено днище – такие бочки стояли во всех бараках; около них зеки переводили дух и в голом поле, на стройке, там, где не было ни одного деревца. К бочке, топившейся воркутинским углем, старались приблизиться, приложить ладонь к раскаленному красному боку и не почувствовать боли (замерзающему человеку ожоги никогда не грозят), перевести немного дыхание и, увернувшись от приклада конвоира с распахнутым от злости ртом, вновь исчезнуть в охлестах ветра и снега…

А вот кусок трубы, к которой прилажено старое цинковое ведро. В донце ведра гвоздем пробиты мелкие дырки… Это приспособление для душа, под этим ведром зеки полоскались в лагерной бане. Вот «стиральная машина» первого советского выпуска – обыкновенное корыто. Но и таких «стиральных машин» в лагере не хватало, все они были наперечет.

Закопченные мятые чайники, кружки, миски, самодельные ложки, деревявные чемоданы, которые делали на месте, в лагерных столярках – на волю зеки выходили с этими чемоданами, держались горделиво. Мотки колючей проволоки, самодельные гвозди, коса-горбуша с коротким цевьем, которой можно отхватить голову даже полярному медведю, огромный лагерный прожектор – от него и сейчас исходит что-то неприятное, опасное… Здесь много всяких вещей, которые ныне кажутся ненужными, а тогда были очень нужны. Без них не было жизни, иногда они вообще считались непременным, буквально единственным условием выживания.

Вообще, в земле здешней, воспетой в печальной лагерной песне «По тундре, по железной дороге, где мчится скорый Воркута – Ленинград», запрятано много горьких тайн. Тайна лепится к тайне… Многие из них никогда не будут разгаданы, так и останутся храниться в здешней земле. Вместе со своими владельцами.

Здесь, в Абези, я впервые услышал о восстании, которое подняли заключенные – бывшие фронтовики, прошедшие все огни и воды, и за то, что защищали Родину, угодившие в лагеря. Восстание это настолько прикрыто завесой секретности, что в дыму и тумане времени не видно совершенно ничего. Знающие люди не могут даже ответить на простой вопрос: когда это было? В сорок седьмом году или в сорок восьмом. Или же в сорок девятом?

Узнать это непросто. Ни сведений, ни публикаций, ни результативных литературных поисков на этот счет нет, ни архивных справок, нет даже намеков на былые события.

Попытки забраться в кладовые бумаг, в архивы ни к чему не привели. Даже близкие люди с генеральскими звездами на погонах вначале обещали помочь, а потом немо разводили руками и уходили от разговора. Все попытки найти какие-нибудь сведения в интернете получали следующий ответ: «Доступ к запрашиваемому вами интернет-ресурсу ограничен в соответствии с законодательством». Это означает, что доступ возможен только по решению суда. Но никакой суд такого решения не вынесет – просто не осмелится.

И все-таки иногда к Виктору Ложкину попадают материалы, связанные с восстанием на пятьсот первой стройке. Именно от него я узнал, что барак номер четыре, о котором шла речь в этой книге, выйдя в поле, на стройку, получил название «Колонна № 205». С этой колонны все и началось. О том, как это происходило, рассказано в эпизоде с убийством фронтовика, бравшего в сорок пятом Берлин, Христинина. Вохровцы, охранявшие колонну, не знали, что такое фронт, от фронта все военные годы они успешно уклонялись, отъели себе круглые, как хлебные караваи физиономии и внушительные животы, иногда даже не пролезали в двери, стрелять не умели, хотя на спусковые крючки автоматов и винтовок нажимали часто: настоящих врагов, способных одним сжимом зубов перекусить глотку, никогда не видели и уж тем более не знали, как на фронте рыли окопы их подконвойные, как хрипели и задыхались в атаках, стремясь быстрее проскочить линию гитлеровской обороны и спрятаться в чужих окопах от бокового и встречного огня…

Это было вне разумения вохровцев, но зато в жестокости эти люди не имели себе равных, жестокость была основой их профессии.

Конечно же, то, что восставшие разделились на две группы, было ошибкой. Я спросил у Ложкина: может быть, имелись какие-то особые причины, о которых сейчас даже трудно догадаться? Непонятно все-таки, почему восставшие решили разбиться на два потока. Ложкин ответил на это просто, как и положено сотруднику «ЦК»:

– Те, кто двигался на север, хотели выйти к океану, а там через льды, через воду – как получится, словом, – перебраться на другую сторону земного шара…

– Но это же невозможно!

– Невозможно было жить в тех условиях, в которых они жили, под вохровцами, а перейти на ту сторону Земли очень даже возможно. И они перешли бы, если бы не были уничтожены. Что же касается тех, кто двигался на юг, то они имели цели более приземленные: хотели добраться до Большой земли, до людей, хотели раствориться на воле… А разбиваться… разбиваться им было нельзя, надо было действовать одним кулаком, тем более, что очень скоро против них были брошены регулярные воинские части. А регулярные части – это не вохровцы, которые умеют только злобствовать, есть котлеты да чистить сапоги, воевать же не умеют совершенно. Регулярное войско воевать умело, ослушаться приказа никак не могло. За это – трибунал по страшной политической статье.

Речь у Ложкина была медленной, он словно бы прислушивался к себе самому, вдумывался в слова, в рассказ свой, переживал – это было видно по его лицу.

– Говорят, зэки трижды штурмовали город, но не смогли взять его: армейские части потеснили их. Против зэков была применена артиллерия, по морю, на транспортах были доставлены даже танки. А у зэков, несмотря на их фронтовой опыт и толковых командиров, на руках было только оружие, отнятое у вохровцев. – Ложкин невольно вздохнул, словно бы ему отсюда, из этого времени, хотелось протянуть руку помощи в то время, но сделать это не было дано. – Последний бой шел, говорят, шесть суток. Заключенные умирали, но не сдавались.

На что уж Ложкин знающий человек, но и то все происходившее в ту далекую пору было для него сплошным белым пятном: он не может узнать имена не то чтобы командиров зэковских батальонов и рот (а такие были) – не может даже узнать имена тех, с кого началось восстание. Все это – глубокая тайна. Ложкин жалуется на собственную беспомощность (невольную), и ему делается больно за тех неведомых людей.

Хотя кое-что у Виктора Васильевича Ложкина есть. Например, написанные от руки воспоминания одного из участников восстания, бывшего пехотного лейтенанта, служившего в разведке. Звали лейтенанта Владимиром Владимировичем, фамилию его Ложкин не знает – Владимир Владимирович отказался поставить ее под текстом, видимо, чего-то опасался.

Это были воспоминания Китаева, который прошел через все муки и адовы круги, через испытания, которые человек выдержать не в состоянии, но Китаев выдержал, все одолел и выжил.

Москва – Инта – Абезь – Внуково.

1997–2017 гг.

1

«Каэр», КР – контрреволюционер. Довоенная статья Уголовного кодекса, по которой судили людей, часто давали высшую меру.

2

Считается, что 501, 502 и 503-ю стройки прошли от 40 до 60 тысяч человек, из них примерно 10 тысяч остались лежать в земле.

Content

Валерий Поволяев
Горькая жизнь

Эпилог

1