Валерий Поволяев

Чрезвычайные обстоятельства (сборник)

© Поволяев В. Д., 2007

© ООО «Издательский дом «Вече», 2007

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Чрезвычайные обстоятельства

Моим друзьям, прошедшим многие войны и «горячие» точки – Валерию ДЕМИНУ, Алексею КЛИМОВУ, Сергею КНЯЗЕВУ, Александру ЛОГИНОВУ, Валерию ОЧИРОВУ, Виталию ПАВЛОВУ, Юрию ПЕТРУНИНУ – посвящается.

Петраков глянул в окно и потянулся к пачке сигарет, лежавшей на обеденном столе, чиркнул спичкой. В горле после тяжелого сна что-то першило, в висках скопилась боль – натекла туда, словно расплавленное олово, застыла, ничем ее не выдавить оттуда, колено, пробитое два года назад пулей, ныло. Нытье было тупым, способным вывернуть наизнанку даже очень терпеливого человека, каковым, вне всякого сомнения, был Леша Петраков.

Впрочем, какой он Леша? Он – Алексей Петрович, ему уже тридцать пять лет, и воинское звание у него соответственное – майор. Конечно, к этим годам другие становятся и полковниками, и генерал-майорами, но, как говорится, каждому свое: на фигу с маслом закон падающего бутерброда не распространяется. Кажется, так говаривал один остроумный человек.

На душе было неспокойно.

За окном висел туман. Противный августовский туман, в котором очень хорошо может гнить и железо, и дерево, и резина, даже бетон, и тот может гнить. На черных мокрых ветках дерева, растущего под окном, висели скрученные в рогульки жестяные листья, их было немного, с полсотни на все дерево, но именно они вызывали ощущение какой-то незащищенности, холода – будто босиком угодил на снег.

Асфальтовый двор под окном был пустынен, никого на нем, ни единой души – только большая, важная, очень похожая на районного начальника ворона.

Ворона ходила вокруг сухой хлебной горбушки неестественно белого цвета, лежавшей на асфальте, и так к ней примеривалась, и этак, пробуя разгрызть, но ничего у клювастой не получалось, слишком уж засохла горбушка, была твердой, как дерево. Ворона только каркала от расстройства, долбила дубовую твердь горбушки клювом, щелкала им, злилась, но отщипнуть от хлеба ничего не могла.

Через несколько минут она сообразила, как надо поступить. Метрах в пяти от вороны в асфальте виднелась выбоина – оставили когда-то нерадивые электрики, искавшие разрыв в кабеле, пролом в асфальте они залили какой-то вонючей черной гадостью, гадость эта благополучно засохла, но тут же пошла трещинами, просела и на месте этом образовалась неряшливая выбоина. Выбоина всегда была заполнена водой, человек, нечаянно угодивший в нее, мог запросто набрать себе полные ботинки противной холодной жидкости.

Ворона проворно подскочила к выбоине, глянула в нее, словно хотела проверить глубину и неожиданно отрицательно мотнула головой. Петраков, наблюдавший за ней с третьего этажа, не выдержал, рассмеялся:

– Соображает, зар-раза!

А ворона тем временем сделала несколько скачков вбок, к широкой плоской луже, также разлившейся на асфальте, и это море разливанное больше подошло вороне – во всяком случае, не утонешь хоть.

Она каркнула довольно и, бегом ринувшись к горбушке, подцепила ее клювом, проволокла несколько метров по асфальту и сунула в лужу.

Минуты две бегала вокруг лужи, каркала, нетерпеливо поглядывая на горбушку – вбирает та в себя воду или нет, потом ловко подцепила горбушку клювом и перевернула на другой бок. Петраков невольно восхитился:

– Вот, зар-раза!

Конечно, ворона – умная птица, много умнее серого городского воробья и певучего дрозда, но чтобы она была такой изворотливой, такой предприимчивой, Петраков не ожидал. У вороны было гораздо больше сообразительности, чем у иной торговки с Савеловского вокзала, льстивым голосом впаривающей покупателям залежалый товар.

Выдернув пропитавшуюся влагой горбушку из лужи – лужа почти высохла, горбушка всю воду всосала в себя, – ворона выволокла ее на асфальт и начала неторопливо расклевывать.

Сообразительность всегда отличала существа высшего порядка, возвышала над остальными, эта ворона по мозгам своим была сродни человеку, вполне возможно, что в своей прошлой жизни она и была человеком.

Во рту возникла горечь, словно Петраков раздавил языком дикую ягоду и вместе с нею – горькое переспелое ядрышко, обтянутое тонкой морщинистой кожей. Он подбил к себе пальцем сигаретную пачку, не глядя вытащил одну сигарету, потом, также не глядя прикурил от плоской штампованной зажигалки.

Ворона разделалась с горбушкой быстро, через пять минут от размякшей сухой краюхи остались лишь мелкие лохмотья. Ворона с сожалением пощелкала клювом, будто ножницами разрезала воздух, железное клацанье клюва было слышно даже в квартире Петракова. Петраков усмехнулся – лихо!

Тревога, сидевшая у него внутри, не проходила.

Откуда она взялась, из какой щели выползла? Петраков перебрал в памяти вчерашний день – было ли там что-нибудь тревожное? День как день – серый, прохладный, в беготне, в мути общения, в тряске – расхлябанный скрипучий городской транспорт давно пора менять, он износился, – все в этом дне было обычное, ничего тревожного… Тогда откуда же взялась эта иссасывающая, холодная тревога?

И Петраков вспомнил – он видел во сне Леню Костина. Леня возник из ничего, на ровном, что называется, месте, из тягучего невесомого сумрака – вначале высветилось его лицо, улыбающееся, круглое, веснушчатое лицо, озаренное солнечной и одновременно очень грустной улыбкой. Леня стоял на пыльных, словно бы поросших мышастым покровом, камнях и, держа в руке автомат, что-то говорил Петракову. Что конкретно говорил – не разобрать, губы шевелились немо, Петраков напряженно вслушивался в его речь, вытягивал голову, приставлял ладонь к уху, но так ничего и не расслышал.

Капитан Леонид Костин погиб пятнадцать лет назад в Афганистане. Они тогда уходили группой от душманов. Душманы оказались опытными, очень цепкими, не отставали от спецназовцев Петракова ни на шаг – они словно бы зубами вцепились в штаны, оторваться от них было невозможно.

Афганские горы – старые, мшистые, будто бы поросшие плесенью, шоколадно-рыжие, какие-то разлагающиеся, – бесконечны: идешь по ним и конца-края не видишь, одно ущелье сменяется другим, как две капли воды похожим на первое, третье ущелье похоже на второе, четвертое на третье и так до бесконечности. Казалось бы, в этих пыльных просторах можно спрятаться, затаиться, но не тут-то было: те норы, куда спецназовцы хотели нырнуть и затаиться, переждать время, душманы знали тоже.

Группа Петракова выполнила задание, которое стояло перед ней – ликвидировала полевого командира Акифа и взяла в плен инструктора, пакистанца по национальности.

Когда банда лишается двух таких голов, то становится безопасной, так называемые душманы – они же «душки», «прохоры», «халаты», моджахеды, «полосатые», их величали по-разному, – просто-напросто разбегаются по своим кишлакам, поэтому во всяком бандформировании важно свернуть голову двум персонам, если можно так выразиться – полевому командиру и инструктору. По-русски, – советнику, мушаверу.

Мушавер-пакистанец не захотел идти в плен. Когда группа цепочкой одолевала каменный гребень, с одной стороны которого, справа, располагалась пропасть километровой глубины, слева, чуть отступя, также курилась рыжим дымком такая же страшная пропасть, пакистанец сделал резкий шаг вправо.

Петраков сожалеющим взглядом проводил мушавера в последний полет, подождал, когда до него донесется тяжелый глухой звук приземляющегося тела и махнул рукой, призывая группу убыстрить шаг:

– За мной!

Инструктор-пакистанец – это не главное, таких инструкторов Петраков взял в Афганистане в плен столько, что и памяти не хватит, чтобы всех вспомнить, – и пакистанцы были, и белуджи, и иранцы, и американцы, и французы, и сенегальцы, – всякий, в общем, народ, главная закавыка была в документах, которые группа несла с собой. В этой банде он взял секретные бумаги – инструкции по пользованию новейшими переносными ракетами, от которых нет спасения ни самолетам, ни вертолетам. Эти ракеты будут поубойнее американских «стингеров» и английских «блоупайпов».

За этими бумагами душманы и гнались, если бы не это, они давно бы отстали от группы Петракова. Уложили душманов немало: у Петракова осталось в группе всего два человека – он сам и капитан Костин.

Командира в таких рейдах положено беречь как зеницу ока, особо – он один единственный знает полный объем задания, маршрут, явки, схоронки, людей, которые должны их встретить, у него, одним словом, все в руках, полный пакет информации, остальные в группе – обычные боевики.

Они шли в место «Зет», куда за ними должны были явиться вертолеты, шли без остановок, задыхаясь от усталости, от изнуряющей горной жары, от нехватки кислорода – в пыльном желтом воздухе было полно мух, но кислорода не было, иногда переключались на бег и тогда душманы, боявшиеся упустить их, также переходили на бег.

Когда уже делалось невмоготу, становились слышны хрипы, вырывающиеся из душманских глоток, шлепанье ног, обутых в мягкие, распаренные от движения и жары, вонючие галоши, Петраков повелительно махал Костину рукой – проходи, мол, вперед, не задерживайся, сам ложился в укрытие, подпускал душманов поближе и короткими злыми очередями заваливал сразу двух, а то и трех человек, душманы падали в камни, заползали в щели и не высовывались оттуда несколько минут.

Передышка эта – маленькая, с воробьиный скок величиной, но и воробьиного скока хватало, чтобы оторваться от душков на полкилометра.

Когда до точки «Зет» оставалось километров пять, Петраков сплоховал – здоровенный душман, настоящий «прохор», с редкобородым узким лицом и крупным, приплюснутым в ноздрях носом, плечистый, в длинной, до щиколоток, выцветшей серой рубахе, вскинул свой «калашников» на мгновенье раньше Петракова и двумя пулями перебил ему правую руку.

Стрелял душман лихо, с одной руки, на весу – здоровенный гад был. Как трактор.

Петраков перекинул автомат в другую руку и также, на весу, ответил. Стрелял он лучше, чем его противник – душман открыл рот, выронил автомат и плашмя лег на камни.

– Один – ноль, – морщась от боли, прошептал Петраков, и добавил, выдернув из-за пояса индпакет – резиновый кулек с тампоном, – игра в этом тайме началась с подсечки. Сплоховал ты, братец…

Он оторвал рукав гимнастерки, сунул его в карман. В рейдах не положено было оставлять что-либо на чужой территории, даже пепел от сигарет, даже окурки, консервные банки, бумажный мусор – все это они собирали и уносили с собой, поскольку в наших штабах считалось – по этой немудреной мелочи душманы со своими заморскими советниками могли многое определить… Впрочем, банки иногда зарывали в землю, стараясь упрятать их поглубже, чтобы ни одна собака не сумела отыскать. Жестянки эти носить ведь трудно, они громоздкие, а главное – очень уж сильно громыхают на ходу. Петраков притиснул к ране тампон, обжал его пальцами, чтобы резиновые края поплотнее прилипли к коже и не пропускали кровь.

Попробовал пошевелить пальцами раненой руки – пальцы шевелились, но вяло – не было в них прежней силы и цепкости – видать, пуля перебила что-то важное – нерв, сочленение, какую-нибудь жилку, артерию, нитку. Петраков протестующе помотал головой – не хотелось в это верить. Выглянул из-за камня. Убитый душман лежал в прежней позе, из открытого рта вытекала струйка крови и на ней уже сидели мухи, мелкие рыжеватые твари, которые живут в горах на большой высоте: выведена эта популяция, видать, из орлиного помета, потому и не боится заоблачных высей.

Кроме убитого душка, никого не было видно – преследователи уже знали, как могут стрелять эти двое, потому и избирали одну и ту же тактику – отпускали спецназовцев вперед, на безопасное расстояние и только потом поднимались.

Петраков сглотнул слюну – твердый неудобный комок, возникший в глотке, – и, развернувшись, перебежал к следующему камню: надо было догонять Леню. Метров через тридцать догнал. Костин, увидев руку капитана, болезненно сморщился:

– Нарушаешь инструкцию, командир!

Он был прав – Петраков не имел права уходить в прикрытие. Это – дело других. Даже если этих других осталась всего-навсего одна боевая единица – Леня Костин.

– Вперед! – вместе со скрипучим кашлем выбил из себя Петраков, оглянулся – не зашевелились ли там душки, но ничего, кроме пыльных, каких-то неряшливо изломанных камней, громоздящихся друг на друге, не увидел.

Боль в раненой руке усилилась. Когда сделалось совсем невмоготу, Петраков скомандовал Лене:

– Стой!

Тот, словно бы налетев на невидимый забор, резко остановился. Замер. Медленно повернул голову.

– Прикрой меня, – попросил его Петраков, Костин поспешно перекатился за спину капитана и, выставив перед собой ствол автомата, слился с камнем.

Петраков выдернул из нагрудного кармана шприц, заранее заряженный обезболивающим раствором и запаянный в плотный пластик. Прямо через ткань вогнал себе в бицепс иголку. Выдернул шприц, вновь сунул его в карман и прохрипел привычно:

– Вперед!

Рука начала стремительно каменеть, потяжелела, сделалась чужой. Ладно, хоть теперь не будет болеть.

Воздух сгустился, от него стало странно попахивать гнилью, солнце растворилось в небе, сделалось нестерпимо жарким, разлилось по всему своду. Петраков поглубже натянул на нос панаму, сдул натекшие на глаза капли пота:

– Вперед!

Минут через десять душманы обозначились вновь: сзади раздалась длинная автоматная очередь – видать, душок засек вдали промельк двух фигур и попробовал достать «шурави» из автомата, но пули на излете выдыхались, они басовито, будто шмели, гудели где-то рядом и вреда спецназовцам не причиняли.

Когда втягиваешься в бег, когда камни мелькают перед глазами, сливаясь в одну длинную пыльную, нескончаемую ленту, тянутся, тянутся – ни остановить их, ни сменить на что-то другое, когда в теле, кажется, не осталось уже ни капли жидкости, даже крови, и той не осталось, невольно сам делаешься таким же камнем – грязным, неряшливого мышиного с рыжиной цвета, бездушным. И ничего внутри уже нет – ни души, ни сердца, ни сожаления, ни сочувствия, ни боли… Если боль появляется, то один легкий укол ликвидирует ее.

Правда, только на время – боль потом все равно возникает, и то, чему положено у человека отболеть, чтобы человек возродился, стал самим собою – обязательно отболит. Отболевает то, что человеку уготовано судьбой и природой. Так что заглушенная боль еще аукнется.

Сзади снова раздалась очередь такая же далекая, как и предыдущая, Петраков даже оглядываться на нее не стал, хотя можно было бы для острастки огрызнуться тремя-четырьмя выстрелами в ответ. Можно было бы, но… Патронов жалко, их у него с Леней Костиным осталось уже совсем немного.

Проворно скатились в седловину, пробежали по ней, четко впечатывая каблуки ботинок в пружинистую, будто дорогой ковер, пыль. Петраков попробовал было на бегу зацепиться пальцами раненой руки за каменный выступ, притормозиться – слишком уж он набрал на спуске скоростенку, так и кости растрясти можно, но пальцы, вцепившиеся было в камень, вяло соскользнули с него…

Самое опасное сейчас – подъем на противоположную сторону седловины, там они будут находиться у душманов словно на ладони. Если бы у Петракова были люди, он сработал бы по-другому – выставил засаду, которая задержала бы душков, сам спокойно пересек седловину, а потом с другой стороны, с закраины, прикрыл бы ребят, находившихся в засаде. Но сейчас на это не было ни людей, ни времени, ни сил, ни патронов.

С другой стороны, если поднапрячься, то можно взбежать на противоположный склон седловины раньше, чем тут появятся душманы… Под ноги капитану попал камень – сам вылез из бархатистой противной пыли, будто гнилой зуб, Петраков споткнулся о него и чуть не закувыркался, сделал длинный, вкось прыжок, оттолкнулся одной кроссовкой от валуна и устоял на ногах.

– Вперед! – привычно прохрипел он. – Быстрее!

Они успели достигнуть верхней точки седловины, оскользаясь в пыльной, стреляющей электрическим искорьем мякоти, взбежали на нее и едва успели нырнуть за камни, как с противоположной стороны раздалась автоматная очередь. Пули, впиваясь в пыльный бок седловины, рождали гулкий звук, бухали, будто в бочку. Костин высунул из-за камня автомат и дал ответную очередь.

На противоположной стороне седловины раздался крик, из-за камней вывалился бородатый мулла в халате и зеленой чалме, кулем покатился вниз, распластался на склоне, в пыли.

– Вперед! – привычно подогнал Костина Петраков, выкашлял изо рта черную твердую слюну, – осталось совсем немного.

Покрутив головой и выбив из глаз муть, электрические брызги, пыль, дымную порошу – что там еще может рождаться в глазах, когда человеку плохо? – Петраков согнулся и побежал вперед по ребровине хребта, будто по срезу городской крыши где-нибудь на Преображенке или в Замоскворечье. Справа в рыжую воздушную бездонь уползал мшистый бок горы, по крутому склону медленно катились струйки земли, рождающие в груди невольное беспокойство, слева в такую же бездонь уползал противоположный бок горы. Что там, на дне ущелий, по правую и левую стороны хребта, – не видно.

До площадки, на которую за ними должны были прибыть «вертушки», оставалось идти совсем немного. Мест, где могут приземлиться вертолеты, здесь раз-два и обчелся, пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать и, надо полагать, все они у душманов на примете, все пристреляны, на всех сидят свои «глаза и уши» – бородатые неразговорчивые наблюдатели. Вполне возможно, группе еще придется воевать, и что ждет ее впереди – никто не знает. Петраков пробовал прикинуть на ходу, как будет действовать, но все эти прикидки – от лукавого, ясно одно – действовать он будет по обстоятельствам.

– Вперед! – прохрипел Петраков заведено, помотал на бегу головой, будто лошадь.

Впереди, на остром срезе камней вдруг столбиком вскинулась змея, качнулась в одну сторону, потом в другую – она словно бы не хотела пропускать людей дальше.

– Вот сучка! – нехорошо изумился Петраков. – Вот душманка!

Змея снова сделала качок в одну сторону, потом в другую. На груди у нее раздулся полосатый капюшон-слюнявчик. Кобра. Вообще-то кобры – благородные змеи, не то, что подленькие, помоечной плебейской закваски гюрзы; гюрза нападает исподтишка, внезапно, характер у нее – предательский, душманский – сегодня нашим, завтра вашим, а вот кобра – это совсем другой организм. Кобра никогда не нападает без предупреждения.

Кобра вновь метнулась в одну сторону, потом в другую, зашипела грозно.

– Уйди! – прохрипел ей Петраков просяще. – Не мешай нам!

Реакции никакой, словно кобра не понимала, о чем ее просит человек, а ведь она понимала, все хорошо понимала, – опять сделала резкий качок в сторону и в следующий миг напружинилась, готовясь к броску.

– Душманка! – Петракову не хотелось стрелять в эту красивую изящную змею, обладавшую отменной реакцией, – иногда кобра оказывалась быстрее пули, опережала выстрел. – Уйди!

Змея уйти не захотела, да и не успела – Леня Костин дал из-за спины Петракова короткую очередь, змея, складываясь, резко нырнула вниз и заскользила по пыльному крутому склону. На дно ущелья она не успеет шлепнуться – по дороге перехватит какой-нибудь хищный горный зверек, либо орел. Голодных душ в горах всегда бывает с избытком.

В ответ на Ленину очередь сзади также раздалась очередь – пули преследователей басовито вспороли воздух в стороне от спецназовцев.

До площадки оставалось совсем немного – менее трех километров.

– Вперед, Леня! – привычно скомандовал Петраков, захлебнулся горячим варевом – воздух попал ему в грудь, сделалось больно, Петраков, согнувшись на бегу, выбил из себя твердый комок, попробовал пошевелить перебитой рукой – рука не подчинилась ему. Хорошо хоть, что не обожгла болью.

Он перепрыгнул через длинную каменную плиту, на которой нежилось несколько крупных коричневых ящериц, взбил столб пыли и понесся дальше.

Хотелось пить. Во рту все горело. Пыль покрыла лицо, руки, одежду, она прилипла к зубам, к небу, на языке вообще лежала толстым слоем, будто была намазана, как вазелин. Слюна была коричневой, неприятно тягучей. Сзади снова раздалась автоматная очередь, следом – громкий гогот: душманы, осмелев, быстрой гибкой цепью понеслись за спецназовцами по излому хребта – только рыжая пыль взвилась в воздух столбом, накрыла азартный и злобный косяк преследователей.

– Халаты… – Костин выбил изо рта коричневый взболток, – халаты нас вновь настигают, командир!

– Посмотри, сколько времени… У меня рука не поднимается, часов не видно.

Время «че» еще не наступило, к вертолетчикам они успевали. Костин повалился за камень, выдернул из лифчика запасной рожок, положил его рядом с собою.

– Ты уходи, командир, – прокричал он Петракову, – уходи! Через десять минут я тебя догоню.

Легко сказать – уходи! А если Костина подстрелят – причем, подстрелят так, что он потеряет сознание и, беспомощного, беспамятного возьмут в плен? Сам Петраков, например, не боялся умереть, боялся раненым потерять сознание. Хотя самих ран, физической боли, пробитых пулями мышц тоже не боялся: сегодняшнее ранение у него пятнадцатое по счету. И орденов он имеет соответственно своим заслугам: два – Красного Знамени, один – Красной Звезды, еще есть ордена…

Он побежал вперед. Каждый шаг, каждый удар ноги о камень отзывался ударом в висках, там словно бы железом молотили о железо, удары оглушали его, в шее, в жилах, в ключицах сидела боль, колотилась внутри, словно бы собиралась выплеснуться, но выплеснуться не могла, сидела прочно. Слава Богу, раненая рука не болела – болталась тяжелым оковалухом, этаким мертвым бревнецом, но не болела…

Через пару минут сзади раздались выстрелы. Желтый густой воздух задрожал, он был похож на желе, которое можно резать ножом, что-то в нем начало перемещаться, пересыпаться, двигаться, в пробоины, оставленные пулями, также что-то потекло. Послышался тихий свистящий звук, он впивался в уши, мешал двигаться.

Петраков продолжал бежать.

Напарник его действовал по прежней схеме (как, впрочем, и душманы, которые тоже действовали по своей неизменной схеме) – завалил двух душков. Те, азартные, бородатые, злые, увлеклись и потеряли осторожность – тут Костин их и подсек. Один из преследователей распластался на срезе хребта, как на крыше высотного здания, второй молчаливым кулем покатился вниз, в курящуюся коричневую глубину ущелья.

Впрочем, Петраков ничего этого не видел. Он продолжал бежать, не сбавляя темпа и держа в опущенной руке автомат, на бегу думал о доме. Ох, как хотелось бы ему оказаться сейчас в Москве, дома, в тихом своем районе, где есть скверики, похожие на парки и большой пруд, в котором водятся настоящие золотистые караси с крупной, будто у карпа, чешуей, а над водой неподвижно парят яркие кобальтовые стрекозы.

Хорошо бывает утром, поднявшись вместе с солнцем, глядя, как теплый багряный свет окрашивает землю в радостные тона, делает ее обжитой, близкой, а в листве начинают отряхиваться, шебуршаться птицы, затянуться сигаретой – и не каким-нибудь утонченным заморским «кемэлом» или «мальборо», а родненькими российскими гвоздиками, набитыми краснодарским табачком, способным и слезу выбить, и удовольствие принести, – затянуться и ощутить себя счастливым человеком. После двух затяжек можно услышать, как в теле хрустят просыпающиеся мышцы, как сладко ноют все косточки и сухожилия, в ушах от этого стоит тихий здоровый звон, – а все естество наполняется необъяснимым блаженством…

Петраков продолжал бежать – равномерно, не делая рывков, втягивая в себя сквозь ноздри горячий пыльный воздух, – зубы у него были сжаты, лицо залито потом, в волосах пот засахарился и проступил морозной белью, руки безвольно висели. Работали только ноги, туловище, плечи отдыхали. Да в голове что-то тренькало по-синичьи тревожно, звонко, не давало ему отойти от мыслей о доме.

Как там Ирина, жена, как Наталья – карзубое симпатичное существо, при виде которой у него всегда перехватывало дыхание – а вдруг ее залапают, обидят, оскорбят видавшие виды современные кривозадые юнцы с костлявыми подбородками, украшенными некрасивой редкой порослью, вызывающей у окружающих гаденькое хихиканье, – сами юнцы также гаденько хихикают, смолят цыгарки, тыкают пальцами в девчонок, стараясь их обидеть. За дочку Петраков боялся. Впрочем, он знал: если кто-то Наташку обидит, он этого человека достанет из-под земли.

Стрельба за спиной оборвалась, Петракову захотелось остановиться, оглянуться – как там Леня Костин? Что-то жесткое сжало ему сердце – не подстрелили ль Леню? Но Петраков обрезал в себе желание останавливаться – не имел на это права, – как бежал, так и продолжал бежать.

С Костиным ничего не случилось, он догнал командира через двенадцать минут, взмокший, надсаженно хрипящий, с обострившимся лицом.

– Ну и бег у тебя, командир, – пробормотал он. Впрочем, в этом бормотании ничего осуждающего не было, наоборот – звучали довольные одобрительные нотки, – будто у паровоза. Еле догнал.

– До площадки осталось два километра, – выбил из себя Петраков вместе с жарким дыханием, споткнулся на округлом, со скошенными углами камне, взмахнул рукой, в которой был зажат автомат. – Я так понял – душки место, куда придут вертолеты, знают. Придется нам еще пару раз отогнать их. Иначе они вертолетчикам не дадут сесть.

– Отгоним, куда они денутся… Душки на то и существуют, чтобы их отгонять.

На площадку они прибыли точно по часам. Площадочка была маленькая, кривоватая, для одного только вертолета, второму места на земле не было – только в воздухе.

Вертолеты на задания ходят парами, страхуя друг друга, одинокий вертолет обязательно вызывает ощущение некой слезной обиды, оторопи – значит, второй сбили, из дружной пары птиц осталась одна…

Спецназовцы были точны и вертолетчики тоже были точны – едва Петраков с Костиным залегли в разных углах косого пятачка, как в недалеком ущелье послышался гром, словно по склонам его потекли камни, потом гром исчез, накрытый древней пыльной грядой, гряда отгородила его от людей, но похоронить не сумела, гром вновь вытаял откуда-то из-под земли, растекся по воздуху и снова угас…

Это шли вертолеты.

Через несколько минут в недалеком ущелье появились две подрагивающие в горячем вареве мухи, устремились к площадке. Душманы тоже увидели вертолеты, дали несколько дружных очередей, обессилено смолкли – бить по вертолету из автомата – все равно что стрелять из рогатки по доскам забора, камень только отскочит, и все. Петраков настороженно приподнялся на локте здоровой руки – что-то смутило его, будто бы накатился теплый морской вал, обманчиво-ласковый, шуршащий по-домашнему, как где-нибудь в Пицунде. Он помнил, что стоило только ступить в этот пузырчатый накат одной ногой, как тот втягивал человека в себя целиком, сминал, волок в холодную глубину, всегда оказывавшейся твердой, как железо и льдисто холодной, тело в воде быстро деревенело, делалось чужим, крик, невольно родившийся в глотке, там же и застревал, становясь то ли камнем, то ли деревом, то ли куском еды, который человек так и не смог проглотить… Тревога, возникшая в Петракове, не исчезла, она в несколько мгновений подмяла его, будто тот самый вал – ему даже дышать сделалось нечем.

А мухи увеличивались на глазах, они то приподнимались над курящейся каменной глубью, то опускались, рождали внутри не только тревогу, но и радость, выплевывали из себя дым, грохот, железный звон – вертолеты шли к ним.

– Родненькие! – не удержался от восклицания Костин, засек душмана, неосторожно высунувшегося из-за камня с раскрытым ртом, быстро передернул автоматный затвор, поймал полоротого на мушку и надавил пальцем на спусковой крючок.

Душман удивленно приподнялся и так, с открытым ртом, рухнул на спину. Из-за камня поднялся столбик желтой пыли, провисел несколько мгновений в воздухе и исчез.

– Люблю вояк-романтиков, – сказал Костин, – которые на мир с открытыми ртами смотрят.

Голос его забил тяжелый, будто молотком колотили по днищу бочки, стук. Из скальной расщелины выметнулась длинная оранжевая струя, словно бы из теснины горы, из темени ее ударил цветной пеной пожарный брандспойт; струя прошила воздух под днищем головного вертолета и ушла за хребет.

ДШК – тяжелый двухствольный пулемет, гроза самолетов и вертолетов, цель снимает на расстоянии в три тысячи метров… Петраков не выдержал, застонал невольно, во рту у него появилась медная горечь – от досады, что он ничем не сумеет подсобить вертолетчикам. Вертолет против ДШК бессилен, когда тот запрятан в камни, если только ударить «нурсом» – неуправляемым реактивным снарядом, но для этого надо бить по ДШК очень прицельно, как из пушки-сорокапятки по фашистскому танку, не торопясь, задержав в себе дыхание; у вертолетчиков же такой возможности нет – пулемет распилит машину пополам, будто газосваркой, прежде чем вертолет нащупает его.

Первый вертолет прошел опасную зону, не задерживаясь, второй чуть подвернул, лег набок и с яростным шипением отплюнулся «нурсом». Ракета с железным звоном всадилась в камни. Над расщелиной вздыбилось мелкое рыжее облако, заслонило собою половину неба. Следом вертолет послал еще один «нурс». Облако, заслонившее небо, сделалось больше и гуще.

– Так, так, так, – заведенно пробормотал Петраков, грохнул кулаком о камень. Сзади раздалась автоматная очередь, за ней – вторая, потом – третья. Душманы ожили, вновь двинулись на «шурави». – Леня! – предупреждающе выкрикнул Петраков. – Не зевай!

Выплюнул изо рта взболток противного коричневого вазелина. Очень уж быстро пыль во рту сбивается в эту гадость.

Костин в ответ приподнял руку: не зеваю, мол, и через полминуты завалил еще одного «гуся» – мрачного широкоплечего мужика с яркой рыжей бородой, плотно перетянутого крест-накрест патронной лентой, подобно революционному матросу семнадцатого года и так же, как и матрос, ожесточенно набычившегося, глазастого, зубастого, упрямого.

Старый автомат ППШ, с круглым диском, времен Великой Отечественной, проданный в банду каким-то гадом-прапорщиком из наших же частей, вылетел у душмана из руки, несколько пуль размолотили у автомата приклад и старый ППШ унесся в пропасть.

– Какой счет? – выкрикнул Петраков – в этом грохоте, в лязганье, стуке ему захотелось услышать собственный голос – просто понадобилось это сделать.

– Не помню, – с дробным смешком отозвался Костин. – Вначале я считал, сколько их подставилось, а потом счет потерял.

Вдруг откуда-то снизу, из-под каменного отвеса вновь полыхнула длинная оранжевая струя. Следом раздался тяжелый дробный стук. Камни под Петраковым затряслись. Струя развалила пыльный столб пополам, поползла влево, стремясь догнать первый вертолет, но догнать не смогла – стрелку помешал каменный отвес, несколько пуль выбили яркие электрические брызги, с макушки отвеса покатились камни, десятка полтора булыжин, похожих на пушечные ядра, с вязким воем, как настоящие ядра, унеслись вниз.

Пулеметчик резко переместил спаренный ствол ДШК, длинная струя метнулась, будто луч прожектора, вправо, снова разрезала гигантский пыльный взболток, метнулась вверх, потом соскользнула вниз, словно бы у пулеметчика выскользнули из пальцев обе рукоятки пулемета – он искал второй вертолет, но найти не успел, вертолет обозначился сам, ударил по пулемету «нурсом», за первой ракетой послал вторую.

Интервал между пусками был небольшой. Первый «нурс» врезался в камни, встряхнул гору. Вверх, блестя светлыми сколами, понеслись куски камней, один из них шлепнулся в пыль рядом с Петраковым, второй снаряд устремился точно к цели. Его все-таки опередила дымная струя, коснулась вертолетного бока, легко проткнула его, будто игрушку, сделанную из пластика, затем шибанула по лопастям, опять соскочила вниз, вторично протыкая тело вертолета.

Петраков не выдержал, зажмурил глаза – ну словно бы пули просадили его самого, ему сделалось больно, он закусил зубами нижнюю губу – сейчас ведь пулеметчик завалит вертолет, а это больно, так больно… Несколько пуль взорвали кабину – высветилось красным цветом лицо командира, вцепившегося обеими руками в рубчатую головку шаг-газа, лицо его было словно бы обваренным огнем, Петраков на мгновение засек это лицо и в следующий миг лица командира не стало.

Не стало и меткого пулеметчика-бородача в стеганом халате и старых кроссовках, снятых с убитого советского разведчика, «нурс» всадился точно в него, пригвоздил к каменной полке, на которой лежало несколько гранат, и взорвался. Душман даже закричать не успел – как не успел и ничего понять. Смерть он так и не увидел в глаза.

А вот русский летчик увидел, и испугаться успел, и взять себя в руки успел – он перенес то, что не дай Бог кому-либо перенести. Петраков выругался. У душмана смерть была легкой, у русского пилота – тяжелой.

Впрочем, легких смертей не бывает.

Вертолет задымил, развернулся вокруг собственной оси – очередь душмана отрубила ему направляющий хвостовой винт, задел обрубком длинного, будто у рыбы хвоста за выступ, прочертил на нем глубокую борозду, снова развернулся вокруг оси. В пилотской кабине вспыхнуло яркое белое пламя, рассыпалось брызгами, из выбитого блистера вымахнула струя дыма и через несколько секунд вертолет горел уже целиком.

Петраков почувствовал, как ему сдавило скулы – будто кто-то вцепился в них железными пальцами, стиснул, глаза сделались влажными. Глаза у него всегда делаются противно влажными, когда он видит, что гибнет небесная машина, самолет или «вертушка», любовь к небесной технике у Петракова родилась, когда он еще был курсантом военного училища в Харькове и готовился стать авиационным инженером. Но потом судьба его совершила поворот, зигзаг, как подметил покойный отец, уволокла в сторону от авиационных тропок – он ушел в спецназ.

И не простой спецназ, а элитный, погранцовый, который только председателю Комитета госбезопасности, да командующему погранвойсками и подчинялся.

Работал этот спецназ исключительно по высоким заказам, когда надо было вызволить какого-нибудь завалившегося сынка члена Политбюро, вздумавшего поиграть в шпионские игры, вытащить его – и его вытаскивали, козла этакого, людей теряли, а дурака вытаскивали, и еще извинялись перед ним, что причинили неудобство, вывозя на нашу территорию в багажнике какого-нибудь автомобиля, либо еще в чем-то, хотя козлу этому надо было бить морду. Так бить, чтобы сопли летели во все стороны, но вместо этого с ним: «Тю-тю-тю, сю-сю-сю, пардоньте, у вас случайно пуговичка на пиджаке оторвалась, не пришить ли ее вам?» – и так далее.

Среди сынков могущественных людей той поры появилась некая мода – пойти работать шпионом: это и непыльно, все время в добротном костюме, с ухоженными руками, с неплохой зарплатой в валюте, с ощущением покоя в душе – если что-то и случится, если сынок и не добудет снимки какого-нибудь нового американского танка или французской ракеты – ничего страшного. Папаня ведь в любом случае обязательно прикроет, скажет нужное слово, а где надо и ботинком топнет – он же ведь в ПеБэ состоит, а ПеБэ – Политбюро тогда было великой силой…

И шли никуда не годные сынки учиться благородной профессии разведчика, учились в специальных школах спустя рукава, а если быть точнее, то вовсе не учились – ежели кто-то пытался в порядке наказания за лень пощипать их за щеку, либо малость покрутить ухо, – незамедлительно мчались жаловаться папаням и на следующий день строгий преподаватель исчезал из родного учебного заведения… Заваливались же сынки на мелочах, ловили их по пустякам, как маленьких несмышленышей: то вылезет такой разведчик из сортира, застегивая на ходу ширинку, чего никогда не сделает местный житель – сразу становится видно: чужой, то стакан водки жахнет залпом, как у папани на даче – это также способен сделать только чужой, то, выписывая банковский чек, к семерочке вдруг приделает поперечную перекладинку, то еще на чем-нибудь проявится…

Местные власти таких дураков обычно не задерживали, они хорошо знали, кто есть кто и пускали по следу хвосты – им важно было выяснить, кто из их сограждан продался… А когда становилось ясно, что козел выдоен до дна, от него не получить не то, чтобы стакан молока, но и клок шерсти, и даже кусок копыта, они принимали решение арестовать «шпиёна». Вот тогда спецназ и получал приказ: «На выход!»

Таких групп, как петраковская, в спецназе было около десятка, выбивали их почем зря, не было ни одной войны, в которой они не принимали бы участие. А всякая война – это потери. Неверно говорят, что спецназ не теряет людей. Теряет, еще как теряет…

Группу Петракова в Афганистане, например, все время бросали туда, где пасовал армейский спецназ. В том числе – и на выполнение сугубо армейских заданий, каковым было, например, сегодняшнее.

Петраков покрутил головой горестно: сейчас вертолет рухнет в пропасть.

Но горящий, плюющийся яркими огненными ошмотьями вертолет продолжал держаться в воздухе – двигатель у него был хорошо отлажен, издырявленные лопасти продолжали рубить воздух. В кабине «вертушки» ничего, кроме огня, уже не было.

Погибли люди. У Петракова внутри возникло что-то ошпаривающее, злое, зубы сжались сами по себе, он почувствовал, как отходит «заморозка» в раненой руке – сдалась под нервным напором, жгучая резь прошибла руку до самого плеча, нырнула в грудь, Петраков сжал зубы сильнее, борясь с собою, с болью, с оторопью, с явью – ему не хотелось верить, что летчики погибли, но явь – жестокая штука, – внутри у него родились слезы и тут же угасли.

В следующую секунду в вертолете что-то рвануло, кувыркаясь криво, страшно, в сторону понеслась обломленная лопасть, всадилась торцом в бок горы, застряла в нем, будто нож в огромной буханке хлеба, вертолет ударил по ней хвостом, выбил из тела горы и лопасть закувыркалась вниз. Следом, сыпя пламенем, горящими кусками обшивки, резины, еще чего-то горючего, едкого, закувыркался вертолет. Через полминуты внизу грохнул взрыв.

Все.

Первый вертолет тем временем завис над спецназовцами, накрыл их своим брюхом, словно наседка, развернулся, чуть приподнялся, задирая по-сорочьи хвост и отплюнулся висящим на закрылке «нурсом». Петракова вжало в землю вырвавшимся из сопла «нурса» жаром, следом вертолет пустил второй «нурс». Обе ракеты всадились в срез расщелины, где был установлен первый ДШК – расчет был верный: срубленными камнями «нурсы» завалили расщелину.

Вертолет чуть опустился, под маслянистым, испачканным грязью брюхом его было жарко, в обшивке виднелось несколько рваных дыр – следы пуль, из одной, косо пробитой щели, схожей с ушком иголки, капала черная вонючая жидкость – какая-то застарелая смазка. Петраков хоть и изучал в Харькове вертолеты – хорошо изучал, до посинения лица и помутнения в мозгах, не смог определить, что это за жижка, хотя капала она ему прямо на голову. Петраков откатился в сторону, увидел, как Костин, приподнявшись над камнями, бьет из автомата по вставшим из пыли бородатым «душкам». Один из бородачей упал на камни, остальные попрятались вновь.

Одним колесом вертолет завис над пропастью, скособочился – встать ровно он не мог, в машине было что-то повреждено – другим колесом, ободранным, помятым, он уперся в камни, просел хвостом.

Костин снова дал очередь по душманам, прокричал не оборачиваясь:

– Командир, быстрее в вертолет! Давай быстрее! Я прикрою!

Петраков, пригнувшись, метнулся к краю площадки, потряс головой от неприятного маслянистого жара, ссыпавшегося на него, словно железная окалина, с брюха вертолета, выскользнул из-под тела машины, готовой его размять, увидел прямо перед собою железную лесенку, ведущую в чрево «вертушки», подхватил автомат под ремень и вцепился пальцами в округлую ступеньку лесенки, но подтянуться не смог – пальцы сорвались, боль прошибла раненую руку, от боли в глотке даже возникла тошнота, руку словно бы снова перешибли пулей. Петраков нацепил автомат на шею на манер хомута, присел и резко выпрямился, стараясь ухватиться за какую-нибудь скобу, находящуюся за вертолетным порожком, поскреб ногтями по неровному, с налипью – округлыми, как пшено, точками вареного металла, оставленных автогеном, ни за что не уцепился и рухнул вниз.

Ну хотя бы кто-нибудь вылез из «вертушки», помог ему… Петраков захрипел призывно, но нет, никто не кинулся к нему на помощь. Это что же, в вертолете нет борттехника? Но тогда кто же распахнул ему дверь? Не дух же бестелесный…

Петраков снова сделал нырок к земле и резко выпрямился, вцепился пальцами в наружную скобу, прикрученную болтами к металлу, подтянулся, но перебитая рука помешала удержаться, она чугунным безменом потянула все его тело в сторону, перекособочила. Петраков засипел натуженно, зовя на помощь застрявшего где-то борттехника, но на его хрип никто не отозвался. Что за напасть! Куда подевались люди? Он попытался извернуться, подтянуть тело к скобе, уцепиться за нее хотя бы зубами, но попытка не удалась, он лишь качнулся, скрючился всем телом, будто подшибленный зверь, засипел снова, дернулся один раз, другой, третий…

– Хы-ы-ы…

За спиной опять ударил автомат Костина – «душки» готовы были впереться в вертолет вместе со спецназовцами… Но тут будет как в анекдоте про слона: здоровый элефант должен съесть в день двенадцать пудов сена, три – кукурузы, пять картофеля, десять килограммов сахара, семнадцать буханок хлеба. Съесть-то он все это съест, да кто ж ему даст?

– Во, суки назойливые! – выругался Костин, снова дал автоматную очередь, короткую, всего в три хлопка – патроны у Костина были на исходе. У Петракова их тоже осталось чуть – едва ли не по пальцам можно пересчитать.

Послышался вскрик. Душманы приняли потерю бойца в своих рядах как должное и дружно, в несколько глоток, слитых в одну, завопили:

– Алла акбар!

Конечно, душа этого бородача через несколько минут окажется в заоблачной выси, в непосредственной близости к аллаху, если уже не оказалась – такой порядок заведен у правоверных, но забот у меткого стрелка Лени Костина от этого меньше не стало – душманов было еще много.

– Когда же вас, гадов, станет поменьше? – просипел Костин, вновь дал короткую точную очередь.

Петраков перевел дух, собрался с силами, напрягся – от напряжения у него на шее вздулись жилы, целые бугры, – просипел:

– Леня, помоги!

Костин еще раз отплюнулся короткой очередью, отщелкнул пустой магазин, швырнул его за камни, в пропасть, магазин – не окурок, не консервная жестянка с точным обозначением того, что в ней было и где произведен товар – на магазине нет никакой маркировки, такие магазины могут быть у кого угодно – у американцев, пакистанцев, белуджей, китайцев, у самих «душков», поэтому Костин так вольно и обошелся с ним, – всадил в автомат новый рожок. Выругался – рожок последний. Больше патронов нет.

– Леня, помоги! – Петраков вновь напрягся до красноты в глазах.

Напарник услышал, метнулся к нему.

– Держись, командир! – он с лету боднул Петракова плечом, вогнал его в горячий вертолетный трюм, пахнущий порохом, кровью, горелым металлом и спекшимся машинным маслом, Петраков только крякнул от боли, – следом Костин запрыгнул в трюм сам, выкрикнул горласто, будто космонавт: – Поехали!

Корпус вертолета трясся, над головой у Петракова болтались порванные провода, два оконца-блистера были выбиты, в боку зияла рванина, сквозь которую в трюм просачивался желтый волокнистый свет, схожий с ядовитым дымом. В пилотской кабине копошился седой скуластый человек в сером хлопчатобумажном комбинезоне, натянутом прямо на голое тело, обеими руками он держался за толстый, схожий с массивным древесным обрубком костыль шаг-газа, приплясывал вокруг него, ощеривая неровные прокуренные зубы. На командирском сидении грузно обвис молодой парень с золотистой двухмакушечной головой, из открытого рта сочилась кровь, одна рука, правая, была неловко подмята телом. По этой руке было понятно, что командир убит.

Второй пилот неподвижно уткнулся лицом в приборную доску.

Петраков не выдержал, застонал – тело его вновь пробила ошпаривающая, будто огонь, боль, надо бы еще раз уколоться, но было не до того – счет времени сейчас пошел уже не на минуты – на секунды.

– Поехали! – вторично прокричал из двери Костин, вскинул автомат. Ствол автомата окрасился бледными розовыми огнями.

Звука выстрелов в стуке работающего мотора не было слышно. Петраков поспешно передвинулся в кабину.

Борттехник, удерживавший вертолет в «висячем» положении, вскрикнул:

– Ой! – сглотнул слюну, собравшуюся во рту и запричитал громко, на одной ноте, не делая пауз: – Ой-ей-ей-ей! Командира, вишь, убило! Ой-ей-ей-ей! А Терентьич ранен, без сознания находится… Ой-ей-ей! Что делать-то?

Стало понятно, почему никто не протянул Петракову руку из трюма, не помог вползти в вертолет.

– Поехали! – вновь послышался крик Костина. – Патроны кончаются!

Борттехник взвизгнул тоненько, по-ребячьи, словно обо что-то обжегся, подпрыгнул, но рукояти шаг-газа не выпустил, запричитал, как и прежде, громко:

– Ой-ей-ей-ей!

Если бы не борттехник, вертолет давно бы свалился в бездну. Петраков пролез в кабину, ухватил убитого командира одной рукой за замызганную куртку, подпоясанную кожаным солдатским ремнем, на котором висел пистолет, кряхтя, выволок в коридорчик, положил на ребристый железный пол, сбросил с шеи автомат, положил на убитого. Рукой отогнал борттехника от рукояти шаг-газа.

– Ой-ей-ей! – продолжал причитать тот знакомо, глянул ошалело на Петракова: – Ты чего, пехтура? Мы же сейчас завалимся!

– Отойди! – зарычал на него Петраков. – Отпусти шаг-газ! Иначе застрелю!

Борттехник отпустил рукоять шаг-газа, Петраков перехватил ее. Вот где пригодились знания, полученные в Харьковском авиационном училище. Он добавил оборотов в движок и приподнял хвост вертолета – хоть никогда и не пилотировал «Ми-восьмой», но на тренажере провел несколько часов, и это вон как пошло в строку, – получилось, получи-илось! Получилось то, что надо. Петраков закусил зубами верхнюю, жесткую от солнца и грязи губу, приподнял нос вертолета, чуть качнул рукоять шаг-газа в сторону и вертолет послушно понесся в пропасть.

– Ой-ей-ей! – вновь запричитал борттехник, больно вцепился пальцами в его руку, Петраков резко оттолкнул его. Борттехник свалился на второго пилота, прорыдал задавленно: – Погибаем!

– Вр-решь, не возьмешь! – Петраков отплюнулся соленым – во рту была кровь, – добавил газа до упора и повел вертолет вверх, прочь из этого угрюмого темного ущелья, подальше от духоты, стрельбы, боли.

В проеме кабины показался Леня Костин. Присвистнул:

– Ну, блин, командир!

Лицо у него было измазанным грязью, страшноватым, чужим, лишь зубы да глаза светло посверкивали, по щеке стекала кровь – в подскулье впился каменный осколок, просек кожу до кости, он нагнулся над командиром вертолета, подвернул ему веки и безнадежно махнул рукой:

– Готов!

В следующий миг он словно бы что-то почувствовал, метнулся в трюм, с ходу всадил ствол автомата в выбитый блистер и нажал на спусковой крючок. Лицо Костина исказилось, сделалось жестким. Автомат заплясал в его руках. Патронов в магазине было с гулькин нос и Костин расстрелял рожок до конца. Выдернул из патроноприемника, с сожалением бросил под ноги. Отер рукою лоб. Неведомо чем – душою, сердцем, кожей, лопатками своими, рассаженной щекой, ноющим от усталости затылком – этого не знает никто, – он успел засечь двух «душков», вынырнувших из пещеры и приготовившихся садануть по «вертушке» из гранатомета, Костин опередил их всего на полмгновения и уложил. И тяжелый станковый гранатомет изувечил – больше никто никогда уже не будет из него стрелять.

А Петраков продолжал упрямо тянуть вертолет по изгибистому пыльному ущелью дальше, – подниматься над хребтами было нельзя, по машине могли ударить с каменных вершин: огневые точки были понатыканы у душманов кругом, везде, куда ни заверни… Обязательно напорешься на черные стволы ДШК. Боль в пробитой руке немного утихла, рука висела неподвижно, марлевый тампон под гуттаперчевой нахлобучкой пропитался кровью, резина вздулась, будто пузырь – если поврежден нерв – будет плохо, придется тогда Петракову переходить с живой боевой работы на штабную, пыльную… А это – противно, ковыряться с бумажками Петраков очень не любил.

Один раз по нему все-таки ударили из ДШК – сбоку к вертолету потянулся длинный красный шлейф, почему-то замедленный, Петраков засек его замедленным боковым зрением, вовремя среагировал и швырнул вертолет вниз, уходя в мертвую безопасную зону, – успел, дымная яркая струя прошла над машиной и растворилась в пространстве.

В кабину вновь всунулся Костин, ухватил убитого командира под мышки и отволок его подальше в трюм, в самый хвост, потом вытащил в трюм беспамятного, неповоротливого, сильно отяжелевшего второго пилота, положил его на пол. Борттехник сидел на откидной дюралевой скамейке и скулил:

– Ой! Ой-ей-ей! – в нем, похоже, что-то закоротило, провод сомкнулся с проводом, нерв с нервом, замыкание помутило мозги. – Ой-ей-ей! – Глаза у борттехника при виде Костина испуганно закатились под лоб. Убитого командира он уже не боялся – боялся живого Костина. – Ой-ей-ей!

Костин подхватил с пола автомат Петракова, кинулся к выбитому блистеру, ничего в нем не увидел, и успокаивающе тронул борттехника за плечо:

– Тихо, друг! Все будет о’кей!

По одну сторону вертолета курилась бездна, рождающая недобрые мысли – влипли они, вряд ли удастся отсюда выбраться, а так хотелось выбраться, вернуться домой, в Россию, хотя бы глазком одним увидеть дом, родных людей, – по другую сторону также курилась бездна… Иногда они ныряли в темную коричневую муть, пыль накрывала их целиком, вместе с винтом, который скрипел, трещал, будто старая мясорубка, но держался, – пока держался, – а раз держится техника, то и люди будут держаться.

Пыльный воздух был плотным, без ям, вертолет не проваливался в бездонь, хрипел, будто перегруженная лошадь и, впрягшись вместе с людьми в одно тягло, упрямо тащился по пространству на север, к своим. Главное, чтобы под брюхом оказался какой-нибудь палаточный городок с «бетеэрами» и «беэмпешками», эти машины – верный признак того, что в городке находятся наши.

– Леня! – прокричал Петраков что было силы, но голоса своего не услышал, голос увяз в лязганье вертолетного двигателя, а может, его просто не было, Петракову сделалось неприятно, в подглазии, справа, у него задергалась какая-то суматошная «нервенная» жилка, перекосила лицо…

Но вот какая вещь – Петраков своего голоса не услышал, а Костин услышал, точнее, засек его – донеслось из кабины какое-то странное, едва приметное клекотанье, кольнуло ухо и исчезло, Костин понял – командир зовет. Встревоженно глянув в пустоту выбитого блистера, он метнулся в кабину.

– Командир, звал?

Петраков удерживал рукоять шаг-газа в ровном положении, навалившись на него всем телом, зажав грудной клеткой, весом своим, рукой лишь помогал себе, туловище шаг-газа дергалось под ним, норовило выскользнуть, но Петраков не давал и одновременно он задирал голову, стараясь заглянуть в переднее стекло – как там горы, скоро ли кончатся?

В нижнем стекле курился коричневый дым, перемещался с места на место, тревожил душу – весь Афганистан был затянут коричневым дымом, ничего живого в нем не было, все мертвое, Петракову хотелось зажмурить глаза: слишком уж тошно делалось ему от этой коричневы.

– Командир, звал? – переспросил Костин, он не знал, как подступиться к скрюченному Петракову, тронешь его за плечо – шаг-газ вырвется из-под живота и «вертушка» нырнет вниз. Тогда – все. – Звал?

– Звал, – наконец отозвался Петраков, голос у него был чужой, какой-то дырявый, донельзя измочаленный. – Звал. Сделай мне укол в раненую руку.

Перешибленная рука висела плетью, пальцы опухли, превратились в негнущиеся толстые сосиски, резиновая нахлобучка, обпившейся пиявкой сидевшая на руке, вздулась безобразно, косо – того гляди отклеится. Костин вытащил из кармана пластмассовый конвертик с заряженными шприцами, выдернул один, примерился к плечу Петракова.

– Коли! – приказал тот, всосал в себя сквозь зубы воздух.

Боль терпеть нельзя, ее обязательно надо убирать – неправы те, кто считает, что боль не надо давить лекарствами, ее нужно перетерпеть и тогда все будет в порядке, неверно это: боль ослабляет сердце, нервные каналы превращает в гниль, сушит мышцы, от нее даже зубы выпадают – и свои собственные, естественные зубы, и вставные, металлические. Костин примерился, всадил иглу Петракову в плечо. Петраков вздрогнул, вновь всосал в себя воздух и, вдавившись подбородком в рубчатую облатку шаг-газа, прокричал совершенно неожиданно:

– Хорошо!

Они вышли к своим – в уютной зеленой долинке, живым радостным блюдцем вдавившейся в пятак между тремя хребтами сразу, увидели два десятка выгоревших до бумажной белизны палаток, песчаную плошку, огороженную врытыми в землю автомобильными покрышками, красный флаг, воткнутый в большой железный обод, снятый с грузовика и Петраков обрадовано протиснул сквозь сжатые зубы – дыхание было горячим, ему показалось, что он обварился:

– На-аши!

В долинке стояла десантная рота, перекрывала крупную караванную тропу, по которой из Пакистана переправляли оружие. Петраков повел «вертушку» вниз, целя носом, в который был врезан пулеметный ствол, в деревянный флагшток, украшенный выцветшим красным полотнецом, потом отвернул немного вправо и плюхнулся на зеленую площадку в десяти метрах от палатки. Подумал только, что рукоять шаг-газа, которую он удерживал своим телом, переломает ему все кости, но рукоять не выпустил и от удара о землю едва не насадился на нее, выплюнул изо рта кровяной сгусток, устало повалился на спину, на грязный, испачканный гарью и потом пол вертолета, прошептал неверяще:

– На-аши!

Леня Костин сел на пол рядом с ним, помотал головой, словно хотел вытряхнуть из ушей тяжелый сверлящий звон:

– Дошли-таки!

Петраков не услышал его, приподнял голову и стукнулся затылком о ребристый железный пол, повторил заведенно:

– На-аши! – потом приподнялся вновь, поискал взглядом глаза своего напарника, подмигнул ему.

Капитан Костин в этом походе был его спиной, его тылом, если бы не Леня, Петраков не смог бы вывести остатки группы – его и себя – к своим, не смог бы доставить документы.

Впрочем, нечего гадать и мусолить пресловутое «бы»: группа на то и группа, чтобы быть повязанной вкруговую взаимовыручкой, словно веревкой; в группе, как в песне: один за всех и все за одного. Только люди, поющие песню, над словами не задумываются – больше задумываются над мотивом, вранье в мотиве значит больше, чем вранье в словах, – а группа Петракова вырезала эти слова на живом теле, каждый член команды на самом себе…

Снаружи в бок вертолета стали стучать прикладами:

– Открывай, славяне! – потребовал кто-то густым командирским басом.

– Если, конечно, это славяне, – добавил кто-то.

– Славяне, славяне, – пробормотал Петраков. Губы у него были колючими, жесткими, как наждак, цеплялись друг за друга, как две стороны одежной липучки. – Открой им! – приказал он Костину. – Да поосторожнее, не то из автомата могут полоснуть.

Костин ползком стал пробираться к выходу – выпрямиться не было сил, так устал, – Петраков просипел ему вслед:

– Какое сегодня число?

Часы у Костина были с календарем, командирские, водопулеипрочеенепроницаемые, многострадальные – побывали вместе с хозяином в разных передрягах, но тем не менее безотказные.

– Действительно, командир, – Костин остановился. – Мы же потеряли счет времени… Что тут на безотказных кремлевских? Та-ак. Сегодня – четырнадцатое число. Месяц, командир, сам знаешь, какой. Самый жаркий месяц лета, июль.

Число это – четырнадцатое, – Петраков запомнил навсегда, на всю оставшуюся жизнь. Проклятое четырнадцатое число.

Погиб капитан Костин ровно через месяц, также четырнадцатого числа. Они несколько дней следили за бандой Хабибулло, затем Хабибулло благополучно убрали, а инструктора – холеного розовощекого, не растерявшего свою сытость даже в банде, американца выкрали. Американец брыкался, визжал, не хотел идти в плен, поэтому его пришлось связать. Слава Богу, по дороге попался бесхозный ишачок – удрал от своего кормильца и поильца, голодный бродил по пескам, увидев людей, со всех ног бросился к ним, как к родным, заревел радостно, – раз появился помощник, то американца пришлось тюком завалить на ишачью спину.

Банда Хабибулло не разбежалась, как того хотелось спецназовцам, существовало в ней что-то скрепляющее помимо их неряшливого бородатого предводителя, не признававшего воды, мывшегося только песком, банда устремилась в погоню за спецназовцами. Пришлось отбиваться.

Капитан Костин был ранен. Петраков распорядился сдернуть с ишака американца и положить вместо него Леню, но капитан в ответ лишь отрицательно мотнул головой:

– Еще не хватало – на ишака! Вы идите… Я прикрою вас!

Мешкать было нельзя – уже слышались близкие крики душков, раздалась автоматная очередь. Леня остался прикрывать группу. Он понимал, что станет для нее обузой, ишак – дело ненадежное, да ему уже успели пробить ляжку пулей – по шкуре текла кровь, через полтора километра этот ишак ляжет на песок и откажется идти, а с другой стороны, все равно кто-то должен остаться, прикрыть Петракова, группу, поэтому останется он… Все, финита! Иначе погибнут все, целиком.

Петраков ушел с вывернутой головой – прощался с Леней. Глаза у него были мокрые – то ли от слез, то ли от пота. Группа вскарабкалась на бархан и исчезла.

Капитан разложил перед собою гранаты и автоматные рожки, стиснул зубы, с тоскою глянул на чужое желтое небо – как все же оно не похоже на небо российское… Передышка была недолгой – через три минуты на высокий, с загнутой макушкой бархан вскарабкалась галдящая банда Хабибулло. Капитан Костин приложился к автомату.

Через сорок минут раздался взрыв. Костин взорвал и себя, и навалившихся на него душманов.

Через неделю тело капитана удалось выменять на тело засыпавшегося в Кабуле резидента по прозвищу Инженер – тот был убит в ночной перестрелке, – и Петраков повез Леню домой. В цинковом гробу.

Когда гроб опускали на нескольких вышитых рушниках в могилу – на родине Лени, в цветущем полтавском селе, – Петраков столкнулся глазами с залитым слезами взглядом Лениной матери и прочитал в них горький вопрос: «Почему ты, командир, остался жив, а мой Леня – нет?» Петраков и сам не знал, почему, кто так распорядился, какой вершитель судеб? Ленина мать плакала, и Петраков плакал – у него в горле словно бы что-то закаменело, потом отогрелось и потекли растопленные теплом слезы. Ни сглотнуть их, ни сморгнуть.

Проще самому умереть, чем хоронить своего товарища, либо того хуже – объясняться с его матерью. В душе не то, чтобы пустота остается – пустым делается весь мир, гаснут все краски, делается нестерпимо душно, будто перед концом света. Ленина мама Марина Михайловна, как знал Петраков от самого Костина, все жилы вытянула из себя, чтобы дать сыну образование, поставить его на ноги, десять лет работала на двух работах, Леня был единственной надеждой в ее жизни, человеком, на которого она рассчитывала в старости – все будет кому кружку воды подать в постель, а теперь этой надежды не стало – все рухнуло с Лениной смертью… Лицо у Марины Михайловны было темным, сжавшимся, она смотрела на командира ее сына с немым вопросом, но ответа на него не получала…

Впрочем, вслух она так ничего и не сказала, только иногда брала Петракова пальцами за локоть и крепко стискивала его, заглядывала сверху вниз в лицо, словно хотела что-то понять, губы ее начинали шевелиться, но тут же замирали.

И вот он увидел во сне знакомое лицо, дружелюбно простецкое, с конопатым седлом на переносице и внимательными, всегда хранящими встревоженное выражение глазами, в горле у Петракова то ли от радости, то ли от горести, – в этом он не разобрался, – что-то задергалось, он услышал тихий скрипучий звук, напрягся, чтобы услышать звук вторично, но тот не повторился. Впрочем, и одного раза было достаточно, чтобы в сердце тупым гвоздем всадилась тревога.

И сидит он сейчас у себя на кухне, в утренней тиши, любуется красноватыми, пушистыми, круглыми, как теннисные мячики, птицами, свалившимися в их двор, выгнавшими из деревьев воробьев и деловито засуетившимися среди веток. Тело, еще не отошедшее ото сна, сладко ноет, хочется снова нырнуть назад, в сон, в постель, под легкое теплое одеяло, свалянное из облагороженной верблюжьей шерсти, но самое худое это дело – давать себе послабление, сбоев быть не должно.

Он затянулся горьким, но таким вкусным, вызывающим тепло в висках, сигаретным дымом, выдохнул его в кулак и пришел к выводу, что Ленина душа неспроста его потревожила, видать, она напоминает, что забывать старых друзей нельзя – вот и требует к себе внимания… Надо пойти в церковь, поставить свечку за упокой души капитана Костина. Может, поговорить с батюшкой? Тогда и самому легче станет, и душе Лениной облегчение придет…

Самое лучшее время – это раннее утро, не истратившее ночной свежести и не набрякшее едкой бензиновой тяжестью, – через два часа в городе нечем будет дышать, запахом гари пропитается даже свежая, только что выстиранная рубашка, пропитаются брюки и пиджак, во рту тоже осядет дух отработанного бензинового взвара, от дурной духоты некуда будет деться.

Он поднялся без единого звука, на цыпочках подошел к плите – и Ирина, и Наташка спят у него чрезвычайно чутко, просыпаются даже от жужжания мухи, поэтому Петраков старался передвигаться бесшумно, – поставил на конфорку чайник, нажал на кнопку зажигания, электрический сосок стрельнул веселой искрой в шипящую струйку, вылезшую из прорезей конфорки и газ полыхнул плоским голубоватым пламенем, жадно облизал бок чайника.

Петраков приподнял чайник, проверяя, есть ли в нем вода, – в чайнике бултыхнулся вчерашний неизрасходованный запас, – и Петраков, поставив чайник вновь на конфорку, на цыпочках вернулся обратно.

За первой сигаретой он запалил вторую.

И все же он разбудил жену – неосторожно опустил дужку чайника, – родилось тихое, но очень отчетливо слышимое звяканье, с ноги у Петракова свалился легкий, вырезанный из невесомой пузырчатой резины шлепанец, Ирина эти звуки засекла, появилась в дверях кухни с недовольным видом.

Красивое лицо ее было красноватым от сна, на щеке оттиснулась легкая плоская бороздка, оставленная наволочкой, светлые глаза были зло сжаты.

– И какие черти тебя так рано будят? – спросила она. – Ты что, потише шевелиться не можешь?

– Извини, пожалуйста, – виновато произнес Петраков.

– Топчешься на кухне, как слон в посудной лавке…

– Еще раз извини.

Она подошла к окну, потянулась по-кошачьи гибко, заглядывая вниз, внутрь узкого пространства, отведенного жилому дому под внутренний двор, усмехнулась недобро, затем похлопала узкой точеной ладошкой по рту:

– Вместо дворника ворона какая-то ходит, по асфальту клювом скребет. Скоро, наверное, и ее заставят метлой махать.

Петраков, вспомнив ворону, так умело размочившую горбушку хлеба в луже, улыбнулся – ему даже на душе теплее сделалось, по лицу словно бы пробежал ласкающий ветерок.

– Она здесь живет, – произнес он и почувствовал, что слова эти, как и та засохшая горбушка хлеба, легли на твердый, лишенный жизни асфальт.

Жена сжала голубые глаза в темные недобрые щелки.

– Слушай, Петраков… Ну, хоть бы ты уехал куда-нибудь в командировку, что ли, э? Козам репки крутить или с косой бродить по капустным полям России… Попросись там у своего начальства в командировку, э? Ну чего ему стоит отправить тебя куда-нибудь на уборку шелухи с луковых полей? Или навоза, э? Можешь съездить на лесозаготовки, ты человек здоровый, по два бревна таскать способен, от тебя может быть большая польза демократической России… Э?

Чем занимается Петраков, в каких местах и по каким делам ему приходится бывать, жена не знала. Считала, что он работает кем-то вроде наладчика компрессоров, бензиновых пил или автоматов по расфасовке навоза и продаже газет и апельсинового сока. Про ранения свои Петраков ей никогда не рассказывал, дома появлялся подлеченным, довольным жизнью, свеженьким, вручал жене сувенир, якобы приобретенный в Краснодаре или Братске – со зримыми приметами тех мест, вплоть до надписей «Привет из…» Жена принимала подарки с равнодушным видом и уходила к себе в комнату.

А вот Наталья, та подаркам всегда радовалась, бросалась к отцу на шею с визгом «Папка!», обмусоливала его губами так, что и умываться не надо было… Петраков и ордена свои домашним никогда не показывал: солдатский, с тусклым рубиновым покрытием – Красной Звезды, два – Красного Знамени и два новомодных серебряных креста, выдуманных каким-то лихим умельцем из кремлевской канцелярии – ордена Мужества, но раз государство решило, что такие кресты нужны в списке прочих наград, то Петраков не стал от них отказываться – пусть валяются в шкатулке. Все равно Петраков свои ордена не надевает и никогда не наденет.

Не дождавшись ответа, Ирина махнула рукой, вновь глянула в окно на ворону, вздумавшую пробовать своим клювом асфальт во дворе на прочность – ворона начала старательно, будто шахтер-ударник пятилетки, долбить его.

– Во, гадина! – Ирина усмехнулась. Повернулась к Петракову, сузила глаза. – Слушай, паровоз, а дымить ты прекратить не можешь, э?

Утро было испорчено окончательно. Петраков с сожалением придавил окурок – такой вкусный, горький, горячий, – к боковушке пепельницы, мусор, что набрался в пепельнице, ссыпал в газету, свернул кульком и выбросил в отхожее ведро. Поднял обе руки, словно бы сдавался в плен, отряхнул одну ладонь о другую.

– Паяц! – презрительно произнесла жена.

А какой нежной, какой податливой, послушной, непохожей на нынешнюю дерганую, нервную, злую женщину, была она раньше, когда они еще «женихались»; Петраков даже предположить не мог, что такое кроткое существо может так здорово измениться. Что-то тоскливое, далекое шевельнулось в нем, на злость и презрение хотелось ответить тем же, но Петраков подавил в себе это желание, примиряюще улыбнулся жене. Та отвернулась от него.

Конечно, можно было бы развестись с Ириной – чего маяться, все равно нормальной жизни с ней нет и не будет, – но с другой стороны, что тогда будет с дочкой, Ирина же ее не отдаст, да и жизнь у Петракова такая, что он не знает, что с ним будет завтра, послезавтра, и вообще, будет ли он жив? Что станется с Натальей, если вдруг ему, как Лене Костину, придется подкладывать под себя несколько гранат и зубами рвать веревку, привязанную к чеке одной из них? Кроме того, хоть и невенчанные они с Ириной, а все равно она жена – даже такая, как Ирина, дана ему Богом и если на небесах решили, что Петракову надо маяться с такой женой – значит, надо маяться.

Возвращаясь домой из очередной поездки на «навозные поля», он подолгу не выходил из квартиры, отмякал душой, жене, которая настойчиво интересовалась у него, почему же он не идет на работу и почему в его рабочем расписании – такие огромные дыры, кто вообще позволяет ему столько времени заниматься ничегонеделаньем, отвечал: «Это все – плата за переработки в командировке».

– А нельзя эти переработки прибавить к отпуску? – настойчиво допытывалась она. – Или еще лучше – оплатить это время по тройному тарифу?

– Нельзя.

– Почему?

– Много раз спрашивал, говорят – не положено по закону…

По штатному реестру он был обычным «одеэровцем» – офицером действующего резерва, человеком, живущим по особому расписанию; собирали «одеэровцев» на тренировки обычными военкоматовскими повестками, в перерывах между «командировками» они вели жизнь этаких трудолюбивых дачников, любящих поковыряться в земле, рыболовов-червячников, которых хлебом не корми, дай только посидеть с удочкой на берегу какого-нибудь тихого карасевого болота, вытащить пару лаптеобразных рыб, коллекционеров марок, монет, спичечных этикеток и игральных карт, любителей чинить велосипеды и выращивать рассаду на подоконнике – все это действительно было до очередного простенького листка остистой некачественной бумаги с непропечатанными линейками и текстом, написанным поверх линеек расплывающимися синими чернилами, внезапно появившегося в почтовом ящике – очередной повестки…

Уезжая из Москвы, Петраков забывал о доме, о семье, об Ирине – вспоминал только Наталью.

На кухне у Петраковых стояла «двойка» – телевизор с вмонтированным в него видеомагнитофоном, Ирина уселась за стол, где только что сидел Петраков, помахала перед ртом ладонью, давя в себе зевок, потянулась к плоскому, похожему на шоколадку пульту телевизора, прошлась одним пальцем по клавиатуре.

– Во телевидение! Совсем нечего смотреть! Обленились, коты жирные, – глаза у нее сжались в щелки, в них забегали проворные светлячки, Петраков хорошо знал, что означают такие глаза у жены. – Черт те что показывают, – Ирина перевела взгляд на мужа. – Эй, гараж! Сходи вниз, принеси из почтового ящика газету с телепрограммой!

Петраков молча кивнул, натянул на ноги кроссовки и проворно сбежал вниз.

Две газеты, «Труд» и «МК», как нынче называют «Московский комсомолец», сложенные вчетверо, уже теснились в неказистом железном ящичке. Какой-то юный гений прилепил к крышке ящика жвачку. Петраков сбил ее на пол щелчком, поглядел на желтоватый, твердый, как плохая резина, шарик – пристанет ведь к чьей-нибудь подошве, будет гулять по всему подъезду, – точным ударом кроссовки вогнал его в щель под лестницей.

Развернул газеты. Из «МК» выпал небольшой листок бумаги с расплывающимся чернильным текстом. Повестка из военкомата. Петраков с шумом втянул в себя воздух, задержал его в груди. Все, домашняя маята кончилась – с нынешнего дня он снова в «командировке». Некоторое время он стоял неподвижно, словно бы прислушиваясь к самому себе, потом, получив некий толчок из глубины организма, двинулся по лестнице вверх.

Поднявшись, он отдал газеты Ирине, сам сел к телефону. Аппарат он недавно поставил новый, плоский, модный, качественный – «панасоник», разговаривать по нему – одно удовольствие, такое впечатление, что собеседник сидит в соседней комнате, – сделал несколько незначительных звонков, затем прошел на кухню и сказал жене, уставившейся сделавшимся вдруг неподвижным взглядом в выпуклый экран «двойки»:

– Я отбываю в командировку…

– Мои молитвы, что ли, подействовали? – Ирина, не отрывая глаз от экрана, усмехнулась. – Похоже, услышал их кто-то… Э?

– Вполне возможно. Сейчас разговаривал с начальством на работе, – Петраков врал напропалую, ни с каким начальником он не разговаривал, – так что мне велено ехать!

– Приятная новость, – Ирина усмехнулась вновь, пошевелила ртом, словно бы хотела что-то стряхнуть с губ, проговорила недовольно: – Эй, гараж, исчезни, не мешай мне смотреть кино… Кино только что началось.

Лицо у Петракова на мгновение изменилось, губы горько дрогнули, он повернулся и вышел из кухни.

Вечером он уже сидел в электричке и безразлично поглядывал в окно, забусенное дождем, – ехал на Сенеж, в военный городок, где когда-то располагались курсы «Выстрел» – очень престижные, популярные в армии, а также у журналистов всех мастей, у артистов и художников, тут всегда толпился разный творческий люд; сейчас же Высшие офицерские курсы заглохли. На них, как и на все остальное в России, не хватало денег. Но тем не менее курсы имели свои полигоны и стрельбища, благоустроенные корпуса гостиничного типа, в которых уже шуровали какие-то подозрительные жучки, имели свой парк гусеничной и колесной техники, сдавали внаймы машины и здания и поэтому все же кое-как сводили концы с концами.

Как оказалось, курсы эти нужны ныне всем – и армии, и пограничникам, и налоговой полиции, и внутренним войскам – у всех имелся к Сенежу интерес. Петраков любил бывать здесь, полторы недели сборов проходили, как один день – здесь он много тренировался, много читал, много смотрел фильмов, даже выбирался на берег озера половить окуней – на все хватало времени. Здесь было хорошо.

Жаль только, сборы на Сенеже проходят редко – проводить их здесь накладно, а денег – ни лишних, ни нелишних, в Федеральной пограничной службе нет… Петраков уже забыл, когда здесь проходили сборы в последний раз…

Дверь вагона раздвинулась, в проеме появились двое парней в пятнистой форме. Один – на костылях, с черной повязкой на правом глазу и синеватой пороховой гарью, врезавшейся в кожу лица, второй был посвежее, поулыбчивее, без видимых признаков увечья. Оба – со значками и медалями. У второго парня был перекинут через плечо широкий пояс, похожий на орденскую ленту, к поясу прикреплена гитара.

Гитарист улыбнулся виновато, словно бы прося прощения за то, что дошел до жизни такой, хотя не он должен был просить прощения у людей, это люди должны были просить прощения у него, ведь он не виноват в том, что с ним и его товарищем так худо обошлось родное государство… Государство призвало его защищать конституцию и тех, кто сидит вверху, искалечило и выплюнуло на помойку, не обеспечив ни пенсией, ни положенными в таких случаях льготами и почетом, ни удобным жильем, поступило вон как – заставило слоняться по электричкам и побирушничать.

Напарник гитариста легонько хлопнул в ладони, гитарист потянул указательным пальцем одну струну, издавшую тонкий щемящий звук, потом другую, прихлопнул струны ладонью и запел.

Напарник поправил повязку на глазу, поддержал певца, голос у него был сильным, грубым, чуточку дребезжащим, но, несмотря на изъяны, – очень привлекательным. Было в этом голосе что-то такое, что брало за душу.

Ребята пели про Чечню, про друзей своих, не вышедших из боя, про танкиста, оставшегося лежать около своей спаленной машины на главной площади Грозного, про мать, которая дожидается дома сына, – и не дождется она его уже никогда… Петраков молча смотрел на певцов. Ему было жалко этих ребят.

Когда они проходили мимо него, собирая «гонорар», он достал из кармана несколько кредиток, не глядя бросил их в подставленный берет.

Отвернулся к окну. Мимо электропоезда проползла маленькая, мокрая, по-сиротски застывшая станция, на перроне которой стояли три старика с заплечными мешками – видно, странники, пошедшие по миру искать свою долю, – и слезящимися глазами смотрели на электричку: то ли благословляли ее, то ли, напротив, предостерегали от чего-то…

Старая перронная площадка, сложенная из выщербленных бетонных плит, внезапно оборвалась, за ней потянулись мокрые кусты с остатками листвы, мелькнул странно яркий, словно бы испачканный кровью небольшой кустик краснотала, неведомо как оказавшийся среди серо-коричневых безликих зарослей, а потом и кустов не стало – их сменил длинный унылый бугор, голый, скользкий, украшенный скомканными бумажками, бумажек было много, словно бы пассажиры каждого проходящего мимо поезда старались оставить на этом бугре свой след.

Хотелось курить. Можно было, конечно, выйти в тамбур, высмолить там сигаретку, но, с одной стороны, не хотелось покидать насиженное место у окна, оно тут же будет занято, а с другой, он не мог оставлять свои вещи без присмотра… Поэтому уж лучше обойтись без перекура.

Интересно, к чему приснилось ему круглое веснушчатое лицо Лени Костина, к каким переменам, к какой такой очередной жизненной передряге?

Унылый бугор сменился чахлым, растущим вкривь-вкось леском, затем электричка прогрохотала колесами по гулкому железному мосту, переброшенному через узкую квелую речку с истоптанными берегами и свинцовой темной водой, железная колея потянулась вверх, электричка загудела одышливо, будто паровоз, у которого не хватило сил, чтобы одолеть косогор, и остановилась.

Пассажиры в вагоне сидели понурые – сейчас ведь времена наступили такие, что случиться может чего угодно: какие-нибудь небритые чеченцы и бомбу под полотном зарыть могут, и линию электропроводов обрезать, и мосток, который они только что миновали, обвалить – они все могут… Через несколько минут электричка снова ожила, под полом вагона затрясся мотор, что-то застучало, взвыло, закашляло и мокрая неуютная земля поползла за окоем окна.

На перроне Петракова встречал Петрович – худой, сгорбленный, внешне неприметный человек со спокойным жестким взглядом, одетый в потертый джинсовый костюм. Петрович был полковником из разведуправления Федеральной пограничной службы, биографию имел такую, что ее хватило бы на шесть человек. Увидев Петракова, он призывно поднял руку:

– Петракову – от Петровича!

Петраков обрадовано стиснул ладонь Петровича:

– Петровичу – от Петракова! Сколько лет, сколько зим!

– Не так уж и много, если разобраться, – Петрович неожиданно вздохнул и повел головой в сторону. – Ладно, хватит объясняться в любви и жевать друг другу жилетки, потопали на автобус!

– Какой автобус, Петрович, какой автобус! От станции до курсов рукой подать. Пошли пешком, Петрович!

– Не положено, Петраков! И вообще – береги ноги, они тебе еще пригодятся, – Петрович докурил одну сигарету, швырнул ее в кособокую заплеванную урну, оказавшуюся на пути очень кстати, тут же достал другую сигарету.

С этой минуты Петраков и его группа будут неусыпно находиться под контролем Петровича – десяти минут не удастся пробыть без его присмотра, контролироваться будет вся их жизнь, вся без остатка. Таково одно из условий нынешнего их существования. До той поры так будет, пока они не вернутся с задания домой.

Автобус группе выдали не армейский – армейцы обычно ездят на небольших вертких автобусах Ликинского производства и морщатся, когда встречают такие же автобусы, украшенные черной полосой по борту – похоронные, такая тождественность коробит их, – группе выдали огромный роскошный «икарус», из старых еще, видимо, поставок, когда существовал СЭВ и венгры расплачивались за нашу нефть не только помидорами и колбасой «салями», а и автобусами. Ждал этот «икарус» своего часа где-нибудь на складе, а сейчас, когда уже подобрали все остатки, когда дырявыми стали даже танки, его выволокли из темноты на свет.

Через час после появления на Сенеже Петракова приехал капитан Виктор Семеркин – длинный, рукастый, немного неуклюжий, любитель гнуть пятаки: возьмет монету в руку, зажмет ее двумя пальцами по ребру, будто бельевой прищепкой, а концом большого пальца, самой «фигой», начинает давить. Пятак мигом приобретает форму детской панамки.

Больше всего Семеркин любил расправляться с двухцветными сторублевыми монетами: по окоему они, на итальянский манер, отлиты из «серебра», а середка – «золотая», из желтого металла. Стоит Семеркину чуть давануть своей «фигой», как цветная середка мигом вываливается из монеты, будто пилюля.

За неизменную приверженность расправляться с «денежным фондом» страны Семеркина прозвали Финансистом.

Появившись в городке, Семеркин первым делом зашел к Петракову.

– Командир! – произнес он задушено, в горле у него неожиданно что-то хлюпнуло и он крепко сжал Петракова.

По части говорить Семеркин был небольшим мастаком, поэтому торжественных речей по поводу встречи от него ожидать не приходилось – достаточно объятий, – Петраков с ответными речами также не стал распространяться. Он тоже обнял Семеркина, потом пожал ему руку и Семеркин ушел.

Финансист, как и Петраков, жил в Москве.

Ночью из Липецка приехал Сережа Проценко, капитан, стремительно ворвался в комнату Петракова, поставил ему на стол полиэтиленовую бутылку с надписью «Росинка. Липецкая минеральная вода». Бутылка по самую пробку была наполнена тягучей янтарной жидкостью.

– Что это?

– Мед. Ешь, пока в сахар не превратился.

Проценко, в отличие от Семеркина, был человеком шумным, там, где он появлялся, обязательно начиналась колготня. Проценко тискал людей, обнимался, целовался, с кем-то немедленно начинал меряться силой, он один умел производить столько шума, сколько не создавал целый взвод.

Петраков приподнял бутылку. Мед был густой, яркий, привораживал неким внутренним теплом, какой-то странной игрой, перемещениями, что происходили внутри бутылки, словно бы мед был живым. Петраков открутил пластмассовую пробку. На него из бутылки пахнуло летом, духом цветов, солнца, славного месяца июля.

– Разнотравье? – Петраков вопросительно приподнял одну бровь.

– Самое то. Только скорее разноцветье, командир, чем разнотравье. Так будет точнее.

Утром Петрович покатил на станцию за четвертым членом группы – Петраков уже знал, что группа их будет состоять из четырех человек… Завтра начинаются тренировки. Только вот кого привезет Петрович, не знал, все конверты были запечатаны до приезда каждого члена команды, а последний конверт вообще казался самым запечатанным.

Впрочем, кто бы это ни был, все равно это будет свой человек, тот, который войдет в группу, как патрон в патронник. Людей, которые могли бы оказаться чужими, здесь нет, и быть не может. В этом спецназе – он с первого человека до последнего офицерский, – людей подбирают, подгоняют друг к другу, как членов космического экипажа, которым предстоит долгий полет… Совместимость должна быть полная, стопроцентная.

Петрович привез на «икарусе» Игоря Токарева – невысокого, ладно скроенного, с жестким лицом и неожиданно язвительным взглядом, хотя Токарев особо язвительным человеком не был – так, в меру.

Токарев жил под Москвой, в поселке, принадлежавшем Внуковскому авиапредприятию – отец его работал инженером на ремонтном заводе, где чинили лайнеры, – то, что он прибыл последним, имело свою причину: Игорь отдыхал в Сочи, по специальной путевке в актерском доме творчества.

– То-то я смотрю, ты стал на Олега Стриженова похож, – сказал ему Петрович.

Старший лейтенант Токарев не знал, кто такой Олег Стриженов, – это был актер не его поколения… Петрович укоризненно поцокал языком и ничего не сказал.

– Актерский дом творчества, актерский дом… – несколько минут спустя проворчал он. – Небось актрисулечку какую-нибудь легкомысленную, с ногами, растущими прямо из подмышек, себе присмотрел?

– Присмотрел, – подтвердил Токарев. – И не одну.

Комнаты членов групп располагались в коридоре рядком, по мере прибытия: первая – командира, остальные по линейке – Семеркина, Проценко, Токарева. Замыкала ряд комната Петровича.

– Никакого телефона не надо, – Токарев похмыкал в кулак, – перестукиваться можно…

Одновременно с ними, с шумом и грохотом музыки, с офицерским шиком в воинскую гостиницу въехала еще одна команда – спортсменов-стрелков. Им предстояли соревнования на первенство России, а затем – поездка на первенство Европы по стрельбе.

Вот стрелки и облюбовали себе озеро Сенеж с его живописными окрестностями и комфортную гостиницу бывших курсов «Выстрел». На группу Петракова стрелки покосились с нескрываемым презрением – в команде этой не было ни армейского лоска, ни броскости, ни наград, да и откуда быть наградам у этих незатейливых ребят, одетых в плохо подогнанную спортивную форму – мешковатые куртки, без цветных клиньев, врезов, эмблем и надписей, в такие же простенькие шаровары?

Сами же стрелки были экипированы по высшему разряду – и сами они постарались, и начальство постаралось, да и перед Европами разными не хотелось ударить в грязь лицом. Что мы хуже, что ли, разных Жаков Лавье и Куртов Мейеров?

– Тыловики, – решили лихие стрелки, глядя на своих соседей по этажу, – обычные повара, специалисты кашу с салом подавать на генеральские столы, да сладкие компоты варить барчукам. И сами не против у барского стола подкормиться – то бутерброд с икорочкой схряпать, то ломоть семги отправить в рот, то блюдо с севрюгой горячего копчения под полу сунуть – специалисты, словом.

Один из стрелков – высокий красивый майор по фамилии Сугробов, – спросил у Петракова:

– А вы, супоеды, откуда будете? Что-то не вижу ваших знаков различия. Ни званий, ни эмблем войсковой принадлежности…

Петраков улыбнулся готовно, как-то заискивающе – дескать, куда нам в лаптях, да в Большой театр, развел руками.

– Ага, – все понял майор, – за доблестную службу на ниве котлового довольствия вас прислали сюда отдохнуть…

– Так точно, товарищ майор, – не стал отрицать Петраков.

Майор поцокал языком и перешел на «ты»:

– А ты, специалист по жирному навару, честь по-настоящему отдавать умеешь?

Петраков, усмехнувшись про себя, склонил голову набок.

– Естественно, товарищ майор.

– Ну так отдай ее хоть один раз по-настоящему, – Сугробов, заводясь, повысил голос. – Или тебе главное в службе – пузо побольше отрастить?

– Никак нет!

– Тогда отдай честь!

Петраков с виноватым видом скосил глаза вначале на одно плечо, потом на другое: дескать, он не при погонах – как же без погон отдавать честь?

– Вот так вы, супоеды, и жируете, – в голосе Сугробова появились злые нотки, – а армия голодает и катится вниз! – Сугробов рубанул воздух рукой. – Ладно, черт с тобой! Все равно когда-нибудь попадешься и сядешь за решетку… Продукты ведь воруешь? Воруешь, – ответил он утвердительно сам себе и в следующий миг, потеряв интерес к Петракову, отвернулся от него. – Черт с тобой! Живи как живешь, копти небо… Только не путайся у нас под ногами со своими мастерами шашлыка и жареных пончиков.

В ответ Петраков сожалеюще пожал плечами, подумал, что надо бы навести справки о майоре Сугробове.

Майор Сугробов оказался чемпионом Московского военного округа по стрельбе из малокалиберного пистолета. Но это было еще не все. Его назначили начальником сборной команды округа, потому он и вел себя так нахраписто, подобно мелкому купчику, у которого на приобретенном мундире не оказалось двух пуговиц, плюс ко всему перед ним не так проворно сдернул картуз зазевавшийся приказчик… Таких людей в спецназ не брали. А если и брали по ошибке, то очень быстро от них избавлялись.

Больше всего майора Сугробова задевало то, что его команда ездит на неудобных жестких «лиазиках», а мастера черпака и поварешки – на роскошном «икарусе». Что же это такое делается? Где справедливость?

У Сугробова даже лицо нехорошо задергалось, когда он увидел, как Петрович сажает своих людей в «Икарус», он сплюнул себе под ноги и процедил, сжимая зубы:

– Я это дело так не оставлю. Как только доберусь до штаба округа – обязательно узнаю, кто стоит за этими суповарами.

Связи у Сугробова имелись – отец у него был генерал-лейтенантом и занимал в штабе округа приметную должность, – майор Сугробов знал, что говорил…

– И тогда мы будем ездить на «икарусе», мы, а не они! – он назидательным жестом потыкал указательным пальцем в воздух. – Надо же, повара на мягком «икарусе» раскатывают, а боевые офицеры – на печи из сказки про Емелю-дурака и щуку с ее велениями, – майор никак не мог успокоиться. – Всюду взятки, коррупция, казнокрадство… Даже в армии!

Встретились они на стрельбище. Майор забрался высоко, на командирский бугор, откуда было видно далеко окрест, увидев группу Петракова, он опять взялся за старое – завелся шеф беспромашных стрелков…

Хозяйство на курсах «Выстрел» было большое, территория – огромная, город можно возвести, спортсмены с «поварами» могли бы никогда и не встретиться, если бы не общий «пиковый интерес» – стрельбище. Стрельбище на Сенеже было одно.

Команду спортсменов принимал сам начальник стрельбища – подполковник в полевой форме, молодцевато перетянутый ремнями, улыбающийся во все тридцать два зуба, от уха до уха; эта роскошнейшая улыбка не сходила с его лица, пока он занимался со спортсменами. Увидев «икарус», он оглянулся недоуменно, лоб у подполковника вытемнился, словно бы в голове начальника стрельбища возникла недобрая мысль, затем он засек полусгорбленного, какого-то очень домашнего, совсем не похожего на офицера Петровича, одетого в просторный, словно бы на вырост спортивный костюм, аккуратно спустившегося с нижней ступеньки «икаруса» на землю, и махнул рукой в мелком раздражении: еще не хватало, чтобы повара, пропахшие луковыми очистками, мешали тренироваться спортсменам. Со спортсменами приятно иметь дело, а с этими… Стояли бы себе у котлов в засаленных фартуках, помешивали бы поварешками щи, ан нет – не за свое дело взялись, на стрельбище полезли. Тьфу!

Недобрые тени на лице подполковника сгустились, у крыльев носа обозначились брезгливые складки, протянулись к губам.

Петрович, спокойный, с чуть раскачивающейся, будто с похмелья походкой, похожий на клешнястого краба, подошел к начальнику стрельбища.

– Товарищ подполковник…

Тот даже разговаривать не стал, махнул раздраженно рукой:

– Потом, потом, потом…

– Но у нас ведь тоже наряд на стрельбы.

– Я же сказал – потом, – подполковник повысил голос. – Будет дырка – постреляете, не будет – приедете завтра. Ничего с вами не случится.

– Ладно, – спокойным, будничным, почти бесцветным голосом проговорил Петрович. – Подождем, вдруг дырка действительно образуется? Нам спешить некуда. – Это не соответствовало истине. Впрочем, в следующую секунду Петрович поправился: – Пока некуда.

Конечно, день-два для раскачки им положен, но иногда события, стремительно развивающиеся где-нибудь в трех тысячах километров отсюда, спрессовывают время настолько, что не остается не только дней – даже минут. Но тем не менее группа каждый раз перед выходом на задание обязана сдать все зачеты.

Зачеты необходимо сдать по стрельбе из сорока видов оружия – от малокалиберного пистолета, вмещающегося в ладонь, до помповой винтовки, которой так лихо пользуются в кино бравые американские полицейские, на каждый вид дается по три патрона, выбить надо не менее двадцати пяти очков, если стрелять по цифровой мишени, если же мишень предметная, изображающая врага – то в нее надо угодить не абы куда, а в конкретную точку… Три промаха – и все, офицер выводится из группы, к выходу он не готов, ему надо еще немного отдохнуть.

Петрович вернулся в «икарус», виновато развел руки.

– Подождем немного, ребята. Пусть спортсмены отстреляются.

– А если они не отстреляются? – задал резонный вопрос Токарев. – Если они будут садить по мишеням до самой ночи?

– Не будут, – убежденно произнес Петрович, – они через сорок минут устроят себе перерыв, кофий будут пить, шоколадки, чтобы глаз был вострее, трескать – без этого никак не обойдутся. Я этих людей хорошо знаю. Пока понаблюдаем – вдруг результаты будут выдающимися? Интересно ведь.

– Интересно, товарищ полковник, – согласился Токарев.

Первым на рубеж вышел майор Сугробов, картинно согнул руку в локте и начал стрелять по мишеням. Токарев вооружился биноклем – смотрел на мишень прямо через окно «икаруса».

Сугробов нажал на спусковой крючок пистолета, рука у него подпрыгнула. Петрович оценивающе сощурил глаза – руку майору надо тренировать основательно, рука с зажатым в ней пистолетом должна быть чугунной – не то, чтобы при отдаче не должна подпрыгивать, она не должна даже дрожать.

– Попадание в семерку, – негромко проговорил Токарев.

– Негусто, – прокомментировал Проценко.

– Для этого лоха в майорских погонах – хватит, – сказал Семеркин.

Петраков промолчал.

Раздался новый выстрел. Локоть у Сугробова опять дернулся, рука подпрыгнула. Майор картинно отступил назад и перезарядил пистолет.

– Еще раз семерка, – прежним негромким голосом произнес Токарев.

– М-да, – Проценко удрученно покачал головой. – Плохи дела будут у России, если ее станут защищать такие стрелки…

Петраков снова промолчал, Семеркин приподнял одно плечо, пробормотал негодующе:

– Две семерки – два странных намека на мою фамилию.

Сугробов вновь прицелился. Нажал на спусковой крючок. Мишень от попавшей в нее пули качнулась – была непрочно закреплена, Токарев подкрутил колесики бинокля, наводя окуляры на предельную резкость.

– Семерка! – произнес он.

– Тьфу! – отплюнулся Семеркин.

– Тьфу! – следом за ним отплюнулся Проценко.

Петраков и на этот раз промолчал.

Это Сугробов бьет пока по неподвижным мишеням, а что станет и какие результаты выпадут на долю майора, когда мишени будут выпрыгивать из-под земли всего лишь на несколько мгновений, разворачиваться боком и вновь нырять в преисподнюю – там несколько метров катиться на роликах, затем, приблизившись к срезу бруствера, возникать вновь? Эта программа хоть и усложненная, но для группы Петракова она – обычная.

– Неинтересно все это, – проговорил Проценко. – Бедная наша Родина! Ее так и хотят написать с маленькой буквы.

– Сережа, а ты знаешь, что такое патриотизм по-украински? – спросил Токарев, не отрывая глаз от бинокля.

– Нет.

– Это когда Москва пишется с маленькой буквы, а сало – с большой. Так что нашу Родину кое-кто уже давным-давно пишет с маленькой буквы.

– Это примерно то же, что я сказал.

Сугробов тем временем выстрелил еще несколько раз. Только одно попадание у него было в десятку.

– Неверную поправку на ветер дает, – не удержался от замечания Петрович.

Сугробова сменил следующий стрелок – плечистый парень с золотистым пушком в подскульях – похоже, школьник из солдат срочной службы. «Срочник» стрелял более уверенно.

– Девятка… восьмерка… девятка, – неспешно считал попадания Токарев.

– Вот ему и надо быть майором, – хмыкнул Проценко.

– Не согласен, – возразил Семеркин, – по результатам он даже на сержанта не тянет.

– Девятка… десятка… восьмерка, – закончил тем временем счет «срочника» Токарев и вновь подкрутил колесики бинокля.

Петраков завалился на заднее сидение «икаруса», закинул руки за голову.

Временами на него накатывало ощущение безысходности, чего-то тяжелого, тоскливого, камнем придавливающего душу, и он не понимал, не мог понять, откуда все это идет, из каких нетей? Он пытался совладать с собою, заставить сердце работать нормально, изгнать из него тоску, освободиться от глухой тяжести, ни с того, ни с сего заползшей ему в душу, но куда там – победы его были короткими: он мог освободиться от тоски на несколько минут, и не больше, потом эта отрава вновь наваливалась на него.

У него возникало чувство, будто он прошел мимо чего-то очень важного, мимо человека, призванного сыграть поворотную роль в его жизни, мимо некого шаманского камня, который надо было поднять и положить в карман, а он пнул в него ботинком и, даже не оглянувшись, проследовал дальше. А теперь вот расплачивается…

С другой стороны, понятно, в чем его промахи, за что он расплачивается. Ошибка его жизни – Ирина. Сколько было красивых девушек – не сосчитать, выбрать можно было любую, и тогда бы у него была верная царевна Несмеяна, а выбрал он Ирину. Впрочем, тогда, в далекой молодости, она была совсем иной – загадочной, романтичной, будто гимназистка, с серыми серьезными глазами и трогательными ямочками, обязательно возникающими на щеках, как только она начинала улыбаться. От той, далекой Ирки Мурашевой не осталось ничего, Ирина Петракова совершенно не похожа на Ирину Мурашеву, это – разные люди.

И откуда только у нежного создания берется расчетливая мужская жестокость, в голосе вместо серебристых колокольчиков звенит танковое железо, в глазах вместо доброжелательности появляется беспощадность? Петраков, размышляя об этом, всякий раз приходил к выводу, что свобода, данная женщине, на пользу обществу не пошла – общество от этого сделалось лишь хлипким и каким-то бесполым. Все растеклось, стало размытым, каркас, на который была натянута шкура, повело в разные стороны, дерево пошло трещинами – женщины, потянув на себя одеяло, не смогли справиться ни с землей, ни с хозяйством, ни со временем, ни с обществом, ни со страной – все у них поплыло… Общество, где заправляют женщины, обречено на гибель.

Так уже было. Был матриархат, только вот ничего путного из этого не получилось, от матриархата остались грустные воспоминания, да пыль веков.

Будущее имеют только те государства, где четко соблюдена «семейная» структура: женщине – женское, мужчине – мужское. Когда же женщина – удав, а мужчина – лягушка, ничего хорошего не жди. Если это происходит в семье – семья разваливается, если происходит в государстве – разваливается государство.

Вот тебе и демократия. Вообще-то, демократия – это порожденье адово, а не Божье.

Но причем тут Ирина? Петраков закрыл глаза – об Ирине думать не хотелось.

На огневой рубеж вышел плотный низкорослый капитан с орлиным носом, настолько заросший волосами, что у него брови сомкнулись с прической. Волосатый стрелял хорошо.

– Девятка, – равнодушным тоном незаинтересованного спортивного комментатора сообщил Токарев, – десятка… Снова девятка…

Петрович оказался прав – спортсменам скоро надоела вялая стрельба и результаты, которые могут обрадовать только косоглазого человека и Сугробов объявил «перекур с дремотой» – шумной компанией стрелки уселись под недалеким деревом. Петрович подошел к начальнику стрельбища.

– Мишени свободны, товарищ подполковник, позвольте теперь нам пострелять, – излишне вежливо попросил он.

Подполковник поморщился, словно в рот ему попало что-то горькое, смерил Петровича с головы до ног.

– Во вы у меня уже где сидите! – подполковник попилил себя ладонью по шее.

Петрович на это не сказал ни слова, он был хорошим режиссером, о том, что за группа находится с ним, он не имел права говорить, спектакль же, который собирался сейчас поставить, был заранее обречен на успех.

Подполковник вновь поморщился, потом, поняв, что от Петровича не отделаться, махнул рукой:

– Ладно, вылезайте со своими поварешками на огневой рубеж. Только, едва спортсмены поднимутся, – подполковник с уважением посмотрел на дерево, под которым расположилась громкоголосая компания майора Сугробова, – чтобы и духа вашего не было. Договорились?

– Договорились.

– Мишени я вам менять не буду, все равно не попадете.

– Мы по этим мишеням стрелять не будем, товарищ подполковник.

В глазах начальника стрельбища возникло удивленное выражение. Впрочем, оно тут же исчезло.

– Ваша воля, – сказал он. – Я вам могу даже бомбардировщик из ангара выкатить – очень удобно из мелкашки бить. Не промахнетесь. Можно и в стрельбе камнями потренироваться, – тон подполковника сделался издевательским.

– Спасибо, бомбардировщик пока не надо, – Петрович вежливо, будто великосветский кавалер, ценитель этикета, поклонился и, развернувшись в сторону автобуса, призывно махнул рукой. Группа Петракова выстроилась около «икаруса».

– Ну что, покажем гражданам, как мы умеем орудовать поварешками? – Петрович усмехнулся. – Стрелять будем по двое, поскольку подпол выделил нам лишь «закусочное» время, – подполковника Петрович специально назвал подполом.

– Нам и его хватит, – веселым тоном проговорил Проценко, подцепил ногтем уголок зуба, лихо цыкнул. Ни дать, ни взять – уркаган из старого фильма «Путевка в жизнь».

В группе Петракова Проценко больше всех имел боевых орденов.

– Первый зачет – стрельба из карабина, – объявил Петрович. – Петраков и Проценко – на рубеж!

Офицеры проворно выдернули из «икаруса» карабины, в следующую секунду находились уже около бетонных выступов, врытых в рыжую липкую глину. Петрович кивнул подполковнику, с насмешливым видом наблюдавшему за ними.

– Включите подвижные мишени, товарищ подполковник, – попросил его Петрович, – пусть начинают движение.

Подполковник нажал на кнопку пульта врытого в землю.

– Убыстрите движение, – попросил Петрович.

На лице подполковника вновь возникло удивление, на этот раз оно задержалось подольше, подполковник, поводив пальцем в воздухе, словно бы ища пульт, нажал на вторую кнопку.

– Еще быстрее!

Подполковник нажал на третью кнопку.

– Спасибо, – поблагодарил Петрович, развернулся резко, по-спортивному. – Петраков – первая мишень, бить в низ правого уха, Проценко – вторая мишень, точка поражения – правый глаз.

Подполковник от услышанного даже перекосился в плечах – опытный человек, он знал, что такое задание можно давать только стрелкам высшего разряда.

Мишень возникла из-под земли стремительно – взметнулась, будто выпущенная пращой, плоская, заваленная назад, выпрямилась и тут же вновь начала быстро заваливаться, уходя в подземные нети, в свое постоянное жилище.

Проценко выстрелил первым, следом за ним, почти в унисон – Петраков. Два хлопка, слитые в один, родили долгий, какой-то объемный звук. Пуля Петракова выколотила в мишени низ уха, только щепки полетели в разные стороны и мишень мигом сделалась полуухой, пуля Проценко превратила правый глаз мишени в дырку.

– Вновь стреляете по одной мишени, – неторопливо подал команду Петрович. – Петраков – в голову, отступя пятнадцать сантиметров от верха мишени, Проценко – в подбородок.

И та и другая цели на мишени не были обозначены, их надо было еще увидеть.

Мишень вновь стремительно, прыжком, похожим на звериный, вымахнула из-под земли, чуть развернулась, становясь «во фрунт» и тут же пошла назад, под землю. Два выстрела вновь слились в один. Петрович, наблюдавший за мишенью в бинокль, одобрительно цокнул языком – оба стрелка попали в цель. В следующее мгновение мишень завалилась назад и нырнула в преисподнюю.

Петракова словно бы что-то толкнуло в спину, он оглянулся. Подполковник стоял растерянный – такой стрельбы он, похоже, еще не видел, у него даже отвисла потяжелевшая нижняя челюсть, стал виден младенчески розовый язык.

– Сейчас можно стрельнуть по цифровой мишени, – вновь подал команду Петрович, не отрывая глаз от бинокля, – оба бейте в одну мишень.

Цифровое задание – легкое, в два раза легче, чем стрельба в левую мочку уха или в центр правого глаза.

Цифровая мишень поднялась в стороне от «линии поражения», поднялась внезапно, будто призрак, пугающе легкая, почти неприметная. Петраков и Проценко мигом сдвинули стволы в сторону мишени и одновременно нажали на спусковые крючки карабинов.

– Петраков – десятка, Проценко – десятка, – негромко объявил Петрович. Покашлял в кулак. – Зачет принят. – Кашель у Петровича не проходил, он несколько раз пытался выбить его из груди – бесполезно, и Петрович поспешно сунул в рот крепкую дешевую сигарету. Лучшего лекарства от кашля, чем «Прима», он считал, не было. Прикурил и скомандовал: – Смена составов!

На огневой рубеж встали Семеркин и Токарев.

Начальник стрельбища не выдержал, замахал руками, подзывая к себе спортсменов, отдыхающих под деревом. Те и сами поняли, что происходит нечто необычное, сидели, вытянув по-гусиному шеи.

– Идите сюда! – не выдержав, завопил подполковник в голос. А Петрович тем временем ставил новое задание.

– Начинайте с цифровушки. По одному выстрелу.

Первым выстрелил Токарев, он всегда в такие минуты становился собранным, жестким, все засекал, действовал стремительно, ошибок не допускал… Пуля пробила мишень точно в центре.

– Десятка, – вслух отметил Петрович.

Почти в унисон с Токаревым выстрелил Семеркин. Он многое умел делать изящно, – и делал, – даже стрелял изящно, мягкий вдумчивый человек Витя Семеркин.

– Десятка, – также вслух отметил Петрович. – Следующее задание… Стреляем по силуэту. Ты, Токарев, бьешь в сердце – двадцать сантиметров ниже плеча в правой половине мишени, Семеркин – в пряжку.

– Не надо в пряжку, не надо в пряжку! – неожиданно закричал начальник стрельбища, замахал руками возбужденно, – он уже понял, с какими «поварами» имеет дело. И как только их не раскусили эти дураки-спортсмены!

Петрович оторвался от бинокля, вопросительно приподнял одну бровь.

– У меня там электрические узлы запрятаны, как раз под пряжкой. Не надо стрелять в пряжку!

Уж коли Петрович подал команду, то и отменить ее мог только он. Никто, кроме него, не может отменить, даже министр обороны России. Тем более, он – из другого ведомства. Семеркин ждал. Бровь на лице Петровича опустилась, он вновь прильнул к биноклю: в конце концов подполковника надо было наказать.

Мишень стремительно выметнулась из-под земли.

– Не надо в пряжку, товарищи! – закричал подполковник. – Прошу вас!

Раздались два выстрела, вначале один, потом, почти спаренно, второй. От мишени во все стороны полетели брызги. Начальник стрельбища схватился руками за голову.

– Да меня же главный энергетик сожрет вместе с погонами!

– Не сожрет, – неожиданно жестко проговорил в ответ Петрович. Команду он не отменил специально: пусть подполковнику будет наука.

Следующим было упражнение из любимого Петраковым оружия – из «кольта» сорок пятого калибра.

Почти каждый раз группа, уходя на задание «за заслонку, по ту сторону печи», брала с собою «кольты» – тяжелые, убойные, в руке сидят влито, приятно держать, «кольты» били не хуже карабинов – и дальность приличная, и точность неплохая, а главное, к «кольту» подходят патроны от английского автомата «томпсон». Автоматы «томпсон», которые Петрович иногда выдавал уходящим на задание спецназовцам, были выпущены давно, имели маркировку 1928 года, но старыми их назвать было нельзя, Петрович выдавал их в смазке, они еще ни разу не побывали в деле.

Петраков вообще подозревал, что автоматы эти были произведены не за кордоном, а у нас, по спецзаказу, где-нибудь в Ижевске или в Туле, на знаменитых оружейных заводах – сделали там партию в пару тысяч стволов и заморозили заказ, поэтому и маркировка на них стоит одинаковая, и год выпуска выбит на металле один и тот же.

Стреляют «томпсоны» не хуже автомата Калашникова – точно, убойно, с малым разбросом, а главное, когда в магазине остается три-четыре патрона, стрелять уже нечем, эти патроны можно выколупнуть из автоматного рожка и загнать в магазин «кольта», а сам автомат выбросить – лишняя тяжесть, железка, ставшая ненужной.

Сколько таких автоматов осталось валяться на боевых тропах, по которым ходил Петраков – не сосчитать.

Петрович решил принять зачет по «кольту» на цифровых мишенях. Группа стреляла любо-дорого, никто ниже девятки не опустился.

Стрелки из сборной Московского округа стояли сзади притихшие. Было слышно, как на недалеких деревьях всполошенно кричали вороны – что-то не поделили, да где-то совсем недалеко, скрытые глиняными взгорбками, гудели танковые моторы – от гуда этого мощного подрагивала не только земля под ногами – дрожал, струился неровно, перемещаясь с места на место воздух.

Блеклое крохотное солнце, будто бы затянутое мутной полиэтиленовой пленкой, выглядывало иногда в межоблачные прорехи и тогда на земле на несколько мгновений делалось светлее, но очередная прореха быстро затягивалась и вновь устанавливался белесый дневной сумрак.

Стрелять было тяжело.

Вслед за «кольтом», – уже традиционно, так было всегда, – шел автомат «томпсон».

Стреляли одиночными.

И бравый подполковник – начальник стрельбища, и стрелки майора Сугробова, надо отдать им должное, не напоминали, что надо освободить место на линии огня, Петрович же, в свою очередь, тоже не задирался, не качал права, он словно бы забыл об этих людях, не обращал на них внимания.

Спецназовцы, для которых люди Сугробова просто перестали существовать, – работали четко, слаженно, красиво. Это были профессионалы, а когда работают профессионалы – видно невооруженным глазом.

Начальник стрельбища, переборов себя, подошел к Петровичу, сказал, тщательно подбирая слова:

– Что же вы не сказали, кто вы такие? Я бы вам все организовал по высшему разряду.

Петрович холодно глянул на него.

– Я к вам подходил, товарищ подполковник, просил уделить внимание… Не получилось. Жаль, что вы этого не помните.

Лицо у начальника стрельбища сделалось виноватым. Раз подполковник испытывает чувство вины – значит, не такой уж он и плохой человек.

Телефонов в сенежских номерах не было, только два автомата внизу, в подъезде, под козырьком.

Вечер выдался черный, промозглый, с глухим ветром и шлепающимися на землю тяжелыми ветками деревьев. Ничего радостного в этой картине, только внутренний неуют, звон в ушах, словно бы от перенапряжения болит голова, да странное тупое онемение в руках, в самих пальцах.

Ветер иногда погромыхивал чем-то в воздухе и тогда казалось, что по крыше дома кто-то ходит. Присутствие неизвестного человека в выгодной точке, откуда хорошо вести обстрел, рождало в душе беспокойство. Когда ветер стихал, неуклюжий злодей, топтавшийся на крыше, замирал, становился слышен шорох капель, срывающихся с деревьев, под этот мирный звук проходило и беспокойство.

– Неуютная у нас все-таки земля, неухоженная, таинственная, – сказал Петраков Семеркину – тот сидел в номере и решал «химические» задачи – продолжал заочные занятия в Менделеевском институте – кусок хлеба, когда Семеркин отпрыгается, отбегается, отстреляется, у него будет… На старости лет, имея на руках диплом инженера-химика, Семеркин будет где-нибудь в лаборатории перебирать пробирки и получать от этого удовольствие.

Озадаченно глянув на командира, Семеркин отложил в сторону тетрадь. Одна бровь у него косо шевельнулась и в насмешливом движении приподнялась, придав лицу Семеркина адское выражение.

– С чего ты взял, что земля у нас неуютная? – спросил он. – Что гложет душу командира?

– Трудно становится жить в России. Иногда в душе возникает невольная досада: и угораздило же здесь родиться! Ну почему мы не родились в Италии или, скажем, в благословенном теплом Марокко? Там никаких проблем с жизнью нет. Соорудил себе набедренную повязку из бананового листа, сел под кокосовую пальму – и жди с преспокойной душой, когда сверху упадёт орех. Никаких забот больше нет, только эта. Если хочешь, чтобы орех сорвался с ветки побыстрее – тряхни пальму. Кр-расота! А что у нас? Ублюдочные митинги, ублюдочное начальство, три десятка воров, беззастенчиво грабящих страну, старухи, выжившие в жестокую войну, восстановившие страну, все вынесшие на себе, и – совершенно нищие ныне, их не в чем даже хоронить. В могилу кладут в полиэтиленовых пакетах… Потомок писателя, у которого в «Правде» в подчинении было всего два человека и то он не всегда с ними справлялся, – взялся рулить экономикой огромной страны и ободрал всех, как липку, зато у самого физиономия уже не вмещается в экран телевизора – уши вылезают наружу из коробки – тьфу!

– Я года три назад в семейный дом отдыха попал, так наблюдал там любопытную картинку. Телевизоров в номерах там не было – стоял только один большой старый ящик в холле. Женщины любили выходить в холл после обеда, чтобы пообщаться друг с другом, на экран поглядеть. А глядеть-то, оказывается, не на что, какую кнопку ни нажмешь – обязательно увидишь Гайдара. Всюду был Гайдар, сладко чмокал на всех программах сразу. Нажимаешь на одну кнопку – там идет передача «Как варить огурцы». Выступает, естественно, Гайдар. На другом канале – «Как красть коней» – снова сладко чмокает Гайдар… Недаром его прозвали «сладко чмокающим». На третьей программе – «Как рыбьей костью пришить пуговицу к рубашке» – и тут выступает Гайдар. На четвертом канале, на пятом, седьмом, девятом – Гайдар, Гайдар, Гайдар, Гайдар. Всюду Гайдар. Бабы ругаются, а ничего поделать не могут: телевизор сильнее их. И главное – Гайдар все время чмокает, будто рыбьей костью пуговицы к рубашке пришивает.

Петраков не выдержал, рассмеялся – Семеркин рассказывал забавно, он умел не только серединки из старых горбачевских сторублевок выковыривать – умел по-актерски вкусно рассказывать.

– А потом женщины сориентировались, нашли способ веселиться. Выходят в холл, рассаживаются, включают телевизор… Там, естественно, уже сидит Гайдар. Рассказывает, как молотком чинить будильники. Вдруг одна из них – чмок губами, – Семеркин очень звучно, совершенно по-гайдаровски чмокнул воздух, – Гайдар в ответ с экрана – чмок! Через минуту вторая – чмок губами! Гайдар в ответ с экрана снова чмок! Хохот стоит такой, что в окнах из рам вылетают стекла. Иногда даже сами рамы выворачивает.

– М-да, Егор Тимурович был большим мастером по части посмешить народ. Он вообще так кое-кого насмешил, что у этих людей слезы на лицах десятилетиями просыхать не будут.

– Таких людей, командир, к сожалению, много, – разом погрустнев и потеряв веселую лихость, проговорил Семеркин.

Петраков отвернул рукав куртки, посмотрел на часы.

– Чего, командир, ждешь кого-нибудь?

– Жду.

– Кого?

– Узнаешь.

Через две минуты открылась дверь семеркинского номера, на пороге появился Петрович, молча подмигнул Семеркину и вытащил из-за спины бутылку шампанского. Произнес коротко:

– Только что из морозилки.

С бутылки густыми искрящимися лохмами свисала снежная махра.

– Ба-ба-ба! – не замедлил вскричать Семеркин. – Это что же такое делается в бывшей Советской Армии! Пьянка на сборах! Да за это же генералы лишались лаковых сапог!

– Это еще не все, – объявил Петрович.

Снова открылась дверь. На пороге номера стояли Проценко и Токарев. Оба с подносами. На одном подносе была нарезана по-мужски крупными кусками, «неэкономно», колбаса нескольких сортов, на тарелке лежала рыба – лосось, вытащенный из жесткой прозрачной упаковки, с вдавленными следами от твердой оболочки и прозрачная синеватая осетрина, эту рыбу купили в коммерческом киоске, потому она и выглядела так неаппетитно, тут же горкой был навален хлеб, на втором подносе грудились овощи. Много овощей: помидоры, огурцы, свежая, явно реквизированная на чужом огороде редиска, нежная, маленькая, с аппетитными капельками воды, застывшими на яркой малиновой кожице, сладкий болгарский перец – желтые, светящиеся, будто внутрь каждого плода было вставлено по электрической лампочке. У Проценко была еще одна бутылка шампанского.

– Ба-ба-ба! – вновь воскликнул Семеркин.

– Не бабакай, не то дырки в карманах образуются, – сказал ему Петрович. – Пообедаем у тебя в номере.

– С чего такая честь?

– Сейчас узнаешь, – Петрович обвел рукою комнату, призывая своих подопечных сесть. – Хоть и не мой это номер, но не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, – сказал он.

– Располагайтесь, располагайтесь, – запоздало пригласил Семеркин, – не в столовую же пришли!

– Петраков, распечатывай шампанское! – приказал Петрович.

– Есть!

Шампанское было хорошим, едва Петраков выдернул пробку – настоящую, «пробковую», а не отлитую из белой пластмассы, – как в комнате запахло югом, виноградом, солнцем, еще чем-то вкусным, оставшимся ныне в прошлом.

– Разливай! – скомандовал Петрович. – Покопавшись в кармане куртки, он достал новенькие майорские погоны – два просвета, одна звездочка, – поплевал на них и приложил один погон к одному плечу Семеркина, второй – к другому. Протянул руку: – Поздравляю тебя, Витя, с досрочным присвоением звания майора.

Проценко и Токарев напряглись – на щеках даже красные пятна выступили, – и дружно гаркнули:

– Ура! Ура! Ура-а-а!

Это была приятная новость – Виктор Семеркин давно уже созрел для звездочек старшего офицера и, хотя звание майора ему должны были присвоить лишь в будущем году, начальство, что называется, заметило его. Надо полагать, не без «участия» Петровича.

– А Петровичу – гип-гип ура! – сказал Петраков.

– Я-то тут при чем?

– Началнык! – на среднеазиатский лад проговорил Петраков. – А началнык, он за все на свете отвечает.

– Командир, наливаем по второй, – предложил Токарев, – приказывай! Будем пить за господина полковника.

– За товарища полковника, – поправил Семеркин, – в армии товарищей никто не отменял.

– Мы не армия, мы – пограничники.

– Все равно. Погоны носим? Носим. Значит, армия.

Петрович не удержался, потряс головой, потом сгибом указательного пальца стер небольшие слезки, выступившие в уголках глаз.

– За меня, так за меня, – сказал он. – Я не против. А потом, чем тебе, Токарев, не нравится слово «товарищ»? Очень хорошее, очень душевное, теплое, емкое слово. Надежное. От него на душе светлее делается. И очень сытое, холодное слово – «господин». Немытой морковкой пахнет от этого словца. И куском сала с плохо опаленной щетиной. Я пью за слово «товарищ».

– Нельзя, товарищ полковник, – возразил Петраков, – вы не имеете права слова – за вас тостуют… Когда выпьем, тогда и слово получите.

– Во дисциплинка! – Петрович вновь покрутил головой. – Как в царское время, до реформ Александра Второго. Палочная!

За черным окном взвыл ветер, по стеклу с грохотом прошлась струя холодных брызг, сорвавшихся с дерева, потом стебанула гибкая, как плеть ветка и сделалось тихо.

– Милиционер родился, – усмехнулся Петрович.

– Милиционер умер, – возразил майор Семеркин, добавил, подумав о чем-то своем: – Осень. – По лицу его проскользила нервная тень, глаза посветлели, сделались чужими, незнакомыми, он осушил стакан с шампанским, хотел было хлестануть его об пол, но Петрович остановил его:

– Не надо. Иначе панове спортсмены нарисуют на нас телегу.

– Верно. Телега нам не нужна.

– Есть старая примета: если вдруг все разом замолкает – значит, ангел пролетел. А раз пролетел ангел – значит, милиционер родился.

– В Липецкой области считают – не милиционер, а налоговый инспектор, а в Белоруссии – торговый работник.

– Что в лоб, что по лбу, – Петрович махнул рукой, – все приварок в наших вымирающих государствах…

Через двадцать минут Петраков спустился вниз, к телефону-автомату. Дежурный – капитан в пятнистой форме, в круглых «дореволюционных» очках дремал за школьным облупленным столом, испятнанным чернилами, сплошь в порезах и рисунках. Услышав шаги, он открыл глаза, проводил Петракова невидящим взглядом и снова закрыл глаза.

Петраков набрал номер своего домашнего телефона. Ирина была дома, произнесла приветливо «Алло», но едва услышала голос мужа, как в тоне у нее появились холодные, совсем чужие нотки, некая сварливая трескучесть, у Петракова от этой трескучести невольно сдавило скулы, он втянул в себя воздух, словно бы хотел что-то остудить внутри и проговорил спокойно:

– Звоню без всяких дел…

– Я чувствую, – раздраженно перебила его жена, в голосе ее что-то напряглось.

– Просто хочу узнать, как там ты, как Наташа?

– Нормально.

Хорошо, очень хорошо бывает человеку – мужику, солдату, забубенной голове, не жалеющей себя, когда прикрыт тыл, но бывает ему совсем плохо, если в тылу раздается такой вот раздраженный сварливый голос, тогда кругом – оборона, кругом фронт и человек ощущает себя обычной былкой, сопротивляющейся железному ветру.

Плохо такому человеку. Плохо, неуютно сделалось и Петракову, но он вида не подал, голос его как был заботливым, так заботливым и остался.

– Продукты, деньги есть?

– Есть. Ты же оставил. А раз оставил, то чего спрашиваешь?

«Ну хотя бы спасибо сказала, хотя бы одно-два живых словечка произнесла – нет, вместо живых слов звучит что-то деревянное, негнущееся, лишенное тепла…» Петракову сделалось обидно.

– Наташа уже спит?

– Спит.

Разговора не получилось.

Утром, после пробежки по засыпанным палой листвой аллеям Сенежского городка Токарев попросился у Петровича в Москву. Петрович задумчиво поскрёб пальцами щеку:

– А чего так приспичило?

– Дак, – Токарев споткнулся на полуслове, щеки его ярко полыхнули, он отвел взгляд в сторону.

Петрович все понял, кашлянул.

– Ты же знаешь, этого делать нельзя. Ты же – в группе. В группе! – Петрович поднял указательный палец, рыжевато-коричневый от курева, никотин впитался в кожу мертво, это несмываемо, с этой рыжиной Петрович уже уйдет в могилу. Досадливо покрякав в кулак, Петрович вновь повторил: – В группе! – По характеру он был такой, что боялся обидеть человека. Не хотелось ему сейчас обижать и Токарева, но ничего поделать Петрович не мог, служба была превыше всего. – Поэтому, – Петрович красноречиво развел руки в стороны. – Извини!

Токарев вздохнул:

– Жалко!

– Вот если бы у тебя была тревожная телеграмма, заболел кто-то, не приведи Господь, – тогда бы я тебе отказать не смог…

– Да у меня нечто подобное…

– Что именно?

– Заявление в загс надо подать, женюсь.

– М-да, это почище еврейского погрома в городе Одессе в девятьсот четвертом году, – Петрович крякнул. – Все хорошенько взвесил, Токарев?

– Да вроде бы все.

– Вроде бы или хорошенько?

– Все хорошенько, в этом плане все тип-топ!

– И кто счастливая избранница?

– Хорошая девушка. В банке работает.

– Высоко берешь, – Петрович огорченно мотнул седой головой. – Все равно не могу отпустить тебя, не имею права. – Вздохнул, сделал это точно так же, как Токарев несколько минут назад, – не имею права. Прошу в автобус, – произнес он поскучневшим тоном.

На этот раз выступали на полигоне для гранатометания. Встретил автобус плотный низкорослый подполковник в сапогах, собранных в гармошку – они никак не налезали у него на толстые мясистые икры, для этого в задний шов надо было вставить кожаный клин, но если в шов вставить клин, то вся красота сапог будет безнадежно испорчена. Поэтому подполковник и собирал сапоги в гармошку. Окинув спецназовцев хмурым взглядом, он приказал построиться.

Группа построилась. Петрович из «икаруса» не вышел, остался в автобусе – вольно расположился на сидении и поглядывал теперь хитро из окна, попыхивал скулодерной сигареткой, ожидая, что будет делать подполковник. А подполковник неспешно прошелся вдоль строя, похрюкал в кулак, прочищая себе горло, и произнес будничным тоном:

– Сегодня я познакомлю вас с принципами действия наступательной гранаты РГД. Гранаты Ф-1 и Ф-2 – оборонительные, у них большой рассев осколков, при взрыве могут поразить наступающего бойца, а РГД – граната наступательная…

«Господи, и этот туда же, – спокойно, ничуть не раздражаясь на подполковника, подумал Петраков, – ну хотя бы кто-нибудь намекнул этому дураку, что мы это уже проходили. Про-хо-ди-ли». Он оглянулся на автобус, на Петровича. Петрович продолжал с невозмутимым видом попыхивать в автобусе сигаретой.

А подполковник пошире развернул грудь, чтобы была видна орденская планка, украшающая его полевую тужурку. Первой в планке стояла голубая, с белыми прожилками колодочка ордена «За заслуги в Вооруженных Силах» третьей степени. Заслуженный был человек этот подполковник.

Минут тридцать он сотрясал воздух, мусолил тему, рассказывая, что такое граната РГД, не подозревая, что каждый из стоявших перед ним людей перешвырял уже столько гранат в своей жизни, сколько их вообще находится на складах курсов «Выстрел».

Наконец подполковник объявил нудным голосом:

– А сейчас приступаем к практическому выполнению задания, к бросанию гранаты РГД.

Он так и сказал: «К бросанию гранаты РГД». Ну просто Владимир Даль, автор словаря русского языка, а не армейский подполковник. Петраков вновь оглянулся на автобус: хотя бы Петрович выручил. Петрович, прикончив несколько сигарет подряд и заглушив жажду, достал свежий номер газеты «Красная Звезда», углубился в него.

Подполковник подвел четверку спецназовцев к высокому, по пояс, барьеру, похлопал по серой выщербленной ребровине барьера ладонью, произнес внушительно:

– Барьер создан для того, чтобы осколки не поразили вас, когда будете метать гранату.

Лицо подполковника, розовое, плотное, хорошо выскобленное, излучало умиротворение, спокойствие и некую благостность, присущую «новым русским» – ну будто бы он приобрел в магазине недорогую прочную булавку, которой можно застегивать карман, туго набитый деньгами – «зеленью», популярной американской валютой, напрочь вытеснившей из России родимые «деревянные».

– Бросать гранату будете в яму, – подполковник потыкал рукою в пространство. – Вон туда… Видите яму?

Метрах в двадцати от бетонного барьера в земле была вырыта широкая яма. Промахнуться, не попасть в нее было невозможно. Хотя народ бывал у подполковника всякий – земля вокруг ямы была рябой от мелких воронок.

Спецназовцы молчали.

– Видите яму? – повторил вопрос подполковник.

Не увидеть эту силосную траншею мог только слепой.

– Товарищ подполковник, я этой ямы не вижу, – неожиданно послышался голос Проценко.

Подполковник был мужественным человеком, он ко всяким вопросам привык, проглотил и этот вопрос, похрюкал в кулак и повернулся к Проценко. Вновь похрюкал в кулак – хрюканье на этот раз было смущенным.

– Извините, – пробормотал подполковник.

Перед ним стоял здоровенный амбал с широким тупым лицом и косыми, сведенными к самой переносице глазами.

– Извините, – еще раз смущенно пробормотал подполковник, – сейчас я покажу яму. – Предупредил: – Предохранительные кольца, когда выдернете чеку и произведете бросание гранаты, – опять «бросание гранаты» – вы должны будете сдать мне. Лично в руки. Для отчета. Понятно?

Он обошел барьер сбоку и неспешно двинулся к яме, – специально показывать для косых, где она находится. Не то швырнет этот циклоп гранату себе под ноги, либо того хуже – под ноги подполковнику, старшему офицеру. И набирают же в армию каких-то недоделков! Он удрученно покрутил головой.

Проценко не сдержался, хмыкнул:

– А ведь действительно для меня, несообразительного, увечного, собирается показать, где находится яма.

– Собирается, – подтвердил Токарев.

Подполковник красноречиво потыкал рукой в сторону ямы, что-то произнес, но слова его не дошли до группы – они унеслись в горбатое, покрытое чахлым желтеющим березняком поле – ветер дул в ту сторону.

– Фокус природы, – сказал Петраков, – мы подполковника не слышим совсем, он же нас слышит, будто мы пьем водку у его ног.

– Это и хорошо, – Проценко рассмеялся, – надоела мне эта учеба! – Редкостная способность придавать своему лицу дурацкое косоглазое выражение не подвела Проценко и в этот раз. Он вздохнул, подкинул гранату в руке, потом подцепил пальцем предохранительное кольцо и резко дернул его.

Раздался громкий щелчок. Не услышать его было нельзя. И подполковник его услышал, ветер буквально вдул целиком ему в уши, – стремительно развернулся на одной ноге.

Следом раздались еще три громких щелчка – чеки одним слаженным движением, друг за другом, выдернули Петраков, Семеркин и Токарев.

– Подпол, беги! – предупреждающе выкрикнул Проценко.

Подпрыгнув легко и прыжком этим словно бы сбросив годы и вес, подполковник резво понесся к бетонному барьеру.

В яму тем временем, кучно, стукаясь друг о друга, шлепнулись четыре гранаты.

Подполковник перелетел через бетонную заплотку, колобком покатился по земле. Грохнул один взрыв, за ним – еще один, строенный, сильный. Земля дрогнула под ногами спецназовцев.

Проценко попытался лихо щелкнуть подошвами кроссовок, звук получился резиновый, мокрый, задавленный, но это капитана не смутило и он, вновь сведя к носу глаза, разом превращаясь в деревенского дурачка, протянул подполковнику чеку:

– Вот, вы колечко просили сдать.

Следом протянули свои «колечки» еще трое спецназовцев.

Подполковник сидел на земле и ошалело крутил головой. Петраков глянул на «икарус» – как там начальство, не вздумает ли намылить им шеи? Петрович, прикрывшись развернутой «Красной Звездой», уютно дремал на сидении. На происходящее он не обращал никакого внимания. Гранатометание – не стрельба, это не по его части.

Темное недоброе небо неожиданно раздвинулось, в задымленный прогал между облаками заглянуло солнце, посмотрело сверху вниз – белесое, холодное, чужое, в следующий миг передвинулось малость по небу и скрылось за плотной ватной стенкой наволочи. По земле проворно побежала печальная светлая тень, нырнула в лесок, призрачно осветила стволы деревьев, растворилась в ущербной редине – недолго смотрело солнце на людей, недолго бежала по земле светлая тень, веселя души, а и этой малой малости хватило чтобы обстановка разрядилась, сделалось теплее и легче. Подполковник перестал крутить головой, поднялся с земли, сунул руку Проценко:

– Держи, кривоглазый! Проучил меня на пять с плюсом.

Проценко с чувством пожал руку подполковника.

– Держи! – подполковник подал руку Петракову. – Не будем дуться друг на друга.

Нормальный мужик оказался подполковник, без комплексов и злобы, все понимающий – понял, кто такие эти люди, решил все свести к шутке… Пожал руки Семеркину и Токареву. Разошлись, не имея друг к другу никаких претензий. Будто опытные дипломаты, у которых над головой никогда не сгущаются тучи и они не знают слова «нет».

Около телефона-автомата было пусто. Петраков подошел к нему, взялся за трубку, увидел свою руку со стороны – жилистую смуглую, в белой сечке старых порезов, неожиданно ставшую нерешительной – ни он себя сам, ни товарищи никогда не видели его нерешительным, и это вызвало у Петракова чувство некой странной жалости к самому себе… Но то было дело, война, ситуации, когда выигрывал тот, кто на несколько мгновений раньше нажимал на спусковой крючок, там даже воздух был другой, а здесь – мир, здесь если и идет война, то только под ковром, ведут ее, как правило, неприличные человеки с человеками еще более неприличными… Всякий солдат чувствует себя на такой войне чужим.

Поэтому и теряются разные увешанные орденами люди среди множества ООО, АО, ИЧП, ООП и прочих контор и конторок, которых расплодилось на усталой земле видимо-невидимо, хоть косой коси. И дома солдаты теряются. Они умеют воевать там, где «или грудь в крестах, или голова в кустах», и совсем не умеют воевать здесь, в мире свар, подсиживаний, интриг.

Петракову казалось, что иногда он совсем не понимает Ирину, словно бы они живут в разных измерениях, она в одном, он в другом, каком-то марсианском, либо того хуже – в ушедшем времени, он не может вызвать у нее ответного взгляда, исполненного теплоты, заботы, не может вызвать ответного нежного жеста, иногда даже простую улыбку, и ту не может вызвать, вот ведь как – лицо Иркино всякий раз, когда она видит мужа, делается деревянным.

Как-то раз, находясь в церкви, Петраков увидел необычную икону, на которой в золотом сиянии была изображена Божья Матерь с воткнутыми в нее стрелами. Он стоял и не мог понять: как это так, в живое тело Божьей Матери воткнуты стрелы! Кто это сделал?

Старушка в черном сатиновом платке, повязанном низко, по самые брови, заметив, что посетитель очень уж заинтересовался необычным изображением, пояснила:

– Самая нужная в доме икона. Называется «Семистрельная».

– От чего она?

– Не от чего, а для чего. Чтобы молиться. Икона эта приносит мир в дом. Если жена и муж ругаются – перестают ругаться.

– Когда ругаются муж и жена – это самое последнее дело, – неожиданно произнес Петраков.

Старушка внимательно посмотрела на него.

– А вам, молодой человек, эта икона в доме просто необходима.

В церковном ларьке продавали «Семистрельную» трех размеров, Петраков мог купить большую икону, но побоялся – вдруг Ирка взбрыкнет и выметет ее из дома вместе с какими-нибудь ненужными вещами, а это – грех великий, купил «Семистрельную» среднего размера, принес домой, поставил на книжную полку, внутрь, под стекло и, поскольку не знал молитв, смотрел на нее порою немо, как-то заискивающе, и шептал про себя полубессвязные, сдобренные горячим дыханием слова: ему очень хотелось, чтобы в доме наступил мир.

Увидев икону на книжной полке, Ирина сделала желчное лицо, губы у нее, неожиданно ставшие тонкими, злыми, растянулись недобро, она покачала головой, но ничего не сказала мужу. «Хорошо, хоть икону не замела», – невольно подумал Петраков и неловко, косо, какими-то судорожными движениями перекрестился.

Он подержал телефонную трубку в руке и повесил ее обратно на рычаг. Мимо него, перескакивая сразу через три ступеньки, пронесся Токарев.

– Ты куда? Голову не сломай!

Токарев приложил к губам палец.

– То-с, командир! Петровичу ни гу-гу, пожалуйста.

В следующую секунду он проворно скатился вниз и скрылся в темноте асфальтовой дорожки. Петраков тоже спустился вниз, постоял немного, глядя на низкие плотные облака – тяжелые, набухшие водой, они ползли с трудом, цеплялись за макушки деревьев и давили, так давили, что нечем было дышать, что-то невидимое, цепкое стискивало горло, Петраков поднял воротник куртки и двинулся по асфальтовой дорожке прочь от здания – надо было собраться с мыслями, найти единственные, очень верные, очень убедительные, очень нежные слова, а потом позвонить Ирине.

Из темноты на него пахнуло духом лежалых листьев, яблок, осеннего сада, обкуренного дымом, чтобы в деревьях не заводилась тля, земли, которую начал перелопачивать трудяга-огородник, солений и живой воды.

В Сенеже вода живая, тут водится разная рыба, иногда жирные полуторакилограммовые караси, будто лапти, вымахивают из воды и гулко шлепаются обратно, – и дух у такой воды особый. Живой дух. Он лишен запаха тины, прели, ила, набитого всякой дрянью, это – чистый дух. И рыба в такой воде водится чистая.

С дерева, вспугнутая его шагами, сорвалась ворона, крякнула сердито и тяжело, скрипуче, будто вконец измученная, добитая лютым ревматизмом, перелетела на соседнее дерево, неуклюже ткнулась лапами в ветку. Ветка под тяжестью вороны гулко хрустнула.

Ворона заорала возмущенно – это что же такое делается! Совсем обнаглели двуногие – честным птицам спать мешают. Это во-первых. А во-вторых, хотя бы фонарей побольше понавесили, иначе ведь о сук и глаза можно выколоть, и в третьих, ну что стоило этому жлобу, что шатается в темноте, дерево подремонтировать, вбил бы в ветку гвоздь, укрепил бы ее – не сломалась бы она под вороньим телом… Нет, ленивый ныне пошел народ, раньше он был более работящим. Петраков не выдержал, рассмеялся – он словно бы наяву услышал вороньи стенания, увидел себя ее глазами, и ему сделалось легче.

В конце концов, верно говорят – браки заключаются на небесах, Бог выделил ему эту жену, другой нету, значит, надо терпеть и нести свой крест без ропота. Жаль только, что крест этот такой тяжелый: его не только на спине не унесешь – даже на грузовике не увезешь.

Денег на Сенежских курсах не было, местные хозяйственники экономили на всем, и прежде всего на лампочках: электроэнергия стала дорогой, да и сами лампочки тоже подорожали. Раньше их звали лампочками Ильича, а теперь как зовут?

Вопрос есть. Ответа нет.

По макушкам деревьев пронесся ветер, сшиб несколько веток, нырнул вниз, выдул из души легкое тепло. Только что было оно в Петракове, грело его, а теперь тепла не стало. Он подергал пальцами воротник, стараясь поднять его, но воротник был короткий, больше не поднимался. Петраков по-мальчишески простудно шмыгнул носом, подумал: а ведь темный промозглый вечер этот будет сниться ему где-нибудь в теплом краю. Это ведь типично русская осень, промозглая, некрасивая, с соплями и чихом, но так иногда тянет очутиться в ней, что хоть зубами руку себе прикусывай. Выть хочется. Но впиваться зубами себе в руку можно, а выть нельзя.

Освещена асфальтовая дорожка была слабо, лампочки качались на столбах лишь около жилых корпусов, дальше было темно. Неожиданно Петраков увидел Токарева. Тот стоял у железной ограды, за которой начиналась «вольная» территория – там был расположен обычный гражданский поселок. По другую сторону от Токарева, за решеткой, находилась тоненькая девушка в белом берете, около нее стояла машина с работающим мотором – красные «жигули», у «жигулей» были включены подфарники, и девушка была хорошо видна.

Токарев подбито горбился по эту сторону ограды и молча смотрел на девушку, та также молча смотрела на Токарева. Было сокрыто в этой сцене что-то колдовское, жутковатое и одновременно прекрасное. Петраков отвел глаза в сторону: у этой сцены свидетелей быть не должно. И вообще – подсматривать за людьми неприлично, эту истину раньше втемяшивали в головы вместе с кодексом поведения пионера, еще в школе, сейчас же в классах, за партами, вдувают в головы совсем другие истины.

Резко развернувшись, Петраков по мокрой жесткой траве пошел в сторону, в темноте споткнулся о какую-то осклизлую деревяшку, хотел было выругаться, но не выругался. Наука сдерживаться сидела в нем прочно, проникла в кровь, стала частью его самого, его характера. Даже когда ему хотелось выть от боли и тоски, он не выл – все оседало у него внутри.

Вот жизнь!

Что-то дрогнуло в Петракове, сместилось, к горлу неожиданно подкатила обида – человеку в его положении, с его профессией, скажем так, – неспокойной, очень важно, чтобы у него был прикрыт тыл, чтобы он был уверен – в любую минуту можно нырнуть туда, затихнуть, отлежаться, зализать раны, хорошенько выспаться, а потом выпрыгнуть наружу вновь, – у Петракова же этого не было.

Иногда он замирал в неком странном оцепенении – это происходило от усталости. Ему отказывалось подчиняться тело, а раз это происходило, то, значит, где-то совсем рядом должен быть предел, после которого человек начинает ломаться.

Ноги сами вывели его на очередную твердую тропку, под ботинками тихо, словно бы подошвы скребнули по наждачной пленке, шаркнул асфальт, ноги понесли его дальше по твердой тропке; иногда он оступался, сваливался на закраину, но в следующее мгновение снова оказывался на тропке. Он шел по ней наугад, почти ничего не видя в темноте. И почти не сбивался.

Собственно, как и в жизни.

Минут через двадцать он вернулся в жилой корпус. Внизу стоял Токарев с расстроенным лицом.

– Я тебя видел, – сказал ему Петраков.

– Я тебя тоже видел, командир.

– У тебя – хорошая девушка.

– Я тоже так считаю, – Токарев тихо улыбнулся, лицо у него сделалось еще более расстроенным. – И какой дурак выдумал для нас такие немыслимые правила поведения: во время сборов не встречаться с женщинами? Мы же не на передовой.

– Похоже, там считают, – Петраков потыкал пальцем в потолок, что здесь эти правила важнее, чем на передовой.

– Вот так и теряются личности. В толпе прочих лиц.

– Все правильно. Плывем, плывем, думаем, что окажемся в прекрасном будущем, а оказываемся в гнусной, пахнущей мочой старости. Счастье, Игорь… Оно улыбнется тебе обязательно.

– Пусть улыбнется, – Токарев неожиданно усмехнулся, уголки губ у него приподнялись, подбородок утяжелился, – лишь бы оно над нами не смеялось.

Петраков двинулся было по лестнице вверх, но остановился в нерешительности: позвонить жене или нет? Позвонить или не позвонить? Махнул рукой и двинулся дальше.

Конечно, он спасовал, испугался этого звонка – не хотелось ему, чтобы Ирина испортила настроение – и без того еле-еле удалось его выровнять, а жена малым словесным охлестом, двумя-тремя резкими фразами запросто может загнать в некую холодную муть, совершенно не способствующую рождению в теле здорового духа…

Он поймал себя на том, что боится. А ведь его люди считали своего командира бесстрашным человеком, и в этом не было ни капли неправды…

Во всяких сборах полно изъянов – все-таки они не напрасно называются сборами, когда можно вспомнить, чего ты забыл дома, это действительно сбор, место встречи с незнакомыми людьми – то одного увидишь, то другому удивишься.

Начфизом – начальником по физической подготовке – на курсах оказался бравый старший лейтенант с каменным лицом и серебряным квадратиком на лацкане – значком мастера спорта, что, как известно, всегда было сложно заслужить.

Бедняга, ничего не подозревая, подозвал к себе двухметрового Проценко.

– Сейчас я вам покажу, как должен выполняться прием по захвату противника, – он окинул быстрым взглядом Проценко, привычно ухватил его рукою за запястье и в следующее мгновение колобком закувыркался по двум матам, сшитым из мягкого кожзаменителя и соединенным вместе, обрывая по дороге пуговицы и сдирая звездочки с погон.

Даже значок, и тот остался лежать на кожзаменителе. Проценко помог старшему лейтенанту подняться, выхватил из-под ноги серебряный квадратик, обдул его:

– Ты по какому виду мастер спорта, а, старлей?

– По плаванию, – с трудом выговорил начфиз, губы у него дрожали.

– Ну тогда давай, показывай очередной прием.

Проценко медленно, словно бы с трудом преодолевая пространство, вытянул перед собой изогнутую под углом руку, с пальцами, изогнутыми так, словно он хотел попасть сразу в пять глаз, вторую руку чуть оттянул назад.

Старший лейтенант опасливо отшатнулся от Проценко, помотал головой.

– Ну давай, давай, старлей! – подбодрил его Проценко, поманил к себе искривленным пальцем. – Ну!

Старший лейтенант вновь отрицательно помотал головой.

– Нет!

Проценко не удержался от разочарованного вздоха:

– Жаль, товарищ начфиз!

Экзамен на сборах прошли все – Петрович всей четверке выставил удовлетворительную оценку. Градаций в оценках здесь, как в школе, не существовало – только «удовлетворительно», либо «неудовлетворительно» – ни «отлично», ни «очень плохо», ни пятерок с единичками тут нет. Того, что есть – достаточно.

Приняв экзамен, Петрович пошел в кабинет начальника курсов, на аппарат «ВЧ», стоявший там еще со времен генерала Драгунского, командовавшего когда-то «Выстрелом» – старый, с гербом Советского Союза на диске – докладывать, что группа Петракова к выброске готова.

Петраков всегда подозревал, что у начальства всегда есть готовая группа под ружьем – ведь ЧП может случиться в любую минуту, где угодно может потребоваться силовое вмешательство, – значит, в любую минуту должна быть под рукой группа, готовая подняться в воздух.

Надо полагать, что параллельно с Петраковым и его людьми тренировалось не менее трех групп. Одна, допустим, – на курсах «Выстрел», другая – в Голицыно, на полигонах пограничного института, третья – в бывшем Бабушкино… Есть и другие места для тренировок. Петраков побывал почти на всех. И то, что их футболят с базы на базу – сегодня тренировки идут на одной, через два с половиной месяца, на очередных сборах – на другой базе, лишний раз подтверждает, что начальство готовит к «бою» сразу несколько групп.

А там – кому что выпадет.

Вернулся Петрович из кабинета начальника курсов довольный, стукнул ладонью о ладонь, словно бы стряхивая с них пыльную налипь, достал из кармана мятую пачку, из нее – початый, с придавленным краем окурок, поджег его с одной спички. Группа молча смотрела на полковника. Петрович затянулся глубоко и сильно, дым прочистил ему нутро до самых легких, обволок приятной горечью, лицо Петровича обрело умиротворенное выражение и он, затянувшись еще раз, объявил:

– Завтра, в девять ноль-ноль – выезжаем.

С каждым произнесенным словом из Петровича, будто из дырявого паровоза, выбивало дым, хорошо, что еще пламени не было, иначе бы этот Змей Горыныч мог опалить ребят.

– Все ясно?

– Никак нет. Не все, товарищ полковник, – пробасил Проценко, который любил ясность, разжеванность во всем. – Куда летим?

– Прилетим – узнаете, – односложно ответил Петрович.

– Но все-таки, надеюсь, не на южный берег Северного Ледовитого океана.

– Если полетим на южный берег Северного Ледовитого океана – вам выдадут соответственную одежду, – невозмутимо произнес Петрович, – стеганые штаны и куртку на гагачьем пуху.

– Ага, а еще – меховые плавки и бюстгальтер с подбоем из верблюжьего поролона. Чтобы спалось лучше.

– Не грубите, Проценко!

Петровича было трудно чем либо прошибить, – он еще несколько раз затянулся своим растаявшим на глазах бычком и с сожалением отщелкнул окурок в форточку. Проценко присвистнул:

– Однако!

До форточки было метров шесть, не меньше, в щель на которую она была приоткрыта, едва пролезал спичечный коробок, но окурок точно попал в щель и выскочил наружу.

– А потом дневальный с метлой сделает кому-нибудь из нас замечание, – глядя в сторону, брюзгливо произнес Токарев.

– Не успеет, мы к этому моменту будем уже далеко, – сказал Петраков.

– Гляди, командир, ты за все в ответе, – не меняя тона, заметил Токарев.

Ах, ребята, ребята… Нет, наверное, такого пера и такого таланта, которые могли бы описать чувство, связывающее этих людей. И нет такой разрушительной силы, такого огня, такого свинца, таких бронебойных пуль, которые могли бы разрушить эту связку. А впрочем, талантливые перья, может быть, и есть, Петраков за ними не следит – он живет совсем в иных измерениях и к вымыслу, запоминающимся образам и красивым словам те измерения никакого отношения не имеют. А талантливые люди наверняка есть. Они всюду есть…

– Так что, собирайтесь, мужики, – сказал Петрович на прощание и закрыл за собою дверь.

– Однако, – произнес Проценко с усмешкой, – однако мы совсем не узнали, почему у электрика Попова вместо шарфа на шее завязан провод…

Петраков спустился вниз, к телефону-автомату. В Москве к таким аппаратам уже без специальной пластиковой карточки не подойти, а тут аппарат работает по старинке, даже никелированный ограничитель с прорезью для пятнадцатикопеечных монет, старый, времен царя Гороха, – имеет. Похоже, до сих пор можно пользоваться пятнадцатикопеечными монетами.

Набрал номер своей квартиры. Засек, что у него немедленно начала подергиваться рука, а пальцы, сжимавшие телефонную трубку, сделались стальными. Нервы, это все нервное – и добром это не кончится. Но не звонить также было нельзя – не может же он быть человеком без дома.

Наконец Ирина подошла к телефону, трескучий, словно бы наполненный горящим порохом воздух колыхнулся, послышалось жесткое, словно бы отлитое из железа:

– Да!

– Я завтра улетаю, – сообщил жене Петраков.

– Да? – удивилась Ирина. Удивление ее было вялым. – Я думала, что ты давно улетел. Счастливо!

– Больше ничего не можешь мне сказать?

– А что я тебе должна сказать? – удивление в железном голосе жены сделалось отчетливым.

– Ну, какие-нибудь ободряющие слова, – Петраков улыбнулся печально: правы те, кто говорит, что мамонты вымерли потому, что первыми поняли – так дальше жить нельзя. Петраков хорошо понимал, что ему тоже так дальше жить нельзя, но тянул свою лямку до конца – вернее, пытался тянуть, ибо это было его крестом, его судьбой, он осознавал то, чего не осознавала Ирина – без него она может погибнуть, ее просто-напросто съедят родственники, характер у ее семейки был еще тот – редкостный характер, ни одной светлой черточки. Родственники Ирку просто заклюют, как обычную неудачницу, и Наташку заклюют, вот ведь как, хотя Наташка совершенно ни в чем не виновата.

Русские женщины ни на кого не похожи, единственное, что в них есть – красота. И все. Да и национальность «русский» – это тоже нечто удивительное. Похоже, что и не национальность это вовсе. Недаром считается, что национальность – это итальянец, француз, американец. Еврей – это призвание, а русский – судьба.

Вот это, пожалуй, точно: русский – это судьба.

Ирина молчала – то ли соображала, то ли просто не хотела говорить, Петраков тоже молчал.

Затягивать паузу было больше нельзя.

– Ладно, – он вздохнул. – В общем, я улетел.

– Счастливо, – равнодушно проговорила Ирина, повесила трубку.

В конце концов, они уже перестали быть мужем и женой в обычном понимании этих слов, они продолжают все больше и больше отдаляться друг от друга, и уже видна черта, за которой люди становятся чужими. Хотя в их паспортах и не стоят штампы о разводе. Собственно, штампы на мятых страничках главного документа российского гражданина – это обычная условность, потерять друг друга со штампом в паспорте можно так же легко, как и не имея этого штампа. Наверное, так оно и будет, когда вырастет Наташка.

Вырастет, окончит институт и выйдет замуж. Петраков постоял еще некоторое время в нерешительности около телефона-автомата и медленно, усталой походкой, словно бы после пятидесятикилометрового марш-броска, совершенного с полной выкладкой, с запасом патронов, воды и еды на несколько дней, двинулся по лестнице вверх.

Нет у него дома. У других есть, а у него нет.

В полете хорошо спать. Иные в полете маются, нервничают, испуганно заглядывают в иллюминаторы, за борт, пытаясь отыскать в рыжевато-темном рядне полей, в лоскутных прямоугольниках нарезов что-нибудь знакомое и одновременно неожиданное, способное заставить их забыть о полете, не находят, и глаза их делаются еще более испуганными, слезящимися, красными от напряжения, они жалобно косятся на соседей: это что же такое делается?

Хорошо, что хоть дурацкие вопросы не задают: упадет самолет или не упадет?

Вопрос действительно дурацкий: упадет лайнер или нет? Этого никто не знает, даже пилоты. Старые самолеты уже выработали свой ресурс, новые на заводах не заложены, да и заводы уже разучились делать их: они клепают теперь алюминиевые кастрюльки, ладят отвертки, которые продают по полтора гроша за штуку, из алюминия, гордо прозванного металлом двадцать первого века, отливают пепельницы и подставки под утюги, ремонтируют старые швейные машинки – в общем, выкручиваются как могут. Выживают. Есть такое модное слово. Перестроились и выживают. Им теперь не до самолетов.

Едва вошли в салон и уселись в рядок, как Петраков откинул голову на твердую, обтянутую шерстистой тканью, высокую спинку, нащупал затылком точку поудобнее и закрыл глаза.

Самолет еще не взлетел, еще только погромыхивал моторами, выруливая на дорожку, газовал перед стартом, дрожал от ярости так сильно, что у пассажиров готовы были выскочить зубы, а Петраков уже спал. Крепко, сладко спал и видел, похоже, хорошие сны – на распустившемся лице его, обычно жестком, играла спокойная, почти детская улыбка, на щеках появились ямочки, уголки губ подергивались, будто Петраков смеялся во сне. Лишь когда самолет, оторвавшись от земли, начал резко набирать высоту и пассажиров резко вдавило в сидения, Петраков шевельнул головой, улыбнулся добродушно и вновь затих.

Когда в южном городе пересели на самолет поменьше, Петраков, свеженький, как огурчик, уснул вновь – сразу же уснул, едва очутился в самолетном сидении.

Спал он и в тряском дребезжащем вертолете, который доставил их на пограничную заставу. Впереди у группы Петракова были бессонные ночи, и сколько их – никто не знал, поэтому командир заранее набирал то, что положено организму. Впрок набирал – кто знает, может, два лишних часа сна потом спасут ему жизнь: на чистую неусталую голову Петраков примет правильное решение и останется цел. Либо надо идти от обратного: ошибется – и погибнет.

Спецназовцы в этом смысле сродни саперам – ошибаться им нельзя. Всякая ошибка может оказаться единственной в жизни – первой и одновременно последней. Чистая голова в их работе так же важна, как и твердая рука, и верный глаз.

Приземлились они уже в розовых сумерках вчера в уютной долинке, наполненной треском цикад.

Было тепло. В макушках высоких гибких кипарисов шебуршались горлицы, перелетали с места на место, неподалеку от вертолетной площадки было слышно щелканье кнута и мычание коров – пастух гнал вечернее стадо домой, мирные домашние звуки эти оглушили больше цикад, рождали внутри некое размягченное чувство, схожее с детским – такое чувство возникало у Петракова только в детстве, когда приходилось совершать какое-нибудь неожиданно открытие.

Проценко с Токаревым переглянулись. Проценко добродушно пробасил:

– Похоже, надо будет сдать еще один зачет: как правильно крутить коровам хвосты.

– Тих-ха! – скомандовал Петраков свежим голосом – сразу видно, человек хорошо выспался. – Размякли от деревенской идиллии, свежим коровьим молоком запахло? Такая идиллия иногда ничего хорошего не предвещает.

– Считаешь, мычание коровы – плохая примета, командир? – усмехнувшись, спросил Токарев – он в приметы вообще не верил.

Петраков в приметы верил, поэтому и отвечать Токареву не стал. Слова обладают некой таинственной силой: брошенная где-нибудь вскользь, между прочим, фраза – самая нереальная, самая фантастическая – через некоторое время обретает совершенно реальную плоть. Сбываются сгоряча сорвавшиеся с языка проклятия, кровь словесная превращается в кровь зримую, алую, с душноватым запахом, пролитую в размерах не шуточных.

– Плохая примета, плохая, – в голосе Токарева появились настырные нотки, – но ты не журись, командир: Бог нас не выдаст, свинья не съест…

Поселились они на обычной заставе, в домике, сложенном из самана – легком, почти воздушном, в холод теплом, в жару прохладном, покрытом тростником. Домик этот возвел один из местных жителей, благодарный пограничникам за то, что те вернули с той стороны «эмигрировавших» овец – целое стадо, тридцать с лишним голов, седобородый дедок этот настолько растрогался, что хотел напоить заставу двумя бочками красного домашнего вина, а когда это не получилось, возвел саманный дом. Хотя начальник заставы был против.

– Зачем?

– Как зачем, как зачем? – воробьем прыгал вокруг начальника заставы дедок, ярился, повышал голос. – А вдруг гости приедут, принимать их будет негде… И жить негде. Не для тебя строю, командир – для гостей твоих. Чтобы было, где их принять. И самовар с вином поставлю.

– Самовар не надо.

– Вах! – Несмотря на свой солидный возраст – семьдесят пять лет, – дедок не растерял своего темперамента. – Я имел в виду не самовар, а глиняный кувшин на пять литров.

– Кувшин тоже не надо!

– Вах! – осуждающе произнес старик, но ослушаться начальника заставы не посмел. Начальник заставы в здешних краях – очень большой человек.

Гостей в саманном домике еще не было, Петраков со своей группой – первый.

Начальник заставы – лихой капитан с казачьими усами, неожиданно делающими его скуластое худое лицо моложе, чем оно было на самом деле, хотел поселить Петровича в свободной офицерской квартире замбоя – заместителя по боевой подготовке, которого должны были прислать из штаба округа, но с кадрами было туго, и замбоем пока не пахло, – Петрович в ответ замахал руками:

– Я – со всеми вместе. Не люблю выделяться.

Капитан все понял, козырнул уважительно.

Уже было темно, когда Петрович собрал группу, посидел немного, не шевелясь – слушал самозабвенную песню цикад, затем расслабленно вздохнул – ну ровно бы услышал что-то очень дорогое, – и произнес:

– Люблю, когда поют цикады. – Лицо у него обмякло, распустилось неожиданно безмятежно, он грустно покачал головой, словно бы вспомнил что-то, оставшееся в далеком прошлом, повторил машинально, уже тише: – Люблю, когда поют цикады!

– А чего в них хорошего? – Токарев хмыкнул. – Напоминает звук электрической пилы.

Лицо Петровича мигом сделалось жестким.

– Неправда! – возразил он. – Это только у людей с сытым благополучным детством песня цикад может ассоциироваться со звуком электрической пилы. А я пацаном уже на фронте был. Воевал. В полковой разведке… Э-э, да ладно, – Петрович, осаживая самого себя, хлопнул ладонями по коленям, под правым глазом у него беспокойно задергалась какая-то мелкая жилка – Токарев своим неосторожным замечанием задел его. – Цикады мне всегда напоминали отпуск на юге. В отпуске же я, дорогие мои ребята, был всего два раза в жизни. Вот так, – он снова хлопнул себя ладонями по коленям, – не удивляйтесь этому обстоятельству, но это так.

Собственно, и Петраков с Ириной на юге тоже был всего два раза – в первые годы супружеской жизни, когда и Ирина была иной, и он был иным, и страна была другой, не в пример нынешней нищей и куцей России, обкусанной со всех сторон: кто хотел оттяпать себе кусок от нее, тот и оттяпал. Без всякого ущерба для себя. Главное – было бы желание.

А желание это имелось у многих. Особенно у ближних соседей, которые пишут слово «Москва» с маленькой буквы, а «сало» – с большой.

– Значит так, – Петрович вновь хлопнул ладонями по коленям, и Петраков понял: что-то у выпускающего не ладится внутри, что-то не состыковывается, сегодня Петрович не похож на самого себя. – Сейчас без пяти минут восемь, – Петрович оттянул обшлаг спортивной куртки, на запястье у него висел «роллекс», настоящий швейцарский «роллекс», ошибающийся в десять лет на одну секунду, – до нуля часов, отдых, в ноль часов – начало подготовки, в час сорок пять – проверка, в два выходим. Вопросы есть?

– Есть, – сказал Проценко. – К чему такая спешка?

– Вчера пришло сообщение… оттуда, – Петрович повел головой в сторону окна; он не сказал, откуда именно пришло сообщение, но все было ясно без всяких слов, – завалились два наших разведчика. Надо срочно их вытаскивать.

– Как всегда… Кто-то высморкался не в ту ноздрю, вынес мусорное ведро не на ту помойку, а нам – собирать очистки, – проговорил Токарев с веселой досадой.

– Такова наша работа, – проговорил Петрович, почувствовал, что слова его прозвучали неубедительно и добавил виновато: – Ваша работа и моя. За это нам платят деньги.

– Хоть бы раз эти мальчики подгребли за собой свои какашки – глядишь, впредь бы и работать стали чище, – Проценко не выдержал, ударил кулаком по столу.

– Что за люди-то хоть? – спросил Петраков.

Петрович приоткрыл газету, лежавшую перед ним на столе – он всегда держал перед собой газету, эта привычка у него неистребимо въелась в кровь, ее не вытравить, она осталась еще с поры походов на ту сторону в качестве командира группы, под газету было удобно класть пистолет, достал фотоснимок, показал его Петракову.

Человек, изображенный на снимке, был очень знаком – такое впечатление, что Петраков встречался с ним раньше. Часто встречался, может быть, даже каждый день. Только вот тот, с кем Петраков встречался каждый день, был малость постарше этого сытого, с блестящими глазами.

– У меня такое чувство, Петрович, – что этот парень не вылезает из телевизора, – сказал Петраков.

– Точно. Он там плотно прописался. Только не он сам, а его родной папаша.

Петраков невольно присвистнул: теперь понятно, почему это лицо ему так знакомо – отец этого красавчика занимает один из видных постов в России, его часто можно видеть рядом с Ельциным, каждый день он вещает по телевизору и учит страну жить. Популярен необыкновенно – ну просто американский киноактер! Все у него есть – и обаяние, и хорошая одежда. Единственное, что панталоны в алмазах не носит, а американские звёзды такие панталоны иногда надевают.

Отпрыск как две капли воды был похож на папашу.

Эта странная мода – идти в шпионы, – появилась давно, еще в брежневскую пору, ну а во времена горбачевские, когда холод на дворе чередовался с жарой, воздух был мутным и непонятно откуда несло гнилью – иногда вообще, кроме духа сортира, никакого другого не ощущалось, по улице Горького бродили бесшабашные компании и горланили: «По России мчится тройка – Мишка, Райка, перестройка», – эта странная мода получила второе дыхание.

Действительно, работенка непыльная, «приятная во всех отношениях», хорошо оплачиваемая, и главное – за рубежом.

– Он работает один? – спросил Петраков, кладя снимок на стол.

– Нет, есть ещё, – Петрович, будто фокусник, разъял газету, лежавшую у него под рукой, получилось две газеты, приподнял одну из них, встряхнул, словно бы хотел сбить с нее морось, и изнутри, из страниц, выпал еще второй снимок, цветной.

На снимке был изображен молодой улыбающийся человек – такие молодые люди очень нравятся девушкам, с колючими брызгами во взгляде и тугими, ровно покрытыми здоровым румянцем щеками.

– Этот человек никогда не отказывал себе в удовольствии поесть икры столовой ложкой, – перегнувшись через спину командира и мельком глянув на снимок, сказал Токарев.

– Возможно, – спокойно отозвался Петрович, придвинул снимок к Петракову. – Вот, майор, пли-из.

– Значит, их… – Петраков не успел договорить, старший все понял и кивнул:

– Их!

Петраков согнул ладонь ковшиком, накрыл ею другую ладонь.

– Уже сидят под колпаком или есть еще какая-то щель?

Петрович повторил жест майора, также согнул ладонь ковшом и накрыл ею другую ладонь.

– Ни одного просвета. Таракан не пролезет.

Лицо у Петракова сделалось злым, каким-то чужим: он неверяще мотнул головой.

– Как же можно так работать?

– Как видишь, можно, – Петрович вздохнул: он не имел права оценивать работу других, вообще не имел права проявлять эмоции при чужих провалах, его задача была другая – выручать провалившихся. – В этом мире все можно.

– А в том мире, Петрович?

– В том мире – не знаю. Не был.

Они были разные люди, Петраков и Петрович, майор и полковник, ничего у них общего и вместе с тем, когда их видели рядом – душа начинала радоваться, эти двое составляли единое целое, когда же они были каждый сам по себе, то возникало ощущение разорванной половинки. У этой, мол, половинки должна быть другая половинка, такая же… Вот только где она есть – непонятно.

– Я имею в виду, Петрович, «верхних» людей, тех, которые как сыр в масле катаются.

– И я имею в виду «верхних людей». Только других.

– Вот и договорились. Хотя ни о чем не договорились, – вот так, болтая, рассуждая о пустяках, Петраков одновременно работал: вертел фотоснимки, ставя их под разными углами, прикрывал ладонью половину одного снимка, затем половину другого, изучая верхнюю часть лица, затем точно так же «высвечивал» нижнюю часть – он запоминал «клиентов».

Неверно говорят, что профессионалу достаточно бросить один взгляд на фотоснимок, чтобы запомнить его навсегда, таких профессионалов нет, а если есть, то это – фокусники, либо больные люди, со сдвинутой памятью, таким людям надо лечиться.

Петрович неожиданно покашлял в кулак, отвел взгляд в сторону:

– Только это, Петраков… Постарайся, чтобы приключений было поменьше. Договорились?

– Петрович, а как обойтись без приключений, когда люди под колпаком сидят? Из-под колпака-то выдергивать их придется силой…

– Так-то оно так, но все же… – неопределенно, продолжая глядеть в сторону, проговорил Петрович.

Он положил одну газету на один снимок, другую газету на второй, поднял их – снимков на столе не было. Как эти штуки Петрович проделывал – Петраков не знал.

– Понятно, – сказал Петраков. На фразу Петровича должен был последовать отклик, как на пароль, эта словесная игра имела в команде Петракова свои правила и правил этих ребята придерживались. Как, собственно, и все люди в погонах, у которых существует начальство, существуют подчиненные, есть старшие по званию, и младшие тянутся перед ними в струнку… В армии эти бесхитростные правила соблюдаются жестко.

– Повторяю, в два часа ночи – выход, – сказал Петрович, поднимаясь со стула. – Готовьтесь, – он медленно, какими-то грустными глазами, будто чувствовал неладное, оглядел каждого, кивнул и исчез, будто дух бестелесный. Только что был человек – и не стало его.

Фокусник. Гарри Гудини. Дэвид Копперфильд.

Ох, как громко и как дружно пели в ту ночь цикады, звон – точнее, отзвук звона, то самое, что потом не исчезает долго-долго, от их песен стоял не только в ушах, стоял в груди, в костях, во всем теле – шевельнуться было боязно. Цикадам вторили ночные птицы какие-то невидимые скворцы, сладкоголосые, неугомонные, способные на одном дыхании, без перерыва, выводить длинные залихватские рулады.

В черное небо длинными, остроконечными, гибкими плетями уносились пирамидальные тополя – еще более черные, чем небо, растворялись в густой дрожащей темноте, оттуда, с высоты, из горней удаленности, на землю неслось дивное птичье пение, смешанное с электрическим звоном цикад.

Перед выходом Петраков проверит ребят – не звякает ли где что, не привлекает ли внимание какой-нибудь посторонний звук, который может быть засечен? На той стороне придется целый час идти бегом – надо будет как можно скорее одолеть мертвую зону.

На столе Петраков разложил четыре чистых холстины – четыре платка: каждый сложил в индивидуальную холстинку свое добро, которое нельзя было уносить с собою – документы, значки, письма жен, фотокарточки, сигареты российского производства, влажные салфетки с надписью «Аэрофлот», которыми удобно вытираться в жару, и записные книжки – словом, все, что выдавало принадлежность к России, – человек, уходящий на ту сторону границы, не должен иметь национальности, он находится вне ее, он – не американец, не русский, не турок, не армянин, не англичанин, – ничто не должно выдавать его, ни одна деталь.

Впрочем, на мелких деталях разведчики и засыпаются. В Афганистане, из похода, с привалов домой старались унести все, даже собственный дух, на камни брызгали особый раствор, чтобы они не пахли ничем русским – ни потом, ни кровью, ни едой, ни водой, ни оружием, – ничем, словом.

Хотя русских узнают за границей легко, даже если они идеально владеют языком страны, в которой находятся. Нужно быть только чуть внимательнее, и все – замечать детали, просеивать их через себя, анализировать и секреты откроются сами собою.

Иностранцу никогда не вздумается, допустим, пообедать на газетке, что в России происходит сплошь да рядом. Если русский человек ведет счет, то загибает пальцы, придавливая их к ладони, иностранцы же пальцы выкидывают. Когда русский человек заканчивает есть, то кладет вилку и нож рядом с тарелкой, параллельно, вилку слева, нож справа от тарелки, либо просто бросает их в тарелку, также рядышком, иностранец же обязательно аккуратно положит нож с вилкой в тарелку, разместив их крестом – все, дескать, на еде поставлен крест, финита. Иностранец никогда не наклонит стопку, чтобы чокнуться с кем-то, пожелать здоровья, сделает это аккуратно, держа свою стопку очень ровно, бережно, как любимую девушку. И так далее. Иностранец, к примеру, обувь шнурует, как бутсы, одним концом – вдев шнурок в нижние блочки, оставляет один конец коротким, другой делает длинным, и шурует им проворно справа налево и наоборот, наши же обычно шнуруют крест накрест, либо лесенкой – обеими концами сразу.

В общем, русский человек есть русский человек, а иностранец – это иностранец. То, что годится русскому человеку, иностранцу не годится совсем. И наоборот.

Проверкой Петраков остался доволен. Скомандовал, как всегда, вполголоса:

– Вперед! – И добавил: – К Петровичу на последний экзамен.

Петрович последним экзаменом тоже остался доволен – не сделал ни одного замечания.

В границе было сделано окно на выход, через двое суток оно будет работать на вход. Те, кому положено, будет знать об этом, кому не положено – этих отведут в другое место, займут чем-нибудь интересным.

– Ну что же, присядем на дорожку… По русскому обычаю, – Петрович первым опустился на длинную казарменную скамейку – экзамен он проводил в комнате боевой славы погранзаставы, – помял себе пальцами поясницу, поморщился от боли и поднялся. – Теперь все… Теперь – с Богом!

Группа Петракова вышла вслед за полковником на улицу, и ночь снова оглушила людей. Крик цикад был пронзительным, по-живому резал слух.

– Говорят, громче цикад орут только древесные лягушки, – Токарев поежился, приподнял плечи, глянул в небо.

– Не слышал, – Семеркин тоже поежился. – Знаю, что древесные лягушки крякают по-утиному, не отличишь от настоящей подсадной, но чтобы они пели?.. Не слышал. Может, их к электрической розетке подключают?

– Тише, говоруны! – шикнул на них Петрович.

Звон цикад сделался громче.

Но скоро его не будет – цикады утихнут словно бы по команде. Произойдет это примерно в три часа ночи. Группа Петракова к этой поре будет уже далеко.

Через несколько минут к группе присоединился майор в пограничной фуражке, с автоматом. Петрович глянул на часы и с шага перешел на рысцу. Иногда у него под ногой щелкала, ломаясь, невидимая ветка и Петрович едва слышно ругался про себя. У черных, медленно выплывших из темноты камней, Петрович остановил группу.

– Все, – сказал он, – дальше вы, ребята, сами… без меня.

Цикад здесь было поменьше, поэтому было слышно, как внизу, под крутым берегом клекочет, играет обкатанными вековыми булыжинами река.

Майор приблизился к Петракову.

– На той стороне – чисто, – тихо, поблескивая в темноте зубами, произнес он, – ни влево, ни вправо – ни одного человека.

Пройти на чужую территорию всегда бывает легче, чем вернуться на свою. Возврат часто сопровождается кровью, стрельбой, потом, надрывными криками, а затем, уже на своей стороне – дружескими улыбками встречающих: пограничного и прочего начальства, «заказчиков» и так далее, после чего накрывается хороший стол в так называемом «комиссарском» домике, если он, конечно, есть – такие домики существуют на многих заставах для встреч с офицерами сопредельной стороны, чтобы решить наболевшие вопросы, а их за пару недель набирается столько, что бумаги на одно лишь перечисление иногда не хватает, после официальных переговоров – обмен незатейливыми сувенирами и опять-таки все тот же стол… Так и здесь.

«Только бы не сказал кто-нибудь что-нибудь не то», – подумал Петраков, глядя на расплывающееся в темноте лицо майора, и пожал ему руку. Рука у майора была крепкая, с твердыми бугорками мозолей – майор умел не только подписывать бумаги, но и хорошо знал, что такое автомат, саперная лопатка и молоток, Петраков к таким людям всегда относился с уважением.

– Счастливо! – сказал Петракову майор, – возвращайтесь скорее назад!

Однажды молодой пограничник, провожая группу Петракова, неожиданно брякнул: «Прощайте, ребята!» – и группа отложила выход. Слово «прощайте» имеет отрицательную энергетику, произносить его надо аккуратно и чем реже, тем лучше.

– Ну! – рядом с Петраковым оказался Петрович, обнял его. – Буду ждать вас через два дня здесь же, – легонько стукнул кулаком майора по спине и добавил: – пестрая команда.

С этим Петраков не был согласен – команда у него собралась совсем не пестрая, а подогнанная друг к другу, как бывают подогнаны друг к другу части одного слаженного механизма, но возражать Петровичу не стал. Возражать в армии старшим – все равно, что оправляться против ветра: все штаны мокрыми будут.

– До встречи, Петрович!

– Я буду ждать вас, – повторил Петрович, ткнув рукою куда-то в темноту. Петраков скосил глаза, увидел громадный, покрытый то ли ракушками, то ли древней налипью камень. – Здесь! – голос у Петровича неожиданно дрогнул, он притиснул к губам кулак, покашлял в него и произнес загадочно, таинственно, как-то через силу, превозмогая самого себя: – Братья-мусульмане!

Под ногами у Петракова едва слышно заскрипела галька, он вошел в воду первым. Темнота скрыла его вместе с группой.

Майор Петраков вел свою группу быстро – двадцать минут бега, потом пять минут нормального хода, затем снова двадцать минут бега, – ребята шли за ним почти беззвучно, по-кошачьи: ни стука, ни грюка, ни запаренного дыхания, ни звяканья какого-нибудь амулета в кармане. К амулетам предъявлялось то же самое требование, что и к вещам, оставленным дома: чтобы не было никакой адресной привязки.

Война, опасность, постоянное – накоротке, лицом к лицу, – ощущение боя воспитывают в человеке некие мистические чувства, веру в приметы, в потусторонние миры, в жизнь после смерти, еще во что-то, чему и названия нет. Конечно, глупость все это, считал Петраков, уму непостижимая, но глупость бывает непостижима только в разумных пределах, а дальше – вон она, голенькая, валяется в кустах…

На бегу Петраков выдергивал из кармана карту, на которой фосфоресцирующим пунктиром был проложен их маршрут, сверялся с компасом и бежал дальше.

Конечно, неплохо бы выколотить из голов всю эту мистическую глупость, и из собственной головы тоже, но как выколотить, когда все это прочно сидит в крови, уже въелось в кожу, в кости, в нервные отростки, скопилось, собралось в солевые капельки, прилипло к окончаниям… Тьфу! Лезут в голову разные мелочи, не отвязаться.

Петраков вновь достал на бегу карту, вгляделся в нее.

Пробежать надо было двенадцать километров, и чем быстрее – тем лучше: ночью эта полоса сопредельной стороной почти не контролируется, изредка только появляются ленивые пешие наряды, и все, если же темноту прорезает свет фар, то это уже ЧП, это означает, что сопредельная сторона засекла нарушение границы и выслала на разборку мобильную группу, по-нашему – спецназ.

Никакие другие машины в мертвой зоне не появляются, не имеют права, поэтому зону эту надо было пройти на своих двоих, и как можно быстрее.

Через полчаса они будут уже на автомобильной дороге, там их мучения кончатся: группу будет ждать машина.

Неожиданно Петракову показалось, что впереди шевельнулся, раздвигаясь, плотный темный воздух, он поднял руку, останавливая группу.

Остановились все разом, дружно, в едином движении, нырнули вниз, замерли. Петраков прижал к глазам бинокль ночного видения, всмотрелся в пространство. Через несколько секунд поймал в окуляры одинокого шакала – облезлого, со слюнявой мордой и длинными клочьями шерсти, на бегу сползающими с него, шерсть неряшливыми лохмотьями прилипала к кустам.

– Кто там, командир? – шепотом поинтересовался Проценко.

– Волк в овечьей шкуре, – Петраков усмехнулся, – с клеймом на заднице.

– Демократ, что ли?..

– Может быть, и демократ, – Петраков снова усмехнулся.

Шакал тоже почувствовал людей, остановился, взвыл жалобно и злобно одновременно, кашлянул и, по-старчески пригнувшись к земле, горбато – на шее вздыбилась жалкая редкая шерсть, – исчез.

– Вперед! – скомандовал Петраков.

Группа поспешно поднялась и, ступая шаг в шаг за командиром, ступня в ступню, словно бы бежала по минному полю, растворилась в темноте.

К шоссе, пустынному в этот час, они вышли вовремя.

На обочине стоял помятый старый джип, на каких местные крестьяне возят в город продукты, а из города – приобретенные вещи, вплоть до мебели, – вместительный, безотказный, из тех, что сто лет проработал и еще столько же будет работать. Джип был поставлен умело – на изгибе шоссе, на самой выпуклой точке – для приметливого глаза его ничего не стоило обнаружить, глаз же обычного ротозея, рыночного обывателя никогда не зацепится за машину.

Одобрительно покрякав в кулак, Петраков стрельнул глазами в одну сторону, потом в другую – шоссе по-прежнему было безлюдным, темным, хотя воздух немного порозовел, пошел крупкой, начал расслаиваться, это был признак близкого рассвета, а до рассвета надо было уйти далеко, – майор оглянулся и придержал ладонью группу, – затем неспешной походкой человека, который по малому делу решил сходить в кусты, расстегнул молнию куртки и приблизился к джипу.

Вытертый до желтого блеска, с погнутым пятачком ключ зажигания находился в скважинке, второй ключ – от багажника и дверей, – висел на крупной, собранной из медных звеньев цепочке, на цепочке же болтался и круглый брелок с изображением Аль-Аксы – главной мусульманской мечети в городе Иерусалиме.

Брелок был опознавательной деталью джипа – это была та машина, которая ожидала группу Петракова.

Майор еще раз глянул в одну сторону, потом в другую и неспешно уселся за руль. Повернул ключ зажигания. Мотор завелся мгновенно – у этой неказистой, с помятым кузовом и разбитыми колесами машины был великолепный, хорошо отлаженный, очень мощный двигатель. Единственное, чего не ожидал Петраков, что у джипа окажется автоматическая коробка передач. Он не сразу сообразил, как надо действовать – в России, отделившейся от всех своих товарок, появились, естественно, машины с такими коробками, но их было мало, и Петраков ни разу не пробовал ездить на «автоматах». Вот что надо было, кстати, включить в программу сборов на Сенеже.

Но где наша не пропадала, русский мужик – сообразительный, знает, чем можно приклеить к лысине оторвавшийся кусок волос, Петраков сообразил, что надо делать. Позвал группу…

Некоторое время Петраков ехал, опасливо вслушиваясь в треск насыпного галечника и твердой, тверже укатанного асфальта земли под колесами, к сытому рокоту двигателя, потом надавил ногой на педаль газа и в то же мгновение почувствовал, как из-под него уходит сидение. Спина сама по себе вдавилась в старую потертую кожу.

– Ого! – сказал Токарев. – Эта машина может идти со скоростью триста километров в час.

Было тихо. На своей территории группу оглушали цикады, вызывали зуд на зубах, а здесь – ни единого птичьего всхлипа, ни верещанья, ни писка, ни вскриков, ни песен – ничего, словно бы они попали в некое лишенное жизни пространство. Впрочем, наверняка цикады орали и тут, просто они сейчас уснули.

Под колеса джипа торопливо втягивалась лента старого, кое-где со свежими нашлепками заплат шоссе и убегало назад.

Через двадцать пять километров, у таверны с претенциозным названием «Кухня пирата» их должен был встретить связник. Никто из группы, в том числе и Петраков, не знал, кто это будет. И Петрович сказать не мог – связник был из посольских работников.

Неожиданно впереди послышался вой сирены, поверху, в воздухе пронеслось что-то красное – то ли всполох пробежался, то ли луч прожектора, – Петраков кивнул ребятам: будьте, дескать, готовы.

А тех и предупреждать не надо было, они и так все знали. Сами.

Через полминуты из-за поворота на большой скорости вынеслась полицейская машина, не сбавляя хода, промчалась мимо джипа и исчезла в рассветном мороке пустынного шоссе.

– Здешние полицейские по совместительству работают космонавтами, – Токарев притиснул к темени ладонь на манер козырька от фуражки, второй ладонью козырнул, изображая из себя космонавта, отправляющегося в дальний полет.

– С чего ты взял? – поинтересовался Проценко.

Обычно шумный, широкий, способный объять необъятное, он сейчас был собран, сжат, как пружина, готовая распрямиться и выстрелить, – ни одного лишнего движения, ни одного неосторожного слова. Но любопытство есть любопытство, всегда интересно знать, почему жука зовут жуком, а муху мухой.

– Больно скорость любят, – пояснил Токарев. – Умеют рулить, но не умеют ремонтировать. Ты обратил внимание, какая машина была драная?

Унесшийся в утреннюю мглу автомобиль действительно был драный, в нем все громыхало, стучало, ворочалось, будто в большой таз насыпали гаек, разных ржавых железок и начали таз трясти.

– Обратил.

– Давить задней лапой на педаль, а носом на бибику – дело нехитрое, ума особого не надо…

– Но ездит же машина.

– Тихо! – предупредил группу Петраков. – Умолкните!

Шоссе втянулось в небольшой серый поселок. На обочинах возле домов росли высокие, с волосатыми неопрятными стволами пальмы. Петраков пошарил в бардачке, нашел там карту, развернул ее.

Шоссе, по которому они сейчас ехали, было изображено узкой червячьей лентой, в сером поселке с длинным, почти невыговариваемым названием таверны «Кухня пирата» не было. Петраков надавил на газ и звук мотора, трубно лопаясь на стенах домов, заставил задрожать весь поселок.

– Грубо, командир, – сделал замечание Токарев, – местные козы перестанут доиться.

– А что, в Ливане, например, так оно и было. Своих сил ПВО там нет, так израильские самолеты привыкли вести себя разбойно, – брали звуковые барьеры прямо над населенными пунктами. Мало того, что стекла в рамах лопались – коровы с козами перестали доиться. Один крестьянин, говорят, даже написал письмо в Организацию Объединенных Наций.

– Толк был?

– Не было.

Справа возникли и неторопливо потянулись невысокие, в кудрявой зелени горы, невесомые, словно бы сотканные из дыма, с розовыми макушками – до них уже достали первые, еще очень далекие лучи сонного солнца, слева от трассы курился мрак – ничего не было видно, потом шоссе резко повернуло влево и горы исчезли, зато стало видно, что делается и на той части шоссе, которая еще несколько минут назад не просматривалась.

Оглушающе громко гремел мотор джипа – что-то в нем, точнее, в выхлопе его, было неисправно.

– В следующем селе будет «Кухня пирата», – объявил Петраков.

– Пожрать бы в этой «Кухне»… – Токарев мечтательно потянулся. – Пара тарелок супа из акульих плавников и тушеная нога слона с овощами и кореньями очень даже не помешали бы… Ногу хорошо запить свежим бочковым пивом, – Токарев потянулся еще раз, хрустнул костяшками пальцев.

– Через два часа, когда начнут открываться местные забегаловки, можем удовлетворить твое желание… И наше заодно, – Петраков проводил взглядом придорожный указатель, пробурчал: – Нет бы, как во всех нормальных странах давать тексты на английском языке, ан, дудки – английский тут не в почете.

Токарев не замедлил отозваться:

– Командир, может, тебе надписи еще на русском нарисовать?

Из грязных придорожных кустов неожиданно вынырнул изможденный старик, протянул к машине коричневую иссохшую руку, но опоздал – его обдало горячим вонючим духом джипа, старик отмахнулся и вновь, будто привидение, исчез в кустах.

Рассвет накатывал стремительно. Летние рассветы вообще бывают стремительны. Петраков старался держать в прицеле своего взгляда, будто в прицеле винтовки, все – и дорогу впереди, и пространство над машиной, и то, что возникало в кустах справа и слева от джипа, рядом с трассой, и то, что происходило в глубине, и розовеющую, наполняющуюся предутренним светом пустоту позади автомобиля, и сам салон, в котором сидели его ребята – ничего не упускал. Любая упущенная деталь могла обернуться трагедией, такое уже бывало, поэтому Петраков и был так внимателен.

Дорогу перегородило стадо овец, которое гнали два пастушонка, наряженные в маленькие меховые шапки-пилотки, Петраков притормозил, спокойно подождал, когда стадо пройдет, глянул на часы.

Время уже поджимало.

Токарев это движение засек.

– Что, командир, опаздываем на свидание?

Петраков шевельнул краем рта. Что это означало – было неведомо, понимай, как хочешь – и «да», и «нет», и «все возможно».

«Кухня пирата» оказалась обычной придорожной забегаловкой с выцветшими красными тентами, растущими, будто гигантские дикие грибы среди жидких, забусенных туманной росой кустов. На автомобильной стоянке, примыкавшей к «Кухне», находились четыре автомобиля, один из которых – подержанный «ниссан» с овальными фарами принадлежал встречающему.

Петраков, не останавливаясь – он даже не притормозил, а наоборот, дал газ, джип только выбил из своего нутра возмущенных хрип, – рванулся вперед, словно бы хотел вылететь из-под своих седоков и «Кухня пирата» осталась позади.

Майор прошел один поворот, потом второй, третий и остановился. Объявил:

– Перекур с дремотой, – потянулся, расслабляясь, наблюдая в навесное зеркальце за своими ребятами, – естественно, никакого перекура с дремотой не было и в помине, максимум, что могли позволить себе ребята, как и их командир – чуть обвянуть мышцами, но каждый из них был неким подобием сжатой пружины, готовой в любой миг распрямиться.

Неожиданно для себя Петраков понял, что знает человека, который их встречает – чутье подсказало, – они виделись раньше в одной из стран, где шла война.

У людей этого ведомства всегда были очень простые фамилии – Иванов, Петров, Абрамов, Сидоров, словно бы их специально подбирали с такими упрощенными, сугубо народными фамилиями, либо, наоборот, кадровики, не обладающие особой фантазией, специально наделяли их фамилиями сугубо одноцветными, которые очень легко запоминаются и так же легко забываются. А когда их много, то вообще можно запутаться. Фамилия человека, о котором сейчас подумал Петраков, была Иванов.

Серебристый «ниссан» почти бесшумно вымахнул из-за поворота и, будто некое лунное привидение, притормозил около джипа.

Человек, вышедший из «ниссана», был невысок ростом, крепок, широкоплеч и как-то скошен в одну сторону, словно бы его придавило чем-то тяжелым, колючие черные глаза были бесстрастны – казалось, что какое-либо другое выражения, кроме бесстрастности, вообще не способно в них появиться… Петраков узнал его – это был Иванов. Иванов тоже узнал Петракова, в лице его, в глазах ничего не изменилось, он подошел к джипу, подал Петракову руку:

– Сидоров!

Сидоров так Сидоров. Рука была жесткой, словно бы откованной из железа, цепкой, сильной, был Сидоров похож и на азербайджанца, и на турка, и на иранца, и на грузина одновременно, человека с таким обобщенным типом лица везде принимают за своего, – твердые узкие губы раздвинулись в вежливой улыбке:

– Добро пожаловать на нашу землю!

Было сокрыто в этой фразе что-то такое, на что нельзя было не обратить внимания, двойственное, Петраков внимание обратил, приветственно наклонил голову и приподнял одну бровь в немом вопросе: что делать дальше?

– Следуйте за мной! – приказал Сидоров, сел за руль «ниссана», потом привстал, вновь показываясь из кабины – собирался что-то сказать Петракову, но не сказал, – Петраков и без слов понял, что хотел тот произнести. Было заметно, что Сидоров ощущает себя неуверенно, словно бы земля горит у него под ногами. Если не у него горит, то у кого-то находящегося рядом. Должность его была известна Петракову – первый секретарь посольства.

Сидоров вел машину легко, лихо, Петраков невольно отметил – за рулем сидит профессионал, на поворотах первый секретарь посольства не тормозил, как это делают едва ли не все водители – красные огни стоп-сигналов не загорались, они ни разу не зажглись, повороты Сидоров брал на скорости, будто автогонщик – газуя. Наука эта была хорошо ведома Петракову, Петраков поступал точно так же.

Вновь пел, звенел под колесами асфальт, пыльные кусты, растущие по обочинам, уносились назад, в розовеющем воздухе неподвижно, будто тряпки, висели птицы – то ли орлы, то ли вороны – вечные существа, широко распространившиеся по земному шару от Новой Земли до холодного юга Австралии.

В автомобильных перегонах, когда все действия, все движения бывают отработаны до слепого автоматизма, руки все делают сами, без всякой команды, – очень хорошо думается, это Петраков отмечал не единожды, как хорошо думается и в длинных марш-бросках, подобных сегодняшнему… Когда много думаешь, то и дышится легче, и устаешь меньше. Петраков почувствовал, как у него одеревенела, сделалась чужой щека, под сердцем что-то натянулось, родило саднящее ощущение, а следом и боль – он вдруг ощутил себя сидящим в ранней утренней тиши в московской квартире, на кухне, среди знакомых предметов, с сигаретой в руке, а за окном занимается точно такой же розовый рассвет, абсолютно такой же, как на этой чужой земле, только рассвет рассвету все же рознь…

Какие же это прекрасные минуты! Минуты одиночества, когда ты находишься один на один с огромным городским пространством, с крышами, с гибкими макушками деревьев, в которых затихли печальные сонные птицы… Много воздуха, дышится легко, широко, жена спит и видит свои незлые сны – по натуре она ведь незлой человек… Петраков неожиданно ощутил себя перед нею виноватым – что-то он сделал не то в жизни, что-то сотворил, раз она так резко отдалилась от него… Невольно сжало горло.

Второй человек, о котором Петраков всегда думает в поездках – отец. Отец – это особая статья в жизни Петракова.

Машины тем временем проскочили маленький зеленый городок, самой великой примечательностью которого был памятник какому-то местному вождю, очень похожий на памятник Ленину – с кепочкой в руке, напротив памятника был расположен огромный магазин «Кодак» с желто-красной вывеской и вращающейся коробкой фотопленки трехметровой высоты, также напоминающей памятник; Сидоров свернул на малую дорожку, рассекшую пополам рощицу диких яблонь и въехал в раскрытые ворота.

Это было чье-то поместье, широкое, с большим просторным домом, из которого незамедлительно, едва машина проскочили ворота, показался человек в синей форме. Петраков невольно присвистнул: это был полицейский. Сидоров поспешно открыл дверцу «нисана» приветственно поднял руку, одновременно бросил на Петракова успокаивающий взгляд – этот человек свой, мол.

Петраков наклонил голову – все понятно, менты продаются не только в России, но и здесь, с той лишь разницей, что этот Мухаммед, Сухейль, Шакир, Омар, Маруф или как его там зовут берет деньги, на которые он запросто возводит себе поместье, наши же лейтенант Галкин или капитан Пупкин берут на бутылку виски и попадаются, будто детишки, которых соблазнили сахарным петушком.

Первый секретарь посольства подвел полицейского к джипу. Петраков вышел из машины, ребята остались сидеть внутри, настороженные, готовые каждую секунду действовать.

– Это Мустафа Али, – представил полицейского Сидоров, – русский знает так же хорошо, как и мы с вами. В город пойдет еще одна машина.

Второй машиной оказался японский грузовичок, доверху заставленный ящиками с помидорами – в небольшом железном кузове высилось десятка три этих ящиков, каждый заботливо накрыт зеленой сеткой, чтобы плоды не вываливались при тряске.

– Двое поедут в грузовичке, – повернувшись к джипу, скомандовал Петраков.

То, что возник еще и грузовичок – хорошо, под ящиками с помидорами, да и в самих помидорах, можно спрятать оружие посерьезнее автомата Томпсона, и помидоры, они тоже, пардон, очень кстати – ребята Петракова будут похожи на местных крестьян, собравшихся в город продать свой урожай… Это хорошо. Петраков довольно кивнул.

– В грузовичке поедут трое, – поправил его Сидоров, – вы поедете один. Так было определено, когда разрабатывали операцию.

– Деталей операции я не знаю, – сухо произнес Петраков.

– Я вас с ними познакомлю.

Петраков заглянул в кабину джипа:

– Вольно!

– Пару часов можно вообще отдохнуть, – Сидоров сбросил с себя пиджак, повесил в «ниссане» на спинку сидения, расслабленно помахал руками.

– Ребята, выходи! – скомандовал Петраков группе.

Мустафа Али – высокий, с коричневым, до костей пропеченным лицом, отвел группу в небольшой прохладный домик, сложенный из камня. Токарев не удержался от высказывания:

– Домик для прислуги!

– А мы и есть прислуга, – сказал Петраков, – обслуживаем всяких, – он повертел ладонью, потом выразительно глянул вверх, снова повертел ладонью, – всех и вся, это так называется. У кого-то – депутатский мандат в кармане, кто-то вхож в президентскую преисподнюю, у кого-то – кошелек сшит из крокодиловой кожи…

– Это, командир, по части обслуги, а не прислуги.

– Обслуга хуже прислуги.

Мустафа Али принес чайник со сладким яблочным чаем – традиционным для этих мест, к чаю – тарелку с волокнистыми, крупно нарезанными кусками. Произнес на чистом русском языке:

– Халява!

– Халва, – перевел Петраков.

– Сладкое со сладким – это круто, – проговорил неугомонный Токарев, он никак не мог удержаться от лишних слов, обязательно что-нибудь произносил, по всякому поводу имел свое мнение.

В открытое окно всунулась, подбитая ветерком, ветка акедыни, украшенная оранжевыми аппетитными плодами. Семеркин потянулся, сорвал пару плодов, отер их пальцами.

– Кто разделит со мною? – приподнял мягкие оранжевые грушки.

– Что это? – спросил Проценко.

– Ни в Белоруссии, ни в России таких нет. Растут только в Средней Азии, в Ташкенте. Там называется мушмулой, здесь – акедыня.

Проценко осторожно взял одну грушку, надкусил ее. Похвалил:

– Сладкая.

– Почему-то считается, что Ева соблазнила Адама яблоком… Ничего подобного, она соблазнила Адама мушмулой. Этим вот, – Семеркин покрутил в пальцах тугую одеревеневшую ножку плода, выплюнул на ладонь несколько коричневых, влажно поблескивающих, будто бы лакированных косточек.

Токарев высунул руку в окно, сорвал плод поярче и покрупнее, откусил от него половину.

– Дурак все-таки Адам, не на то соблазнился.

– А на что ему надо было соблазняться?

– На мандат депутата Государственной Думы и счет в «Альфа-банке». Чтобы сумма была с пятью нулями.

– Однако! – сказал Проценко и, покрутив в воздухе пальцами, выглянул в окошко: «ниссан» первого секретаря посольства, лихо развернувшись во дворе, покинул усадьбу.

Через два часа Сидоров вернулся. Машина у него была уже другая, не «ниссан» – «субару» такого же нежного серебристого цвета, первый секретарь посольства опасался хвоста, менял машины, должен был бы сменить и цвет, но обычно выбирают тот, который имеют большинство машин в округе, а большинство здешних машин были серебристыми. Сидоров зашел в домик прислуги, где расположилась группа, поискал глазами Петракова.

– Первая часть операции начнется сегодня вечером, без вас, – сказал он, достал из кармана коробочку с ментоловыми таблетками-ледышками, взял в рот сразу несколько – Петракову показалось, что первый секретарь посольства страдает одышкой, дыхание у него тяжелое, словно после долгого бега, – проведем ее своими силами, ваша часть – завтра.

– Из дома выходить можно? – спросил Текарев.

– Во-первых, у вас есть командир, во-вторых, выходить нежелательно. Опасного ничего нет, но нежелательно… Вдруг – случайная засветка, вдруг еще что-то… Наше дело ведь такое – все может случиться.

Вся группа, все до единого отметили слово «наше».

– Без дела куковать не хочется. Без дела – жарко, – Токарев вытер рукою лоб. – Я потею.

– Поползайте здесь, по поместью, – первый секретарь посольства снова вытащил из коробки несколько прозрачных душистых таблеток, швырнул в рот, кожа на лице у него сделалась серой, в выемках висков замерцала влага, – у Мустафы много клубники, очень сладкой, хотя есть ее здешний народ предпочитает с сахарной пудрой: сладкое со сладким. Акедыня вон – в окно смотрит…

– Уже попробовали.

Сидоров еще некоторое время побыл в домике прислуги, затем довольно холодно кивнул Петракову и исчез.

Петраков не осуждал его – это раньше люди с дипломатическими паспортами стремились уделить внимание каждому, кто приехал из страны, именуемой красиво «Союзом нерушимым республик свободных», а сейчас, когда у дипломатов и деньги не те, и профессия потеряла прежнюю прелесть, посольские работники смотрят на своих соотечественников так, будто те собираются попросить у них взаймы несколько сот долларов, и стараются уходить от общения: не наше это, мол, дело.

Даже в тех случаях, когда люди приходят к ним с бедой и просят их защитить.

В Турцию, например, около тысячи девчонок были вывезены обманом – якобы для работы в варьете, на самом же деле они попали в низкопробные публичные дома. Девчонки, наши девчонки – брянские, тульские, донецкие, красноярские, астраханские – расцарапывали себе лица, чтобы выглядеть понепригляднее, пострашнее, но разве может девятнадцатилетняя девчонка выглядеть некрасиво? Вот и убегали они иногда прямо из постелей, от носатых ненасытных клиентов, оставляли в залог свои паспорта, но все было бесполезно. Как-то несколько девчонок добрались до нашего консульства в одном популярном курортном месте, но сотрудник, встретивший их, отвернул нос в сторону.

– Как попали сюда, так и выбирайтесь, – сказал он.

В конце концов одной из девчонок за неповиновение отрубили руку и она с отрубленной рукой выскочила на дорогу. Ей повезло – по дороге в это время шел автобус с нашими челноками, они и подобрали несчастную…

А дипломаты на это – тьфу! Они к насморку относятся серьезнее, чем к подобной жестокости со стороны граждан сопредельного государства.

Впрочем, дипломат дипломату рознь, дипломаты, как и грибы, бывают разные. И раньше тоже были разные.

– Командир, за чем задержка? – спросил Токарев, показал согнутый палец. – Что, время прогнулось?

– Время для нас у наших господ прогибается со сменой еды в желудке – каждые четыре часа. Выступаем ночью. А пока – акклиматизация. Расслабон продолжается.

Но расслабляться им было нельзя…

Днем в поместье оглушающе громко запели птицы. Было много крохотных, очень голосистых пичуг – казалось бы, откуда у маленького, величиной в половину спичечной коробки создания может быть такой громкий приятный голос, а он был; были и крупные птицы, но голоса у них, – вот ведь как, – были много слабее, чем у пичуг; откуда-то даже прилетел попугай – клювастый, с тугим зобом и немигающими красными глазами, прохрипел что-то невразумительное, злобное и исчез.

В поместье росло много стрельчатых пальм, дающих благословенную тень, солнце жарило так, что кожа могла запросто отслоиться от мышц, а мышцы от костей, – сквозь эти пальмы проходил воздух, но не проходило солнце, рядом росли финиковые пальмы, невысокие, молодые, хотя уже и начавшие давать урожай, но финики еще не поспели…

– Фиников полно и в Москве, – Токарев дал отмашку рукой в сторону пальм, – в любом виде: с косточками, без косточек, в коробках, в полиэтиленовых пакетах, в мешках россыпью – на все вкусы. Тьфу! Видал я эти финики…

Невдалеке виднелись горы – кудрявые, темные, кое-где выжженные случайным огнем. Горы, поросшие лесом, всегда вызывали у Петракова в сердце щемящее чувство, боль – точно такие же горы были недалеко и от местечка Миха Цхакая, где он служил в авиационной части, солнце же там малость послабее, не такое безжалостное, как здесь… Ныне это местечко называется по-другому. Как же оно называется? Из головы вылетело…

Петраков тогда собирался переезжать на новое место службы, заколупался с вещами, с мебелью и прочим скарбом, который оказался очень громоздким, с женою, которую здешний тропический климат, горячая сырость вообще разъели, будто коррозия, она сделалась злой, неуступчивой, да и в полку было полным полно работы, людей не хватало, приходилось все делать за себя и за «того парня», – в общем, на сборы времени никак не хватало и отец приехал к Петракову помочь.

Отец за последнее время совсем сдал, – произошло это очень быстро, – поседел, сгорбился, усох в теле, какая-то болезнь глодала его, но он никогда не говорил о ней, не жаловался; Петраков встретил его на «уазике» в аэропорту, привез домой.

Отцу понравилась квартира сына. Особенно понравилось то, что прямо под окном росли два лимонных дерева, густо обсыпанные яркими желтыми плодами.

– Надо же, и в магазин за лимонами не нужно ходить! – удивленно произнес он.

Отец, мудрый человек, прошедший две войны, а с ними все огни и воды, проживший жизнь, съевший каши столько, сколько не съел добрый десяток других людей, удивлялся очень простым вещам, которым здесь не удивлялись даже новорожденные.

– Это дикие лимоны, очень кислые, – сказал Петраков, – их тут почти не рвут. А мне они нравятся, если в чай кладешь, то сразу чувствуешь – это лимон.

– Такой кислый фрукт?

– Чистая кислота. Неразбавленная стопроцентная кислота. Но дух! Такого духа нет ни у одного культивированного лимона. Так что, батя, пользуйся, пока растут под окном.

Отец из-под руки оглядел горы, потом попросил у сына бинокль, осмотрел темнокудрые макушки и восхищенно поцокал языком:

– Там столько орехов! И все – грецкие?

– Разные попадаются. В том числе и грецкие.

Отец пробыл у Петракова ровно неделю: приехал в четверг, а в следующий четверг позвонил Петракову на объект – Петраков сдавал объекты, – голос у отца был слабый, дрожащий, незнакомый:

– Леша, мне плохо!

От объекта до дома было четыреста метров, Петраков, мастер спорта по легкой атлетике, добежал до квартиры едва ли не за минуту.

Отец с обострившимся лицом, с резко проступившими скулами и вытянутым подбородком лежал в комнате на тахте. Руки скрещены на груди, как у покойника, губы синие.

– Леша, я задыхаюсь, – только и произнес он.

Петраков кинулся к врачу, тот приволок в квартиру Петракова целый чемодан медикаментов, но нужных лекарств среди них не оказалось, да и одними лекарствами было не обойтись. Необходима была специальная аппаратура, чтобы поддержать жизнь в отце. Имелась она только в городе Поти, в тамошней больнице. Доктор помчался в Поти за аппаратурой, Петраков остался с отцом.

Отец улыбался Петракову как-то испуганно, зажато, словно бы прося прощения за то, что причинил такие неудобства, Петраков успокаивающе гладил его по руке, нашептывал что-то, поправлял на голове отца мокрые волосы, вглядывался в дорогое лицо и чувствовал, что пространство перед ним расплывается, лицо отца двоится, троится… Петраков вновь гладил пальцами его руку и нетерпеливо вскидывал голову, глядя на прикрученные к стенке часы: когда же вернется врач и привезет аппаратуру из Поти?

Сорок километров туда – по вполне добротному асфальту, – это полчаса, сорок километров обратно – также полчаса, десять минут на объяснение с тамошними врачами, обмен медицинскими любезностями в виде гарантийных бумаг, как это было всегда – кто же отдаст дорогую аппаратуру под честное слово, для этого обязательно требуется бумажка с подписью и лиловой печатью, – и полковой врач подполковник Сапрыкин будет здесь. Времени на это потребуется один час десять минут… Ну, десять минут можно еще добавить – на разные непредвиденные обстоятельства, – получится час двадцать… Сапрыкин вернулся через два часа тридцать пять минут – усталый, с серым лицом и горькими складками, застывшими у рта:

– Грузины аппаратуру не дали.

Петраков не поверил:

– К-как?

– Наотрез отказались дать.

– Почему?

– Мы – граждане другого государства.

– А… А… – Петраков почувствовал, что в глотке у него вспухло что-то твердое, рождающее боль и тоску одновременно, мышцы сжались – у него словно бы пропала речь: сделалось страшно за отца. – А устроить в больницу в Поти никак нельзя?

– Никак нельзя.

– Почему, товарищ подполковник?

– Все по той же причине – гражданин другого государства.

– Да-а? – тихо, неверяще, каким-то чужим, охрипшим, сплошь в дырках голосом спросил Петраков и в следующий миг удивился примитивности, болезненной глупости этого вопроса.

То, что происходило, не укладывалось в голове: всю жизнь были товарищами, сообща толкали паровоз в светлое будущее, одно бревно носили на коммунистических субботниках, и на тебе – соседи по бревну не хотят помочь умирающему человеку.

– А если заплатить, товарищ подполковник? А? Я все это… – Петраков обвел рукою вещи, находившиеся в квартире, – все это продам и заплачу. А?

В глазах подполковника он неожиданно увидел свинец и пустоту. Сапрыкин отрицательно покачал головой:

– Я им наш «уазик» отдавал – не согласились. Бывшие друзья стали, Петраков, врагами.

– Бывшие друзья стали врагами, – эхом повторил Петраков. – Неужели никакого выхода нет?

– Выход один – уповать на Бога. Вдруг пронесет?

Не пронесло. Отцу делалось все хуже и хуже – его бы на несколько часов, на сутки, на двое суток посадить на подпитывающую аппаратуру и усталый, надсеченный болезнями организм выровнялся бы, но этого не произошло: отец угас, будто свеча, у которой неожиданно начало трепетать и уменьшаться пламя, и умер на руках у Петракова.

В последнюю минуту открыл глаза, скосил взгляд в окно и прошептал едва слышно: «Какие же здесь восхитительные горы!», – потом перевел взгляд на сына, улыбнулся прощально и прошептал что-то еще, но что именно – не разобрать… Через несколько минут его не стало.

Домой Петраков вместо мебели, загруженной в контейнеры, вернулся с «грузом двести» – телом отца.

Вот что напомнили Петракову здешние горы…

Горы обладают способностью менять цвет – то они делаются фиолетовыми, яркими, как чернила, то изнутри начинают светиться желтым, и эта желтизна растекается, цветет диковинными цветками, которых становится все больше и больше, но потом наступает момент насыщения, он бывает коротким, происходит перелом и назойливая шаманья желтизна начинает угасать, через несколько минут горы обретают прежний свой цвет – зеленый, с притемью, горьковатый, рождающий в груди печаль и непонятную горечь. И не распознать, что это – предчувствие беды, усталость, внутренний протест – совершенно механическое сопротивление организма, не желающего акклиматизироваться, или же что-то еще… Кто знает.

В саду было полно и воробьев, но их голоса не были слышны в общем птичьем гаме, да и скромным чириканьем серых птичек может восхититься разве что таракан, не умеющий производить никаких звуков…

Время тянулось медленно. Даже говорливый Токарев, и тот увял, сделался скучным и малоподвижным. Сидеть без дела было противно, но и заняться было нечем.

Проценко отыскал в огромной, похожей на ипподром клумбе желтый, схожий с приплюснутым шариком, расшеперившийся цветок, сорвал его и задумчиво повертел в руках.

– Командир, в здешних краях этот цветок зовется «гуль руси», в переводе «русский цветок»… Не знаешь, почему?

Не только Петраков – этого не знал никто.

– Токарев, хоть бы ты развлек почтенную публику, – попросил Петраков, ему важно было, чтобы люди не закисали, не расслаблялись.

– Не могу. Голова болит.

– А ты через «не могу», а? Как в том анекдоте. К доктору приходит пациент и говорит: «Доктор, у меня то голова болит, то желудок». Доктор взял таблетку, разломил ее пополам и сказал: «Вот эта половинка – от головы, а эта – от желудка. Только смотри, не перепутай!»

– Понял, командир, – обычно язвительный, с подначкой взгляд Токарева сделался незнакомым, печальным. – Вот убьют меня и роль штатного болтуна придется занять кому-нибудь другому…

– Тьфу, тьфу, тьфу! Типун тебе на язык!

Поместье покинули в темный предрассветный час, когда мгла, съевшая все предметы в пространстве, да и само пространство тоже, еще не думала редеть, разжижаться.

До пыльной, вольно растекшейся по земле столицы государства, в котором они находились, было два с лишним часа езды – примерно сто двадцать километров, «клиентов» надлежало взять в столице и оттуда доставить к границе.

Подобрать их незамеченными в небольших городках не получалось, там все было как на ладони, просвечивалось насквозь, любой машине могли легко сесть на хвост. И так и этак пробовали прокручивать вариант маленького городка – дохлый номер, все было прозрачно и невыполнимо, поэтому решили остановиться на столице – расстояние хоть и побольше будет, но зато вероятность провала меньше. Петраков гнал джип по дороге, почти не оглядываясь – за день ничегонеделанья он изучил трассу по карте-укрупненке досконально, знал теперь каждый дорожный знак, каждый поворот, – хотелось ему сейчас одного: чтобы операция побыстрее закончилась и он очутился дома. У себя на кухне с сигаретою в руках, перед окном, из которого видны мокрые московские крыши, в тиши, когда раздается только один звук – скребетанье метлы, которой дворник чистит доверенный ему кусок московского пространства, да еще изредка сонно профырчит мотором ранний автомобиль. Есть что-то в Москве, в городах, расположенных в средней части России, притягательное, дорогое, теплое, рождающее в душе щемление, благодарную тоску, то самое, что потом обязательно снится на чужбине…

Собственно, ребята его также стремятся побыстрее завершить операцию и очутиться дома.

Хотя чего думать о завершении, когда операция еще не началась. Тьфу!

Неожиданно он увидел в тусклом свете фар длинную черную змею, извивающуюся на асфальте. Змея старалась подтянуть к себе хвост, убраться поскорее с этого страшного места, одолеть шоссе, но не могла – ее переехала предыдущая машина, повредила позвоночник.

Змеиный хвост гибким бичом взметнулся в воздух, хлопнулся на асфальт, снова взметнулся и хлопнул, Петракову стало жаль змею – красивая, в свете фар блестит, будто тело её вырезано из дорогого черного камня, – Петраков сделал легкое движение рулем, правая сторона джипа накренилась, колеса врезались в густую придорожную пыль, подняли ее высоким столбом, о боковые стекла громко хлестнуло твердое крошево, машина прошла мимо змеи, не зацепив ее, тяжелым снарядом вывалилась из пыльного охлеста и под колесами вновь гулко застучал асфальт.

– Однако, командир, – одобрительно произнес Токарев.

– Однако, – эхом отозвался Петраков, усмехнулся про себя, с такими мужиками, как Токарев, он сам скоро смехачом станет. – Ну, что, голова перестала болеть?

– Перестала, раз на дело вышли. Командир, загадку на засыпку хочешь? – Токарев откашлялся, выбил из глотки хрип. – О чем думают головы на гербе России?

– Правая, что за нее в Госдуме проголосует левая, а левая, что проголосует правая.

– Правильный ответ, командир, – Токарев похлопал в ладони, даже более правильный, чем я думал.

– А какой ответ был у тебя?

– Почти такой же. Правая голова думает, что за нее думает левая, а левая – что правая. При всем том обе головы довольно активно размышляют, как бы побольше наворовать. Даже лапы, и те шевелятся, когтями щелкают, живут сами по себе, но желание имеют такое же: как бы ухватить кусок пожирнее.

Трасса оказалась, не в пример прошлой ночи, оживленной – на дорогу все время выскакивали разные зверьки, поблескивали глазами, шарахались в сторону, либо устремлялись под колеса машины, из черноты на джип валились крупные, резво дергающие ногами кузнечики, схожие с саранчой, огромные ночные бабочки, вымахивали даже летучие мыши, но, совершив некий кудрявый кульбит – движения по рисунку своему были именно кудрявыми, округлыми, очень ловкими, – вновь исчезали в темноте.

Первый секретарь посольства шел на своей «субару» впереди, шел с хорошей скоростью – не менее ста тридцати километров в час. Петраков не отставал от него, держался, будто привязанный.

Рассвет нынешний, в отличие от вчерашнего дня, не показался Петракову затяжным – если вчера он постепенно набухал, светлел в ночи, будто квашня, в которую не доложили дрожжей – слишком малой оказалась порция для огромной посудины, просачивался, разжижая пространство, по малой толике, то сейчас «пучащего снадобья», как величал дрожжевую закваску Токарев, было в самый раз, – не успели докатить до столицы, как сделалось светло.

Крик птиц, населявших придорожные рощи, был так силен, что проникал даже в кабину грохочущего джипа.

Петраков глянул на свою старенькую, основательно потертую «сейку»: операция должна была начаться через полтора часа.

Именно через полтора часа несостоявшиеся разведчики должны будут покинуть территорию посольства. Пока они сидят там, за высокими стенами, под прикрытием российского флага, их никто не может тронуть – не имеет права даже подлезть под флаг, но как только выберутся – сразу становятся будто голенькие на снегу – со всех сторон видны, всяким ветрам подвластны, уязвимы, как никто. Если местные власти решат взять их у посольских ворот, за порогом, то возьмут, и никто этому не помешает, не способен будет помешать: не станет же посол своим пиджаком прикрывать провалившихся козлов.

Да и не по его ведомству они проходят, а – какой-нибудь частной фирмы, АО с длинным полуазиатским-полуевропейским названием или ИЧП с уставным капиталом, заявленным в тугриках…

Но как бы там ни было, карьера их на этом будет завершена. Засветились они мертво – тут уже ни папа – член ельцинского правительства, ни мама – приятельница госпожи Дьяченко, ни толстый, разлезающийся от банкнот кошелек не помогут, проколовшийся папин любимчик мигом попадает в международный шпионский каталог, а оттуда он уже никогда, ни по какому блату не выкарабкается.

Кем будут работать эти люди дома, в России – неважно, Петракову знать это вообще не хотелось, главное – вытащить их отсюда невредимыми, иначе не видать очередных звездочек на погонах – это в лучшем случае, а в худшем – сдерут те, что есть.

Петраков крутил руль джипа, стараясь идти за Сидоровым след в след и внутренне досадовал на то, что не перевелись еще полоротые сынки, как и не перевелись брыластые папы, готовые посылать на смерть кого угодно, но сами до крика, до беспамятства боящиеся пустоглазой: очень любит этот народ загребать жар чужими руками. Досада всегда рождает холод, и вот холод уже начал тихо растекаться по грудной клетке – он будто бы выполз из некой неосторожно проткнутой резиновой емкости и заставил нехорошо сжаться сердце, родил в голове недобрые мысли – Петраков, беззвучно выругавшись, поспешно изгнал из себя и холод, и странную неуверенность, которая вообще не должна появляться у людей его профессии, как не должны появляться и сомнения.

Желваки у него на щеках подпрыгнули, опустились и замерли – два железных мускулистых комка, туго обтянутых кожей…

Город не производил впечатление столицы – скорее был похож на большую, беспорядочно разбросанную деревню, совершенно не спланированную – ни архитекторы, ни местные власти, которым по долгу службы положено надзирать за всяким строительством, к этому не то чтобы руки, даже ноги не приложили, дома бессистемно расползлись по пространству, какой куда, но местные жители в своих переулках-закоулках разбирались прекрасно, они привыкли к ним. Дома были низкие, выжаренные лютым летним солнцем, – жара здесь летом достигает шестидесяти градусов, – одинакового серо-желткового цвета, словно тухлятина, присыпанная пылью, стены повторяли друг друга, будто их сработали на одном заводе, а вот крыши были разными, с богатым разбросом – черепичные и цинковые, железные, склепанные из раскроенных блестящих банок, в которых перевозят машинное масло и собранные из старых кусков шифера, щели в которых запечатаны глиной, залиты варом, из темных неровных досок и кусков дешевой жести, на поверхности которой, если ее не покрасить, на второй же день начинают проступать пятна разрушительной ржави.

Запутанность улиц могла сбить с толку кого угодно, в том числе Петракова, но она с таким же успехом могла сбить с толку и тех людей, которые будут его преследовать.

Каждый дом имел свой небольшой дворик, в котором и протекала жизнь обитателей, во дворе обязательно стояла газовая печка, в землю – едва ли не на московский манер, – был врыт стол, а вокруг него стояли четыре скамейки, они также были врыты в землю – будто для тесной компании, любящей постучать костяшками домино, еще во дворах зеленели деревья, на улицах же, на обочинах узких глиняных тротуаров, в которые были врезаны водопроводные люки, деревьев почти не было.

Токарев засек это и, не удержавшись, крякнул:

– Однако!

Зато было много красивых мечетей, с высокими стройными минаретами, устремляющимися в небо, – правда, Петракову минареты эти здорово напоминали гигантские противотанковые гранатометы с вставленными в них зарядами, но это ничего не значило, взведенные на пуск гранатометы эти никогда не сработают. На головках минаретов были установлены динамики и оглушали правоверных магнитофонными молитвами, муллы старались перекричать друг друга, иногда это им удавалось, и тогда на улицах вспыхивали конфликты.

Мечети хоть как-то украшали однообразное серо-желтое пространство, возвышались над городом, словно охранные вышки, каждая вышка стерегла свою площадь; были возведены мечети часто, через каждые триста метров в небо вздымался новый минарет, и хотя все они были одинаково стройны, похожих построек не было. Токарев фыркнул:

– Вот правители минаретные! Вместо того, чтобы нашлепать для своих граждан дешевые дома, они понаставили дорогих столбов для громкоговорителей. Будто в Великую Отечественную войну. У нас тогда для радиорупоров специальные столбы врывали в землю.

– Ну, во-первых, не врывали и ничего специально не возводили – обходились тем, что имелось: репродукторы ставили на обычные электрические столбы, а во-вторых, не оскорбляй чужую веру – не называй минареты столбами.

– Прошу прощения, шеф, – Токарев, ерничая, приложил к виску ладонь.

Странными среди глиняных заборов выглядели магазинчики с современными электрическими вывесками, с игрой огней и сверком яркого неона, будто бы огни эти принеслись сюда, в эти пыльные корявые проулки из другого мира и вызывали своей веселой игрой ощущение неверия.

Петраков прикинул: по этим улочкам скорость более шестидесяти километров в час не разовьешь. Иначе выломаешь угол у какого-нибудь дувала, либо того хуже – у жилого помещения. А это, пардон, – штука нежелательная. Дело в таком разе придется иметь не только с властями, а и с мирным населением. Оно же, как известно, – непредсказуемо.

Он медленно проехался по улочкам, где должен был перехватить «клиентов» и уйти с ними к границе, словно бы старался запомнить тут каждую ломину в твердой, как чугун земле, каждую ямку, которая может вырубить шаровую опору и машина останется без колес, сделал для себя несколько отметок – этаких реперных точек; отметил угловой киоск с выставленной под стекло пестрорядью журналов, украшенных портретом местного правителя – молодого, щекастого, очень уверенного в себе господина, прикрывшего взгляд наглых глаз затененными очками, на следующем повороте засек мебельный магазин – это была очень удобная точка для совершения «ченча», хозяин выставил мебель едва ли не на середине улицы, он совершенно не боялся пыли, цепко впивающейся в ткань, под прикрытием этой мебели можно было сделать хороший рывок, кривая узкая улочка дальше расширялась, будто горшок и плавно уходила в сторону; следующий угол облюбовал хозяин кафе с длинным названием, похожим на усложненное китайское, что-то вроде «Белого тигра, выслеживающего в лунном свете встревоженную лань», тут столики были вынесены не только на улицу, также достигая середины ее, столики стояли на противоположной стороне улицы, на тротуаре, на них неряшливыми, грубо растекающимися в разные стороны горками высились пепельницы, слепленные из глины и такие же глиняные бунгало с дымовыми трубами и кривыми прорезями окошек, изнутри, из теснин бунгало проглядывали алюминиевые чашечки плоских свечек.

Улочка здесь разделялась на три рукава, если двигаться прямо, то удобных зацепок не было никаких, слева и справа тянулись низкие глиняные заборы-дувалы с редкими перекошенными калитками, если сделать поворот налево, то с одной стороны улицы шла глухая, довольно удобная для «ченча» стена, с другой была натянута полугнилая сеточка, ненадежно перекрывающая помидорные грядки, третья улочка-рукав ничего интересного из себя не представляла.

Все-таки второй рукав, средний, был наиболее удобный, его можно было использовать в случае разных осложнений, это Петраков отметил специально; в конце «перспективного» рукава, на углу, находился «минимаркет» – иначе говоря, обычная лавка, где можно было купить мыло, минеральную воду, десяток куриных яиц и пару банок консервов.

Вход в «минимаркет» украшали несколько рекламных стендов с портретами молодого правителя страны и большими фотографиями мусульманских святынь, до ближайшей из которых было семнадцать километров.

Петраков проехался по улочкам, промерил их, что называется, колесами, затем исследовал еще несколько мест и забраковал их – первый квадрат, с которого начиналось нынешнее исследование, был самым подходящим для того, чтобы сменить «клиентов» на своих людей, на Семеркина и Токарева, «клиентов» же одним броском убрать из квадрата действий, а погоню отправить по ложному следу, за подставными лицами – майором Семеркиным и старшим лейтенантом Токаревым.

По рации Петраков связался с первым секретарем посольства и несколькими фразами, с цифирью и формулами из «высшей математики» которые не сможет понять никто, кроме посвященных лиц, изложил план.

Сидоров отреагировал сухо:

– Мне это знать совсем не обязательно. Это ваши дела, ваша технология… все – ваше.

– Как «клиенты»? – спросил Петраков.

– Выехали.

Теперь оставалось только рассчитать операцию по времени.

– У кота на хвосте, конечно, завязан бантик? – спросил Петраков с невольно родившимся смешком.

– Есть такой.

– Завязан крепко?

– «Комси комса», как говорят французы. Ни то, ни се.

Рации – без опознавательных позывных, настроенные на одну волну, имелись не только у Петракова и первого секретаря посольства, они были у всех – и у «клиентов», и у Семеркина с Токаревым… Засечь рации было трудно – они работали на той волне, что не использовались местными службами, да и аппаратуры такой у здешних тонтон-макутов не было, сеансы работы были краткими, без специальных приборов запеленговать такой разговор, что произошел у Петракова с Сидоровым – все равно, что отыскать иголку в стоге сена. Наткнуться можно только случайно.

А вообще аппаратура связи как таковая достигла ныне уровня фантастики. Крохотные радиостанции, вмещающиеся в кармане, действуют, например, на расстоянии пять тысяч километров, передача текста происходит в одно дыхание, в секунду, в полсекунды, в несколько долей секунды – фьють, и текст ушел куда надо, – в центр, в Москву, к Петровичу, текст этот, заранее заготовленный, выстреливается в эфир одним нажатием кнопки. Но, несмотря на краткость самой передачи, на стремительность мига, радиостанции НАТО передачи все равно пеленгуют. На это нужно всего лишь три секунды.

И тогда начинается игра в «кошки-мышки»: кто кого? Главное – уехать от места выброса передачи как можно дальше.

Впрочем, этого Петраков сейчас совершенно не боялся; страна, в которую они вошли через приотворенное в границе окно, не числилось в списках НАТО. А коротковолновые разговоры его с первым секретарем посольства и группой никто не засечет. Даже лучшие специалисты НАТО. Воздуха в заднице на это не хватит.

Сидоров оказался человеком серьезным – агентура у него была прекрасная, – а может, деньги хорошие были выделены на проведение операции из государственного кармана, – он и информацией нужной снабдил командира спасательной группы, и подстраховку организовал, и две машины в помощь приобрел – помидорная машиненка-грузовичок оказалась как нельзя кстати, ее Петраков включил в операцию, а Мустафа Али достал фальшивые номера и, чтобы машина не засветилась, на всякий случай спилил опознавательную цифирь двигателя и рамы. За руль помидорного авто Петраков решил посадить Проценко, Муса добавил в кузов еще три ящика помидоров – загрузка получилась полная. Если шибануть по помидорам автоматной очередью, всем мало не покажется – страшновато-красной помидорной крови будет пролита целая река.

За рулем второй – прикрывающей машины находился агент из местных – толстяк с видом страдающего от собственного ожирения простачка. Ужасающей раскосостью глаз толстяк мог соперничать только с кривляющимся Проценко. Имя у толстяка было редкое для здешних краев, с грузинским налетом – Реваз.

Вмешиваться в дело Реваз не имел права – разве что только в провальной ситуации, терять такого агента, глубоко внедренного в среду, с собственным делом, приносящим хороший доход, Сидорову было нельзя.

В восемь тридцать утра на рации у Петракова заполыхал резковато-красный огонек. Это означало начало операции и майор тут же подал команду своим:

– Счет пошел!

Время не замедлило скрутиться в тугой жгут.

А счет пошел жесткий. Пока на доли – в десять секунд каждая, – но потом доли эти уменьшатся. Петраков умел контролировать время, считать, будто бухгалтер, каждый миг и каждый чох брать в клещи. Впустую не должен был пропадать ни один вздох.

Проценко уселся за руль помидорной машиненки, кивнул прощально командиру – судьбы их с этого мгновения разделялись, у них вообще были разные судьбы, у офицеров группы Петракова, у каждого своя. Проценко сложил два пальца в колечко – общепринятый знак «о’кей», показывая, что все у него хорошо, Петраков подал ему сигнал: «Начинай движение!»

Проценко несколько раз надавил вхолостую на педаль газа – надо, чтобы двигатель пропукался, выбил из выхлопной трубы пробки, прокалился на холостом ходу, и у Петракова неожиданно остро и слезно сжало сердце. Ему показалось… нет, он почувствовал, что этого шумного добродушного человека он никогда больше не увидит; Петраков неверяще помотал головой. Изменить что-либо, поправить он уже не мог: у «спасательных» операций – свои законы, Петраков помял пальцами горло, грузовичок тряхнул несколько раз задом, будто ишак перед дальней дорогой, помидорные ящики, накрытые сетчатым пологом, сыто громыхнули, и машиненка покинула проулок, в котором они находились.

Майор вздохнул, уселся поудобнее за рулем джипа, поерзал, словно бы примерялся к продавленной кожаной подушке. Семеркин занял место сзади, Токарев спереди и Петраков сам себе скомандовал:

– Поехали!

Вид у Токарева был собранный, будто у солдата перед атакой, брови собрались углом, но Токарев не был бы Токаревым, если бы промолчал.

– Похоже, братва, в жизни нам ничего не светит, кроме отключения электричества.

Петраков покосился на него, но ничего не сказал.

Он лихо обогнул глиняный выступ, вылезший едва ли не на середину улицы, догнал помидорный грузовичок, подождал, когда Проценко свернет влево, положил перед собою на землисто-рыжую, с въевшейся вековой пылью панель рацию, будто пульт управления, похвалил Проценко:

– Молодец! – Запоздало вдогонку перекрестил его: – С Богом!

Хороший шофер – не тот, который может лихо крутить баранку, а тот, что умеет правильно тормозить. Точнее – вообще ездить без тормозов – сбрасывать ход переключением скоростей, гасить обороты колес двигателем. Проценко был хорошим водителем, хотя похвалы на этот счет не принимал.

– Какой я водитель? – говорил он, пожимая плечами, – так, водила.

Проулок, по которому сейчас двигался Петраков, был узким, гулким, с канавами, словно бы тут никогда не ездили автомобили, а ходили только козы, глухим, одна глиняная стена смыкалась с другой и только редкие калитки свидетельствовали о том, что это длинное заграждение – не тюремное.

Глаза автоматически цеплялись за всякую мелочь, появляющуюся в поле зрения – то на секунду прилипали к полусмятой банке из-под «пепси», которая вполне могла оказаться неким опознавательным знаком, то задевали за рогатую ветку, воткнутую в стык двух заборов – ветка тоже вполне могла играть роль опознавательного знака – в духе местных традиций, то Петраков видел прильнувшего к калиточной щели человека – только что засек такого героя, различил даже плоское лицо и перетянутый черной тканью один глаз, то в поле зрения попадала горка небольших деревянных ящиков, в каких тут перевозят клубнику (аккуратно сложены в глухой теснине – одним ударом ноги по этой горке можно запросто перекрыть дорогу автомобилю, гвозди, что непременно вылезут из деревянных планок, легко доделают дело, оставят автомобиль без колес), – все это нужно было засекать, что-то оставлять в памяти, а что-то тут же отбрасывать, безжалостно вырезать из «пленки» – это не понадобится никогда…

В панель, джипа прямо перед глазами, были вмонтированы часы, удобно следить за временем, – а Петракову было важно вести счет и минутам, и секундам, – циферблат был большой, стрелки – крупные, яркие. Петраков невольно поймал себя на мысли, что такие вот попадания в цель, приятные детали производят успокаивающее действие, пропадает неприятная натянутость – она способна превратить душу и все, что находится рядом с ней, в металл, исчезает тяжесть, натекшая в затылок… Петраков невольно поморщился: прочь, прочь, прочь все, что способно усыпить, умиротворить его. Всякое успокоение сейчас губительно.

Он втянул сквозь зубы воздух, выбил его, одним ударом, будто в боксе, покосился на соседа – как там старший лейтенант Токарев?

Старший лейтенант Токарев был спокоен. А уж опытный Семеркин, прошедший не только огни, воды и медные трубы, но и кое-что еще, был тем более спокоен. Петраков перевел взгляд на часы и взялся за рацию. Все шло как надо.

Хотя он понимал, что всякие посторонние мысли во время операции надо гнать из себя, мысль об отце изгнать не смог – наверное, потому, что у отца сегодня была годовщина со дня рождения. Отец неожиданно возник перед ним и растворился в толпе людей, идущих навстречу, Петракову показалось, что он увидел дорогое лицо в толчее, возникшей около маленького базарчика, раскинутого прямо на улице, в неудобном месте…

Мать Петракова перед тем, как родить сына, переболела крупозным воспалением легких, здорово ослабела, поэтому Алексей появился на свет полным заморышем, задыхающимся до сини и когда у него случился приступ, и он начал задыхаться, отец один понял, в чем дело, сунул ему в рот пальцы и раздвинул слабые челюсти как можно шире, дал Лешке дохнуть немного воздуха. Потому Петраков и уцелел.

Когда он был маленьким, то еще раз сильно заболел – у него оказались очень слабые легкие, что было совершенно немудрено, мать, чуть что, также начинала маяться легкими, это у них было наследственное, – и опять отец спас его…

Тоненько пикнула рация, которую Петраков продолжал держать в руке. На маленькой исцарапанной панели рации зажегся рубиновый огонек. Петраков перевел взгляд на часы. Сверчковый писк рации означал, что машина с «клиентами» миновала реперную точку «А». Операция шла нормально.

– Что новенького, шеф? – поинтересовался Токарев.

– Сейчас такой момент… Самая лучшая новость – это отсутствие всяких новостей.

– Правильно. Хорошо, когда нет кровавой отрыжки.

Проскочили еще один маленький базар, возникший на обочине кривой улочки, серпом всадившейся в замусоренную площадь, украшенную памятником местному халифу, люди испуганно прянули от машины в сторону, – стихийные базары эти никто никогда не сумеет обозначить ни на одной карте, это так же невозможно, как превращать проволоку в воду, а из глины выжимать подсолнечное масло, базарчики эти – великая помеха… Хорошо, когда помехи обращаются во благо… А если их нельзя обратить во благо? Что тогда делать?

Петраков вновь скосил глаза на Токарева, похвалил запоздало:

– А костюмчик этот, шпионский, тебе очень даже идет.

Первый секретарь посольства выдал Семеркину с Токаревым такие же костюмы, в которые сейчас были одеты «клиенты», такие же рубашки и примерно такие же галстуки – почти такие же, точных копий найти не удалось.

– По мне лучше бы драная пятнистая куртка, командир, – произнес Токарев твердым, неожиданно напрягшимся голосом, – ничего лучше просторной пятнистой куртки человечество изобрести не смогло.

Он был прав, старший лейтенант Токарев, модные пиджачки с галстуками – чуждая для группы Петракова одежда. Охо-хо, как бы это переодевание не закончилось бедой.

– И тебе, Витя, костюмец идет, – сказал Петраков Семеркину, – сидит, будто влитый.

– Я стараюсь, – сдержанно ответил Семеркин.

Захотелось пить. Петраков облизнул губы. Губы были сухими, заусенчатыми, язык – жестким.

Ближе к центру дома словно бы подросли немного – сделались выше, на зданиях появились балкончики, на манер ласточкиных гнезд прилепленные прямо к стенам и подпертые снизу косыми деревянными опорами. Мечетей стало больше.

Промелькнул еще один базарчик, более оживленный, чем предыдущие, на нем почему-то было много людей, очень похожих на грузин, в широких кепках-аэродромах. Может, из-за того, что аэродромы были объемными, и казалось, что их здесь много?

– Командир, знаешь, почему на Кавказе люди носят большие кепки? – спросил Токарев.

– Знаю. Чтобы на пупок падала тень. Иначе воспалиться может – плохо тогда будет.

– Ответ правильный.

Под колесо джипа прыгнула всклокоченная курица со сбитой набок головой – видать, выскочила из кастрюли с супом. Петраков не успел затормозить, слишком уж внезапным был бросок курицы, сморщился – показалось, что под правой шиной с противным хлюпаньем расползлось что-то мягкое, податливое – каюк курице, и неведомо, какому хозяину за нее платить, – но кривоголовая хохлатка оказалась гораздо сообразительнее, чем полагал Петраков, она вжалась в пыль, в дорогу, сама стала дорогой, пережила несколько страшных мгновений, пока над ней грохотала страшная машина, а на землю сыпались капельки горячего черного масла, и лишь когда снова обозначилось солнце, поднялась, – сделала это с неожиданным достоинством, неспешно, Петраков засек это в зеркале заднего вида, покачал головой удивленно.

– Чумная курица. То ли фазана из себя изображает, то ли цесарку.

Снова глянул на часы. До стыковки оставалось четыре минуты. Стыковки эти рассчитываются с точностью до мгновений, до десятых долей секунды. У настоящих агентов – не у пентюхов типа полоротых «клиентов», а у высоких профессионалов, которые работают в одной из самых тонких силовых структур России, – стыковки вообще проходят под компьютерным контролем.

Пример – стыковка на ходу с местным агентом-внедренцем, которую намечено провести ранним утром в пятидесяти километрах от города на выступе шоссе, с которого, как с некого боевого плацдарма все видно: и то, что творится впереди, и то, что происходит сзади… А позади, в километре от места стыковки в главное шоссе вливается шоссе второстепенное, побочное.

Резидент едет, скажем, по главному шоссе, а внедренец по побочному, отправная точка движения резидента – город, а внедренца – поселок, резидента от места стыковки отделяет пятьдесят километров, а внедренца – тридцать пять и так далее. Все нужно рассчитать так точно, чтобы стыковка, которая должна занять не более пяти секунд, произошла именно на том выступе шоссе, что был намечен.

Внешне все происходит очень просто и незаметно: короткое время машины идут рядом, из одного окна в другое перебрасывается пакет с информацией и на очередной развилке, которая начинается через двести метров, одна машина уходит на одно шоссе, вторая – на другое.

Конечно, Петраков не специалист по подобным стыковкам, но он мастер по другим «прибамбасам» – также умеет делать то, чего не умеют другие.

Вновь пикнула рация, подмигнула предостерегающе ярким красным глазом. Майор глянул на часы – операция проходила четко по расписанию. Автомобиль «клиентов» миновал точку «Б». Петраков тоже миновал точку «Б» – только свою собственную, намеченную на его карте. И Проценко также прошел точку «Б», чтобы в нужную минуту очутиться между машиной «клиентов» и автомобилями преследования, задержать погоню.

До стыковки оставалось совсем немного времени. Теперь под колеса влетела кошка – драная, с клочьями шерсти, на ходу отслаивающимися от тощего тела, с огромными глазами, похожими на два светящихся изумруда, Петраков чертыхнулся – не любил кошек, особенно тех, что в неурочные минуты пытаются пересечь дорогу, кроме неприятностей, от них ничего не жди, – трижды сплюнул через левое плечо: верная гарантия, что беда пройдет мимо. Токарев тоже сплюнул.

Вновь раздалось знакомое пиканье – рация сработала опять. Запоздало полыхнул горячечным красным светом сигнальный огонек, будто зажегся чей-то таинственный зрак – зажегся зрак и потух. «Клиенты» прошли точку «В». Все развивалось по плану. Можно было, конечно, выйти на связь, но Петраков решил этого не делать: при всей «невидимости», незасекаемости рации все может случиться – и на старуху выпадает проруха, и на голову с крыши может свалиться кирпич, – от старухиной прорухи, как от тюрьмы с сумою, зарекаться не следует.

Солнце поднялось уже высоко, оно стремительно, будто по канату, взлетело вверх, тени сделались короткими, совсем короткими, бледными, потом укоротились еще больше, скоро их, похоже, не станет совсем. Петраков вновь глянул на часы – до стыковки оставалось всего ничего…

Воздух словно бы наполнился сталью, сделался упругим, горячим, начал звенеть, будто гудящая струна, во рту стало сухо, горько. Майор на скорости проскочил в узкий проулок, выводящий на соседнюю улицу – этот проход он засек на карте, – и остановился в конце его: тут было самое удобное место для проверки, есть хвост или нет его, если есть, то он обязательно нырнет следом в этот тесный, пахнущий мочой и ослиным пометом проход.

Хвоста не было.

– Ты чего, командир? – запоздало встревожился Токарев.

– Ничего. Готовность – ноль!

– Есть готовность – ноль!

«Готовность – ноль» – это «человек в драке» (есть такое понятие), это высшая степень собранности, когда в человеке напрягается, кажется все до последней жилки, до последней мышцы и волоска, все внутри кипит и все нацелено на одно – на победу. Чтобы все прошло как надо…

«Клиентов» пасли две машины – одна держалась близко, словно бы зубами вцепилась в преследуемый автомобиль, не отставала от зеленого «рено» ни на сантиметр, держала расстояние метров пять, не больше – ровно столько, чтобы не врезаться в зад «клиентам» при торможении, вторая старалась просто не выпускать «рено» из виду – находилась на подхвате.

За рулем сидел Городецкий, однофамилец известного поэта начала двадцатых годов, имевшего отношение то ли к «серебряному веку», то ли к клюевщине. Сам Городецкий этого не знал, одно время он всем сообщал, что поэт – его родной дед, но Сергей Городецкий его дедом не был, да и что, собственно, поэт Городецкий в сравнении с его папой – знаменитостью куда большей, чем строчкогон, живший сто лет назад, и Игорь Городецкий о поэте перестал вспоминать.

Его напарник по фамилии Фалеев обеспокоенно поглядывал назад.

– Ну что, Артур, плотно сидят на хвосте?

– Так плотно, что даже тормозить нельзя – они снесут нам половину автомобиля.

– Козлы! – выругался Городецкий. – Но ничего, пройдет еще немного времени и они мордой вляпаются в крепкий кулак – будут иметь дело с зубастыми парнями.

Фалеев сжал зубы.

Дважды подала голос рация, лежавшая на панели, Городецкий меленько покивал, давая понять, что услышал ее, объехал длинную повозку со снопами гороха, нагруженными так, что снопы неряшливо свешивались с повозки, волоклись по земле, в повозку был впряжен вислогубый, с тяжелой мордой ишак, хозяин ишака – бородатый абрек в длинной рубахе, в каких обычно ходят жители пустынь, вздернул над собою кнут, грозя автомобилю.

– Рацию заберем с собою? – спросил Фалеев.

– Нет. Надо оставить ее людям, которые займут наши места в этой машине.

Завалились они на простом – очень дешево и очень удачно купили человека, который согласился поставлять информацию.

Первая встреча прошла нормально, информацию они получили нужную – о нефтяных интересах нескольких великих держав в этом районе, которые совпадали и с политическими и с военными интересами, информация эта была такой же государственной тайной, как и количество танков в той или иной армии. Вторая передача также прошла удачно, а вот после третьей «клиенты» поняли, что попали под очень плотный колпак: человек тот оказался полковником местной контрразведки.

Городецкий – старший в группе, – засуетился, сообщил о своем печальном открытии в посольство, но что могло сделать посольство? Только посочувствовать ему. Погорельцами занялся Сидоров – первый секретарь, имевший дипломатическую неприкосновенность и паспорт с вожделенной зеленой обложкой – мечту каждого банкира; именно благодаря Сидорову здесь появилась группа спасателей – «зубастых парней», как выразился Городецкий. Городецкий знал, он получил точную информацию от отца, что эти парни могут сделать то, чего не сделают другие. И надеялся на помощь этих людей…

Ну, а бизнес, который он совмещал с добычей разных нужных для демократической родины секретов, придется свернуть. Впрочем, ничего страшного – он теперь такую бизнес-контору откроет в Москве – все ахнут.

– Ну что, Артур, признавайся, есть напряг в жилах и мышцах? – Городецкий ухватил напарника за ухо, тряхнул.

– Есть немного, – не стал скрывать тот.

– Ничего, скоро это пройдет.

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается.

Петраков сработал точно – сделал круг и прибыл к месту стыковки за четыре минуты до появления «клиентов», единственное, что омрачило прибытие – на повороте он чуть не снес слишком далеко вынесенный столик кафе, украшенный глиняным светильником, в котором, несмотря на яркий свет солнца и жару, горела свеча – видать, таков был народный обычай. Петраков левым бортом проехал по стене, но не дал столику закувыркаться. Сделал это изящно – гибкий, прозрачно красный огонек свечи даже не погас.

Повернув, прижал машину к глиняной стене, вздохнул затяжно, словно бы хотел прочистить горло перед прощальной речью, придавил ладонью рот, гася вздох, глянул ободряюще на Токарева, выставил перед собою твердую ладонь, пальцами вверх:

– Ну!

Тот хлопнул своей ладонью по ладони командира, улыбнулся – улыбка не была похожа на обычную токаревскую улыбку, он хотел улыбнуться раскованно, во всю ширь, в тридцать два зуба, а получилось зажато, печально:

– Пионер – всем ребятам пример.

Петраков повернулся в Семеркину:

– Ну!

Тот также хлопнул ладонью по руке командира. Сделал это молча.

– На старт! – скомандовал Петраков.

Семеркин и Токарев готовно приоткрыли двери…

«Клиенты» перед кафе дали немного газа, проворная машина взревела, застреляла двигателем. Городецкий был менее аккуратен, чем Петраков, снес-таки столик, тот кувыркнулся в сторону, глиняный светильник разлетелся на части, из рассыпавшегося нутра выпорхнула горящая свечка, но не погасла, так и застыла на ребре с горящим пламенем.

Из бокового проулка похожего на лаз, узкого, угрюмо-темного, с чиханием и ревом вывалился пикап с открытым кузовом, в котором стояло два десятка ящиков с помидорами. Помятый пикап этот возник так внезапно, что машина преследования не успела даже затормозить, водитель, уходя от столкновения с пикапом, крутанул руль вправо, задел второй столик – тот только ножками взбрыкнул, на землю полетел еще один светильник, водитель резко вывернул руль влево и ткнулся бампером в бампер помидорной машиненки. От удара лопнул край сетки и на дорогу с грохотом, будто это были гранаты, хлопнулась пара ящиков с крупными глянцево-бурыми плодами.

– Куда лезешь, скотина? – проревел водитель машины преследования, заработал рулем, чертыхаясь нещадно и плюясь слюной в окно, попытался обойти помидорный грузовичок, но куда там – водитель пикапа выскочил из кабины, замахал огорченно руками, затем вновь забрался за руль и зачем-то дал задний ход – видать, здорово растерялся дехканин. Водитель машины преследования зарычал еще громче:

– Скотина! Сейчас я пристрелю этого гада!

Его напарник чуть скривил спокойное жесткое лицо:

– Тихо, Мохаммед, не горячись. Достанешь пистолет – и попадешь под перо какого-нибудь жалкого писаки, который постарается тебя размять, как козявку каблуком, а потом – выставить на разборку в парламент.

– Осел рогатый, дерьмо засохшее! – продолжая яриться, водитель машины преследования попробовал обойти помидорный грузовичок справа, сдвинул капотом несколько столов, размял ящик с помидорами – во все стороны потекла бурая, схожая с кровью страшная жижа. Попытка не удалась – машина вновь застряла.

Проценко сработал блестяще – задержал машину преследования на целых четыре минуты, «клиенты» за это время благополучно произвели «ченч» – перепрыгнули в машину майора Петракова, а Токарев с Семеркиным заняли их места в зеленом «рено».

Махнув рукой прощально, Петраков дал газ – взбив колесами столб пыли, резво рванулся вперед, нырнул в боковой проулок, взял его, будто гонщик, на одном «выхлопе» – в броске, с ревом, на бешеной скорости, потом сделал поворот направо, метнулся влево – он в эти напряженные секунды слился с машиной, стал частью ее, этаким одушевленным металлом, для него сейчас все, практически все перестало существовать, даже «клиенты», были только дорога и машина.

Из проулка он свернул направо, в такой же темный и длинный проулок, потом влево, затем снова вправо – шел зигзагами, плутал по-заячьи, запутывал следы.

«Клиенты» напряженно вжали головы в плечи, молча поблескивали глазами, лишь Фалеев после одного из автомобильных бросков майора не выдержал, произнес восхищенно:

– Класс!

Водить так лихо машину Фалеев не умел. Впрочем, ему и не надо было уметь: с раннего детства его возили – то на папиной служебной машине, то на маминой – к мамаше тоже были прикреплены колеса и персональный шофер в режиме полуторасменки, у отца водителей было двое и оба – круглосуточные, на работе Фалеева тоже возили, поэтому за руль он садился от случая к случаю.

Городецкий, тот любил машины, даже более – обожал их, не упускал возможности «порулить», но и у Городецкого не было такого умения, такой хватки, которой обладал Петраков.

А Петраков вел машину почти вслепую, по памяти, по зацепкам, которые прошел, отрабатывая маршрут, он стремился как можно быстрее достичь окраины города, выйти на трассу, которая привела его в эту чужую недоброжелательную столицу, когда Городецкий попробовал подсказать ему, куда лучше свернуть, Петраков протестующе мотнул головой – нарушить хотя бы в мелочах ту схему, которая прочно сидела у него в голове – значило поломать все, поэтому майор к любому отклонению от схемы относился отрицательно. Городецкий подобрал губы и вдавился крестцом в сидение.

– А ведь оторвались, Игорь, – неверяще проговорил Фалеев, – ей Богу, оторвались… Сзади никого нет! – Фалеев не выдержал, хлопнул ладонью о ладонь, потер ими азартно, будто игрок, севший за карточный стол с пятым козырем в кармане. – Ушли!

– Так оно и должно быть, Артур, – баском, из которого еще не истаяло возбуждение, произнес Городецкий, – иначе бы мой отец оторвал командующему пограничными войсками пейсы.

Петраков поморщился: неприятно было слышать такое, дернул уголком рта, гася в себе недоброе чувство – в другом разе и в другом месте он бы просто набил этим двум мудакам морды и отпустил бы красить тротуары красными соплями, а сейчас не мог.

И к заслуженному генералу, командующему пограничными войсками, он относился совсем не так, как эти папины любимцы, герои в среде ресторанных вышибал. Вышибалы у таких ребят служат телохранителями. Вышибают одних и охраняют других.

Майор и сам поглядывал и в боковые зеркала, прикрепленные к джипу и справа и слева, и в широкое панорамное зеркало заднего вида, находящееся прямо над головой, иногда просто оборачивался, словно бы не верил зеркалам, но погоню ни разу не засек. Погоня оторвалась от них. Погоне теперь предстояло общаться с Токаревым и Семеркиным.

Документы у Токарева и Семеркина были подлинные, занесенные во все здешние полицейские компьютеры, с настоящими, не липовыми визами, выданными российским гражданам, торгующим в этой непростой стране лесом и покупающим здесь специи, рыбные приправы в корм животным – для роста и объема, а также золотые восточные кружева, очень ценимые дамами из числа «новых русских», – в общем, по этой части у ребят все было в порядке, все надежно, а уж как будет дальше – зависит от везения.

Каждый раз, когда Петраков разбивал свою группу, у него тревожно начинало ныть сердце: люди, действующие вместе – это одно, порознь – совершенно другое; мозгов иногда не хватит, – и это бывает часто, – чтобы просчитать ту или иную ситуацию. Коллективный мозг – это коллективный мозг. А уж по части совместных действий… Петраков не выдержал, вздохнул.

Городецкий это вздох засек, дружески хлопнул Петракова по плечу:

– Не журись, шефчик! Домой вернемся – премию хорошую получишь. В долларах.

Вона, он уже и шефчиком стал… Петраков не ответил.

– У тебя какое звание? – спросил Городецкий.

Эвон, уже и на «ты», хотя Петраков не мог припомнить, где и когда они с этим господином пили на брудершафт.

– Майор.

– Будешь подполковником. А если ты – человек, верный нынешнему правительству, которое эти ублюдки из КПРФ называют режимом, то и – полковником.

Петраков вновь промолчал.

– Чего молчишь, майор? Или тебе не нравится то, что я говорю?

– Все нравится. Просто я по натуре человек молчаливый.

Городецкий вторично хлопнул его по плечу:

– Молодец, шефчик! Молчаливых людей я люблю, с ними хорошо работать – всегда можно о чем-нибудь договориться.

Петраков на всякий случай еще немного попетлял по улочкам городского предместья, не менее тесного, чем сам город, сделал несколько остановок, проверяя, не догоняет ли его какая-нибудь взмыленная машина – выставлял крючок и дергал его, внимательно наблюдая, не сядет ли кто на острие, и каждый раз крючок возвращался пустым. Петракову сделалось легче, ощущение пустоты, оставшееся после прощания с ребятами, отступило, он сжал рот, пристроился в хвост разрисованному арабской вязью «бредфорду», доверху нагруженному скарбом, подушками, какими-то тряпками – грузовику кочевников, из-под кузова которого торчало сразу три запасных колеса со стертой резиной и двинулся за ним, будто за танком.

«Бредфорд» шел быстро, земля гремела под его колесами, высокие красочно расписанные борта грузовика тяжелыми неторопливыми волнами колыхались из стороны в сторону, скаты оставляли на влажном сером асфальте темный след, который тут же исчезал, словно бы испарялся загадочным образом – без помощи химии, но с вмешательством нечистой силы, – перед «бредфордом» шли еще два грузовика с высокими, ярко раскрашенными бортами, накрытыми просторным брезентовым пологом; в хвосте этой колонны Петраков почувствовал себя спокойно.

Токарев, усевшись за руль «рено», выругался с некой завистью и досадой – в машине отсутствовала обычная коробка скоростей. То есть, коробка была, и рычаг переключения, украшенный нарядной красочной бобышкой, имелся, но это была совсем другая коробка скоростей, упрощенная, со схемой движения машины либо вперед, либо назад. Была и третья позиция – нейтральная.

С такими коробками передач Токарев еще не сталкивался. Вот досадная деталь, которая была совершенно выпущена из вида – они совсем не подумали, что у машин, с которыми им придется иметь здесь дело, будут автоматические коробки передач. У джипа тоже был автомат…

Семеркин, настороженно оглядываясь, ждал – понял, в чем дело и Токарева не торопил: главное не то, что они застревают, главное – Петраков с «клиентами» благополучно оторвался от хвоста. Можно было только предположить, чего стоило Проценко задержать на столько времени преследование.

– Вот пся крев! – выдал Токарев: он уже перепробовал все русские ругательства, как молитвы – не помогло, теперь стал ругаться «не по-нашенски», на польском чертыхании «рено» вдруг мягко и медленно тронулся с места.

– Э! – обрадованно вскричал Токарев. – Знай наших!

Семеркин оглянулся с озабоченным видом. Спросил:

– Может, подождать хвост?

– Зачем?

– Чтобы было уже наверняка. Чтобы они шли за нами успокоенные, с чувством хорошо выполненного долга, чтобы на душе у них все радовалось и пело.

– Ага, на их тарабарском языке, в котором мы с тобою ни бе, ни ме, ни кукареку.

– Изучить можно любой язык, не только тарабарский. Даже китайский, – назидательно произнес Семеркин. – Если зайца каждый день бить барабанными палочками, – он станет вполне сносным барабанщиком и его можно будет взять в оркестр.

Кто знает, может быть, события сложились бы по-другому, если б они подождали хвост, но сложилось так, как сложилось. С другой стороны, вполне возможно, хвост насторожился бы, если б преследуемые стали дожидаться преследователей, и тогда все закувыркалось бы, заполыхало ярким горячим пламенем.

– Достань карту из бардачка, – попросил Токарев напарника.

В небольшом, но вместительном, как чемодан, бардачке для них была специально оставлена подробная карта города. Путь зеленого «рено» был проложен на ней совсем в другую сторону, чем путь машины командира, проложен специальными чернилами, которые через два часа исчезнут с карты, растают в воздухе – даже следов не останется. И Токарев и Семеркин, оба одновременно вспомнили сейчас о Петракове, – хоть и подготовлены они к действиям самостоятельным, хоть и остаются часто одни, а без командира непривычно; у Семеркина сожалеюще дернулся рот, а в глазах возникло неожиданно виноватое выражение, Токарев шмыгнул носом, будто обиженный школьник, махнул рукой и припал к рулю.

Дал газ, обогнул повозку, запряженную верблюдами – на повозке внушительной горой высился целый капустный город, вилков было много, все крупные, крепкие, белесо-зеленые, они напомнили майору Семеркину его детство, следом Токарев обогнул другую повозку, также верблюжью, одинарную, также с капустой, запоздало дал сигнал, верблюд удивленно распахнул влажные фиолетовые глаза и плюнул машине вслед. Ловкий плевок его крупный болидом пробил пыльную простыню, тянувшуюся за машиной, но пространство не одолел, автомобиль оказался быстрее, – и шлепнулся на замусоренную людьми, загаженную животными, сплошь в окурках, в обрывках, в пустых смятых банках и остатках кала землю.

И Токарев, и Семеркин плевок засекли, одновременно растянули губы в улыбке: артиллерист из верблюда был плохой.

Через некоторое время они вырулили на длинную, без верблюжьих повозок, без гор капусты и погонщиков улицу, Токарев дал газ и рванул с шеи галстук.

– Не люблю эти удавки!

– Ты что, на прием в Кремль тоже без удавок ходишь?

Из глаз Токарева неожиданно сыпанули злые брызги, удивившие Семеркина: он не хотел доставать товарища, а получилось – достал. И – зацепил. Вид у него сделался виноватым.

– Во-первых, товарищ майор, меня туда никто не приглашает, во-вторых, если бы пригласили, я бы не пошел…

– А как же погоны? За такое их могут снять.

– В таком разе я могу наплевать и на погоны. Как государство плюет на меня. Вообще-то, к галстукам я отношусь нормально. Но только не в такой обстановке.

– А я уж забыл, когда в последний раз надевал галстук, – признался Семеркин, – раньше мы с женою ходили в ресторан, одевались соответственно, фабрились, а сейчас туда ходят совсем другие люди.

– Да, совсем другие, у них и верблюды возят капусту совершенно иную, – Токарев повел головой назад, за спину, туда, где остались верблюды с широкими плоскими телегами, нагруженными тяжелыми, вкусно пахнущими детством, крепкими вилками, – не эту… – Пальцами Токарев растянул узел галстука еще больше, спустил вниз, хотел было снять с себя «удавку» совсем, но не решился – рано еще.

По инструкции, если он дублирует кого-то – вообще не может менять что-либо в одежде до самого конца операции. Но инструкция инструкцией, а жизнь жизнью.

На горизонте, прямо над крышами домов, нависли опасно – того и гляди, навалятся на крыши, раздавят жилье вместе с людьми, – лишаистые, словно бы переболевшие чем-то горы. От оглаженных, похожих на верблюжьи горбы вершин исходили сизые дрожащие тени, будто в горбах этих что-то горело, дымилось, исходило чадом и жаром.

У срезов нескольких макушек образовались темные пороховые взболтки, похожие на грозовые облака, словно бы кто-то, вняв мольбе гор, решил погасить испепеляющий жар и там скоро прольется дождь, но все, кто имел дело с этой страной, знали, что в ней с пятнадцатого марта по пятнадцатое ноября дождей не бывает вообще, пересыхают не только реки, но и колодцы, и каждая капля воды становится очень дорогой – дороже молока.

Солнце, вскарабкавшись на привычную для себя верхотуру и повиснув вертикально, прямо над головой, сделалось маленьким, злым, будто муравьиный укус, очень ярким – свет резал глаза, делал предметы прозрачными, растворяющимися, с неясными очертаниями, глаза у Токарева поплыли, в них от напряжения появились слезы, он стер влагу кулаком, потом сунул руку в пиджак, в карман – вдруг в этой казенной одежде окажется чистый носовой платок?

Карман был мелкий, только для семечек, платка не было и это вызвало у Токарева раздражение, он ощутил, как под правым глазом у него шевельнулась, а потом резво задергалась заполошная жилка, он вновь потер глаза кулаком, попросил Семеркина:

– Пошарь в бардачке, может, там влажные салфетки завалялись?

Салфетки не завалялись. Токарев отплюнулся по-верблюжьи:

– Тьфу! А может, темные очки найдутся?

Очков также не было.

Машина шла точно на юг, солнце било в лобовое стекло, переломленные лучи были колючи, словно иголки, резали глаза. Токарев, часто моргая разъеденными потом веками, посматривал в навесные зеркала, прикрепленные и слева и справа к корпусу машины, а также в широкое, во весь обхват трассы, уносящейся назад, зеркало, висящее над головой, в кабине.

Семеркин тоже поглядывал назад. Погони не было видно. Погоня задерживалась. Вот незадача!

– В Москву вернемся – обязательно обмоем майорские звездочки… Обмоем?

– М-да, когда вернемся.

– А что! «В жизни раз бывает восемнадцать лет…» Так, кажется, поется в песне? Майорское звание тоже присваивают раз в жизни.

– Я знаю людей, которым это звание присваивали по три раза…

– Ну, это неудачники.

– Во всяком случае, не те, кто, живя на востоке, ссыпают манну небесную в кулек, а потом в сливном бачке перевозят ее на запад и используют, чтобы позолотить себе плечики…

– Что-то мудрено ты выразился. Но я понял, о чем речь. Для этих ребят майорского звания вообще не существует, они перескакивают через него, как козлы через изгородь, у них биография начинается с чина полковника.

– А толку-то! Как были козлами, так козлами и остались. И не больше.

Пригнувшись под срез бокового стекла, Токарев глянул вверх, на крохотную злую точку солнца.

– Шпарит, как гигантская электросварка. И когда же оно, яйцо бычье, успокоится?

Семеркин посмотрел на циферблат часов.

– Заход солнца – в двадцать один сорок. Осталось немного – одиннадцать часов тридцать семь минут.

Никем не преследуемые, они продолжали двигаться на юг.

– Как там наши мужики, что с ними, все ли в порядке? – Токарев обращался к самому себе, ответа от Семеркина он не требовал. Помял себе пальцами грудь, пожаловался: – Щемит что-то.

Семеркин так же, как и Токарев пригнулся, глянул вверх, под срез лобового стекла:

– Действительно шпарит, как электросварка. Металл резать можно.

Проценко действовал умело – в чем, в чем, а в находчивости, в хладнокровии, в геройстве и умении быть артистом ему не откажешь. Он стал разворачивать грузовичок и перегородил весь проулок, даже свободной щелки не оставил, завскидывал вверх руки, завопил по-тарабарски, по-людоедски, стараясь, чтобы голос его звучал громче, выпятил глаза так, что белки начали сверкать на солнце, будто прожектора; водитель машины преследования выскочил из кабины, одним прыжком одолел расстояние, отделяющее его от Проценко, ткнул ополоумевшего дехканина кулаком в живот.

Тот взвыл, замахал руками на водителя, залопотал полубессвязно:

– Алла акбар! Иншалла! Алла акбар! Иншалла!

Водитель с силой оттолкнул его, от такого тычка человек должен был отлететь метров на пять, не меньше, но Проценко не только не отлетел, он даже с места не сдвинулся, только замахал руками еще пуще, да завопил громко, частя словами, заикаясь и смешно шлепая губами:

– Алла акбар, иншалла, алла акбар, иншалла…

Люди, собравшиеся на это представление, смеялись, они мигом сообразили, что за господа сидят в машине преследования – на этих людях словно бы печать поставлена, не снять ее, – а Проценко они принимали за своего, не слишком удачливого и не слишком умного собрата-крестьянина, сочувствовали ему и одновременно смеялись, хотя и понимали, что смех этот может печально кончиться: грозные люди с беспощадными физиономиями способны схватиться за оружие.

Водитель машины сопровождения – дюжий, с огромной раздвоенной челюстью – его словно бы решили топором долбануть по зубам, но промахнулись, и лезвие всадилось в живое тело ниже, в твердую костяшку подбородка, располовинило ее, – отшвырнул Проценко от грузовичка, и тот охотно отскочил в сторону. Дело, порученное ему, он сделал, преследование задержал, сейчас самое лучшее – вообще исчезнуть с глаз, провалиться сквозь землю, но Проценко медлил, надо было выждать еще пару минут. Водитель машины преследования уселся за руль помидорного грузовичка, этой недобитой перекошенной каракатицы и, круто вывернув руль, дал газ.

Каракатица с завидной прытью скакнула вперед – руль был вывернут все-таки недостаточно круто, грузовичок углом бампера врезался в глиняную стену – только крошка посыпалась, да вверх редким, пахнущим навозом снопом взлетела пыль.

Из кузовка вновь вымахнули, будто намыленные, два ящика со спелыми плодами, шлепнулись на землю. Помидоры яркими мячиками брызнули в разные стороны.

– Вот скотская машина! – проорал человек с раздвоенной челюстью. – Навоз! Дерьмо ослиное! Пустая консервная банка! – в голосе его что-то треснуло, появились визгливые нотки. – Гнилая тыква, козлиная задница, дырявый горшок! Тьфу!

Вторая машина преследования надежно подперла первую, сзади подоспела еще пара кособоких проржавелых автомобилей, принадлежавших дехканам, которые привезли в город свой товар – куриные яйца и небольшие, но очень сладкие, лопающиеся от сахара дыньки, за ветровыми стеклами виднелись выжаренные до черноты морщинистые лица. Люди наблюдали за происходящим, ожидали, чем же все это закончится?

Человек с раздвоенной челюстью дал задний ход и снова слишком резко надавил на педаль газа – грузовичок врезался кузовом в противоположную стену.

Из раздавленных помидоров потек сок, похожий на кровь. Крови этой становилось все больше и больше. Грузовичок надежно застрял в тесном проулке – ни туда, ни сюда, хоть трактором его выдергивай.

Из второй машины преследования вылез человек в форме полицейского офицера – судя по звездам, полковника, тяжелое лицо его было спокойно, в глазах – ничего, кроме свинцового равнодушия, – ни раздражения, ни злости. Только металл. Он подошел к человеку с раздвоенной челюстью, дергающемуся за рулем помидорного грузовичка, и произнес властно и тихо:

– Я не верю, что этот дырявый ботинок оказался здесь случайно. Это – подставка. Кто приехал на этой машине?

Человек с раздвоенной челюстью ткнул кулаком в сторону Проценко:

– Вон тот баран!

– Удивительно, что он еще не исчез, – на лице человека в полицейской форме дернулась и застыла невидимая мышца, правая бровь приподнялась, и он сделал неожиданно проворный рывок вперед, к Проценко. Тот привычно завопил:

– Иншалла! А-а-а, иншалла!

Человек в полицейской форме потянулся к нему, чтобы ухватить пальцами за одежду, Проценко сделал резкий рывок назад – хорошо понимал, что сейчас может произойти, потом сделал еще один рывок, собираясь ввинтиться в собравшуюся толпу, но толпа вдруг сжалась, стала упругой, как резина, – люди, которые только что сочувствовали неловкому дехканину, сделались враждебными, лица у них перед представителем власти стали далекими, – толпа вытолкнула Проценко навстречу человеку в полицейской форме, тот засмеялся торжествующе и снова протянул руку.

– Хы-ы-ы, – выдохнул он хищно, показал крепкие крупные зубы, и Проценко, сжав глаза в крохотные опасные щелки, ушел в сторону. Метнулся к грузовичку.

Человек в полицейской форме вновь громко хмыкнул, железное лицо его сделалось растерянным – он ожидал покорности, как и положено в этой стране, а вместо этого столкнулся совсем с другим, в следующее мгновение он, словно бы поняв, что надо делать, потянулся к кобуре револьвера.

Проценко тем временем выдернул из-за руля своего грузовичка человека с раздвоенной челюстью, безуспешно пытавшегося развернуться, швырнул его на землю. Тот с четверенек пытался провести несложный болевой прием, но Проценко ловко вывернулся, хотел было нанести по лежавшему удар, вырубить его, чтобы шустрый дядя этот больше не дергался, но не стал калечить человека, проворно пролез за руль грузовичка, включил первую скорость и дал газ.

Грузовичок вырубил из стены кучу сухой глины и застрял, Проценко выжал газ до конца, прорыл в стене целую траншею и грузовичок по самую макушку погрузился в пылевую завесу.

В следующее мгновение из завесы вылетело несколько ящиков с помидорами, шлепнулись на землю. Десятка три алых плодов подкатились под человека с раздвоенной челюстью, пытавшегося подняться с земли, он ухватился рукою за два плода, словно за некую соломинку и сдавил их. Пальцы сделались красными.

Полицейский офицер тем временем стянул кожаную петельку со шпенька кобуры, высвободил револьвер и, не целясь, навскидку, выстрелил в колышущееся облако пыли, туда, где тарахтел грузовичок. Выстрелы прозвучали гулко, будто из помпового ружья, револьвер был американский, крупнокалиберный, пули всколыхнули пылевой столб, сделавшийся неожиданно студенистым, и исчезли. Человек в полицейской форме не боялся попасть в людей, которых собралось на улице что муравьев, он был властителем жизни, мог решать их судьбу – имел на это право, мог карать и миловать, в собственной правоте он не сомневался и правом своим пользовался широко и часто.

Проценко выстрелы засек, он даже определил калибр револьвера, одна из пуль прошла рядом с его виском, всадилась в железный бортик, защищающий лобовое стекло, нырнула вниз, под ноги. Проценко запоздало отшатнулся, грузовичок продолжал реветь, он, стараясь выбраться из плена, из глиняной плоти, медленно полз вперед.

– Ну, давай, давай, давай, – молящим голосом попросил Проценко машину. Пыль разъедала ему ноздри и глаза. – Давай, давай!

Он не знал, как будет действовать в последующие минуты, не знал даже, что произойдет через несколько мгновений, знал только одно – долг свой он выполнит до конца. И если его убьют, то не найдут ни одной бумажки, указывающей на его принадлежность к России – он был человеком без опознавательных знаков, хотя в кармане у него находился здешний паспорт. Человек с таким паспортом мог легко оказаться и американцем, и австралийцем, и болгарином, и чилийцем – кем угодно…

– Давай, давай, вытягивай, родимая, спасай, – просипел он моляще, покрываясь противным, смешанным с грязью, с глиной и невесть откуда взявшимся мазутом, потом, скаля зубы, с хрипом втягивая в себя горячий замусоренный воздух, крутя головой, выкрикнул: – Выручай!

Краем сознания, обострившимся внутренним слухом он засек четвертый выстрел, потом пятый… Грузовичок уже почти выдрался из мешанины, из капкана, в который он попал, и Проценко почувствовал себя лучше – на просторе, на улицах, в движении он будет ощущать себя увереннее, быстро сообразит, что надо сделать, а пока задача у него одна – вырваться.

«Клиенты», надо полагать, уже находятся далеко отсюда, преследователи потеряли их, все лапы себе собьют, прежде чем найдут, догонят, а когда догонят, то обнаружат, что там находятся совсем другие люди. Проценко задание свое выполнил. Главное теперь – исчезнуть, раствориться в этом городе, а потом в одиночку добираться к своим.

Такое с Проценко уже бывало.

Шестого выстрела он не услышал – своего выстрела человек никогда не слышит, так же, как не видит и не слышит своей пули, не видит своего осколка. Неверно говорят, что когда смерть появится на пороге, ей можно будет заглянуть в глаза. Когда смерть придет, нас уже не будет. Проценко почувствовал резкую боль в шее, застонал – этот хрен с железной рожей все-таки попал в него. Схватился рукой за шею, поднес пальцы к глазам. Кровь.

Пространство перед ним сделалось мутным, колыхнулось, поплыло в сторону. Проценко что было силы вывернул руль вправо, сделал перегазовку. Помидорный грузовичок дернулся раз, другой и снова застрял. Проценко машинально, – он все сейчас делал машинально, сопротивляясь боли, внутренней слабости, внезапно накатившей на него, нехорошему электрическому звону, наполнившему голову, – включил заднюю скорость, нажал на педаль газа и тут же включил переднюю передачу. Вновь дал газ.

Человек в полицейской форме торопливо перезарядил обойму, опустевшую отшвырнул в сторону, на землю, присел на колено и снова открыл огонь по помидорному грузовичку, по кабине, по зарешеченному заднему стеклу, за которым виднелась голова водителя. Грузовичок, ревя, вылезал из пылевого облака.

В Проценко попала еще одна пуля – на этот раз в плечо, но боли он не почувствовал: боль, натекшая в шею, перекрыла всякую иную боль; впрочем, через несколько мгновений ему показалось, что у него болит все тело, все мышцы, вплоть до самой крохотной, самой неприметной, затрясшейся в правом подглазье, даже корни волос, и те наполняются болью. Проценко с трудом втянул в себя воздух, выдохнул, качнулся. Окрашенное в кровяную краску пространство, плывущее перед ним, остановилось, потом поплыло снова. Проценко оттолкнулся рукой от сидения, завалился назад, ударившись затылком о металлическую решетку, защищавшую оконце кабины за его спиной, облизал языком губы. Губы были горячими, обожгли язык. Хотелось пить.

Он напрягся, увидел вдали маленькую слабую звездочку, которая сейчас падала прямо на него, и в этой звездочке, прямо в центре ее, различил самого себя – маленького, лобастого, настороженно смотрящего из далекого далека.

Жизнь у Сереги Проценко, как и у всякого человека из семьи, где привыкли считать не только рубли, но и копейки, была непростой, хотя хлеба и картошки в доме было вдоволь. А вот с мясом была напряженка. Бывало время, когда мясо появлялось в доме раз в месяц и не чаще: колхоз, в котором трудился Проценко-отец, был бедным; то, что давала земля, уходило в город Елец, на тамошний базар – и ранние огурчики, и редиска, и даже дыни, которые мать, несмотря на климат совсем не южный, навострилась довольно ловко выращивать, причем не только душистую и сладкую, как сахар, «колхозницу», но даже полосатые узбекские. Те, что растут только в окрестностях Самарканда.

В Ельце эти дыни шли нарасхват, то, что давал рынок, малые деньги, смятые в кулаке рубли, тратились на одежду, да на обувку проценковской ребятни.

Сам Сережка Проценко намостырился ловить рыбу в заиленной тихой речке. Плетушкой. Так в деревне называли корзинки, сплетенные из обычных ивовых прутьев. Сережка потом и сам научился их довольно ловко плести, получались плетушечки – загляденье. И овощи можно было хранить в них, и яблоки с грушами – на всю зиму закладывали, никакая гниль к плодам не подступала, и яйца куриные на елецкий базар возить, и картошку перетаскивать, но главное их достоинство было не в этом. Плетушками можно было очень здорово ловить рыбу, точнее – ботать. Имелось у ребятни такое понятие.

Летом ребята отправлялись с плетушками на рыбалку.

Рыба в жаркую пору забиралась под кусты, пряталась в норах, забивалась под камни, поэтому плетушки ставили под берегом, с одной стороны свесившего голову в речку куста. Потом какой-нибудь пацаненок начинал громко топать ногами по воде, брызгаться, шуметь, пугать рыбу – ботать. Испуганная рыба опрометью вылетала из своих схоронок и попадала в плетушку. Оставалось только кинуть ее на сковородку, да подать на стол под одобрительные возгласы многочисленного семейства.

Давно это было, и было ли это вообще? Проценко почувствовал, как у него тоскливо сжалось сердце, боль, только что обжигавшая его, отступила.

Позже он уже стал мастером лова рыбы на удочку, благо в Липецкой области рек и озер имелось в достаточном количестве, и всегда можно было изловить рыбеху и на жарево, и на парево, и на варево. Из тысячи поклевок Проценко научился отличать ту, которая приносит богатую добычу, разбирался в характере поклевок, в их рисунке. Это – целая наука, которую невозможно познать по учебнику, таких учебников просто-напросто нет в природе, эта наука познается лишь на практике.

Красноперые толстоспинные голавли, про которых липецкие бабушки говорят, что их мясо слаще куриного – большие разбойники, между прочим, – настолько чувствуют себя хозяевами в водных кущах, что даже не замечают рыбака, стоящего на бережку, приманку хватают по-собачьи, одним хапком, и тут же волокут в глубину, чтобы сожрать ее там, а заодно и почесать себе сытое пузо о какой-нибудь камень… Чем больше привяжешь крючок – тем он лучше для ненасытной голавлиной пасти, даже если вместо невидимой жилки к удилищу будет привязана крупная пеньковая веревка, голавль ее не замечает, а вот лещи и лини, и даже караси, среди которых попадаются экземпляры побольше сковородки, очень даже замечают и по-собачьи принюхиваются к насадке, пробуют ее на губу – поплавок при этом ведет себя, как сумасшедший, пляшет, затем, усталый, ложится набок, а вот когда он пойдет на глубину (момент, при котором в сердце обязательно что-то сжимается сладко), можно смело подсекать леску – на крючке обязательно будет сидеть рыбина.

Хотя карп, например, обрабатывает наживку настолько незаметно, что ни за что не засечешь его подходы к крючку, он все замечает, все просчитывает и если ему что-то не понравится – немедленно отвалит в сторону: очень это подозрительная и осторожная рыба. Но если уж возьмет наживку в рот, то все – с крючка не сорвется, поплавок уволокет на такую глубину, что хоть с водолазом его доставай…

Проценко в горячечной красной мути, окружившей его, неожиданно увидел незнакомую рыбу с большими удивленными глазами, выбил из окровяненного рта какой-то странный скрип – это был не его голос, прокусил зубами нижнюю губу, но боли не почувствовал, надавил зубами сильнее, и опять ничего не ощутил…

Он уперся ногой в педаль газа, использовав для этого тяжесть всего тела.

Выдрав кусок стены, помидорная машиненка рванулась вперед. Проценко поняв, что больше уже не сможет управлять грузовичком, только перекалечит кучу людей, застонал обреченно и перекинул ногу на тормоз.

Под передний бампер попала пластмассовая зеленая табуретка, гнило хряпнула. Проценко услышал тихий далекий звук, в следующий миг сплющенная раздавленная табуретка вылетела из-под колеса, будто выстрелила, засадилась в живот полоротому зеваке со сбитой набок бородой с древней дырявой чалмой на голове, заставила его сложиться пополам, и шмякнулась в канаву, забитую мятыми пластиковыми бутылками.

Проценко застонал вновь, остатками сознания, кожей, затылком, костями своими, неведомо чем еще почувствовал, что от машин преследования бегут люди, в том числе и тот, кто всадил в него полторы обоймы из пистолета, сунул руку под борт серой дырявой кацавейки местного производства, нащупал рукоять кольта.

С сожалением, – и вместе с тем очень спокойно, – подумал о том, что будет он похоронен в чужой земле, далеко от дома своего, от земли липецкой, от жены и маленького сына Саньки, которого никогда уже не увидит взрослым. Прижал к плечу щеку, повозил головой из стороны в сторону, стирая кровь текущую из губ и рта.

Как быстро, оказывается, проходит жизнь, и какими дураками мы бываем, когда отказываемся верить в смерть – нас, мол, она не коснется. Еще как коснется. Каждого коснется, исключений не будет…

Кадык шевельнулся на шее Проценко, подпрыгнул сам по себе. Таких рыб, что водятся здесь, глазастых, хищных, с кривыми акульими зубами, в России нет. Природа в России вообще добрая, в ней нет ничего злобного, она благоволит к человеку, уважает его. Домой бы, домой… Дома и умирать легче.

Он вытянул из-под кацавейки кольт, придавил его к виску и с силой, словно бы боясь, что произойдет сбой, осечка, надавил на спусковой крючок. И капитана Сергея Проценко не стало…

Пуля разворотила ему голову – не узнать человека. Проценко навалился телом на руль, придавил грудью кругляш голосистого автомобильного сигнала, и над запыленной многолюдной улочкой этой повис долгий печальный рев. Непрерывный, вышибающий дрожь на коже сигнал раздавался до тех пор, пока тело Проценко не отодрали от руля.

Его обыскали, но ничего, кроме мятой картонки с фотокарточкой – водительских прав, выданных провинциальным полицейским управлением, не нашли…

– Ну ты и молодец, шефчик, ловко все проделал, – довольно проговорил Городецкий и хлопнул Петракова по плечу, – обвел врагов вокруг мизинца, – Городецкий, не снимая руки с плеча Петракова, помял его пальцами.

«Педераст, что ли? – с невольной брезгливостью подумал Петраков, аккуратно освобождая плечо. – Такие в разведке никогда не водились. Это что, дань демократическим нововведениям? Тьфу!»

Он посмотрел на циферблат автомобильных часов.

Дырка в границе действует по расписанию, по-другому нельзя – иначе границу вообще можно оставить незащищенной, открытой, а за это по головке не гладят даже демократы. Если приналечь, да совершить несколько ловких ходов, то можно успеть домой даже сегодня.

Но сделать все надо так, чтобы комар носа не подточил, не засветить дыру – ведь через окно это придется выходить и Семеркину, и Проценко, и Токареву, – всем. Есть и запасной вариант, о нем ребята знают, но он – менее удобный, чем главный: в главной дыре все находится под контролем Петровича, а запасной вариант – это запасной… Что-нибудь в нем обязательно будет не так. И не дай Бог, если ребята из пограничного наряда, которых в такие операции, естественно, не посвящают, откроют стрельбу по «нарушителям».

Под колесо джипа попал камень, свистя, улетел в сторону. Петраков нагнул голову, словно гонщик – он мог бы сейчас идти много быстрее, но для этого нужно было вырываться из общего потока, а вырываться не следовало – можно мигом приковать к себе заинтересованные и такие ненужные взгляды.

На ходу Петраков оглядел своих спутников – слишком уж в шикарные костюмчики они наряжены, совсем не для этих мест…

– Мужики, вы бы переоделись, – предложил Петраков. – Для вас одеяние специальное подобрано, – он показал на стопку одежды, лежавшую на заднем сидении.

– Зачем? – спросил Городецкий.

– Очень уж вы приметны в своих роскошных пиджаках, – приказать им переодеться напрямую Петраков не мог, не по его епархии проходили эти люди.

– Ну и что? Мне моя одежда нравится, – сказал Городецкий.

– А мне – моя, – поддакнул Фалеев.

– Вас по этим костюмчикам легко отстрелять можно. Как по фотокарточкам.

Эта фраза озадачила «клиентов», они встревоженно переглянулись. Городецкий помял пальцами рукав своего пиджака – ткань была что надо, английская, немнущаяся, хотя в ней не было ни одной синтетической нити, качнул головой отрицательно:

– Мне мой пиджачок жалко.

– А мне – мой, – эхом подал голос Фалеев.

– Жаль, я не могу приказать вам… – горько и тихо произнес Петраков.

– Даже если ты, шефчик, и прикажешь, что из этого будет? – на лице Городецкого возникла язвительная улыбка, он уже отошел от всяких треволнений, от переживаний, знал, что за ним стоит отец, который не даст бросить сына в беде, пошлет на выручку не только Петракова с группой, но, если понадобится, и целую армию с пулеметами и бетеэрамии. – Что?

– Ничего, – спокойно отозвался Петраков. Он понял: остался один, совершенно один, в любой схватке эти люди ему – не помощники. Спину не прикроют. С другой стороны, он может быть неправ, все это – внутренние эмоции, слюни, изюм, с которым хорошо пить сибирский, с молоком, чай, а на деле Городецкий может оказаться настоящим бойцом, а Фалеев – героем вроде бессмертного Александра Матросова? Всем нам хочется верить в лучшее. Петраков затяжно вздохнул.

Городецкий этот вздох уловил – как только он сумел его расслышать в шуме мотора и лязганье разных железок, непонятно, – и он вновь положил руку на плечо Петракова.

– Ты не тушуйся, шефчик, – примиряюще проговорил Городецкий. – Не ты первый, кто общается с нами с озабоченным видом, не ты и последний…

Петраков промолчал. Городецкий порылся в кармане, достал оттуда золоченую зажигалку с надписью «Ронсон», протянул майору.

– Это тебе от нас с Артуром, – сказал он, – на память о сегодняшнем путешествии.

«Путешествие еще не закончилось, – невольно подумал майор, – не скажи «Гоп», пока не перепрыгнешь через забор», – и зажигалку не взял.

От яркой солнечной несмети, от жара, исходящего от земли, рябило в глазах, Петраков щурился, надевал темные очки, но мир в них сразу делался незнакомым, чужим, в этих очках ему делалось трудно управлять машиной, и это вызывало внутреннее раздражение: неужели какая-то мелкая дребедень, малая малость могут рождать у него беспокойство, даже злость? Не хотелось верить в это, но это было.

Сквозь темные очки Петраков словно бы и на самого себя смотрел со стороны…

Потом он понял, в чем дело: местные жители обходились без светозащитных очков, не носили их – вот и родилось внутреннее неудобство.

Неожиданно на обочине дороги, в углублении между коричневыми запыленными кустами, на небольшой площадке, где был устроен карман для съезда машин, Петраков увидел полицейского.

Худой, затянутый в обелесенную, донельзя выгоревшую форму, тот стоял там без всякого дела, ловко подкидывал и ловил коробок со спичками, и одновременно внимательно ощупывал глазами проезжающие машины. Причем тот ряд, который направлялся в город, даже если там образовывалась толкучка, грохотали борта притершихся друг к другу автомобилей и раздавалась пронзительная брань водителей, полицейского не беспокоил, его интересовали лишь машины, идущие из города, он словно бы старался проникнуть глазами в кабины автомобилей, засечь каждое лицо, плоско светлеющее за лобовым стеклом, ощупать его. Петраков поспешно сдвинул защитные очки в волосы, придал лицу озабоченно-скучный вид, какой бывает у водителя, попавшего в пробку – от него ничего не зависит, из машинной толчеи выбраться самостоятельно он уже ни за что не сможет, потому и лицо у него делается озабоченным, кислым, скучным.

Полицейский скользнул глазами по лицу Петракова, не задержался на нем, перевёл взгляд на сидевшего рядом с водителем Городецкого и рот у него изумленно приоткрылся – на загорелом жестком лице образовалась круглая дырка. Он засек европейский костюм Городецкого – одежда явно не для этой дороги, не обратить внимания на этот костюм было просто нельзя.

В следующий миг он по-мальчишески обрадовано притиснул к губам ладонь, закрывая рот, и внимательным взглядом проводил джип с Петраковым и «клиентами».

«Засек или не засек? – судорожно забилась мысль в голове Петракова. – А если засек, то кого конкретно? Меня? «Клиентов»? На что обратил внимание?»

Каждый вопрос был похож на раскаленный кусок металла, прилипший к голому телу, возникали боль и некий зуд, рождавший необходимость немедленно действовать. Петраков начал поспешно искать глазами, нет ли где впереди съезда на боковую дорогу, на проселок и тут же остановил себя: если он сейчас свернет и постарается где-нибудь отстояться, то совершит ошибку. Его обязательно найдут. С воздуха, с земли – способов много. Верблюдов пошлют, но обязательно найдут. Сейчас главное – выиграть время. И – без суеты, без суеты…

– Нас засекли, – спокойным, совершенно лишенным каких-либо красок голосом сообщил он Городецкому.

У того дрогнуло лицо:

– Кто?

– Полицейского на обочине, на съезде в карман, видели?

– Ну! Стоял какой-то лох в дырявой форме, коленки сквозь порванные штаны были видны… Он?

– Он.

– Не факт. Точно не факт, – Городецкий энергично покрутил головой. – Даже на попытку, что это не факт, не тянет.

«Что-то наша разведка начала говорить странным языком, – невольно отметил Петраков, – вроде бы по-русски и одновременно не по-русски. Пребывание за границей оставило свой след, что ли?» Пробормотал нехотя – вступить в полемику с «клиентом» – значит, потерять время:

– Тем не менее.

– У меня ведь глаза тоже имеются, – начал горячиться Городецкий, – этот козел, как всякий гаишник, просто искал, к кому бы прицепиться и набить карман местными «манями».

В следующий миг он умолк, в глазах мелькнул страх. Поскольку Петраков никак не отреагировал на его слова, он ухватил майора пальцами за рукав:

– А если это так? А?

– Девяносто пять процентов из ста – что это так.

– Надо немедленно спрятаться. Скрыться, отсидеться, а когда все уляжется, тогда – вперед!

– Нельзя.

– Почему?

– Нас засекут, и тогда придется все начинать сначала. А если быть точнее – никакого начала не будет – будет только конец. Арестуют и этим все закончится.

– Этого нельзя допустить!

Петраков не выдержал, усмехнулся ядовито:

– Обстоятельства сильнее нас.

Городецкий дернулся, обуженное, сделавшееся худым лицо его налилось краской:

– Какие обстоятельства, какие обстоятельства?!

– Те самые, в которые мы попали.

Городецкий сплюнул в открытое окно джипа.

– Мы вона сколько сидели и – ничего. Отсиделись. Никто нас так и не тронул.

Спорить было бесполезно. Петраков промолчал.

Низко над машиной пронеслась крупная птица, держа в лапах какого-то зверька, похожего на тушканчика – выхватила его из кустов, окаймляющих трассу с обеих сторон, сделала резкий, почти под прямым углом, поворот и исчезла.

– Вот так надо действовать, – проводив птицу взглядом, проговорил Городецкий, в лице его что-то дрогнуло, и Петраков понял: он завидует птице, завидует ее полету – в любой момент она может улететь куда угодно, а Городецкий – увы, Городецкий повязан. – Шаг вперед и четыре шага вбок, под углом. Любой, даже самый сложный бой можно выиграть при такой маневренности.

Лицо у Городецкого дрогнуло вновь, сделалось чужим, растеклось, он прикрыл глаза рукой.

Машина с Токаревым и Семеркиным – зеленый «рено», у которого и номеров-то уже не было видно, все густо было забито, залеплено «отходами дороги», преследователи обнаружили лишь через три часа тридцать минут.

Семеркин – он сейчас вел машину, сменив усталого Токарева за рулем, – остановил автомобиль около примитивной дорожной бензоколонки: на обочине стоял грузовик, от которого тянулся гофрированный шланг к старенькому насосу, установленному на бетонном основании, уже осыпавшемся, с выковыринами, над насосом был сооружен круглый зонт, под которым, сидя на табуретке, скучал заправщик, – худенький голоногий паренек, похожий на негритенка, с черными щеками и огромными блестящими глазами.

Увидев подъезжающую машину, паренек энергично зашевелил пальцами ног, словно собирался бежать куда-то, но с табуретки не слез.

Остановившуюся машину с верхом накрыло пылью. Заправщик чихнул, прочистил нос и произнес только одно слово:

– Сколько?

– Под пробку, – ответил ему Семеркин и красноречиво попилил себя пальцем по горлу.

Заправщик наклонил голову, снова чихнул и наконец слез с табурета.

Заработал насос. Семеркин обратил внимание, что колонка расположена посреди открытого пространства, не имеет ни электрического кабеля, ни подводок, ни разводок, ни муфт – ничего, словом, а насос стоит электрический, работает тихо.

Заправщик засек недоуменный взгляд Семеркина и ткнул пальцем в зеленый островок, словно бы плывущий неподалеку по выжженному пространству.

– Там стоит дизель.

Зеленый островок оказался обычной придорожной харчевней. Семеркин вопросительно глянул на напарника:

– Ну что, перекусим?

– Не только перекусим… Я бы и от пивка холодного не отказался.

Семеркин с сомнением покачал головой:

– Нормальное пиво будет только в том случае, если в здешнем захолустье знают, что такое холодильник.

– Будь уверен – знают.

– Не резон же им ради нескольких банок холодного пива и этого крана с горючкой гонять большой дизель… Больше на солярку денег потратят.

– Честь фирмы дороже солярки. Таков народный обычай.

Пиво в харчевне оказалось холодным, от него заломило зубы. И никакой большой дизель ради этого не работал – каждый холодильник имел свой крохотный дизелек, те пофыркивали, попукивали задушенно, но работали безотказно – только солярку заливай. Семеркин восхищенно покрутил головой:

– Хар-рошо! – затем озадаченно помял пальцами воздух, словно бы пробовал его на вредность. – А нас здесь не отравят? Ведь бацилл тут, всяких кишечных и легочных палочек, микробов, прочей заразы – уйма! Ведрами можно носить на свалку. Вон гляди – бацилла в увеличенном виде! – Семеркин ткнул пальцем в куст, из-за которого выглядывал белозубый пацаненок с печальными глазами и большим, словно бы вздувшимся животом.

– Это бача – маленький человек, – сказал Токарев. – А что касается микробов – переварим их. По моим данным, ни от туберкулеза, ни от гепатита, ни от заворота кишок здесь еще ни один человек не умер. – Он поднял голову, но солнца не нашел – оно разлилось, как вода, по своду, выжелтило все кругом, даже тени и те стали желтыми, неестественно светлыми, почти светящимися. Было жарко, очень жарко. – Конечно, я не против жары, но не в таком же количестве… – пробормотал он удрученно.

На обед заказали салат и кебабчи – небольшие котлетки из дикой козлятины с чесноком. И взяли еще по бутылке роскошного холодного пива.

Зеленый «рено» они оставили на виду, у въезда в оазис, в тени старого ореха: тот был настолько стар, что плодов уже не давал – только тень.

– Долго телятся местные спецслужбы, никак найти нас не могут, – пробурчал Токарев недовольно и вгрызся в кебабчи.

– Не боись, родимый, – Семеркин усмехнулся, – найдут, всыпят и еще добавят, – он вновь усмехнулся, – чтобы веселее жилось на белом свете.

– Свет не белый, а желтый, – повел головой вверх, в небо Семеркин.

Он взял кусок лепешки, завернул в него котлету и, не глядя, протянул «бутерброд» в пустоту, к кусту. Из куста тут же высунулась тощая цепкая лапка, похожая на птичью, ухватила бутерброд и исчезла.

– Фьють! – присвистнул Семеркин.

– Фокус-покус-мокус-бокус-докус, – Токарев улыбнулся, улыбка у него получилась неожиданно скомканной, озабоченной, в уголках рта появились горькие складки, Семеркин глянул на напарника, все понял – у него и у самого на душе было неспокойно, спросил, резко вскинув голову, словно хотел увидеть, а не стоит ли кто у Токарева за спиной?

– Ты чего это?

Горькие складки, возникшие у рта Токарева сделались еще более глубокими и горькими, более жесткими, – говорили они на русском, не боясь, что их подслушают, делали это специально, да и как, собственно, могут разговаривать два «рашен» предпринимателя, попавшие в чужую страну по делам бизнеса – не на мандарапупском же, и не наречии вымирающего народа пупу-гугу, – только на русском, и вообще, это было частью задания, возложенного на Семеркина и Токарева. Токарев согнал с лица горькие складки, сжал губы бантиком и выплюнул в ладонь маслиновую косточку.

– Маслины здесь настоящие, не те вымоченные, вываренные в извести дички, что продают у нас в Москве. Здесь маслины делают с любовью – с перчиком, со специями, блестят они масляно… Одно слово – настоящие! Охо-хо! – Токарев не выдержал, вздохнул. – У нас, простых смертных – райские перспективы, как говорил один работяга, перешедший работать из доменного цеха на пасеку, установленную в цветущем саду. Одно плохо – пчелы кусаются, – Токарев выглянул из-под полога, под которым они сидели. Выжаренный воздух был тугим и звонким. – Еще по одной кружечке и – вперед!

– Интересно, засекли они нас на «сисясочный» момент, как говорил дорогой Леонид Ильич, или не засекли?

– Пока нет ни одной приметы, что засекли, – Токарев вздохнул, сожалеюще развел руки в стороны. – Не знаю, как ты, а я не обнаружил. Но это ничего не значит… Может, нас засекли именно в эти вот минуты, когда мы пьем с тобой пиво…

– Засекают. Глагол в настоящем времени.

– Все едино. Что в настоящем, что в прошедшем… Все там будем.

Чутье у Семеркина было развито, как у всякого охотника, на пять, Токареву за майором было еще тянуться, да тянуться, – их машину засекли. В стране с таким режимом спокойствие тех, кто находится наверху, обеспечивается обычным стуком-бряком.

Примитивная бензоколонка, на которой заправлялись «рашен бизнесмены», эта бочка с привязанной к ней табуреткой и одуревшим от жары заправщиком оказалась телефонизированной; проводив взглядом запыленный «рено», медленно перекатившийся от автомобильной бочки с бензином к зеленому островку, пахнущему жареным мясом, заправщик бензовоза почесал пяткой о пятку, потом достал из кабины из-под старого продавленного сидения телефонную трубку со шнуром и грязными кнопками набора, врезанными в тело трубки, позвонил по номеру, хорошо ему известному.

– Господин, – предельно вежливо сказал он своему собеседнику, – здесь иностранцы появились… Два человека. Белые. На какой машине, спрашиваете? «Рено». Весь в пыли… Если пыль оттереть, цвет будет зеленый. Что? – заправщик вытянулся, щелкнул пятками. – Есть! Буду держать за заднее колесо, чтобы не уехали раньше времени.

Он еще раз щелкнул пятками и долго, с некой нежностью и покорностью смотрел на телефонную трубку, по которой только что говорил, потом смотал шнур и снова сунул трубку под сидение. Втянув голову в плечи, словно бы на него сверху, с небес должен был свалиться кирпич, заправщик приложил ко лбу ладонь, сощурился, пытаясь рассмотреть номер «рено», стоявшего под деревом на краю оазиса.

До машины было далеко, цифры номера слиплись, на расстоянии не рассмотреть. Заправщик заметался – он и свое хозяйство не мог бросить, без присмотра его живо какие-нибудь шакалы оприходуют, и не выполнить приказание «господина» тоже не мог. Как же быть, как быть?.. Он высунулся из-под зонта и, всхлипывая горестно, пришлепывая губами, заплясал на яростном солнцепеке.

В огромном желтом небе плавали одинокие расплывающиеся точки – это парили орлы, выискивали глазами добычу на земле, не находили ее и, клекоча тоскливо, горько, продолжали описывать в воздухе круги.

Жары они, в отличие от людей, не боялись.

Когда Токарев с Семеркиным садились в машину, к ним подбежал паренек-заправщик, залопотал что-то, плюясь и ожесточенно вращая глазами, потом с хрустом сложился, ухватил руками заднее правое колесо и потянул его на себя.

– Ничего не пойму, – Токарев покрутил пальцами у виска, – он что, порченый, что ли?

– Совсем недавно был вполне нормальный.

– Тогда чего ему надо? Просит подарить колесо? И куда он его приделает? К собственной заднице? Прикрутит четырьмя гайками, чтобы не оторвалось?

– Нет, тут что-то другое, – спокойно проговорил Семеркин, улыбнулся понимающе. – По-моему, это обыкновенный стукач.

– Тогда ему надо дать денег за то, что он не дремлет и – вперед!

– Давать стукачам деньги аморально, сударь.

– А я даю, – Токарев пошарил в кармане, нашел две однодолларовые бумажки, швырнул их на землю.

Заправщик немедленно оторвался от колеса, схватил бумажки – движение было цепким, звериным, – в глазах его промелькнуло что-то загнанное, собачье и одновременно сожалеющее. Из-под машины донесся какой-то раздавленный звук: мяуканье – не мяуканье, скрип – не скрип, что-то непонятное, в общем; Токарев переглянулся с напарником и надавил ладонью на пятак сигнала.

Сигнал у «рено» был певучим, будто звук боевой трубы – за пять километров можно услышать, – из-под машины вынесся котенок с большими желтыми усами, худой, ясноглазый, заскрипел по-коростелиному.

– Ну и голос! – Токарев, перегнувшись под лобовое зеркало, глянул на расплавленную, длинным скользким желтком растекшуюся по земле трассу: не видно ли какой-нибудь спешащей к ним машины? Шоссе было пустым. – Упустили нас и не хотят находить. Вот козлы!

– Найдут. Будь уверен.

– Уж больно страна дикая. То ли диктатура тут, то ли людоедство – не понять. О компьютерах только слышали – местная баба Жужжу сведения в подоле принесла…

– Это и плохо. В стране, где то ли диктатура, то ли людоедство, у нас почти нет шансов выжить.

– Тьфу, тьфу, типун тебе на язык! А мне кажется, мы еще порисуем пальцем в воздухе колечки.

– Здесь один закон – кулака. Колечки и пальцы в расчет не берутся. И никакие справки, что ты болен насморком, не помогут.

Котенок огляделся, неожиданно подпрыгнул, выхватил у паренька одну кредитку и, держа ее, словно добычу, в зубах, помчался в кусты.

Заправщик протестующе взвизгнул так же, как котенок, лихо подпрыгнул и понесся следом за воришкой.

– А еще говорят, что кошки в этой стране – святые, – усмехнулся Токарев.

– Одно другому не мешает. Здесь, если в доме подыхает кошка, то владелец ее в знак траура сбривает себе брови, – Семеркин так же, как и его напарник, пригнулся, глянул на пустынное, тревожно подрагивающее горячими солнечными испарениями шоссе. – То, что нас не преследуют, меня беспокоит.

– Уж не схватили ль наших писаных красавчиков?

– С Петраковым их никогда не схватят. Исключено.

– Да они Петракова могут не послушаться. Ты видел их физиономии? Такие люди обычно считают, что человечество именно им обязано тем, что в магазинах есть сахар.

– Может быть другой вариант…

– По части Петракова?

– По нашей части. Нас могли засечь еще в городе и отпустить вожжи.

– Зачем?

– Чтобы дать нам возможность откатиться подальше от города, а потом уничтожить. Без свидетелей, – Семеркин знал, что говорил.

Из кустов тем временем вынесся котенок с купюрой в зубах, следом – взъерошенный, помятый, истыканный колючками заправщик.

– Ы-ы-ы! – парнишка ревел, будто самолет на взлете.

Котенок шмыгнул из одних кустов в другие. Заправщик кинулся следом.

– Поехали, – скомандовал Семеркин.

Шоссе от жары размокло настолько, что колеса оставляли в асфальте след глубиной со спичечный коробок. Впрочем, он тут же начинал смыкаться, оплывал вонючим варом и поверхность трассы через некоторое время вновь делалась ровной.

Перед машиной возник призрачно-белый, с обвисшими от безветрия парусами барк, нос корабля был украшен головой сирены, у которой вместо глаз поблескивали яркие прозрачные камни. Мираж. Токарев въехал прямо в него, не побоялся. Воздушный корабль растаял в воздухе. Под радиатор «рено» уползала обычная желтая плавящаяся лента шоссе.

Они уходили все дальше и дальше от столицы страны на юг. Семеркин вспомнил котенка, и губы у него шевельнулись в улыбке.

– У пророка Магомета была любимая кошка Муэссу, – сказал он. – Был пророк беден, как мышь из библиотечного подвала, пусть меня простят правоверные за такое сравнение, имел он всего один-единственный халат. И вот что значит кошка – священное животное. Как-то пророк уснул, а проснувшись, увидел, что Муэссу спит на рукаве его халата. Чтобы не тревожить кошку, он отрезал рукав.

– Вполне возможно, что из того котенка с долларом в зубах, – тоже вырастет Муэссу.

– Вряд ли!

– А у меня дома кошка очень ласковая, – Токарев не удержался, огладил круг руля. – Василисой зовут.

– Какой породы?

– Помойской. На улице нашел.

– Эхма! – Семеркин неожиданно потянулся, лицо его сделалось расслабленным. – Как ни странно, мне очень хочется домой.

– Мне тоже.

Оба замолчали. Каждый думал о своем. Дома стоит тихое, ласковое, с грибными дождями лето, самый конец его, цветут душистые травы – поздние, они обычно зацветают разом и также разом отцветают, будто по команде, становятся сухими, в речках и озерах хорошо берет рыба. Ох, как здорово рыбалка приводит в норму расшалившиеся нервы – лучшего лекарства не придумаешь.

Лица у Токарева и у Семеркина одинаково помягчели, появилось в них что-то нежное, трогательно озабоченное – мысли, воспоминания у них совпадали. Но раскисать было нельзя. Семеркин очнулся первым, помял рукою лицо. Токарев это засек, спросил озабоченно:

– А не свернуть ли нам куда-нибудь в сторону, а? И поспать малость. Минут так сто двадцать… А? – он потянулся, сладко захрустел костями.

– Нельзя.

– Все равно наша задача – второстепенная, отвлекающая. Что едем мы, что сидим – все едино. Главное, чтобы нас засекли… А где нас засекут – на трассе или под кустом – это для здешних спецслужб безразлично. А там… там уже видно будет, как надо действовать.

– Как действовать – нам с тобою хорошо известно, – Семеркин подобрался, в уголках губ у него образовались морщины. – Используй главный принцип профессии пулеметчика. А что в ней главное? Вовремя смыться с поля боя.

– Петрович тебя бы не понял.

– Петрович меня этому учил.

А Петрович места себе не находил – так муторно себя чувствовал, даже сердце, его – здоровое сильное сердце, не привыкшее подводить – и то, кажется, сейчас сбилось в своем ритмичном стуке. То оно колотилось сильно, безудержно, оглушая хозяина – готово было порвать барабанные перепонки, то, напротив, затихало, делалось неслышным и тогда Петрович ощущал некую противную слабость, на лбу у него проступал пот, и он нехорошо удивлялся – что же такое с ним происходит? Губы сжимались прочно, в глазах появлялось недоуменное выражение.

Годов Петровичу было немало, скоро должно стукнуть шестьдесят пять, и жизнь он прожил немалую, но до сих пор не научился изгонять из себя это странное тревожное волнение, способное разорвать душу… Он словно бы до сих пор находился рядом с ребятами, которых спроворил в окно, переживал за ошибки, что те непременно должны были совершить, – если бы рядом был он, ребята этих ошибок не сделали бы… Он сейчас ощущал некую неуверенность, которая часто возникает в человеке, когда ему надлежит взяться за оружие, – даже руки начинают трястись, но потом все проходит. Плохо, очень плохо, что его нет рядом с ребятами…

Но не может Петрович быть рядом с ними, полковник Кузнецов Леонид Петрович – невыездной, ему нельзя появляться там, в том пространстве, по ту сторону невидимой черты, именуемой границей; надо полагать у неких солидных дядь из Дальнего Забугорья на него собраны целые тома разных сведений… Петрович почувствовал, как к правой щеке у него прилипло что-то клейкое, противное, словно бы из воздуха вытаяла паутина и опустилась на лицо…

Это сердце, это снова подает тревожный сигнал сердце.

Действие почему-то происходит по диагонали: сердце находится слева, а отзвуки его всегда обнаруживаются справа – отнимается правая рука, начинает волочиться правая нога, на лицо справа опускается влажная липкая паутина и правая сторона перестает что-либо чувствовать. Петрович, сосредоточенно, будто школьник, посапывая, попытался стереть паутину со щеки. Ничего там не было. Он похлопал себя по карманам спортивных брюк в поисках «Примы», но сигарет не нашел. Вспомнил, что кончились они еще полчаса назад, он тогда смял пустую пачку и, приподняв какой-то камень, сунул ее туда. Сделал это машинально и факт этот у него просто вылетел из головы – мозги все-таки были заняты другим. Петрович выпрямился, вскинул голову – ему показалось, что он услышал чей-то сорванный вскрик…

Нет, тихо, никаких вскриков. Почудилось. Петрович вздохнул, помял пальцами виски.

Он стоял на зеленой, тщательно притоптанной тропке, ведущей от саманного домика к холодному, очень говорливому ручью.

Хотелось курить – во рту образовалось что-то горькое, прилипло к языку, к небу, вызывало неудобство и Петрович мотал головой, ругался про себя, но за куревом не шел. Что-то держало его здесь, в этой сонной зелени, на этих камнях, омытых водой говорливого ручья.

В ручье, несмотря на малую его глубину, имелись очень привлекательные заводи, в них, наверное, водилась рыба. У Паустовского есть прекрасный рассказ «Ручьи, где плещется форель»… Дивный был писатель Константин Георгиевич Паустовский, жаль, что он ушел из жизни, многими не понятый, ныне почти забытый. А в пору молодости Петровича Паустовский был кумиром образованных людей. Не знать, не читать Паустовского считалось «моветоном» – неким примером дурного поведения.

Кто ведает, может именно этот ручей навеял Паустовскому грустную картину, и он написал тот дивный рассказ, – ведь писатель много путешествовал и мог бывать здесь.

В конце концов Петрович махнул рукой – ну что тут может случиться без него? – и пошел в саманный домик за сигаретами.

У здешних пограничников имелся «зоосад» – четыре попугая разного окраса, посаженные в просторный вольер, – в гостях у усатого капитана-начальника заставы побывали немцы, приезжали делиться опытом, хотя из десяти человек приезжих только двое были пограничниками, остальные – приметливые ребята с зоркими глазами явно имели отношение совсем к другим службам. В подарок немцы привезли, как они сказали, «минизоосад» – четырех заморских птиц.

У попугаев были манеры солдат, любивших маршировать на плацу – похоже, их раньше содержали в армейской казарме. Завидев человека, попугаи дружно орали:

– Айн, цвай, драй!

Немцы очень веселились, когда дарили начальнику заставы попугаев, смеха своего не сдерживали. Конечно, дареных попугаев можно было отпустить на все четыре стороны – климат здесь вроде бы подходящий, теплый, птицы не должны пропасть, а с другой стороны, все бывает, иногда, случается, живое существо замерзает насмерть и в жару, можно было передарить попугаев, но за такой подарок начальника вряд ли бы кто поблагодарил, поэтому птицы остались жить на заставе.

Тропка, проложенная к саманному домику, шла мимо «минизоосада».

Увидя Петровича, один из попугаев, самый крупный, с голубым брюхом и красной спиной, хлопнул командно крыльями, будто ладонями и заорал:

– Айн, цвай, драй!

Не удержавшись, Петрович сплюнул себе под ноги. Он знал немного английский, немного испанский, немного – французский, однажды его даже заставили учить шведский и он выучил его, но без практики этот язык угас у него сам собою, а вот по-немецки не мог запомнить ни одного слова, что-то протестовало в нем против этого языка, возникал некий внутренний бунт. В годы Великой Отечественной войны почти вся семья Петровича была выбита: одни погибли на фронте, другие умерли от голода, и это наложило отпечаток на отношение к немцам и их великому языку. Ничего поделать Петрович с собою не мог.

В домике полковник расстегнул сумку, украшенную надписью спортивной фирмы «адидас», – к настоящему «адидасу» она имела отношение не большее, чем к Голливуду или к катанию на горных лыжах в Швейцарских Альпах. Сумка была китайского происхождения, китайцы ныне готовы производить любое шитье, вплоть до моделей Кристиана Диора и Пьера Кардена, и выпускают их, как и другие модные тряпки, в неимоверном количестве. Петрович пересчитал сигареты – осталось немного, и полковник удрученно покачал головой.

С одной стороны, он слишком много курит, уже изрядно подточил свое здоровье, с другой – сигарет на всю командировку не хватит, он промахнулся. Если с первым обстоятельством Петрович мирился легко, просто закрывал на него глаза, то со вторым дело обстояло хуже: в этой южной глуши он найдет что угодно, но только не «Приму». Петрович огорченно покашлял в кулак, потом помял себе грудь, там, где находилось сердце – ноет, зар-раза. Затяжно, негромко, но очень тревожно ноет…

Уж лучше бы оно сразу оглушило острой болью, перекрутило бы тело, либо отпустило совсем, поступило «или-или», тогда Петрович знал бы, что делать, а вот с полуболью, с внутренним онемением, с ознобом он не умеет бороться. Просто не привык к этому.

На глаза попалось зеркало, он глянул в него, удивился – постарел здорово, под глазами взбухли темные мешки, щеки втянулись под скулы и тоже потемнели. Полковник отвернулся от зеркала – смотреть на самого себя не хотелось.

Он понял, он знал теперь наверняка, что его ребятам плохо, они попали в беду. И подсобить им он не может ничем, абсолютно ничем… Ему уготовано было только одно – ждать.

– Знаешь, у меня есть мечта, – Токарев откинулся от руля, глянул на товарища, уловил на губах Семеркина едва приметную улыбку, понял свою промашку: такое девичье слово, как «мечта», в языке спецназовцев обычно отсутствует, считается, что оно слишком сладкое, слюнявое, уже здорово замусоленное, этого слова надо стесняться, но Токарев не постеснялся, произнес его непринужденно, словно бы с ним родился. Поняв, что Семеркин это засек, Токарев назидательно ткнул пальцем вверх, в потолок кабины и специально усилил то, что произнес: – Да, мечта.

– Валяй, – разрешил высказываться ему дальше Семеркин.

– Хочу забраться куда-нибудь в глушь, к аборигенам племени тумба-юмба, либо бебе-пепе, которые не знают, что такое одежда и цивильные отношения и пожить с ними в темных дебрях пару-тройку лет.

– Без одежды – значит, голые… Это, выходит, и бабы у них голые?

– И бабы, – подтвердил Токарев.

– Понятно, – многозначительно произнес Семеркин и, пригнувшись, чтобы было видно зеркало заднего вида, умолк – увидел, что на длинной ровной ленте шоссе, растворяющейся в желтом мареве, показались три точки. Это вдогонку за ними шли машины. Причем на очень приличной скорости. Неужели они? Семеркин покрутил головой и сказал: – Хорошо, однако, когда бабы голые… Мужикам не надо тратиться на модные наряды.

– Вот еще есть адресочек – племя балием-балей.

– Где это?

– В Новой Гвинее.

– Далеко, – спокойно проговорил Семеркин, продолжая наблюдать за стремительно приближающимися автомобилями.

– Это единственное место на земле, где до сих пор питаются человечиной. Официально.

– Ну да! – не поверил Семеркин.

– Представь себе.

– Что, есть столовые, где угощают котлетками из человечины?

– Есть. Правда, местное правительство предложило своим гражданам перейти с человечины на свинину, но граждане активно сопротивляются и втихую все равно балуются двуногими. Шашлык из свинины для них – ничто по сравнению с жарким из человечины, – Токарев покрутил ладонью в воздухе и замер – он тоже засек три запыленные точки на желтом шоссе.

– Это племя существует на самом деле? – спросил Семеркин.

– Да…

А ведь действительно в Новой Гвинее, под горой Пунчак-Джая есть долина Балием-Валей, где живет племя любителей полакомиться человечиной. Это – очень милые люди, испещренные шрамовыми татуировками. В последний раз они отведали человечину не так давно – съели двух полоротых американских туристов, причем сделали это с такой умопомрачительной быстротой, что несчастным «туристам» даже собственное правительство не успело прийти на помощь, хотя американцы славятся именно тем, что быстро и решительно выручают своих соотечественников из различных скользких ситуаций. Остались от туристов только обглоданные костяшки, да грубая, заношенная до дыр обувь.

С тех пор туземцев балием-валей посадили на «щадящее меню» заставили есть травку – разные корешки, сладкие стебли, свежие побеги, на второе – курятину и свинину.

Диких свиней в тех краях полным-полно. Жарят туземцы свиней целиком, вместе с копытами: опускают тушу в яму, дно которой устлано банановыми листьями, сверху бросают раскаленные камни и тушат мясо в такой примитивной духовке часа два, потом выдирают из брюха сопревшие потроха и отдают женщинам. Те съедают потроха стремительно – голод не тетка, – еду поглощают вместе с детьми, которые не отходят от матерей ни на шаг.

Наиболее достойные члены племени довольствуются вырезкой.

Если Токарев сумел бы найти себе приличное место среди достойных членов племени балием-валей, кусок свиной вырезки ему был бы точно обеспечен…

Господи, что только не лезет в голову в минуты, когда внутри все напряжено, все звенит, каждая жилка, каждый нерв натянуты так, что в любую секунду готовы порваться.

А с другой стороны, хорошо, что в голову лезет чушь, она отвлекает, не дает порваться нервам и разрушиться всей системе, именуемой человеческим организмом. Так что, почему бы и не помечтать о племени балием-валей, пока есть время?

Времени же, судя по тому, как стремительно настигают их машины, несущиеся со скоростью сто шестьдесят километров в час, у них осталось немного.

Вождь племени балием-валей с большим достоинством оглаживает на себе большой слюнявчик, похожий на бронежилет, сплетенный из травы и украшенный ракушками каури, к голове вождя деревянными сучками прикреплено чучело попугая с раскинутыми в обе стороны крыльями и широко вспушенным хвостом.

Рядовые члены племени обходятся лишь травяным галстуком, да парой ракушек, всунутых в ноздри, – этого для плебеев вполне достаточно. Другой одежды нет. То, что считается мужским достоинством, здесь прикрывают обычной сушеной тыквой. Вот и все. И не надо маяться, толкаться по магазинам, выбирая себе костюм подешевле и посердитее, не надо думать об обуви, не надо вообще думать о чем-либо – главное съесть кусок свинины, закусить его печеными речными раками и вареными крысами кускус, выпить сок кокосового плода, а потом всласть погоняться за какой-нибудь сисястой голозадой балием-валейкой и уснуть на траве с чувством хорошо выполненного долга… Токарев вздохнул.

На бампере первой машины, хищно присевшей на ходу на задние колеса, были установлены сразу четыре фары: две противотуманные и две красные – специального назначения, которые ставят только на автомобили высоких чинов; из-под колес в разные стороны летели брызги, словно бы машина шла по воде.

Токарев присмотрелся – это была не вода, это был мираж.

– Видишь? – спросил он у напарника.

– Угу, – спокойно отозвался Семеркин. – По наши души… Красиво идут.

– Они у себя дома, товарищ майор. Ну что, помотаем им нервы?

– Бесполезно. У них скорость все равно выше. Движки сильнее, бензин лучше, выхлопные трубы длиннее.

– Жаль, нет никаких боковых дорог. Эх, попался бы сейчас пыльный проселочек, я бы им глаза быстро запудрил. Разом бы поняли господа, что такое жизнь в тумане.

Дорога пошла вверх. Через несколько минут они выскочили на длинный плоский взгорбок, за которым виднелась сизая, совершенно прозрачная в эту жару финиковая рощица, обнесенная колючей проволокой – чье-то частное владение.

– А ведь за этим лесом точно будет пыльный проселок. Свернем?

– Давай! Если только там действительно есть дорога.

– Есть. Пыльная донельзя.

– Чем больше пыли – тем лучше.

Чутье не подвело Семеркина: за пальмовой рощицей вправо уходил проселок. Токарев сбросил скорость, мягко выжал сцепление – он действовал, как образцовый водитель, даже сигнал правого поворота включил, не забыл… Выкрикнул запоздало:

– А молодец ты, командир, однако! Точно дорогу учуял.

Сзади неожиданно раздался вязкий грохот, будто боевой самолет включил двигатель и собрался идти на взлет. Токарев бросил встревоженный взгляд на Семеркина, тот ответил таким же встревоженным взглядом – они оба хорошо знали, что это такое. Губы у Токарева сделались белыми, он прошептал надломлено и совершенно неслышно в этом оглушающем вязком звуке:

– Конец!

Токарев сделал резкий поворот вправо, уходя за пальмовые стволы, взбил высокий столб пыли и резко выжал газ. Машина в косом, каком-то козлином прыжке пронеслась несколько метров по воздуху, грузно ударилась колесами о землю. Мимо автомобиля с ревом проскользил тяжелый огненный болид.

– Мам-ма моя! – не выдержав, воскликнул Токарев. Выругался.

По ним ударили из танкового гранатомета – ударили без всякого предупреждения, без окрика, считая, что в машине находятся засветившиеся разведчики. Токарев ощутил, как внутри у него поднялся горящий вал, жестко сжал сердце, закупорил глотку. Он протестующе помотал головой.

Болид чиркнул хвостом о землю, подпрыгнул вверх и в воздухе, словно бы ударившись обо что-то, совершил резкий скачок в сторону, пересек пространство перед носом «рено» и врубился в пальмовую рощу.

Гнило хряпнуло, заваливаясь набок, одно дерево, следом повалилось второе. Во все стороны, вразброс, густым веером полетели огненные брызги, воздух между пальмами почернел, затрещал, следом рухнули еще два дерева: одно вынеслось из земли вместе с корнями, на лету с него ссыпалась земля, оголившиеся желтые корни, будто обнаженные руки, протестующее махали в воздухе. Токарев закашлялся, машина вильнула в сторону.

– Держи руль! – закричал Семеркин. – У них снарядов – раз-два и обчелся, долго стрелять не смогут.

Раздался длинный похоронный, очень громкий и певучий гудок. Машина еще раз вильнула и выровнялась.

В глубине рощи грохнул взрыв, земля под машиной приподнялась, деревья осветились синеватым мертвенным пламенем, над макушками вспухло густое темное облачко и стремительно растаяло.

– Мам-ма моя! – вновь жалобно воскликнул Токарев.

– Держись, Игорек, – ободряюще выкрикнул Семеркин. – Терпи, казак! Пока они не отстреляются, от нас не отступятся. Они сделают еще не более двух выстрелов. Держись!

Сзади вновь раздалось самолетное рявканье. Семеркин выругался. Токарев тоже выругался, выгнул круто шею, пытаясь посмотреть, что там сзади, сориентироваться в густом шельфе пыли, гигантским хвостом поднявшимся за машиной, мотнул головой, словно бы сопротивляясь тому, что видел, – а он не видел ничего и сориентироваться в пыли не мог, лицо у него исказилось, но это продолжалось недолго, в следующее мгновение оно поспокойнело, сделалось чужим, почти отсутствующим…

Густая пыльная пелена шевельнулась, окрасилась изнутри розовым цветом. Токарев швырнул машину влево, а когда раскаленный, трубно гудящий болид развалил шлейф, резко вывернул руль вправо, прижал «рено» едва ли не вплотную к деревьям. Нажал на тормоз.

Он все сделал правильно, и тормоз в этой сумятице не передавил, и сцеплением нормально сработал, иначе бы машина пошла юзом.

Реактивный снаряд проревел в трех метрах от автомобиля.

Семеркин уперся одной ногой в приборную панель, руками ухватился за прочную пластмассовую скобу, привинченную к полоске металла над дверью – приготовился к тому, что «рено» сейчас перевернется.

Но машина устояла и в следующую секунду Токарев вновь дал газ. Болид ярко высверкнул пламенем впереди и врезался в землю. В ветровое стекло всадилось несколько комков земли, на крышу шлепнулся тяжелый пальмовый комель, продавил ее, на ходу дернулся, сползая вниз, загородил боковое стекло гибкой рукой-корнем, словно хотел обнять «рено», подпрыгнул и в следующее мгновение распластался на земле.

– Что же они делают, гады? – жалобно проговорил Токарев, чуть придержал машину – впереди оказалась плоская, на вид очень безобидная ложбина, но на таких ложбинах спотыкаются почти всегда. Токарев и на этот раз сработал точно, машина по самые колеса погрузилась в горячую трескучую пыль.

Ложбина оказалась обыкновенной ямой, заполненной пылью, не притормози перед ней Токарев, – сейчас колеса точно бы катились среди пальмовых стволов.

– Они на своей земле, потому что хотят, то и творят. Это – их право, – Семеркин не сдержался, выругался матом.

– Об этом мы с тобой уже говорили… Так без свидетелей и погибнем, – жалобно воскликнул Токарев.

– Так и погибнем.

Ни Семеркин, ни Токарев не знали, что обычные машины преследования застряли в городе, остановленные капитаном Проценко, а на их поиск пущена совсем другая команда – так называемая «группа уничтожения».

Токарев снова дал газ, выжал педаль до отказа, столб мелкой мучнистой пыли поднялся еще выше, накрыл «рено» с верхом и загородил солнце. Сделалось темно.

В следующую секунду темнота рассеялась, машина выскочила на чистое пространство. Токарев оглянулся назад.

– Интересно, выскочат они из этой дымовой завесы или нет?

– Две машины сядут, одна выскочит, – неожиданно убежденно произнес Семеркин.

– Ну, с одной-то мы справимся. Одна – это не три.

– Не скажи «гоп»!

Опытный Семеркин оказался прав: одна машина действительно распластала тупым, украшенным «страусом» – гнутым предохранительным змеевиком, – радиатором пылевое облако и вымахнула на чистое пространство. Затем, как и «рено», снова нырнула в облако.

Сквозь завесу пыли проглянуло солнце, Токарев глянул на него, сжал глаза в щелки, будто ему на ресницы попала пыль, прокричал что-то невнятное, слипшееся, словно бы рот у него забит конфетами. Семеркин скосил на него диковатый взгляд, сжал губы. Что хотел сказать ему Токарев – может быть, что-то прощальное, последние слова перед тем, как они обратятся в такую же пыль, как и это мучнистое дерьмо, лягут под колеса других машин, которые пойдут по этой дороге, пылью вознесутся к небесам, или же хотел о чем-то предупредить?

Хоть и ревело все в машине, и муторно было, и думать надо было о другом, а в Семеркине возникло что-то обиженное, пацанье – ведь если бы не было на них этих роскошных чужих костюмов, пахнущих потом людей, которых они не знали, если бы не было никаких театральных представлений, то и переодевания бы не было, и они не были бы подставлены, а эти разъяренные быки из машин преследования вели бы себя по-другому. Он почувствовал, что кадык у него гулко подпрыгнул, хлобыстнулся обо что-то твердое, во рту сделалось горько. Семеркину показалось, что он плачет, глаза у него мокрые… Такие же мокрые глаза были у Токарева…

Машина преследования вынырнула из клуба пыли, солнечные блестки зажглись у нее на изгибах «страуса»… В то же мгновение раздался очередной гулкий удар.

Мотор у «рено» был много слабее, чем движок у этой машины, от автомобиля преследователей, как от танка, уйти было невозможно – слишком напориста, стремительна, беспощадна была эта машина, и люди сидели в ней беспощадные, – жаль, в пыли не разглядеть, что за люди находятся в кабине, откуда они, в какой форме, – из-под днища автомобиля, из-под «страуса» вымахнула длинная струя пламени и на «рено» понесся очередной болид.

– Игорь, не зевай! – выкрикнул Семеркин.

– Вижу! – едва слышно отозвался Токарев, рот у него словно бы по-прежнему был склеен конфетами, – резко рванул руль влево, ставя машину едва ли не поперек дороги, и это, конечно, было ошибкой – Игорь перетянул руль, управляемость у «рено» была высокой, а Токарев привык к своим «жигулям», у которых управляемость ни то, ни се, чуть выше телеги, но ниже велосипеда, но в тот же миг выровнял машину, бросил ее вправо.

Болид обдал «рено» жаром, прошел в нескольких метрах. И Токарев, и Семеркин невольно пригнулись, оба разом.

В это время из машины преследования вновь ударил гранатомет, клуб пыли вскипел высоко, изнутри окрасился в мертвенно-синий цвет и от этого болида Токарев не успел увернуться.

Болид всадился точно в «рено» – во все стороны полетели горячие брызги, автомобиль вскинуло над проселком метров на пять, на лету открылась дверь со стороны водителя, из кабины густым валом вывалилось пламя, машина шлепнулась на землю и взорвалась. В воздух взметнулся черный вонючий столб дыма.

Автомобиль преследования резко затормозил, вильнул в сторону, под прикрытие пальмовых стволов, из него выскочили двое людей в песчаной форме, покрытой коричневыми разводами, молча уставились на горящее «рено», словно бы ожидали какого-то чуда… Но чуда не было, а попытки подойти к машине ближе или хотя бы попытаться затушить огонь они даже не сделали.

Горел автомобиль недолго – ровно девять минут, это время руководитель «группы уничтожения» зафиксировал в своем журнале и доложил начальству. Потом над почерневшим, каким-то съежившимся «рено» высоко поднялось пламя, пальнуло в небо струей, словно бы адскую печку кто-то раскочегарил изнутри, вздохнуло басовито и опало…

Преследователи переглянулись и пошли к своей машине – надо было узнать, живы ли бедолаги из двух других автомобилей – вдруг кто-нибудь из них, еще живой, валяется в пыли и звучно хлопает ртом, захватывая жаркий воздух, но лучше, чтобы никто из коллег не остался в живых… С живыми хлопот всегда больше, чем с мертвыми.

Желтое плотное небо опустилось совсем низко. Оно потрескивало от жара, кое-где рябило белой крупкой – от лютого солнца небо совсем выцвело, потеряло даже привычную желтую краску, пальмовая роща попрозрачнела еще больше, прозрачными сделались даже толстые шерстистые стволы, и ничего в этой роще, кажется, уже не способно было расти – она стала мертвой.

Далеко от этого места, в другой роще – зеленой, плотной, дикой, стояла машина Петракова – запыленный джип, который майор прикрыл ветками, постарался забросать их погуще, чтобы автомобиль не был виден сверху, с воздуха. Мера была не только вынужденная, но и, как говорится, обязательная. Петраков дважды слышал рокот вертолетного мотора – местность прочесывал старый американский геликоптер, поставленный на лыжи.

Под сочным деревом, с которого кожа слезала крупными коричневыми струпьями, Петраков постелил кусок брезента, пригласил «клиентов», стоявших в стороне с выжидательным видом – нелегалы словно бы ожидали, когда им в эту рощу подадут ковер-самолет, а уж тот-то точно доставит их домой, в родную белокаменную… «Клиенты» не двинулись с места.

Петраков пригласил их вторично. Вначале, помедлив, сел Городецкий, следом – Фалеев. Он в этой двойке был постоянным вторым номером, характер у него, судя по всему, был такой.

– А дальше мы двигаться не можем? – недовольно спросил Городецкий, губы у него сложились в морщинистую щепоть.

– Пока нет.

– Почему?

– Окно в границе закрыто.

– Они что там… работают по расписанию?

– Именно.

– Ну, блин! – Городецкий негодующе хлопнул себя ладонью по ноге. – Приеду в Москву, устрою разборку по полной программе, угрожающе произнес он. – Во всем разберемся, во всем…

– Граница – не частная лавочка, торгующая на Ленинградском рынке сушеными кальмарами: захотел – открыл, захотел – закрыл. Граница – это одна из немногих государственных структур, что охочие до чужого имущества господа еще не приватизировали…

– Все равно в Москве будет разборка. Того, кто виноват, обязательно накажем, – Городецкий рубанул рукою воздух, будто бы колуном развалил пространство. – Сколько нам надо ждать?

– Три часа, – Петраков подвернул рукав куртки и, глянув на «сейку», вольно болтавшуюся у него на запястье, поправился: – Три часа и четыре минуты.

Городецкий передернул плечами, скосил глаза на рукав своей куртки:

– И эта чужая одежда…

– Другой нет, – ровным, почти бесцветным голосом произнес Петраков, поправился: – Пока нет…

– Чужим по′том пахнет…

– Я же сказал – другой одежды пока быть не может, – прежним бесцветным голосом произнес майор. – Сбрасывать куртки пока нежелательно.

После того, как их засек полицейский, Петраков заставил «клиентов» натянуть прямо на костюмы эти пятнистые куртки.

– Ах, шефчик! – воскликнул Городецкий. Голос его был язвительным.

– Ладно, Игорь, не цепляйся к командиру, – неожиданно вмешался в разговор Фалеев, примиряюще сдвинул ладони вместе, – ребята и так сделали все, что могли.

– В итоге выяснилось – могут они очень немногое.

Петраков промолчал. Он мог бы, конечно, ответить этому человеку, и найти для ответа достойные слова, но он промолчал – по инструкции он вообще не имел права вступать в пререкания с «клиентами».

Медленно потянулось время.

Майор улегся на брезенте поудобнее, закинул руки за голову и вгляделся в желтое, просвечивающее сквозь ветки небо. Хотелось скорее попасть домой, к своим. Но спешить было нельзя.

– Нет ничего хуже вынужденного безделья, – Городецкий раздраженно растянулся рядом. – Не привык я бездействовать.

Петраков опять промолчал. А уж как он, майор Петраков, не привык находиться без дела, «бездействовать», как сказал Городецкий, наверное, только один Бог и знает. Еще, может быть, сварливая жена. На губах Петракова появилась едва приметная улыбка. Вот как устроен человек – когда Петраков находится в Москве, то между ним и женой обязательно пробегает кошка… Слов Ирина не выбирает, что думает, то и говорит. Но стоит только Петракову уехать, как он начинает скучать по своей жене.

Что-то цепкое, давящее присасывается к горлу, стискивает его, в виски натекает слезное тепло, на ум приходят воспоминания о днях, когда они были счастливы. Петраков ощутил, как у него сама по себе задергалась щека, голову обжало чем-то, словно бы на нее натянули не то тесную шапочку, не то сетку, модную во времена царя Лексея. Раньше, в пору Лексееву, бояре натягивали на голову специальные сеточки, свитые из конского волоса, чтобы не растрепались буйные кудри. Сеточки эти считались модными и удобными.

И все равно, несмотря на раздоры и разногласия, Петраков продолжал любить свою жену, теперь даже дурацкое «э», которое она постоянно вставляла в свою речь, не вызывало у него такого неприятия, как дома, он мирился с ним, улыбался нежно, грустно. Жена – это крест Божий, данный свыше. Одни прикалывают этот крест к петлице, как орден, другие носят на спине, горбятся, кряхтят – каждому, в общем, дано свое…

Время ползло медленно, едва ощутимо. Собственно, времени совсем не было, оно выжарилось на этом лютом солнце.

Беспокоили ребята – как у них там все сложилось?

Вертолет, который пропахал уже все небо, не исчез, продолжал барражировать с назойливым гудом. Городецкий обеспокоенно поднимал голову, вглядывался в горячую желтизну, зажатую ветками:

– Чего ему тут надо? Почему он не уходит, а?

– Чего вертолету тут надо, без слов понятно, Игорь, – сказал Фалеев. – А почему не уходит – нас ищет.

– Больно ты умный! – неожиданно обозлился Городецкий. – От кадыка до задницы умом, как дерьмом обмазан!

– Ты знаешь, как по-турецки будет начальник? – миролюбиво спросил Фалеев.

– Нет.

– Башкан.

– Ну и что ты этим хочешь сказать? Что ты у нас башковитый? Тогда почему ты не начальник? А? Не знаешь?

– Не знаю.

– Стоит только один раз проанализировать твой ответ, чтобы сделать вывод – в начальники выдвигать тебя нельзя.

Стараясь не вслушиваться в перебранку «клиентов», вообще вырубить их из сознания, Петраков закрыл глаза, пошевелил руками, пошевелил ногами, словно бы хотел удостовериться, что они еще целы, и замер. Он умел отключаться таким способом на десять-пятнадцать-двадцать минут – организм сам контролировал время, – и за эти минуты здорово посвежеть, «выспаться», как говорил он, хотя никакого сна не было, было обычное отключение с полным осознанием реалий, того, что происходит вокруг…

Выходил он из этого состояния стремительно, чувствовал себя легко – будто поспал на свежем воздухе часов пять…

Отдохнуть надо было обязательно, ни один человек не мог предсказать, что им еще предстояло сделать, чтобы уйти к своим. А случиться могло всякое.

Через два часа они покинули свою схоронку. Вертолет уже перестал прочесывать местность, сделалось тихо. Не слышно было ни гула машин, ни голосов людей – словно бы вымерло все в округе… И было по-прежнему жарко.

Воздух в лесу загустел, он был неподвижен, остро пахло муравьиной кислотой. Где-то неподалеку находилось убежище термитов. Термиты всегда пахнут муравьями. Ноздри от этого запаха немного пощипывало, во рту было сухо.

Пивка бы сейчас. Когда-то в Москве было несколько популярных пивнушек, куда Петраков любил наведываться. Одну из них, на Пушкинской улице, величали Погребом. Потом в этот прохладный подвал – действительно погреб, в котором хорошо хранить картошку, – вселился ночной бордель, и видать, люди из этого борделя здорово грешили, раз там стала прогибаться, ссыпаться в никуда земля. Впоследствии там провалился в преисподнюю огромный кусок земли вместе с машинами и частью тротуара. Но пока в подвале располагалась пивная, Петраков любил бывать в ней – был он тогда еще молодым, пива мог выпить много, под пиво брал обычно пару тарелок креветок – вялых, красных, сладковато-соленых, сочных – и потом долго мусолил их, запивал каждый креветочный хвостик добрым глотком горьковатого «жигулевского». Под одну тарелку с креветками можно было выпить бессчетное количество кружек. Ах, какое славное было это время! Ушло оно.

Иногда ночью, находясь дома, Петраков просыпался от страстного желания выбраться на улицу, доскрестись до ближайшей пивной и залпом, одну за другой, без остановки, осушить две кружки пива. Почему-то именно две. Не три, не одну, не четыре, а две. В мозгу у него словно бы что-то было запрограммировано именно на это число кружек – две штуки, и никак иначе – не меньше и не больше.

Во рту делалось сухо.

Но пивные ночью не работали и Петраков некоторое время лежал с открытыми глазами, вел счет слонам: один слон, два слона, три слона… Без этого счета уснуть было невозможно. Либо надо было принимать какие-нибудь усыпляющие таблетки. А всякая таблетка – это химия.

Впрочем, о спасительных свойствах химии Петраков знал хорошо и к разным таблеткам, микстурам и порошкам относился положительно.

Прежде чем выбраться из леса, он остановил машину, вылез из нее наружу. Рядом с лесом проходила дорога – старая, узкая, с выщербленным асфальтом. На асфальте лежала густая желтая пыль – прилетала из недалекой пустыни мелкая мука, прилипала к распаренной поверхности, и не разобрать, где асфальт, где земля, где пыль, утрамбованная колесами – все было смешано…

Петраков застыл, послушал пространство: не грохочет ли где-нибудь в стороне вертолетный мотор, не дрожит ли желтое запыленное шоссе под колесами тяжелой боевой машины?

Было тихо. Петраков присел, настороженно глянул из-под веток в небо, потом по сторонам, ничего не увидел и успокоенно махнул рукой: проезд свободен.

На душе у него было неспокойно, он ощущал, как по телу бегают мурашики с колючими лапками, больно впиваются в кожу, тревожат, ломило ключицы, будто он таскал тяжести.

– Ну как? – высунувшись из кабины джипа, поинтересовался Городецкий.

Петраков покосился на него, ничего не ответил.

– Ну как? – повторил вопрос Городецкий.

Вновь неодобрительно покосившись на «клиента», Петраков привычно отер ладонью лицо, словно бы хотел взбодрить самого себя, напрягся – мышцы на плечах у него костяно захрустели.

– Вроде бы тихо, – ответил он. – Только не люблю я, когда тихо.

– А я наоборот, очень люблю. Мозги не трещат от шума городского, – Городецкий коротко, по-бодрячески хохотнул. – Поехали, шефчик, а то уж больно есть хочется. Нам сегодня надо обязательно попасть к своим.

Не любил такие разговоры Петраков, будучи человеком суеверным, считал их подлыми, но в пререкания с «клиентом» вступать не стал, сплюнул через плечо, ощутил внутри некую незнакомую немоту, в горле у него запершило – впрочем, лицо Петракова оставалось по-прежнему бесстрастным, спокойным, будто он ничего не видел и ничего не слышал.

Он неожиданно закряхтел по-старчески, вновь отер рукою лицо – не понимал, что его останавливало, – и сел за руль джипа, выехал на пышущую жаром дорогу и покатил в сторону границы.

…До границы оставалось двенадцать километров. Петраков был спокоен, погружен в себя, лицо у него будто бы обратилось в маску, он даже разговор «клиентов» перестал слышать, не реагировал ни на голоса, ни на молчание, – и вместе с тем в нем все натянулось, внутри даже начал раздаваться тонкий, назойливый, какой-то свербящий звук. Эта дорога была единственная, что вела к границе, больше дорог не было, и поскольку за последние тридцать минут им не встретилась ни одна машина, как ни одна машина не обогнала их, вполне возможно, на дороге этой могла стоять ловушка.

На всякий, как говорится, случай…

Вряд ли местные силовики могли просчитать действия группы Петракова. Да и саму группу они не могли просчитать – бесполезно. А вот ловушку могли поставить. И что это будет за ловушка, можно было только догадываться.

Впрочем, это тоже было бесполезно – все равно не угадаешь, что за сюрприз может поджидать их на дороге.

То, что не было видно ни одной машины, все больше и больше беспокоило Петракова. А ведь действительно на шоссе стоит ловушка…

Какая?

Если это будет пикет автоматчиков, то придется прорываться.

Слева возник небольшой цепкий кустарник со скрученными в рогульки жесткими листьями, одна гряда сменилась другой, двойной, плотной, потом появилась третья гряда. Над дорогой вспухло прозрачное пыльное облачко, тихо двинулось вверх, растворилось там, дорога поползла на взгорбок, джип с ревом взлетел на вершину его и Петраков нажал ногой на педаль тормоза.

Впереди, прямо в плотно утрамбованное полотно дороги был вбит металлический штырь с привязанной к нему фанеркой.

На фанерке яркой красной краской была нарисована стрела – объезд слева, а вверху черным антрацитовым лаком была изображена лопата на длинной ручке – знак, что идут дорожные работы.

Джип по самую макушку окутался пылью, под днищем заскрежетала, защелкала щебенка. Городецкий не удержался, выругался.

– Кто-то же научил этих обезьян добывать щебенку!

– Как кто? Англичане. Когда-то это была их колония.

– Ну, Игорь, немцы здесь оставили точно такой же след. Немцы по части научить – мастера поухватистее будут.

– Все одинаково хороши!

На дорогу было брошено несколько пальмовых веток – лежали поперек, будто гигантские перья. Петраков аккуратно въехал на них. Он словно бы что-то почувствовал – ощутил даже, как у него каменели пальцы на круге руля, – под мягкими ветками что-то прогнулось – то ли яма там была, то ли еще что-то, – но через несколько секунд по днищу джипа снова защелкала щебенка.

– Вот безотказная машина, – Городецкий похлопал рукой по запыленной старой панели, – от нее всего две гайки останутся, а она все равно будет ездить и на двух гайках разовьет такую же скорость, как и на четырех колесах. Западная техника есть западная техника! – Городецкий многозначительно поднял указательный палец. – Нашим не угнаться.

У Петракова что-то заныло протестующе внутри – будто порез образовался, а на порез этот кто-то уронил соленую слезу, кровоточащая ткань начала ныть. Видел бы этот «клиент», как красиво сдыхала западная техника в афганских горах, а наши раскуроченные, наполовину сгоревшие, дырявые машины жили, карабкались на крутизну, спасали людей и себя… Может, блестящих деталей у них было поменьше да покрашены они были менее тщательно, чем хваленые заморские автомобили, в остальном же они не только не уступали им, а были лучше.

Любое заморское железо душманы прошивали из своих длинноствольных буров насквозь, будто мокрую бумагу, а наши машины еще умудрялись оберегать своих хозяев.

Напарник Петракова как-то встретил на дороге патруль «дришей» – афганских солдат, те в упор всадили в него автоматную очередь. Напарник оказался проворнее «дришей» – успел нырнуть на пол «уазика», под прикрытие двигателя, пули словно бы бритвой срезали верх машины, напарник швырнул под ноги «дришам» гранату и в пыли, в дыму понесся дальше.

Потом «дришей» тех нашли – оказалось, охранный взвод царандоя перешел к душманам и теперь зарабатывал на хлеб тем, что отстреливал «шурави» – советских людей.

Под колесами джипа снова зашелестели мягкие пальмовые ветви. По мере приближения к границе Городецкий становился все разговорчивее, в нем словно бы клапан какой приоткрылся, дал возможность учащенно биться сердцу, он вновь погладил рукой приборную панель и произнес по-детски удивленно, с глупым видом:

– Западное – значит, отличное.

Лет десять назад с такой же гордостью и с таким же значительным придыханием произносили:

– Советское – значит, отличное.

Перед третьим пальмовым настилом Петраков сбросил скорость. Сбросил настолько, что тяжелая разгоряченная машина стала ползти медленно, как букашка, подминала теперь настил буквально по сантиметру.

Вдруг Петраков насторожился, вытянул голову. Городецкий тоже насторожился и также вытянул голову, скосил испуганно повлажневшие глаза на Петракова, спросил шепотом:

– Чего там?

Петраков не ответил.

Городецкий вновь повторил вопрос, еще тише:

– Чего там?

Петраков выругался и до отказа выжал педаль газа, джип трубно взревел, взбил колесами сноп пыли, вверх полетели измолотые протектором ветки, узкие листья-ножи, в молотилку попал здоровенный ногастый геккон с оранжевым брюхом, взлетел на несколько метров вверх и тут же, искромсанный, с двумя отодранными лапами, шлепнулся на капот джипа. Машина ухнула передними колесами в прикрытый ветками ров, Петраков стремительно дал задний ход и тут же вновь включил передний, с лету взял невидимый ров – будто перемахнул его на коне, – и врезался радиатором в земляной бруствер.

Раздался взрыв.

«Мина!» – мелькнуло в голове Петракова запоздалое.

Мина взорвалась под самыми ногами Петракова, под днищем джипа. Удар у нее был направленный. Петраков почувствовал, как ноги его сами по себе, будто две тряпки, взметнулись вверх, коленями он всадился в острую изнанку приборной доски, в самый край, и тупо замычал от боли.

Боль была чудовищная, Петраков подумал, что сейчас он потеряет сознание. Ветровое стекло окрасилось в мутный молочный цвет, рассыпалось на мелкие брызги, несколько осколков всадились Петракову в лицо, в кожу, ноги начали оплывать кровью.

Городецкий всадился головой в потолок кабины, хищно клацнул зубами и сел на место, тем и отделался: люди, поставившие мину, рассчитывали убрать направленным взрывом только водителя, пассажиры же им были нужны живыми.

Джип боком вынесло на закраину дороги, из-под колес выбило желтый пыльный шлейф, правое крыло оторвалось и, переломившись пополам, взлетело вверх. Машину развернуло задом, дважды перекрутило вокруг своей оси и, будто кляп, вогнало между двумя лохматыми грязными стволами пальм. Там она и застряла.

Разорванные половинки крыла шлепнулись в пальмовые ветви, застряли там. Вниз густо посыпалась труха. Петраков вновь врезался ногами во что-то острое, словно бы специально подставленное ему, похожее на лезвие гигантского топора, до крови закусил губы, уперся плечом в стойку кабины, страхуя самого себя – показалось, что его сейчас вышвырнет из закувыркавшейся машины наружу.

Но машина не закувыркалась. От джипа оторвалось левое переднее колесо и медленно, подминая под себя мягко прогибающийся слой пыли, палой листвы, иголок, мусора, покатилось к сияющей, залитой солнцем прогалине. Колесо пересекло прогалину, будто в диск его был вставлен персональный движок, взбило столб пыли и исчезло.

Стало тихо.

– Слава Богу, живы, – прошептал Городецкий, шепот его прозвучал оглушающе громко, будто крик, резанул Петракова по ушам, он сморщился от громкого шёпота Городецкого, от боли, просадившей его насквозь, заставившей Петракова мертво стиснуть зубы, от того, что ему неожиданно перестали повиноваться ноги.

Городецкий загромыхал дверью, пытаясь выбраться из джипа, дверь не поддалась, Городецкий, развернувшись к двери ногами, что было силы ударил по ней каблуками ботинок. Дверь опять не поддалась. Городецкий ударил по ней еще раз.

– Вот с-сука! – выругался он. – Заклинило!

Петраков откинулся назад, гулко сглотнул слюну. Проговорил, дыша отрывисто:

– Ты это… Шпенек замка отожми. Замок опустился.

– И верно, – Городецкий выругался еще раз. – В такой обстановке даже Герой Советского Союза обмишуриться может.

А вот дверь со стороны водителя действительно заклинило, Петраков с силой ударил в нее локтем, потом еще раз – бесполезно. Тогда он развернулся к двери спиной, одной рукой уперся в колонку руля, другой в стойку, надавил. Дверь заскрипела, но не поддалась.

Городецкий тем временем уже вылез из джипа, помог выбраться Фалееву.

– Командир, может у тебя тоже кнопка запала?

– Почему говорите шепотом? – поморщившись, спросил Петраков.

– Так ведь уходить надо.

«Клиент» был прав. Да и вообще при таком раскладе сил, как сегодня, клиент прав в ста случаях из ста. Петраков снова поднатужился, надавил спиною на дверь. Та заскрипела и вроде бы малость поддалась, но не до конца.

– Сюда иди, шефчик, в эту дверь, – позвал его Городецкий. Рядом с ним стоял Фалеев, оба были ничего, даже не помялись… Как огурчики.

Петраков попытался вытащить из-под колонки руля ноги, но не смог – острая боль пробила его. Он не сдержал стона – тот сам пролез сквозь стиснутые зубы.

– Чего, шефчик, – сочувственно поинтересовался Городецкий, – не повезло?

Майор не ответил, что было силы шибанул в дверцу джипа плечом, – ударил один раз, второй, третий, – после третьего раза вылетел вместе с дверью наружу.

Головой всадился в какую-то грязь, в лицо ему полыхнуло чем-то жарким, острекающим, он не сразу понял, что это обыкновенная пыль. Горячая, будто только что с газовой горелки, способная обварить живое тело до костей.

Петраков вздернул голову, выгнулся мостиком, пытаясь подняться – боль пробила его с такой силой, что из глаз невольно посыпались искры. Петраков, чтобы не застонать, зажал зубами собственное дыхание.

– Ну чего, шефчик? – навис над ним Городецкий.

– Уходим отсюда! – бесцветным, совершенно лишенным выражения голосом проговорил Петраков.

– Помоги мне, – скомандовал напарнику Городецкий, подхватил Петракова под руку с одной стороны, Фалеев подхватил с другой. – Даем отсюда деру, не то машина сейчас взорвется.

– Да не взорвется машина, не бойтесь, – Петраков облизал мокрые побелевшие губы, – она и не думает взрываться.

– А ведь здесь… – Городецкий неожиданно умолк, огляделся с суматошным видом, глаза у него сжались в осторожные щелки, – здесь могут быть мины.

– Исключено, – прежним бесцветным тоном возразил Петраков. – Если тут и стоят мины, то только противотанковые, они для человека безвредны, можно прыгать – не взорвутся. А противопехотных здесь нет.

– Почему?

– Те, кто ставил эти мины – не дураки, они не хотят подорваться на них сами.

Городецкий с Фалеевым поволокли Петракова прочь от джипа. Майор стискивал зубы от ударов боли, прожигавших его насквозь. Когда ноги цеплялись за какой-нибудь выворотень, либо выступивший из земли корень, боль пробивала все его тело, оглушала, но Петраков терпел – стискивал зубы, закусывал губы вместе с языком, матерился немо, про себя, и терпел. Городецкий с напарником волокли его дальше.

Куртки они сбросили, хотя, по мнению Петракова, надо было сбросить пиджаки, а куртки оставить, но он ничего не сказал – «клиенты» все равно не послушали бы его.

Минут через десять пиджаки у «клиентов» потемнели на плечах. Городецкий несколько раз сплюнул себе под ноги и на ходу опустил Петракова на землю.

– Все, – пробормотал он хрипло. – Сил тянуть больше нет. Не-ту – он вновь сплюнул себе под ноги.

Фалеев также опустил Петракова и, подражая своему напарнику, выпятил нижнюю губу, сплюнул, но клейкая горькая слюна не оторвалась от губы, не преодолела притяжения, прилипла – была густой, как варенье.

– Тьфу! – наконец-то отплюнулся Фалеев.

– Все, командир, дальше выбирайся сам, – Городецкий стер пот со лба. – Тянуть мы тебя на своих лошадиных силах не имеем возможности. Используй собственный ресурс. Сколько здесь осталось до границы?

– Примерно десять километров.

– А до дырки?

– Двенадцать.

– Нас там ждут?

– Вас там ждут, – твердо, преодолевая боль, ответил Петраков, специально подчеркнув слово «вас».

– Пароль есть?

– Нет. Незачем.

– Время прохода?

– С восьми вечера до двух ночи.

Городецкий глянул на часы.

– Времени впритирку. Следующий контрольный срок?

– Завтрашний день, с шести до восьми утра.

– А потом?

– Потом так же, как и сегодня, с восьми до двух…

– Пока, шефчик! – Городецкий нагнулся, хлопнул Петракова по плечу. – Вообще, не обижайся на нас, командир… мы тебе не помощники.

Где конкретно обозначен проход на границе, Городецкий знал – его успел с этим познакомить первый секретарь посольства, это входило в его служебные обязанности. Голова Городецкого взмыла над ближайшим кустом, «клиент» сбил с ветки несколько твердых сладких ягод и исчез. Следом пропал и его напарник.

Петраков застонал, откатился в сторону, втянул тело в тень зеленого, с вялой листвой куста. Здесь было душно, темно, терпко пахло муравьями. Несколько минут он лежал без движения, прислушиваясь к тому, что творится в этом лесу, прислушиваясь к самому себе, к боли и хриплому дыханию. Потом приподнялся на одном локте, вытащил из кармана куртки шприц-тюбик с промедолом и, прицелившись, всадил острие в правую ногу чуть выше колена.

Выдавил половину тюбика. Выдернув острие шприца из ноги, вогнал иглу во второе колено. Выдавил остатки лекарства.

Много, очень много раз в своей жизни он должен был сказать «спасибо» медикам, каждое задание обязательно преподносило ему какой-нибудь сюрприз и почти всегда приходилось применять лекарства. Только они и спасали… Но ни разу он так и не сказал «спасибо» – не знал, кому…

Промедол подействовал быстро – ноги у Петракова одеревенели, стали чужими, он попробовал их подтянуть к себе, но ноги не подчинились, и тогда Петраков подтащил их руками, прикрыл ботинки несколькими ветками, валявшимися рядом.

Перевел дыхание. Все время надо было переводить дыхание – не хватало воздуха, не хватало сил и чего-то еще, что дает человеку жизнь.

Отдышавшись, Петраков вытащил из кармана пачку сигарет – крепких, которые любил Петрович, он собственно эти сигареты для Петровича и оставил в кармане, знал, как тот страдает, если сигареты кончаются и ни одной не оказывается под рукой, – вот только угостить полковника так и не пришлось, Петраков уволок сигареты с собой в дыру, хотя не имел права – сигареты он должен был оставить на своей территории. Тот же Петрович, если узнает, как минимум надерет уши.

Сигареты были завернуты в прозрачную продуктовую пленку. Разорвав ее, Петраков вытащил несколько сигарет наощупь, не поднимая головы, попробовал определить пальцами, сколько взял – показалось мало, и тогда Петраков вытащил из пачки еще три штуки.

Аккуратно размял сигареты, потом снял с них шкурку – полупрозрачную, с туманным налетом бумагу, размятый табак высыпал себе в ладонь, потискал его пальцами, давя мелкие неприятные комочки, швырнул сеевом, будто собирался бросить в землю семена, табак себе на ноги, затем швырнул несколько щепотей на землю слева и справа.

Это был старый прием, много раз описанный в литературе – табак хорошо отпугивает собак, сбивает у них нюх. Даже у хорошо натасканных, профессиональных – как почует собака табак, так обязательно отвернет в сторону – не выдерживает противного духа.

Надо было передохнуть, перевести дыхание, понять точно, что происходит, а потом уж ползти к границе. Сдаваться Петраков не собирался. Затих. Боль, засевшая в ногах, потихоньку отпустила, уползла внутрь, свернулась там в клубок, затаилась. Как только действие промедола ослабнет, она возникнет вновь.

С другой стороны, если мина была поставлена специально, то прочесывать район особенно «зубасто» будут в месте подрыва джипа, а еще возьмут под прицел обширный участок около границы.

Задача Петракова – попасть в «междузоние», остаться посередине и переждать здесь горячие часы.

На бросивших его на произвол судьбы «клиентов» он не имел ни зла, ни обиды, – ничего в нем не было, кроме некого недоумения: так, как поступили эти люди, не поступал еще никто. Петраков не мог припомнить такого, сколько ни напрягал память. Предатели были – сознательно продавшиеся, поимевшие неплохие деньги, изворотливые, как змеи, дураки были – дураков вообще во всяком обществе хватало во все времена, куда же обществу без недоумков, без них вообще невозможно жить, заблудшие овцы были, но чтобы здоровые наглые мужики, преисполненные силы, которые обязаны сказать «спасибо» людям, вытащившим их из беды, бросили своего спасителя – такого еще не бывало.

Впрочем, Бог с ними, думать об этих людях не хотелось. Петраков вывернул голову, прижался щекой к земле. Земля продолжала остро и очень кисло пахнуть муравьями – где-то неподалеку располагался термитник, но самих муравьев не было видно. Чужая земля… И запах у нее совсем иной, чем у земли родной, да и сама она, перегретая, пережаренная, жесткая – неласковая. В такую землю ложиться неохота – она никогда не будет пуховой…

Он неожиданно почувствовал, как внутри у него возник – сам по себе родился, – тихий скулеж, тонкий звук проник в глотку вместе с чем-то теплым, соленым – то ли кровь это была, то ли еще что-то, в виски также натекло тепло и Петраков, не в силах совладать с собою, тихо заскулил.

Если ему повезет – он выберется отсюда, не повезет – навсегда останется здесь. Помощи ждать неоткуда. Из ребят рядом – никого. Он даже не знает, живы они или нет.

Жене принесут обычную казенную бумагу с расплывающейся печатью, зарплату с «похоронной» надбавкой, которую в бухгалтерии почему-то называют премией, и этим все закончится. Он напрягся, пожевал зубами и тонкий скулящий звук исчез.

Если ему все-таки повезет, и он выберется из задницы, в которую влез, и окажется дома, то сделает две вещи: пойдет в церковь креститься, не то ведь до сих пор некрещеный, – это раз, и два – купит себе кошку. Пусть дома находится существо, которое будет любить его больше, чем родная жена.

Говорят, очень преданными бывают коты-сфинксы, но они не нравятся Петракову – с голыми, лишенными шерсти телами, огромными ушами и печальными глазами, – коты эти больше похожи на тушканчиков, чем на котов… Сфинксы могут загорать на солнце точно так же, как и люди, и менять окраску – делаться кофейными, темными, они понимают человеческую речь и человека, а вот ловить мышей не умеют – у них совершенно потеряны охотничьи инстинкты…

Сейчас самое главное – вытерпеть, перенести то, что ему уготовано, выдюжить, обмануть судьбу, обмануть тех, кто его ищет, обмануть самого себя, забить собственные мозги какой-нибудь кошачьей чепухой – все вынести и вернуться домой.

Интересно, кто же дал этим котам такое странное прозвище – сфинксы? Все самые известные породы сфинксов, как знал Петраков, были выведены на берегах большой воды, в трех местах – на Неве, на Дону и на каменистых плесах Онтарио. Произошло это не так давно, всего лет пятьдесят назад. Тогда какой-то остроумный мудрец и назвал их сфинксами…

Петраков забылся и вдруг рядом с собою, буквально в полуметре, увидел любопытную ушастую мордочку с круглыми немигающими глазами. То ли кошка это была, то ли крыса, умудрившаяся сохранять задумчивое выражение на «лице», то ли еще кто-то. Петраков застонал, тут же прикусил стон зубами и неожиданно засек тихий хруст передавленной пополам ветки.

Майор замер. Хруст ветки раздался тем временем слева, потом точно такой же звук, только глуше, послышался справа, затем за спиной. Вскоре хрустел, кажется, весь лес.

Вот хруст раздался над головой Петракова. Замерший, сделавшийся землей майор даже глаз не поднял, чтобы понять, что же хрустит у него над головой.

Кто-то раздвинул куст рукой, в раздвиг всунулась голова в старой мятой фуражке, увенчанной серебряной кокардой, человек озадаченно поскреб ногтями щеку, ничего не увидел, и голова исчезла. Человек потоптался еще немного около куста, прокричал что-то гортанно и двинулся дальше. Петраков услышал, как у него вновь заработало остановившееся было сердце.

По рыжей пыльной тропке, пролегавшей неподалеку, галопом пронеслось целое отделение солдат, вооруженных автоматами.

Притиснувшись щекой к земле, Петраков глянул в щель между кореньями – есть у солдат собака или нет?

Собаки не было. Петраков облегченно вздохнул. Поймал себя на том, что внутри у него ничего нет, совершенно ничего – только пустота, одуряюще глубокая пустота, в которой даже дна не видно. И – ни страха, ни досады, ни боли, ни обиды, ни желания, чтобы чужие солдаты побыстрее убрались отсюда, ни холода под сердцем.

За первым отделением по тропке, забитой пыльным, крошащимся под ногами сушняком, прохрустело ботинками еще одно. У солдат были автоматы, а двое последних – сгорбленные, в потемневшей от пота форме, тащили на плечах гранатометы.

По всему лесу продолжал раздаваться хруст. Едкая кислая пыль лезла в ноздри. Петраков продолжал лежать не шевелясь, зажимая в себе дыхание.

Неожиданно он с некой затаенной внутренней жалостью подумал: плохо, что у него нет яда. Яд делает человека свободным. В трудную минуту – если уж подожмет так, что дышать нечем, – можно легко, без всяких мук уйти из жизни. Впрочем, кому-кому, а спецназовцам такая штука, как яд, совершенно неведома, и если уж обстоятельства прижмут так, что невозможно будет вздохнуть, то на этот случай имеется другое: ствол и два патрона, оставленные для личных нужд. Если один патрон даст осечку, то второй уже не подведет. И вообще, недаром говорят, что снаряд в одну и ту же воронку не ложится, при одном отказавшем патроне второй никогда не отказывает. Это просто исключено.

Неожиданно около куста вновь появился человек, темнокожий, с редкой синеватой щетиной, неровно приставшей к щекам, замер, пристально вглядываясь в листву. Петраков тоже замер, глядя сквозь листву на синещекого сорбоза.

Солдат раздвинул рукой ветки, снял с сучка большую яркую гусеницу и заорал неожиданно счастливо, горласто. Потом ногтями отщипнул у гусеницы голову (вместе с головой из тела вылезли длинные, свитые в жгут жирные кишочки) и, довольно покивав, отправил гусеницу в рот. Вновь горласто, победно закричал, подхватил под ремень автомат, который держал в руке, будто клюку и побежал догонять своих.

Петраков почувствовал, что лоб у него стал мокрым, пот, едкий, горький, натек в глазницы и начал есть глаза. Медленным, едва приметным движением, чтобы его нельзя было засечь со стороны, майор поднес руку к глазам, вытер их. Потом вспомнил, что в кармане куртки у него лежит неяркий, защитного полевого цвета платок, который не бросается в глаза, также медленно, заторможенно забрался в карман.

Через полтора часа в этом лесу уже не будет ни одного солдата – прочесывающей цепью они уйдут к границе и, если ничего не обнаружат, вернутся в казармы.

Последними, отстав от первого, самого ходкого отделения минут на двадцать, протрусили двое связистов. Один, пыхтя, брызгаясь потом, тащил на спине тяжелую полевую рацию старого образца, второй, также усердно, пыхтя, плюясь на ходу слюной, – запасные батареи и два автомата – свой и напарника.

Недалеко от куста, в котором лежал Петраков, связисты присели на корточки, передохнули несколько секунд, затем, оплевав пространство вокруг себя густой желтоватой слюной, дружно поднялись и исчезли.

В лесу сделалось тихо. Даже птиц, и тех не было слышно, они словно бы унеслись вместе с солдатами, а те, что остались, молчали, прослушивали пространство – нет ли чего в нем опасного?

Солнце продолжало высоко висеть в небе, оно тут старалось держаться в выси, в зените до последнего, до изнеможения, а потом стремительно, в считанные минуты, сваливалось вниз и исчезало за обрезом земли. Наступала ночь – гнетущая, тяжелая, черная, горячая.

Ночь – это время Петракова, в таком состоянии он только ночью и может двигаться. С собою он взял специальные ночные очки – в толстой оправе, грузные, на носу они сидели плохо, но вязкая черная мгла в этих очках делалась зыбкой, дрожащей, обретала холодный синеватый цвет.

Много в этой мгле не увидишь, но засечь глазастую толстощекую морду какого-нибудь бодрствующего сорбоза можно, а больше, кстати, и не нужно.

По мере того, как начали оживать птицы, Петраков понял: в захламленном лесу этом становится все меньше и меньше людей. Майор приподнял голову и тут же опустил ее – боль проколола шею, похоже, он неудачно потянул мышцу, – увидел рядом со своим лицом двух зубастых, сильных, готовых сцепиться друг с другом муравьев, грозно сжимающих и разжимающих свои клешнявки. Петраков прикрыл глаза и, шевельнув губами, дунул – мусор, находившийся рядом с муравьями, поднялся в воздух, сами же муравьи не сдвинулись с места ни на миллиметр. Петраков невольно улыбнулся: могучие ребята.

Над макушками пальм пронесся ветер, поднял в воздух несколько пичуг, закидал кусты щепками и неряшливыми ошмотьями коры, похожими на оборванные лохматые мочалки, заставил землю встревожено загудеть и стих. Муравьи продолжали сверлить друг дружку бусинками глаз и угрожающе шевелить челюстями.

Один муравей был черный, будто вымазанный сапожной ваксой, второй – коричневый, в слабую светящуюся рыжину. Рыжие и черные муравьи – извечные враги, воюют, наверное, столько же, сколько и существуют на белом свете. А существа они – древние, не чета человеку. Петраков вновь дунул. Опять поднялся сор, в глаза попала пыль, но муравьи продолжали оставаться на месте.

Майор смежил веки. У всякого человека обязательно наступает момент, когда кажется – сил уже не осталось ни на что: ни на то, чтобы двигаться, дышать, с кем-то ругаться, ни на то, чтобы удержать душу в дырявой оболочке, именуемой телом, и тогда, чтобы итог не был печальным, надо сгребать себя в кучку, сжиматься в комок, подобно спортсмену перед боем, перед броском на стену, как это сделал, например красноармеец Александр Матросов перед тем, как швырнуть самого себя на амбразуру…

А ведь Матросов сделал то самое, что никогда не сделают ни немец, ни француз, ни англичанин. Такое у них просто не укладывается в голове. На самопожертвование способны только азиаты, люди с неразвитой внутренней культурой, – такие высказывания Петраков слышал много раз.

Он прижался ухом к земле – показалось, что неподалеку вновь раздались шаги, под резиновыми каблуками захрустели ветки, замер, пытаясь понять, что происходит в округе, различить эти шаги, но нет – не различить их, земля покрыта мягким слоем палой листвы, пальмовых стеблей, шелухи и волоса, слетевших со стволов – ничего не слышно.

Лес, похоже, сделался пустым. Впрочем, вполне возможно, где-нибудь на окраине его, на опушке оставлена засада – так, на всякий случай… Засады Петраков не боялся, у него на это дело выработался нюх, он угадывал засады, даже когда враги сидели за толщей камней, прятались в подземных кяризах – глубоких афганских колодцах… Угадает и здесь. Если, конечно, не потеряет сознания.

«Клиенты» свое, надо полагать, взяли – они уже находятся дома, на своей территории, пьют водку и лапают своих коллег по ведомству, прибывших их встречать, естественно, прямо в пограничную дырку…

Петраков открыл глаза. Муравьев не было. Неужто их кто-то все-таки отсюда сдул? Или они, презрев извечную вражду, обнялись и пошлепали куда-нибудь выпить сока хмельной травы? В свою муравьино-тараканью таверну? Все может быть. Петраков зашевелился, сдержал стон, едва не вымахнувший наружу.

В лесу продолжали пробуждаться, – словно бы после сна, – птицы. Пели они громко, не боясь никого, ни к кому не прислушиваясь. Это показатель того, что люди из леса ушли.

Майор посмотрел на часы: не так много времени и отстучало, хотя казалось, что много – тянется время еле-еле, черепашьими шажками… Петраков недовольно вздохнул, стер со щеки сор. Попробовал пошевелить одной ногой, потом другой – не подчинялись. Но и боли особой тоже пока не было: промедол продолжал действовать. Вот когда действие его закончится – будет плохо. Петраков пошарил в куртке, нащупал там еще два шприц-тюбика. Это была его последняя надежда.

Повязки на ногах набухли кровью, почернели. Петраков перевернулся на другой бок, левый, правый он отлежал, бок онемел, подплыл потом и едва не вспух, – и вновь затих.

Пока надо было лежать, а дальше будет видно…

Он потерял счет времени – то приходил в себя, то погружался в одурь, в красный клубящийся мрак, в котором неожиданно возникали окна и в окнах этих он видел знакомые лица жены и дочери, мертвый лик Лени Костина, еще чьи-то лица – этих людей он когда-то хорошо знал, но память утеряла их фамилии. Петраков машинально улыбался им; когда же увидел дочь, попытался даже протянуть к ней руку, но ответного движения не последовало, дочь смотрела мимо него, куда-то вдаль, и жена его не видела, и Леня Костин, в чьих глазах застыла немая тоска, тоже его не видел. Отчего эта тоска – понятно: Леня многого в этой жизни не познал – недолюбил, недорадовался, недопел, что было положено ему прожить – не прожил. Получилось, что Петраков доживает годы и за себя самого, и за него.

В темноте прошуршал легкий ветерок, шевельнул несколько веток и до Петракова донесся сильный запах бегонии – домашнего цветка, давно уже вросшего в подоконники многих квартир, где обитают пенсионеры и прочий дряхлый люд. Петраков завернул голову и увидел недалеко от себя хорошо различимые в темноте яркие алые лепестки – живучая бегония сумела за несколько часов пробиться сквозь землю, пустить росток, укрепиться и зацвести. Великая сила заложена в этом растении. Петраков улыбнулся.

Ноги опухли, в них возникла боль, но она пока была далекой, сбивалась в мелкие кучки – в одном месте очаг, в другом, в третьем, – накапливалась в костях, но до мышц еще не добралась. Петраков посмотрел на часы. Точки циферблата бледно мерцали в темноте. Шел второй час ночи.

Зацепившись пальцами за коренья куста, давшего ему приют, Петраков подтянулся, сделал рывок, подтаскивая тело к кореньям, потом зацепился за следующий узловатый выворотень, также подтянул к нему тело, – через несколько минут он выволок самого себя из глубины куста, немного отдышался. Сердце гулко колотилось в висках, в ушах звенело. Это от слабости, от неподвижности, от того, что чужая земля высосала из него силы. Но главное сейчас не это, главное – ноги. Лишь бы они не подвели. Пока они тянутся за телом неподвижными, грузными, ничего не чувствующими оковалухами, оставляя в мягком полугнилом настиле след, пока они сухие – хоть и оплыли кровью, но сухие, кровь не проникает сквозь заскорузлую корку – жить еще можно, но что будет, когда раны вскроются вновь, польется кровь, и от боли язык осклизлой пробкой всадится в глотку? Тогда будет плохо.

Потеря крови грозит дальнейшей слабостью, а слабость – это потеря сознания где-нибудь посередине пути, там, где не то, чтобы терять сознание, останавливаться даже нельзя. Петраков стиснул зубы, ощутил, как на подбородок выкатилась мелкая, очень горячая капелька крови, застряла в щетине.

Времени прошло совсем немного, всего ничего, а он уже зарос, стал неопрятным. Не хватало еще, чтобы обовшивел.

Вши всегда появляются, когда человек оказывается в беде, вылупляются будто бы из ничего, из грязи. Из воздуха, из пор, из кожи человеческой… Петраков покрутил головой протестующе, выкинул вперед локоть согнутой руки, уперся костяшкой в землю, сдвинул тело на полметра вперед, потом выкинул второй локоть, опять сдвинул тело. Минут двадцать он волок себя по земле, прислушиваясь к ночи, к птичьим вскрикам, к звериному рычанию, к шипению и клекоту, к пискам и вздохам – несмотря на все опасности ночь была все же для него менее опасной, чем день.

Днем он был бы словно голенький на ладони, иссеченный солнцем, распаренный, оглушенный и ослепленный светом, он был здесь чужой и, как всякий чужак, виден издали, а ночь – это ночь, она, ежели что, одеялом своим темным накроет, сделает невидимым.

Несколько раз Петраков натягивал на нос ночные очки, включал «освещение» – темнота разом отступала, делалась синевато-серой, жидкой, Петраков оглядывал пространство, стараясь засечь присутствие человека, но за бесконечными пальмовыми и сосновыми стволами, за кустами, украшенными шипами и ягодами, ничего не угадывалось, словно бы людей на этой земле и не было вовсе.

А вот звери, добродушные и не очень (одни – охотники, другие – дичь), бесшумные и не соблюдающие никакой маскировки, с топотом мнущие землю ногами, ловкие и неуклюжие, наделенные огромной силой, скалившие клыки и предпочитающие держать зубы «на завязке», обозначались часто. В двадцати метрах от Петракова промахнул даже крупный, хищный, похожий на волка зверь, просеку, по которой полз майор, он одолел по воздуху, бесшумно приземлился, развернулся и впился яростными глазами в человека.

Несколько секунд зверь рассматривал Петракова, словно бы прикидывал свои силы, потом, поняв, что человека он все-таки не одолеет, не по зубам добыча, понесся дальше.

Трижды рядом с Петраковым – в опасной близости, – оказывались ядовитые змеи, но видя беспомощность человека, отворачивали в сторону – змеи были умными существами. А уж что касается всякой бегающей, прыгающей, летающей, пищащей, крякающей, стрекочущей, гукающей, хохочущей, беззлобно шипящей мелюзги, то ее было больше, чем достаточно…

Петраков продолжал упрямо ползти. Локти он ободрал себе уже в кровь, но не обращал на это внимания. Вот когда рукава у него станут лохмотьями, он отрежет от куртки, от полы лоскут, располовинит его, потом обмотает лохмотом один локоть, затем другой…

В темноте на него спикировала крупная ночная птица, всадилась когтями в спину, в следующий миг закричала возмущенно, картаво, резко, – Петраков, выворачиваясь из-под ее тяжелого тела, ударил по теплому птичьему боку кулаком.

Хищница отлетела в сторону. На спине майора проступили пятна крови – птица своими острыми когтями пробила ткань куртки насквозь. Петраков, вывернув голову, сплюнул в сторону.

Слюна была тяжелой, клейкой, горячей, прилипла к нижней губе и клейкой ниткой потянулась вниз. Это было бессилие, нужно было немного отдохнуть. От осознания собственной беспомощности, – а таким беспомощным, слюнявым бывает всякий уставший человек, – хотелось заплакать, в горле скопилась соленая влага, виски обжало плотным обручем. Петраков не выдержал, застонал.

Заскорузшие повязки на ногах помягчели – значит, набухли кровью. По всем прикидкам он прополз не более четырех километров. Оставалось еще два раза по столько же. Петраков опустил голову на сухую травяную куртину, прижался к ней.

Несколько минут он лежал неподвижно, потом глянул на часы, зашевелился – пора было ползти дальше.

Он выкинул вперед руку, зацепился кровоточащим локтем за какой-то бугорок, подтянулся, потом выкинул вперед второй локоть, опять зацепился за земляную застружину, снова подтянулся. Птица вновь пронеслась над ним, возмущенно заклекотала, но на этот раз нападать не стала – метнулась в сторону, черной стрелой прочертив черное пространство, и исчезла.

Проводив ее взглядом, Петраков пополз дальше.

Он полз до самого утра, до той минуты, когда небо сделалось двухцветным: одна половина продолжала оставаться ночной, черной, в ней зеленели яркие звезды, вторая – налилась тугой яичной желтизной, натянулась, зазвенела. Птицы утихли, даже неугомонные сверчки и цикады, уже прочно всверлившиеся в голову, и те сделались неслышимыми.

Слышно Петракову было другое – звон усталой крови в ушах. Он прополз уже восемь километров, оставалось четыре или что-то около этого – сколько точно оставалось до границы, определить было трудно. Рассвет застал его в местности, похожей на прерии – редкие раскидистые деревья, высокая жесткая трава, серо-желтая, в коричневу, пыльная, в которой целиком может скрыться не только человек, но и автомобиль, редкие разлапистые кусты, похожие на стога сена. И термитники, спекшиеся, прокаленные до стеклянного звона, изъеденные мелкими, похожими на паучьи, норами.

Петраков заполз в густой, прикрытый желтоватыми жесткими листьями куст, способный вместить в себя железнодорожный вагон, втянул тело в самую его середку, где имелась мягкая, сплошь из прели проплешина, и улегся на ней.

Действие промедола прошло, болели обе ноги, но боль эту пока еще можно было терпеть, и Петраков терпел – знал, что шприц-тюбиков у него осталась малая малость, всего два, минута, когда сделается невмоготу, еще не наступила, поэтому лекарство еще пригодится…

Да потом болью и без того было наполнено его тело, и это, как ни странно, было хорошо – одна боль перешибала боль другую, боль натекла и в руки с содранными локтями, и в плечи, и в голову, плескалась там горячей тяжестью, и тяжести этой набиралось все больше и больше.

Он буквально силой заставил себя немного поспать, затолкал в сон – Петраков умел делать это, – но прежде чем отключиться, вяло зашевелил губами, спрашивая самого себя:

– Как там «клиенты»? Дошли до дырки в границе или кукуют где-то?

Собственного голоса он не услышал, у него вообще ни голоса не было, ни сипенья, ни клекота птичьего – ничего…

«Клиентам» повезло – они благополучно добрались до границы – ни облава их настичь не успела, ни рыскающие конные патрули не обнаружили, ни дурно громыхающий старый вертолет… В одном только месте они пропустили мимо себя трех всадников с автоматами. Те ехали шумно – с бряцаньем уздечек и металла, с громким говором, с восклицаниями и смехом.

Чуткий Городецкий засек их издали, ухватил Фалеева за рукав:

– Тихо!

Тот замер с вытянутой шеей:

– Что?

– Солдаты!

Фалеев сжался – он будто бы усох, сделался маленьким-маленьким, только шея продолжала оставаться длинной, как у гуся.

– Они, – проговорил он убитым голосом.

– Тихо, дуся, не трепещи крылышками, – сказал ему Городецкий, – мы этих солдат сейчас вместе с конями как мух сделаем – проедут мимо в дальние дали.

– Заговорим, что ли?

– Ага, заговорим. На французском языке. На котором разговаривают карлики с каменными гениталиями.

Городецкий почувствовал прилив сил, местных сорбозов он не боялся – люди они полоротые, общественных туалетов не признают, любят под куст с клоком травы ходить – получают удовольствие от такого странного соединения с природой. Пропуская патруль, «клиенты» встали за дерево, за густотье пальмовых метелок и замерли.

Патруль остановился в двадцати метрах от них, старший – худой человек с пышными усами, в железной английской каскетке, покрытой серой тканью, чтобы металл не нагревался, приподнялся в седле и, стоя, не вынимая ног из стремян, помочился прямо под копыта лошади.

Двое его спутников – помоложе, но также с роскошными усами, видать, в этом роде войск пышные усы были такой же обязательной – по форме – принадлежностью, как и погоны, – с одобрением поглядывали на старшего, молчали уважительно – человек с таким мочевым пузырем не мог не вызывать уважения, – но едва тот затянул молнию на ширинке, дружно и громко заговорили.

Лошадь покосилась на обмокренные копыта, с досадою вздохнула, старший, уловив вздох, рукоятью камчи, украшенной перламутровой резьбой, поправил себе усы, огрел свою стыдливую кобылу кулаком по крупу и понесся на ней вскачь. Было слышно, как на скаку сыро вякает в лошади требуха.

Грудью кобыла врезалась в высокую, жестяно зазвеневшую траву, начала делать длинные прыжки, стараясь как можно больше пропускать под собою пространства, ноги старшего сорбоза взметывались вместе со стременами и автомат – обычный российский «калаш» гулко стукался о его спину. Через несколько секунд всадники исчезли.

– Можно идти дальше, – Городецкий выбрался из-за пальмового ствола, отряхнул приставшую к рукам грязь, произнес задумчиво и одновременно сожалеюще: – Хороший был костюм.

– Сейчас не до костюмов, – пробурчал его спутник. – Выбраться бы! А там будет и пряник, и свисток, и пиджак от фирмы «Жоб».

– Люблю такие речи, – Городецкий смело ступил в след, оставленный конниками: идя по этому следу, можно на все сто процентов быть уверенным, что не наступишь на мину. – От них веет оптимизмом.

Ночью они вброд, не снимая обуви и костюмов, одолели речушку, и усталые, мокрые, очутились на нашем берегу. Опустились на камни передохнуть. Фалеев не выдержал, всхлипнул.

Через несколько минут их окружили люди с оружием, это были свои. Один из пришедших – в пятнистой форме, вольно распахнутой на животе, без знаков различия, с одутловатым лицом и хмельными глазами вечного заводилы, ублажающего все веселые кампании, кинулся к Городецкому, обнял его и проговорил обрадовано:

– Жив, здоров? Цел? Вот отец-то доволен будет!

– Как он там?

– Держится молодцом. Стоит на страже демократии, умело защищает наши светлые завоевания.

– Кует будущее, значит? – Городецкий не выдержал, засмеялся: напряжение, в котором он пребывал только что, стекло с него, будто вода, даже капель не осталось, Городецкий помолодел, щеки у него вспыхнули по-ребячьи ярко, взгляд сделался ясным. – Молодец, папахен!

– Он тут кое-чего прислал… По части выпивки и закуски.

– Вот выспимся сейчас с господином Фалеевым, – Городецкий хлопнул по плечу своего напарника, – и сядем за стол. Все, что прислал папахен, выпьем и все съедим.

– Э, нет, так не годится. Не положено. За возвращение положено пить сразу же, не отходя от кассы. На месте пересечения границы. Майор! – человек в камуфляжном костюме ткнул рукой в стоявшего рядом высокого офицера в пилотке, державшего в руке укороченный десантный автомат – представителя штаба погранотряда. – Где здесь можно хлобыстнуть по паре граммулек с коллегами? За возвращение. А?

– Самое лучшее – в саманном домике.

– Там, где мы остановились? Э, нет, майор, это далеко. Надо где-нибудь поближе.

– Тогда на первом пне.

– Это же зона государственной границы. Если мы пару раз щелкнем пробкой, никто не пришлет нам по этому поводу дипломатическую ноту?

Майор покосился на Городецкого с Фалеевым и приподнял одно плечо.

– Не пришлет.

В темноте к Городецкому приблизился человек в спортивном костюме с морщинистым лицом и прилипшей к нижней губе цигаркой. Городецкий недоуменно глянул на него: а это что за бомж? Неужели эти ребята добрались и до запретной пограничной зоны?

– Что с моими людьми? – спросил человек в спортивной форме.

– С какими людьми?

– Которые привели вас к этому окну.

– Не знаю, – Городецкому захотелось как можно скорее отмахнуться от этого человека – от него исходило ощущение опасности, чего-то неприятного. – Часть их осталась на сопредельной территории согласно, так сказать, плана, а командир, который сопровождал именно нас… он также остался прикрывать… Недалеко отсюда, в двенадцати километрах от границы.

– Живой, не подбитый?

– Живой, – Городецкий усмехнулся, – хотя и того… – Он пощелкал пальцами. – Гусеницы у него малость пострадали. Траки надо чинить.

– Траки? – лицо человека в спортивной форме напряглось, пошло морщинами. – Не понял…

– Ну, это я иносказательно, – Городецкий помотал в воздухе ладонью, словно бы подзывая кого-то к себе и хотя это было не так, его тут же подхватил под локоть человек в камуфляже, приехавший из Москвы. Городецкий облегченно вздохнул и поспешил вместе со своим спутником – его звали из темноты, где на широком, похожем на гроб индийского магараджи камне была уже накрыта скатерть-самобранка. Скатерть эта нарисовалась в мгновение ока. Так бывает только в России или там, где есть русские люди.

Человек в спортивной форме проводил Городецкого взглядом, сел на низенький, едва приметный в темноте каменный выступ, влажный от ночной мороси и достал из кармана куртки пачку сигарет.

– Петрович, – около него остановился майор из штаба пограничного отряда, – а, Петрович!

– Он самый, – нехотя отозвался человек в спортивном костюме.

– Что-то не так? Что-то произошло?

– Произошло. Я понял, они моего Петракова бросили раненым на сопредельной территории. В двенадцати километрах от границы.

Майор не выдержал, выругался:

– Вот скоты! Дойдет ли?

– Не думаю, – Петрович с сомнением покачал головой, затянулся сигаретой. Красный огонек осветил его лицо. – Но ждать буду до последнего, пока из надежд ничего уже не останется. Мой Петраков… он бывал в разных передрягах… Но со сломанными «гусеницами», двенадцать километров, без помощи? – Петрович вновь с сомнением покачал головой. – Вот мать честная! – губы у него дрогнули. Он вздохнул. – Ладно, майор, оставь меня. Я хочу остаться один.

– Помощь нужна?

– Нет, – губы у Петровича задрожали сильнее. Он был расстроен. Никакой помощи. Вот если бы знать, где конкретно находится Петраков… Но как узнать? У кого?

Майор сочувственно развел руки в стороны. Ему было жаль этого сутуловатого, мятого жизнью, совершенно не военного человека, очень похожего на бухгалтера какого-нибудь садоводческого товарищества.

Гремели цикады, неподалеку таинственно шуршали змеи, шумела река, звуки эти были обычными, ничто не свидетельствовало о том, что неподалеку от этого места человек находится в беде, и Петрович страдал от того, что не мог ему помочь.

Он закурил очередную сигарету, затянулся дымом, в темноте вспыхнул яркий красный огонек, похожий на запрещающий глаз светофора и погас.

А Петраков, несмотря на то, что время было самое неподходящее, вновь пополз к границе. Локти он ободрал себе уже до костей, кровь, смешанная с грязью, спеклась, образовала на локтях корку, при движении он сдирал эти струпья, перемотанные ноги также набухли кровью.

Останавливаться на отдых было нельзя, на это совершенно не было времени, но и не останавливаться тоже было нельзя – слишком много он потерял сил.

Во время одной из остановок, лежа под сухим кустом, Петраков отхватил ножом у куртки остатки пол и вновь обмотал себе локти – удары по ободранным костяшкам были сродни ударам электрического тока, они пробивали все тело. Но надо было терпеть. Куски ткани он перетянул полосками, от пол же отрезанными.

По его подсчетам проползти оставалось примерно три с половиной километра.

Было тихо. Ни вертолетного стука, ни гудков машин, ни человеческих голосов, словно бы Петраков находился в некой неодушевленной пустоте.

Через полтора часа он вполз в рощицу, к которой стремился – рощица эта была обозначена на карте, в ней он найдет место поглуше и заляжет на несколько часов. А потом совершит последний бросок к границе.

Рощица, как и предыдущая, была финиковой, старые пальмы росли в ней неровно, заваливались в разные стороны, под деревьями дотлевал, сгорая сам по себе в жарком воздухе, пышный настил. Застойный дух рощицы был пропитан муравьиной кислятиной.

Втянув тело в мягкую прелую ложбинку, примыкавшую к располовиненному пальмовому комлю, майор расположился в ней поудобнее и огляделся.

Вздохнул расстроено – след, оставшийся после него, был виден. Не очень хорошо, не как след ракушки, прочертившей влажный песчаный берег, но был виден. Петраков покрутил головой, вышибая из себя боль, усталость, стараясь вообще вышибить все, что в нем накопилось, но разве можно вышибить из организма все? Он еще раз вгляделся в след, оставленный его телом, беспомощными, парализованными ногами и откинулся на спину.

Хотя час и был еще ранний, но солнце уже взялось за свою жестокую работу, сухие колючие лучи насквозь пробивали одежду, ошпаривали тело.

На несколько мгновений Петраков забылся, ухнул в туманное серое пространство, в котором все предметы расплывались размыто, двоились, троились, увидел несколько промельков – кто-то двигался в этом пространстве, а кто именно – не понять, ничего знакомого, потом из тумана вытаяла влажная крыша с высокой кирпичной трубой, на которую была нахлобучена шляпа-корона, с полукруглой рамой слухового окна, облезшей от дождей, и Петраков от неожиданности едва не охнул, сердце у него забилось радостно – такие крыши могли быть только в Москве. Неужто он видит Москву? А? Напоследок, перед тем, как умереть?

Петраков застонал громко и очнулся от своего стона. Мокрых московских крыш как не бывало. По-прежнему было тихо. Солнце продолжало кипеть в утреннем воздухе.

– Тлен все это, тлен, – проговорил Петраков неожиданно для самого себя вслух, – словно бы и не он это говорил и не его это был голос, – у нас тлен получается от гниения, здесь – от солнечной работы. Что за страна!

Он вяло покрутил головой, стараясь понять – слышал он самого себя или нет?

Выглянул из-за колючего комля, волосяная облатка больно резанула его по щеке, – всмотрелся в собственный след.

Следа не было видно. Петраков с облегчением вздохнул: слава Богу! Жестокое горящее солнце словно бы метлой прошлось по земле, все следочки замело, обесцветило все темные и яркие пятна. Хоть в этом-то светило – на стороне человека!

В стороне, очень недалеко от Петракова, послышался сухой змеиный стрекот. Майор поискал глазами какую-нибудь дубину – от отвратительных гадов этих придется отбиваться.

Но стрекотала не змея, а ящерица – длинная, с острым хвостом-жалом, на который так и тянуло что-нибудь насадить, с крупной зеленой головой. Петраков почувствовал, что его мутит, ведет в сторону – у этой странной ящерицы были гипнотические глаза – маленькие, злые, красные, способные проникать внутрь человека. Майор вздохнул, пошарил около себя, подцепил пальцами спекшийся комок земли и швырнул его в ящерицу. Промахнулся – усталые руки дрожали. Ящерица даже с места не сдвинулась – не испугалась, лишь в странный красных глазах ее свет сделался ярче.

– Вошь! – выругал ящерицу Петраков. – Вошь вонючая!

Он снова пошарил рукою около себя, стремясь нащупать кусок земли покрупнее, не нашел – под пальцы попала лишь пальмовая ветка, похожая на саблю. Он вытянул ветку из-под себя. Отвел глаза в сторону – ящерица продолжала гипнотизировать его, и это было не к добру.

Петраков махнул веткой. Ящерица по-прежнему не сдвинулась с места. Петраков вновь выругался… Он понял, что ящерица просто-напросто охраняет свою территорию и, увидев чужака, пытается его отогнать, либо хотя бы предупредить: «Эй, командированный! Не задерживайся в чужих угодьях, мотай отсюда!»

Петраков отшвырнул ветку, перевернулся на живот и пополз дальше – все равно место это для дневки не годилось. Надо было либо искать нору среди пальмовых корней и забиваться в нее, либо найти густой разлапистый куст…

Ящерица застрекотала ему вслед – то ли одобряла действия человека, то, ли ругалась – в общем, выразила свое отношение.

Он почти пересек рощицу насквозь и уже отчаялся найти что-либо подходящее, как все-таки неподалеку от края леса наткнулся на то, что искал – поваленную трухлявую пальму. Комель у нее был гигантским, похожим на кузов грузовика, гладкий, обработанный – примета того, что сюда не раз забирались звери – лаз уводил в ствол.

Майор подполз к комлю, распластался на земле, по-птичьи выбросив в обе стороны руки. Полежав немного, приподнялся, оглядел ствол. В природе сейчас главенствовал один цвет – желтый, солнце заливало все кругом – и деревья, и траву, и землю, – искрящейся колдовской желтизной, желтизна эта слепила глаза, действовала одуряющее.

А вдруг в стволе уже сидит кто-нибудь? Зверь, например? Либо клубок змей свил там себе гнездо? Петраков ощутил, что во рту у него сделалось сухо. Огрубевшим, вспухшим языком он больно поскреб по нёбу, будто рашпилем. Если в стволе сидит зверь, то он долгого присутствия человека у своей норы не выдержит – обязательно выскочит. Другое дело – змеи. Эти умеют выжидать. Затаится гадюка и сутки может носа наружу не казать. А сунешься в ствол сам – встретит шипением и расшеперенной пастью с готовно выставленными ядовитыми зубами.

Через пять минут в стволе послышалось шуршание, потом негромкий рык и наружу вылетел взъерошенный, с обслюнявленной мордой дикобраз. Остановился, свирепо глянул на Петракова маленькими мутными глазками, будто хотел его съесть, понял, что такое «блюдо» не одолеет и, фыркнув, шарахнулся в сторону.

Интересно, как развернулся в пальмовом стволе этот здоровый еж? Со своими-то иголками… Как он туда забрался – понятно, поджал иголки и влез, а вот как выбрался?.. Ведь при первом же движений иголки у него, как у ерша, которым чистят посуду, разлезутся в разные стороны и дикобраз сразу застрянет – ни туда, ни сюда. Но тем не менее зверь развернулся. Вот дикоша… Петраков к месту вспомнил это ласковое слово «дикоша», его часто произносили на войне в Афганистане.

Мясо дикобраза оказалось не менее вкусным, сочным и нежным, чем у молодого «боцманенка» – полосатого лесного кабанчика. Солдаты наши, проведав про это, дружно кинулись охотиться на дикош. Особенно те ребята, которые сидели на заставах, неделями ожидая подвоза свежих продуктов. Консервированных у них было много, вплоть до картошки, которая поступала с Большой земли в стеклянных трехлитровых банках, а вот со свежаниной наблюдались крупные перебои.

Из дикош и шашлыки делали, и суп-шулюм варили, и котлеты крутили, пропуская сочные розовые ломти через мясорубку.

Котлеты были вкусны чрезвычайно. Особенно, если напихать в них побольше лука, да добавить еще чеснока – получалось такое объедение – м-м-м! Петраков почувствовал, как во рту у него, обжигающе жестком, невольно возникла слюна – натекла… Раз натекла – значит, организм обезвожен еще не до конца.

Не ожидал майор встретить здесь старого друга дикобраза. Он почувствовал, как сведенное, словно бы покрытое неведомой коркой лицо дернулось, расползлось в кривоватой болезненной улыбке и подумал, что он живой – раз улыбается, раз слюнки пускает – значит, живой! И организм его нацелен на жизнь, а не на смерть.

Впрочем, людей, нацеленных на смерть, сдавшихся, окончательно смятых, он в жизни своей не встретил ни разу. Хотя такие тоже есть.

В желтом мареве, опустившемся на лес, не было теней – они исчезли. Лишь гигантское дупло, тоже желтое, было чуть темнее всего остального. Петраков продолжал ждать – не появится ли оттуда кто еще?

Минут через десять майору почудилось, что он услышал человеческий голос – вскрикнул кто-то в пальмовой роще и умолк. Петраков огляделся – никого. Выждав еще немного, он подполз к дуплу. Прихватил несколько пальмовых стеблей – длинных, тяжелых, ими можно было замаскировать лаз.

Дупло было длинным, в половину поваленной пальмы, затхлым и, вопреки ожиданию, не таким горячим, каким могло бы быть. Петраков с трудом заполз в него, кряхтя и зажимая зубами стон – дупло оказалось тесным, сбил в сторону пуховое гнездо, схожее со свалявшейся подушкой, следом за собой втянул длинные пальмовые метлы, похожие на средневековые азиатские секиры, прикрыл ими лаз и затих.

Он не ошибся – голоса действительно звучали в этой рощице – через двадцать минут на полянке за пальмовыми стволами показались люди – обычное говорливое пацанье, наряженное в лохмотья. Ребятишки останавливались под пальмами, сбивали с макушек медовые, налившиеся прозрачным соком финиковые плоды – крупные, продолговатые, формой своей похожие на мячи для регби, финики звучным горохом ссыпались от ударов на землю, вызывали у Петракова желание самому заняться этим.

Чувство голода, допекавшее его еще два часа назад, немного поутихло. Даже пить и то не хотелось.

Мальчишки часто бывают опаснее взрослых, психология их непредсказуема – они суют нос в такие места, в которые взрослый ни за что не заглянет, у него на это просто не хватит ни сообразительности, ни сноровки. Этого Петраков боялся.

Но ребятишки, были увлечены добычей фиников, швыряли под макушки пальм палки, схожие с городошными битами, с гусиным гоготом, толкаясь и сбивая друг дружку с ног, кидались за падающими на землю плодами, они видели сейчас только финики и больше ничего, и не заметили ни поваленного пальмового ствола, ни помета дикобразов, густо рассыпанного вокруг… Петраков с облегчением вздохнул – пронесло.

Устроился поудобнее на животе, он подсунул руки под подбородок и затих – здесь, в этом дупле ему предстояло провести несколько часов… Как Диогену в своей бочке.

Майор закрыл глаза, перед ним заклубилось, перемещаясь из стороны в сторону, – движение это было хаотичным, одуряющим, – пространство.

Что там с ребятами? Живы ли? Сумели ль обмануть преследователей? Этого Петраков не знал.

Витя Семеркин, рукастый силач, любитель выдавливать из старых сторублевых монет желтые серединки, химик с незаконченным высшим образованием, мечтавший стать Менделеевым…

Сережа Проценко, способный производить шума не меньше, чем производит большая гидроэлектростанция и одновременно умеющий быть совершенно бесшумным, невидимым, неощущаемым – он словно надевал на себя шапку-невидимку и исчезал в пространстве. Очень ценное качество для разведчика и спецназовца.

Игорек Токарев, язвительный, ладный, этакая привада московских красавиц, похожий на дворянина с хорошей родословной, удивляющий своими благородными манерами…

Где вы, ребята? Живы ли? Петраков мотнул головой, ругая самого себя: ну как же он мог подумать о том, что ребят нет в живых, как позволил себе это? Живы они, живы! Сглотнул какую-то сухую гадость, комком собравшуюся во рту и затих. Минут через десять, отдышавшись, ощупал пальцами ноги. Делал это аккуратно, стараясь не причинить себе боли.

Ноги были чужие, ничего не чувствовали. Бревна и бревна. Только глубоко внутри, в костях, ощущалась затаенная, очень глухая боль, – Петраков задавил ее, вернее, сумел задавить своей волей. Но кто знает, что будет через два часа?

И все равно он был очень благодарен медикам, снабдившим его хорошими препаратами. Еще бы ему пару-тройку шприц-тюбиков – и совсем было бы хорошо, с ними он мог бы доползти до самого Северного полюса… или до Южного.

Солнце вскарабкалось на привычную для себя высоту, теперь оно занимало все небо. Во все небо солнце и только солнце. Страшное, желтое, слепящее, похожее на расплавленное золото.

Впрочем, расплавленного золота Петраков никогда не видел.

Окончательно действие лекарств прекратилось во второй половине дня. К ногам притронуться уже было нельзя – они горели. Внутри, в костях, в мышцах полыхал тяжелый медленный огонь, вызывал боль. Боль была сильная, хотелось кричать. Петраков насквозь пропитался потом, плавал в своей одежде, будто гусеница в сыром коконе. Нечем было дышать. Хотелось выбраться из этой тесной, душной колоды, дохнуть немного свежего воздуха и… застрелиться. Именно застрелиться, потому что терпеть боль, которую сейчас терпел Петраков, было нельзя.

Всему есть предел. Предел имеется вообще у всякого человека. Петраков захрипел протестующе, до крови закусил зубами нижнюю губу. Ему надо было болью одной перешибить боль другую, а еще нужнее – перешибить дурные мысли, которые лезли в голову.

Дважды в пальмовую колоду пробовал сунуться дикобраз. Он оказался совсем неробким. Первый раз пришел, когда Петраков спал, ткнулся носом в ноги майора, захрюкал по-поросячьи возмущенно, отскочил назад и показал человеку зубы. Зубы у него были приличные. Больше, чем у собаки.

– Пошел вон отсюда! – просипел проснувшийся Петраков. Как более сильный, он имел на это право.

Дикобраз послушался. Похрюкал злобно, сделал несколько неуверенных шажков в сторону – видать, размышлял, стоит ухватить человека зубами за репку или нет, звериное благоразумие взяло верх, и дикобраз, пыхтя, работая лапами, как моторная лодка, отполз от пальмового ствола. Петраков забылся вновь.

Во второй раз дикоша появился часа через два – более решительный, более злобный – в эту секущую жару ему совершенно негде было укрыться от солнца.

Дикобраз грубо толкнул Петракова тупым рыльцем и тот едва не закричал от острой боли, пробившей его. Все, действие шприц-тюбиков сошло на нет. Петраков сдавил зубами стон, продолжающий рваться из него, повозил затылком по настилу, выдавливая удобную лунку, взмолился, обращаясь к самому себе, к боли, к Богу: «Ну пусть отпустит боль, пусть успокоится… Ну, отпусти меня, боль! Боже, помоги!»

Когда начинаешь уговаривать боль, это помогает. Но тут дикобраз вновь ширнул его своим рыльцем. Петраков обеими руками подтянул к себе ноги, нащупал обломок ветки, изогнулся и ткнул им в морду дикоши. Обломок с гнилым хряпаньем переломился пополам. Дикобраз озлобленно хрюкнул, прянул назад. Петраков выругался – боль снова выбила на его лице испарину, заушье сдавили чьи-то грубые пальцы, он очень ясно почувствовал их, вновь завозил головой из стороны в сторону, засипел сдавленно – боль была такая, что терпеть ее было невозможно.

Он с горечью глянул на себя со стороны, попытался рассмотреть, зрелище было грустное! Петраков так и не понял, повторял атаку дикобраз или нет, все тело майора пробивала боль, желтый воздух перед глазами изменил цвет, набух помидорной краснотой, поплыл в сторону, пальмовая колода, в которой лежал Петраков, показалась ему похожей на гроб. Гроб качнулся вместе с воздухом и также поплыл.

Петраков подумал, что сильное течение несет его прямо в могилу и протестующе закричал… Нет, крика не было, хотя он его услышал – Петраков контролировал себя не только в яви, но и в одури, – дернулся несколько раз протестующе, всадил зубы в нижнюю губу. На подбородок, украшенный уже почерневшим следом опять потекла кровь. Майор откинулся назад, затих, вяло шевеля побелевшими губами – читал молитву.

Боль отступила. Дикобраз, видно испугавшись, также отступил – хрюкнул озабоченно и с паровозной грациозностью унесся в ведомые только ему одному местные кущи. Петраков поднес руку к глазам, нажал на кнопку часов, в желтой шевелящейся дреме высветился циферблат: через четыре часа можно было ползти дальше.

А Петрович продолжал сидеть на замшелом, способном сутками держать в себе тепло камне. Старые здешние горы были сплошь сработаны из таких камней – теплых, имеющих душу, поросших мелким пыльным мхом, на мох вообще-то не похожим: мох – растение северное, на юг пробивается редко, но это был тот самый случай, когда ему это удалось…

Петрович смолил сигареты одну за другой, беспрерывно, капитан – командир заставы, который уже несколько раз навещал полковника, отметил с грустной улыбкой:

– Из штаба отряда звонили – приборы отметили сильное задымление местности.

С болью глянув на капитана, Петрович опустил голову, согнулся как-то по-старчески немощно, криво, и выбухал в кулак кашель. Спросил неверяще:

– Неужто из четырех человек не вернется ни один? А?

Улыбка на лице капитана сделалась еще грустнее:

– Если бы я мог хоть в чем-то помочь, я бы обязательно помог.

– М-да-а-а, – протянул Петрович горестно и умолк, пробежался взглядом по ближайшим темным хребтам, послушал растенькавшихся синиц и достал новую пачку сигарет.

Окурки – крохотные чинарики, сожженные по самый край со следами зубов, он каждый раз торопливо собирал и засовывал в опустевшую пачку, считал их. Если одного-двух не хватало – искал. Не успокаивался, пока не находил.

– Да ладно, – махнул рукой капитан, – пусть валяются… Они никому не мешают.

– После себя следов оставлять не положено, – глухо ответил Петрович и капитан понял, что есть вещи, которые вживлены в этого человека, и вносить какие-либо поправки бесполезно: возраст не тот. Да и воспитан Петрович был по старым рецептам, сейчас людей так не воспитывают.

Капитан качнул головой согласно и также пробежался взглядом по склонам гор.

Он хорошо помнил четырех ребят, ушедших через «окно» – молодых, сильных, нацеленных на жизнь. За нейтральной полосой, на сопредельной территории случается то, что часто бывает неведомо капитану, поскольку не его это дело – знать, если только об этом не напишут газеты, но и газеты не очень охотно пишут о том, что происходит в закрытом государстве.

Говорят, там – исламская диктатура, а что такое диктатура, да еще исламская, молодой капитан представить себе не мог, не укладывалось это у него в голове. Впрочем, он себе не мог представить и то, что такое демократическая диктатура, хотя становление ее происходило у него на глазах, капитан и сам, будучи старшим лейтенантом, принял участие в двух или трех митингах и довольно охотно горланил вместе со всеми: «Долой КПСС!» Впрочем, партийный билет он не сдал, оставил себе на память.

Горы были неподвижны, только из недалекого ущелья наползал в долину слоистый полупрозрачный туман, обволакивал камни, оседал сгустками в низких местах.

– Товарищ полковник, пойдемте в саманный домик, – предложил капитан, – туда сейчас блюдо жареной форели принесут. Ребята в реке наловили.

В ответ Петрович отрицательно качнул головой, клацнул колпачком старой зажигалки, раскуривая очередную сигарету.

– Есть совсем не хочется, – сказал он.

– Товарищ полковник, так и с лица сдать можно, – попробовал пошутить капитан. Получилось неловко.

– Ничего, я не дамочка, обойдусь тем, что имею. По мне пусть хоть один череп, обтянутый кожей, останется, лишь бы ребята вернулись…

Петраков отдыхал, лежа в маленькой плоской лощинке под засохшим кустом. Неподалеку прямо по целине прокатил грузовичок с кашляющим мотором. За рулем сидел человек в дырявой соломенной шляпе – явно не начальник, не представитель власти, – местный житель.

Впрочем, местные жители, как и пацанье, собиравшее финики в роще, могли оказаться куда более опасными в этой стране, чем представители власти.

Во-первых, все местные жители – стукачи, во-вторых, если они обнаружат Петракова, то цацкаться, как может цацкаться с ним начальник, не будут – соберутся в кучу и забьют камнями. Петраков проводил грузовичок взглядом и опустил голову.

Боль измотала его, от усталости не хотелось ни о чем думать, не хотелось бороться – ни сил, ни желания уже не было, осталось только упрямство, то самое редкостное упрямство, которое ошибочно называют и мужеством, и волей к победе, и чем-то еще, – единственное, что не давало майору угаснуть совсем, сдаться. И вместе с тем Петраков хорошо понимал: он не сдастся никогда. Нет такой силы, которая согнула бы его – умрет он, но не сдастся. Петраков слишком хорошо знал себя.

Несколько минут он лежал молча, потом зашевелился: ему показалось, что он слышит шум дождя. Где-то совсем рядом, вызывая щемление в сердце и одновременно – благодарное тепло в висках, шел дождь. В этой ошпаривающей жаре, в пекле, в котором с тела слезает кожа, словно бы человек загодя, до собственной кончины попал в ад, спасти мог только прохладный частый дождь.

И он шел – несильный, сплошной полосой, густой, шуршал в листве, стучал о землю. Петраков неверяще повозил лицом из стороны в сторону и приподнял голову.

Дождя не было.

Продолжало жарить яростное солнце. Оно привычно растеклось по всему небу, хотя центр этой вселенской желтизны – маленькая темная точка, похожая на зародыш в гигантском курином яйце, – сместился к горизонту, словно бы не выдержал собственной тяжести, и так, в смещенном состоянии, и застыл.

И все-таки майор слышал звук дождя. Где-то далеко, очень далеко шел нормальный московский дождь, по которому очень скучают столичные жители, если он долго не идет, но как только пойдет, начинают ругать, особенно преуспевают в этом пенсионеры, потому что в таком дожде здорово болят кости и им приходится чаще обычного бегать в аптеку за растирками и таблетками, а вот грибники на тихие косые струи молятся.

Как-то Петраков находился на сборах под Калугой. Погода была ненормальной – все время шел дождь. К Петракову приехал брат. Младший на два года моложе его, не столь измотанный жизнью, удачливый – брат блестяще закончил один институт, потом второй и уверенно чувствовал себя среди современных богатых акул.

Петраков находился на полигоне и занимался тем, что мог позволить ему обкладной негромкий дождь – вода на небе словно бы просеивалась сквозь сито, а потом на скорости устремлялась вниз, – изучал, как дождь способен влиять на полет пули, искажать, уводить в сторону цель, либо вообще растворять ее.

Брата провели к Петракову. Обнялись.

– Ну вот, – сказал Петраков брату.

– Что «ну вот»?

– Возмудел и похужал, как говорили у нас в Харьковском летном училище.

– Годы-то идут, – с далекой, неожиданно грустной улыбкой отозвался брат, – жаль, что их нельзя отмотать назад, как какую-нибудь пленку – не получается.

– Не огорчайся, это ни у кого не получается, не только у тебя.

Брат кивнул, соглашаясь, глянул вверх и поднял воротник плаща – дождь усилился, звук его сделался сильнее, мелкая глухая дробь переросла в сплошной шум. Через полминуты брат достал из сумки зонт и раскрыл его. Произнес недовольно:

– Вот тебе и «ну вот».

– Ничего, не раскиснем.

– Сколько мы с тобой не виделись?

Петраков, загибая пальцы по месяцам, посчитал. Лицо у него сделалось виноватым.

– Больше года.

– А еще называешься – брат. Совсем не стремишься увидеть родные лица.

– Да ведь я все время в командировках, – удрученно произнес Петраков. – Из одной попадаю в другую. И так по кругу.

– Это тебя, брательник, не оправдывает.

– Знаю.

Брат с интересом глянул на линию разнокалиберных мишеней, выстроившуюся в сорока метрах от них.

– Мне сказали, ты очень лихо умеешь стрелять.

– Это все молва. Злые языки страшнее пистолета, – Петраков махнул рукой.

– Да не-ет… Те языки были совсем, во-первых, не злые, а во-вторых, уж больно серьезное впечатление они производили. Ну покажи, как умеешь стрелять, а!

Петраков достал из подмышечной кобуры «макаров» – не самый лучший пистолет из существующих на Земле, «грузило», а не пистолет, выщелкнул обойму, посчитал патроны. Их было шесть.

Вскинув над собой зонтик, Петраков зашагал к мишеням. Поставил шесть спичечных коробков знаменитой местной фабрики. Раньше всей стране были известны калужские спички «Гигант». Производство их сошло ныне почти на нет, коробки с красочными этикетками, изображавшими то космические корабли, то города-герои, исчезли невесть куда, спички стали упаковывать в неряшливые картонные коробки, на одной стороне которых имелась синяя, расплывчатая, будто бы выведенная плохими чернилами надпись «спички», на другой – изображен фирменный знак «Гиганта», круглый, небрежно тиснутый – то ли солнце это, то ли распустившийся подсолнух с кривыми лепестками, то ли еще что-то…

Спичечный коробок был идеальной мишенью для стрельбы – аляповатая блямба хорошо видна издали.

Стрелять с того места, где стоял брат, было удобно, но Петраков решил не нарушать правила безопасности – отошел в сторону, к луже, посреди которой краснел здоровенный кирпич. Откуда он взялся тут, на полигоне, было непонятно.

Петраков ногой ковырнул кирпич, ставя на попа, пристроился на нем одной ногой. Другую ногу пристраивать было некуда, она повисла. Он ударил из «Макарова» едва ли не очередью – такими частыми были хлопки выстрелов. И один за другим унеслись за бруствер «линии поражения» спичечные коробки. Можно было не проверять – пули не вышли за пределы круглого синего пятна.

Петраков спрятал пистолет в подмышечную кобуру и, опрокинув кирпич, проворно выскочил из лужи.

– Ну ты и даешь! – невольно восхитился брат, глаза у него сделались горячими, какими-то радостными: ему, как и Петракову, не чужды были воинские забавы – все-таки отец у них был офицером.

– Все, теперь пошли ко мне, выпьем водки, – сказал Петраков.

– Тебе же нельзя, ты – на сборах.

– Если сборы боевые, то, может быть, действительно нельзя… А с другой стороны, как там было сказано? Если нельзя, но очень хочется, то можно… Так?

– Вроде бы так.

– А сегодняшние сборы – обычная учебная топтучка, при которой стакан хорошей водки все равно, что толковое лекарство при насморке.

Шум именно того дождя слышал сейчас Петраков. И ощущал, как из него уходит боль, тает, тает она, оставляя в душе какое-то странное невесомое тепло.

Очнулся майор от того, что его словно бы кто-то позвал, а потом ударил изнутри в поддых кулаком, – боль опять дала о себе знать.

Звук дождя исчез. Ломило тело, ободранные до костей локти надо было бы смазать целебной мазью, перебинтовать и держать на весу, но Петраков снова уперся ими в жесткую колючую землю и, волоча за собой ноги, пополз дальше.

Он появился в окне в три часа ночи, с опозданием на целый час. Пограничники – усиленный наряд из трех человек, – обратили внимание на то, что в реке стала слишком сильно плескаться рыба, – словно бы мощный косяк, пробиваясь к нерестилищу, дружно пошел вверх по реке. Внимательно осмотрели реку в бинокль ночного видения и увидели человека, который, высоко задирая голову, чтобы не нахлебаться воды, полз по мелководью к нашему берегу.

Один из пограничников, – с ручным пулеметом, – остался прикрывать своих товарищей на берегу, двое кинулись в воду брать нарушителя, поскольку тот уже переполз через невидимую демаркационную линию, проходившую по середине реки и находился на нашей территории.

Через несколько минут они выволокли нарушителя на берег. Положили на траву – пусть отдышится. Говорить нарушитель почти не мог – вместо слов у него из горла вырывалось какое-то мокрое бульканье. С лица стекала вода. Впрочем, может, это и не вода была, а слезы? Затем нарушитель закрыл глаза и неожиданно торжествующе засмеялся. Прошло еще несколько минут и на месте нарушения границы появились капитан – начальник заставы и Петрович.

– Это мой, – сказал Петрович. Сел на землю, позвал: – Петраков!

Петраков открыл глаза, темный воздух перед ним пошел рябью, сместился в сторону, в высветлившемся проеме, будто в окне, он увидел лицо Петровича. Облизнул языком губы, попытался приподняться, но это ему не удалось: в Петракове словно бы все разом вырубилось.

– Лежи, лежи, – сказал ему Петрович. – Сейчас придут ребята с носилками, унесем тебя отсюда.

Изо рта у Петракова выдавился птичий клекот, в груди что-то засипело, майор вновь облизал языком губы и Петрович услышал его голос – очень тихий, очень внятный:

– Ребята пришли?

Полковник засуетился, поспешно вытащил из кармана куртки пачку «Примы», ловким ударом выколотил оттуда одну сигарету, поймал ее губами:

– Ты лежи, лежи… Тебе вредно шевелиться. И говорить вредно, – Петрович ожесточенно защелкал своей безотказной зажигалкой, пытаясь выбить огонь, и зажигалка, которая никогда не подводила его, на этот раз почему-то отказалась работать.

Из глаз Петракова выкатились две небольшие чистые слезы. Выкатились и угасли – он все понял. Слез этих в ночи никто не увидел – ни Петрович, ни начальник заставы, ни дозорные.

Петраков закрыл глаза.

Список потерь увеличился. Но до бесконечности он увеличиваться не может – наступит момент, когда последним в этом длинном ряду окажется сам Петраков, и тогда – все, тогда скорбный счет этот будут вести другие люди.

Но пока он жив. А раз жив, то должен помнить тех ребят, которых рядом с ним уже нет. Они должны были бы быть, но их нет. Нет ни Лени Костина, ни Вити Семеркина, ни Сережи Проценко, ни Игорька Токарева… Нет и многих других. Но пока Петраков жив, будут жить и они – в его памяти, в памяти людей, находящихся рядом с Петраковым. И этот закон – обязательный, он также необходим в жизни, как и другие законы, как и потребность по утрам выкуривать натощак сигарету – самую вкусную, самую желанную, как необходимость иметь в доме запас хлеба, а на войне – последние два патрона, тщательно сберегаемые в нагрудном кармане куртки…

Пока жив Петраков, будут жить и его ребята. Те, которых уже нет в живых.

Сидящий на краю скамейки

Рота старшего лейтенанта Дадыкина атаковала кишлак.

Атаковала лихо, по всем правилам внезапных налетов, молча, зло – в кишлаке сидела группа какого-то неведомого муалима – учителя, пришедшего сюда из самого Пакистана. Полтора дня назад учитель захватил пятерых наших ребят и показал им, что умеет и знает все науки, от алгебры до ботаники.

Ребят, изрубленных на куски, он вернул в прозрачных полиэтиленовых мешках. Солдат, которые видели эти мешки, рвало до желчи.

Седой подполковник, прилетевший за испохабленными телами из Кабула, скорбно склонил голову, шевельнул жесткой щеткой чаплинских усов – сам он был сед, сиял серебристой голубизной волос, а усы у него были черные, будто нагуталиненные, – проговорил бесцветно, мертвым, без всякого выражения голосом:

– Самое плохое, что может быть в жизни – это когда родители хоронят своих детей. Когда дети хоронят родителей – это естественно, так оно и должно быть, и дай Бог, чтобы так оно и было, но вот когда родители детей… – Он не договорил, шевельнул щеточкой усов и отвернулся от полиэтиленовых мешков.

Было решено провести операцию возмездия, выследить банду учителя. Группа знатока школьных наук оказалась верткой, ловкой, за ней невозможно было уследить, но и разведчики сороковой армии тоже оказались на высоте: обложили банду вешками, метками, привлекли к операции «зеленых» – афганцев и выследили муалима.

Муалим – молодой, в белой суннитской чалме, с серебряным бабьим ожерельем, повешенным на шею, был убит в бою, десятка четыре душков полегло вместе с ним, а остальные – тридцать три человека – ушли в подземные колодцы. Дадыкин, остановившись перед последней колодезной дырой – дальше кяриз разветвлялся, уходил в нескольких направлениях, и вылавливать душманов под землей было делом совершенно бесполезным – выругался матом. Идти дальше – значит терять людей.

А терять людей старший лейтенант не хотел – рота у него и так недоукомплектованная, урезанная, ворчливая, сплошь из рабоче-крестьянских сынов: ну хоть бы один потомок начальствующего лица – директора завода, военкома, заслуженного артиста или заведующего галантерейным ларьком. Не было таких сынов! Дадыкин бы такого сына под стекло посадил, чтобы всем показывать – и среди начальственных и богатых людей имеются, мол, честные ребята, не прикрывают полами сюртуков своих отпрысков, но нет, не было таких сыновей в роте Дадыкина.

Это очень мешало в работе замполиту Абдулову, было козырной картой солдат, попрекавших своих командиров, – хотя здесь не очень-то и попрекнешь командира, но Афганистан выработал свои отношения, свою жесткость и свои ценности. Бой был для Дадыкина удачным – людей посекло немного, тех, кого посекло, на вертолетах уже отправили в Баграм, в медсанбат, и Дадыкин, покусывая содранные костяшки пальцев, ходил сейчас по кишлаку, заглядывал во дворы и скликал своих людей.

Был Дадыкин крепок, криволап – видать, в предках у него имелись донские казаки, любившие посидеть верхом на бочке, – стригся коротко, чтобы не потела голова, уши у него были оттопыренные, красные, сожженные здешним солнцем до мяса.

– Ну, вот и отомстили мы за братьев, ребятки, вот и отомстили, – по-старчески умудренно, скорбно, будто всю жизнь сидел на гробах, приговаривал он, держа в руке «акамеэс» – складной десантный автомат, знаменитый калашниковский, и не торопился вешать его на плечо: мало ли что, вдруг из какой-нибудь бочки сейчас вылезет душок или спрыгнет с глиняной крыши – надо обязательно оказаться проворнее его. Старший лейтенант шмыгал носом, заглядывал за дувалы, пас своих ребят, словно пастух стадо – не хотелось, чтобы кто-нибудь позарился на чужое добро, утащил деньги или какую-нибудь тряпку. Самое плохое это дело – брать чужое.

– Ты к чему прицелился, Агафонов? – зычно выкрикнул он и с маху взгромоздился на дувал. Перекинул автомат из руки в руку.

Толстый, с лоснящимся широким лицом Агафонов недобро зыркнул в сторону командира роты. Засопел.

– Десантура, товарищ старший лейтенант, между прочим, только и ждет операции, чтобы малость разжиться едой и заморским товаром. А мы что, хуже полосатых?

«Десантура», «полосатые» – это солдаты ВДВ, воздушно-десантных войск.

– Полосатые – это полосатые, они сами за себя отвечают, Агафонов, – сказал старший лейтенант, – и мы сами. Мы соляра, доблестная пехота, рабоче-крестьянские силы… Что-нибудь неясно, Агафонов?

– Не очень, – пробурчал двадцатилетний толстяк, которого не брала ни жара, ни тяжелые броски в горы, ни беготня за душманами, ни худая еда – он и не думал сбрасывать вес.

– Значит неясно, – посмурнел Дадыкин, ткнул автоматом в сторону солдата: – А ну-ка, покинь дувал!

Агафонов поиграл желваками: против старшего лейтенанта он не тянул. Даже в драке, хотя Агафонов был в два раза тяжелее командира роты – Агафонов набил себе руку в основном в подворотнях, и там ему не было равных, а старший лейтенант занимался каратэ, заработал два пояса – желтый и зеленый, и ударом пятки мог вынести человеку мозги. Подумав немного, Агафонов плаксиво скривился:

– Това-арищ старший лейтенант!

– Да ты у меня, Агафонов, прямо-таки лаборантка из молельного института. Неужто плакать умеешь? Самыми настоящими слезами? А ну брысь из дувала! – резко, сквозь зубы, произнес старший лейтенант. – Повторять приглашение не буду. Ты меня, Агафонов, знаешь!

Агафонов молча покинул дувал.

– Если схватишься, Агафонов, за какой-нибудь «шарп» или «санио», как пить дать, оторвет тебе и муде, и коки, и все на белом свете – даже рожу вывернет наизнанку. Понял? Гостинцы начинены минами. Имей в виду!

Старший лейтенант говорил правду – душманы любили оставлять в домах, в камнях, в одежде – небрежно так обронить либо забыть – хорошую японскую аппаратуру. А схватит иной жизнелюб приемник – иногда даже работающий, с включенным на всю мощность звуком, – и его с головой накроет страшная огненная простынь, вверх летит все, что было непрочно прилажено к телу: руки, ноги, половые органы, взрыв обрубает даже уши и носы, рассаживает рот от уха до уха, вышибает зубы и выворачивает наизнанку глаза. Впрочем, Агафонов был ученым человеком, это хорошо знал: он пока еще не попался на фальшивом приемнике, а вот другие попадались. Раза три Агафонов отвозил измятых, стонущих парней на «бетеэре» в медсанбат.

Поиграв желваками, Агафонов успокоился, застыл в стойке, будто конь, освободив от нагрузки одну ногу. Старший лейтенант понял: как только он уйдет, Агафонов снова нырнет в дувал – что-то он там чуял, какую-то поживу – нюх у Агафонова был безошибочным, он почти никогда не промахивался. Дадыкин смерил его с головы до ног и обратно и скомандовал:

– Агафонов! Нал-лев-ва!

Агафонов вздрогнул, кожа на щеках у него пошла мелкой волной, глаза сжались в щелки, будто он собирался стрелять, но ослушаться старшего лейтенанта не посмел – зажато вздохнул и повернулся налево.

– Шаг-гом марш! – продолжил команду старший лейтенант, и Агафонов двинулся ровной замусоренной улочкой к группе солдат, собирающихся в тени мечети.

«Упрямство до добра не доведет тебя, Агафонов», – хотел сказать Дадыкин, но вместо этого поджал губы, сморщил в раздумье рот – Агафонов из тех ребят, что может ему в бою пулю всадить в спину.

– Стой, Агафонов! – скомандовал старший лейтенант.

Большой, неуклюжий, но когда надо, умеющий проявлять медвежью ловкость солдат остановился, недоумение растеклось по его лицу – это было обиженное недоумение лошади, которой вместо овса предложили корм для рыбы.

– В восемьдесят первом году был, значит, такой случай, – сказал Дадыкин, подходя к Агафонову, – у десантников служил один капитан с простой русской фамилией, как у тебя, Агафонов, – то ли Иванов, то ли Сидоров… Но не в этом, Агафонов, суть. Отец у него был знаменитым навигатором, парашютистом, несколько мировых рекордов поставил, летал на цеппелинах и дирижаблях всех типов – заслуженный, в общем, был человек. А сын подобрал себе двух надежных солдат и, как только бой, с ними сразу уходил в сторону, шарил по кибиткам и дувалам – где золотую бляшку возьмут, где сто афгани, где серебряный ножик отнимут – словом, промысел у них был. Доходный, значит. А чтобы свидетели не оставались, пришивали их из автоматов. Старух, стариков, молодух. Веревочка вилась недолго. Капитана с солдатами накрыли. И никакой Афганистан не помог, никакие ордена и папы. Расстреляли. Промеж ушей пустили пули и не спросили, как во всяком демократическом обществе, куда лучше пустить свинец? Ты понял меня, Агафонов?

Полные сочные губы солдата насмешливо дрогнули.

– Такие же случаи были в восемьдесят втором, в восемьдесят третьем, в восемьдесят четвертом годах – потекли в прогрессии, и ни один из них добром не закончился. Ты понял меня, Агафонов?

Агафонов снова насмешливо улыбнулся.

– Такие наставления надо выслушивать с открытой кобурой, а кобура у тебя, Агафонов, закрыта. Не вижу ни восхищения, ни готовности, ни дельного ответа. Продолжай движение, Агафонов! Ша-агом марш!

Старший лейтенант проводил Агафонова взглядом. Вообще-то, справедливости ради надо заметить, что деньги, выдаваемые солдатам, вызывают смех не только у кур – даже воробьи сдыхают на лету, как только пересчитают копейки, небрежно сунутые солдату в ладонь. В месяц на эти копейки можно купить пачку галет и банку сгущенки. И как же дальше, спрашивается, жить солдату? А жить-то надо!

Вот и вынюхивает Агафонов, где есть потайные схоронки, и расцветает пышной розой, когда удастся нащупать в гнезде яичко. Агафонов, пока шел, спиной чувствовал взгляд старшего лейтенанта, ежился, поводил плечами, то в одну сторону перекашивался, то в другую – взгляд человека материален, это не воздух в воздухе, не тень, это – плоть.

Через пять минут Дадыкин вернулся к дувалу, из которого недавно выгнал Агафонова. Агафонов, естественно, был там – старший лейтенант почувствовал это еще не подходя к дувалу.

– Ах ты! – выругался Дадыкин, добавил несколько резких слов.

– Товарищ старший лейтенант! – услышал он крик. Кричали из дувала. Дадыкин резко вспрыгнул на глиняную стенку, поморщился от влажного, резко пахнущего мочой духа, которого раньше не было в дувале. Земля между стенами дувала была истоптана копытами овец.

Кричал Агафонов, который находился в дувале не один, с ним был уже сержант Ильин. В каждой части есть свои Агафоновы и свои Ильины. Агафоновы существуют для того, чтобы нарушать порядок, быть противостоянием уставу, осуществлять годковщину, а Ильины – это отличники, примерные солдаты, они словно бы с картинки: вроде бы и не должно быть их – ведь такого, чтобы рождалась идеалы, на свете не существует, но они есть – Ильины. Аккуратные, подтянутые, языкастые, не признающие годковщину и сами не участвующие в ней, не берущие трофеев, впрочем, если они берут добычу, то только один раз – и крупную, на мелочи Ильины не размениваются – в общем, Ильин представлял из себя портрет образцового солдата. Старший лейтенант невольно поморщился: ну и дух же в дувале! В прошлый раз не почувствовал. Ильин потыкал стволом автомата в старую мотоциклетную люльку, стоящую у стены и прикрытую мешками.

– Там что-то такое, товарищ старший лейтенант, что я даже не знаю что…

Недаром Агафонов крутился около дувала, он чуял добычу.

– Что именно?

– Похоже на взрывчатку!

– А может, не взрывчатка? – Дадыкин откинул несколько плотных жестких кулей – в мотоциклетной люльке лежали плотные полиэтиленовые мешки, в какие душманы складывают и разрубленных ребят, с завязками из сизальского мочала, по самое горло наполненные белым порошком. – Нет, это, Ильин, не взрывчатка!

– А что?

– Потом сообразим, Ильин, подгони-ка сюда «бэтр»! – «Бетеэры» – бронетранспортеры БТ-70 солдаты звали «бэтрами», так короче, удобнее языку, слово не прилипает к небу, не смешивается со слюной.

Маленький аккуратный Ильин беззвучно понесся к мечети – «бетеэры» стояли там. Дадыкин глянул на толстого задумчивого Агафонова, что-то прикидывающего в мозгу.

– Ну что, Агафонов, унюхал все-таки?

– Унюхал, – подтвердил Агафонов без особого энтузиазма.

– Чутье у тебя как у поисковой овчарки Азы.

– Ага, – согласился Агафонов.

Старший лейтенант присел перед люлькой на корточки, осмотрел дно – не протянут ли где проводок в виде плоской безобидной травинки, не прилажена ли контактная мина – какая-нибудь коробочка из-под сапожного крема, безобидная, плоская и легкая? Люлька вроде бы была без сюрпризов.

– Ты иди, Агафонов, к Ильину, помоги с «бэтром» – сказал старший лейтенант.

– Ну…

– Никаких ну!

Агафонов, засопев, поднялся на ноги. Потом нехотя перелез через стенку дувала и исчез. Старший лейтенант остался один.

– Та-ак, – задумчиво произнес он и неожиданно стремительно развернулся, выставил перед собой ствол автомата – ему показалось, что в другом углу дувала раздался подозрительный шорох.

Дувал был пуст, но все равно что-то тревожное, опасное висело в воздухе, грозило людям; Дадыкину показалось, что он ощущает чьи-то глаза – чужие, недобрые, настороженные. Он внимательно, не шевелясь, будто ящерица, оглядел стенки дувала – ничего вроде бы подозрительного, приподнялся, заглядывая вниз, за край прочной глиняной стенки, стараясь зацепиться за что-нибудь – глаза ни за что не цеплялись, впустую скользили по красной пыльной земле.

За углом дувала тоже вроде бы не было ничего приметного – в том смысле приметного, что имел в виду Дадыкин, – там начиналась косая скальная стенка, совершенно голая – взгляду не за что зацепиться, не то чтобы ноге.

– Та-ак, – тихо повторил Дадыкин и, не найдя ничего подозрительного, угрожающего, вздохнул свободнее. – Колдовское какое-то место, будто здесь захоронен мусульманский святой.

Ощущение, что за ним наблюдают чьи-то глаза, не проходило.

Развязав один из мешков, старший лейтенант сунул в нагретое полиэтиленовое нутро пальцы, ухватил щепотью немного белого порошка, понюхал: а вдруг это действительно взрывчатка? Или крахмал? Либо толченый мел, порошковая краска, детская присылка, чтобы не потела попка, тальк, еще что-нибудь совершенно банальное, бытовое?

От порошка тянуло сладковатым, чуточку трупным духом. Дадыкин видел в кино – в американском, – как опытные сыщики проверяют кокаин, марихуану, героин именно так – нюхают, трут пальцами, стараясь понять, что это такое. Дадыкин поступал точно так же, еще он где-то читал, что наркотик и дух имеет сладковатый, и вкус. Но лизнуть языком белый порошок он побоялся – а вдруг это вообще какая-нибудь отрава? Цианистый калий. В порошковом виде.

– Ага, цыганистый кал, – проговорил Дадыкин задумчиво. Чем отличается наркотик от ненаркотика, он не знал, и уж тем более не знал, чем марихуана отличается от гашиша, гашиш от героина, а героин от обычной печной золы, употребляемой для насвоя – нюхательного табака.

За дувалом гулко, с уверенными басовыми нотами зафыркал бронетранспортер, плоская башенка с прикрученным к ней запасным скатом проползла над срезом глиняной стенки и остановилась. Водитель бронетранспортера сделал перегазовку.

– Товарищ старший лейтенант, как вы тут? – прокричал Ильин.

«Как вы тут? – отметил про себя Дадыкин. Обращается к нам двоим. – Вы! Значит, Агафонов снова сидит в каком-нибудь дувале». – Он легко, будто наездник в кино, вспрыгнул на дувал:

– Давай грузить товар!

В Кабуле содержимое мешков проверили – оказался действительно наркотик, сильный и дорогой. Порошок взвесили. Мешки потянули солидно – на сто тридцать килограммов.

Подполковнику Скляренко – тому самому, седому, с черной нашлепкой усов, приходилось справлять самую разную службу. За усы его, кстати, звали Чарли Чаплиным, но звали, так сказать, щадяще, через раз: старший офицерский корпус – не младший, и не сержантский, и уж тем более не рядовой, тут ни годковщина, ни ядовитые школярские поддевки, ни клички не проходят, это нетипично, а тот, кто попытается возвести унижения и насмешки в разряд типичного, рискует получить пулю в голову, и никогда не узнает, от кого ее получил. И война все спишет, на то она и война.

А что такое в условиях войны «самая разная служба»? Ответ простой – выполнение разовых заданий. Допрос хромого Абдуль-Вахида по кличке Деревянная Нога – это разовое задание, сочинение политдонесения в Москву – разовое задание, неприятная миссия по доставке разрубленных ребят в Кабул – разовое задание, поручение встретить в аэропорту народную артистку, провезти ее по ротам, вернувшимся в город на отдых, – разовое задание, и так далее. Все это – разная служба. В общем, понятно, чем приходится заниматься седому подполковнику.

Иногда сумбурность, неопределенность службы вызывала у Скляренко раздражение, он тогда тяжелел лицом и подолгу стоял у окна, пальцами массировал виски, морщился – уж лучше бы дали ему политотдел в полку и загнали куда-нибудь под Мазари-Шариф, либо за Герат, или вообще на юг, в пустыню, – и он знал бы только свое дело, одно, и исполнял бы его качественно, тянул бы лямку изо всех сил, но вместо этого его использовали мальчиком на побегушках – то в одно место кидали, то в другое, то в третье, и эта неопределенность вызывала у него ощущение обделенности, стеснения – чувство это уже настолько прочно поселилось в сердце, что вряд ли чем его можно было притушить. Для этого надо уезжать из Афганистана.

– Уезжать! – усмехнулся Скляренко. – Я еще не все ордена заработал. И не те!

Он был награжден Красной Звездой и медалью ЗБЗ – «За боевые заслуги», это награды сержантов и младших офицеров – их уровень, а Скляренко хотел наград полковников и генералов, хотя бы одного серьезного ордена – Красного Знамени, например. Всякий раз, когда он думал о недоступном ордене, у него возникала тяжесть на сердце. Сердце от обиды произвестковывалось – мазок ложился на мазок, и оно становилось непрочным, глухим, чужим.

Требовались усилия, воля, чтобы совладать с самим собой, Скляренко это удавалось, но он знал, что всему есть предел и в конце концов наступит момент, когда он с собой не справится. Что тогда будет, подполковник не знал.

Наверное, он станет качественно иным, переродится.

У подполковника имелся помощник – такой же непристроенный, как и он, к конкретному делу офицер. Лейтенант Драгунцев. Сережа Драгунцев – юный, храбрый и исполнительный, как Петя Ростов – герой «Войны и мира», Скляренко иногда его так и звал: Петя Ростов. Пару раз у Скляренко пробовали отобрать лейтенанта, послать на войну командиром взвода – командиров взводов не хватало ни у пехоты, ни у десантников, но подполковнику удавалось отбить лейтенанта, и на какое-то время Петю Ростова оставляли в покое.

Но все повторяется, и еще не раз начальственное око остановится в задумчивости на Драгунцеве, и сочный голос с нетерпимыми командирскими нотками спросит:

– Ну-ка, Сережа, расскажи, что ты тут делаешь? Распиши свои героические будни по часам – и в конце концов Петя Ростов окажется там, где ему надлежит быть, – на острие атаки, чтобы через несколько минут подломиться под пулей и погибнуть.

А пока Драгунцев работал у подполковника. Вчера он составил маленький рукописный словарик из названий местных блюд – подполковнику надлежало в течение недели сопровождать по частям двух полковников из московской академии, с кафедры психологии, питаться на афганских кухнях, рассказывать гостям, что подают – глядишь, столичные полковники отыщут формулу наибольшей совместимости советского и афганского солдат, подскажут, почему иногда наши «полосатые» отказываются соседствовать с «зелеными» и волками смотрят на безобидных сорбозов. Гостям с их цепким умом и незамутненным взором предстояло понять то, чего не могли понять другие. В общем, Скляренко – опять на разовом задании, опять при гостях, опять на побегушках.

Подполковник помрачнел, с ожесточением потер челюсть – похоже, у него заболевал зуб, нытье было хоть и далеким, но ощутимым, зуб не замедлил отозваться, и это подполковнику не добавило хорошего настроения. Настроение у него было как осенью, в снег, когда на сырую, еще дышащую теплом землю падают крупные серые хлопья, обжигают, причиняют боль.

– Ашак, – вслух произнес он. – Вареники с зеленью, очень распространенное блюдо. Интересно, ел я когда-нибудь это «очень распространенное» или не ел?

Скорее всего, не ел. С афганского стола Скляренко старался брать мало – были случаи, когда повара подсыпали всякую пакость – мелко натертую травку, душистые корешки, сушеные стебли и листики, и через несколько месяцев человек начинал кашлять розовой слюной, потом – кровью, пытался выблеваться, одолеть хворь и подняться на ноги, но… Некоторые поднимались, а некоторые нет. Советские – шурави – были для зеленых оккупантами; зеленые и боролись с нами, как с оккупантами.

Бывали случаи, когда нашим командированным выдавали пистолеты с натертыми щечками; сквозь кожу, сквозь поры командированный получал хорошую дозу яда – чем чаще он брался за пистолет, тем больше яда прихватывал.

– Булани – чебуреки с зеленью, – медленно, вслушиваясь в звучание слова, прочитал Скляренко, – а ашак – это, значит, вареники, маленькие фигульки, – он сложил колечко размером в пятак, посмотрел на него, – и тоже с зеленью, а булани – вареники большие. Тандури – печеная говядина, – подполковник еще раз произнес название блюда, прислушался, – пекут в тандырах, там, где хлеб. Очень вкусная говядина. Тан-ду-ри… – Скляренко усмехнулся: – Так, глядишь, к отъезду буду знать язык. Зачем он только мне?

На улице занимался афганец – лютый восточный ветер, небо пожелтело, сделалось плоским, рваным, хвосты пыли висели в воздухе: самая пора для какой-нибудь диверсии – подорвать дворец лидера, сжечь банк, обстрелять из гранатометов электростанцию, вырезать под корешок ячейку НДПА – афганских партийцев. Внутри возникло недоброе сосущее чувство: афганец – душманский ветер. Хотя чем черт не шутит – может и пронести.

– Тандури, – задумчиво повторил Скляренко, – печеная говядина. Чопан – шашлык по-пастушечьи. Крупные куски мяса засовываются прямо в огонь, верх быстро схватывается, обгорает, образуется прочная корка, а внутри корки – нежная сочная мякоть. Со всеми витаминами. Чопан, – подполковник смаковал слово, и оттого, что он делал это со вкусом, медленно, во рту возникала слюна. Хотелось есть. – Наваждение! – Он отбросил в сторону листок. – Чопан… Чопан! Хорошая закуска под сорокаградусную. Но только чтоб была холодная. Когда бутылка из холодильника, по стеклянным бокам ее текут слезы. А еще лучше, когда бока заиндевелые – в белом мелком инее, от которого ломит пальцы, – Скляренко невольно сглотнул слюну.

Дверь без стука открылась, на пороге возник молодой, изящностройный подполковник – такие фигуры не портят ни старость, ни переедание, – с кофейно-карими живыми глазами и сросшимися на переносице бровями.

– Вот уж не ожидал тебя увидеть! – воскликнул Скляренко. – Какими судьбами?

– Утром из Ташкента прилетел, с грузом капусты, – подполковник улыбнулся, загорелая кожа лучиками собралась у уголков глаз, – вечером собираюсь обратно. Гробы повезем – «тюльпанов» не хватает.

– Вот хорошо-то! – сказал Скляренко.

– Ничего хорошего, у меня полетел дневной теннис. Корт был заказан, ставки назначены, болельщики приглашены, а исполнитель – тю-тю, – гость сделал плавное, снизу вверх, движение, показывающее взлет лайнера. – Кто, спрашивается, будет платить неустойку?

– Ну все-таки командировка… Ты военный человек, подневольный…

– Я и буду платить. Независимо от командировок и исполнения долга.

Скляренко позавидовал этому подполковнику – военному журналисту, заместителю редактора окружной газеты – со знаменитой фамилией Васнецов. Васнецов везде был своим – в любом обществе друг и брат, желанный гость и острослов, анекдотчик, он никогда не терялся, любил женщин и был любим ими, всегда находился при деле, мог сесть на шею любому генералу и получить свое.

– Как дела? – спросил Скляренко.

– Скажи, пожалуйста, страна, если в ней не налажена сдача пустых бутылок, обречена на гибель или не обречена?

– Обречена!

– В городе Горьком пионеры, исполняя заветы антиалкогольной кампании, ломами перебили все бутылки ноль-пять. Сейчас в Горьком водку продают в огнетушителях – бутылках ноль-семь. А это – национальная трагедия. Во-первых, у тех, кто собирается выпить на троих, никогда не хватит денег на ноль-семь, во-вторых, если поллитровка на троих – дозволенная обществом норма, то ноль-семь – перебор.

– В таком разе надо складываться не на троих, а на четверых.

– Разумная мысль, до которой в городе Горьком еще не дошли. Но тогда рушится устоявшаяся формула. Три человека – это интеллигентное общество, где каждый может быть выслушан, каждый может отвести душу, а если нет, то найти отдушину для своей беды. Заметь, как складно я говорю, дворянским полупоэтическим штилем: отдушина – душа… А?

– Высший пилотаж!

– Четыре человека – это уже большой симфонический оркестр под управлением товарища Иванова: у одного – скрипка, у другого – гобой, а у третьего – молоток. Вчетвером только драки устраивать. Не-ет, рушится старый закон подворотни – вчетвером не получается. – Васнецов энергично мотнул головой: – Ты чем занят?

– Лингвистикой пошиба ниже среднего.

– Чем-чем?

– А вот, – Скляренко поднял листок. – Кальпура – шашлык из бараньих яиц. Ел когда-нибудь?

– Еще бы! Целую неделю потом за девками бегал.

– Это у вас, в Ташкенте, можно есть, девок полно – давление всегда можно сбросить, а у нас? Не полезешь же на своего адьютанта!

– М-да, грустная кальпура получается. Зачем тебе все это?

– Приказали сопровождать двух толстозадых из Москвы.

– По афганским частям, естественно, раз ты учишь их разблюдовку.

– Естественно.

– Слушай, мне донесли, что тут одна рота взяла некий груз в полиэтиленовых мешках.

– Взяла. Командир – старший лейтенант Дадыкин.

– Погоди, я сейчас запишу, дай только добуду блокнот, – Васнецов расстегнул полевую сумку и вместо блокнота неожиданно достал бутылку водки, – на, это тебе!

Бока поллитровки были украшены крупными чистыми слезами: именно о такой водке ровно десять минут назад мечтал Скляренко.

– Ну, ты факир! – восхитился он.

– Давай фамилию твоего старлея, – распахнув блокнот, потребовал Васнецов.

– Дадыкин.

– А имя-отчество? Не помнишь?

– Зовут, кажется, Юрием, а отчество надо уточнить у кадровиков.

– Не надо, Юрий – этого достаточно. – Васнецов записал в блокнот «Юрий», провел черточку к фамилии – «Дадыкин», черточку украсил наконечником, пририсовал перышки. Получилась стрела. – Героический, значит, старлей?

– Ну как сказать? Генералом никогда не будет, даже полковником не будет, а так ничего. Исполнитель. Потолок – подполковник.

– Говорят, мешки находятся у тебя.

– В сейфе, – подтвердил Скляренко, – нашли козла отпущения. Только у меня оказался подходящий металлический сейф.

– Покажи! – попросил Васнецов. – Хочу увидеть, что это такое.

– Сколько угодно! – Скляренко полез в стол за ключами.

– У нас в Средней Азии народ этой пакостью тоже балуется. Но так, по мелочи.

– Тут работали профессионалы, – Скляренко, подойдя к сейфу, гулко хлопнул по нему рукой. – Производство промышленное, мейд ин Пакистан. Груз, судя по всему, транзитный, должен был уйти в Иран.

– Должен был, но помешали… – Васнецов рассмеялся. – Дадыкин. Судя по фамилии – крестьянский сын.

– Шут его знает. Может и крестьянский! – Скляренко согласно шевельнул нашлепкой усов. – Он как-то жаловался, что вся рота у него – рабоче-крестьянская, сплошь сыны подворотни и плетня, ни одного отпрыска с голубой кровью. Он так и зовет своих солдат: «Дети трудового народа».

– Интеллигенция гнила, – весело усмехнулся Васнецов, – гайки не умеет заворачивать, навоз от каши не отличает, вместо водки пьет коньяк, а народ…

Скляренко открыл сейф, и Васнецов замолчал. Присел на корточки перед двумя нижними полками сейфа, на которых стояли прозрачные мешки с мучнисто-белой пылью. Собственно, это не сейф был, а шкаф – обычный несгораемый шкаф. Васнецов царапнул ногтем бок одного мешка, молча покачал головой и полез в блокнот. Что-то записал, Скляренко наблюдал за ним. Васнецов помял в пальцах бечевку, снова что-то записал в блокнот. Скляренко одобрительно кивнул – когда готовишь документальный материал, надо быть предельно точным. Как при составлении милицейского протокола.

– Сколько у тебя этого добра? – спросил Васнецов.

– Сто с лишним килограммов. Там где-то бумажка есть, глянь в нее.

Васнецов не стал смотреть в бумажку, произнес задумчиво:

– Значит, товар немеренный?

– Почти немеренный.

– Так мы и зарисуем, – Васнецов сделал запись в блокноте, поднял голову, стал походить на монгола – глаза его сделались угольно-черными, непроницаемыми, кожу кое-где присыпало пороховой пылью, виски потемнели.

Скляренко удивился сходству Васнецова с одним человеком, взятым две недели назад в плен в Пандшерской операции, – с Абдуль-Вахидом. У того были такие же сжатые с боков виски, по-восточному притемненные, «поджаренные» и непроницаемо-темные антрацитовые глаза, в которые не проникал свет. Зрачков у Абдуль-Вахида не существовало, они были словно бы заподлицо с роговицей, в один цвет, матово-гладкий, без блеска, похожий на шерстистую черную бумагу свет скользил по поверхности глаз и отскакивал – внутрь ему не дано было проникнуть. Волосы – курчавые, жесткие, без единой рединки, – точно такие волосы были и у Васнецова.

Только Васнецов был одет в советскую военную форму, а у Абдуль-Вахида на плечи была наброшена вязаная пакистанская кацавейка, испачканная ружейным маслом, – типичный душманский наряд. Одна нога у Абдуль-Вахида была искусственная.

Полгода назад Абдуль-Вахид подорвался на мине. Сказал, что мина была советская, чему Скляренко не поверил: сомнительно, чтобы советская фабричная мина так измяла ему ногу, она бы просто оттяпала ее по самую голяшку либо по коленку, и ничего бы ремонтировать не пришлось, а та мина была самодельная, скорее всего, душковская, «мейд ин Пандшерское ущелье» – мина измяла, измочалила Абдуль-Вахиду ногу, заставила его орать благим матом на всю планету.

Подорвавшегося на самоделке Абдуль-Вахида доставили в Пакистан, оттуда на самолете в Лондон, в госпиталь. В госпитале ему сделали ювелирную операцию, сохранили то, что можно было сохранить, отрезали только самую малость и изготовили три протеза: один для ходьбы, другой для бега, третий для езды на автомобиле. Вернувшись домой, Абдуль-Вахид сделал себе четвертый протез, выстругал его из прочного дерева и вогнал в торец стальной штырь – для лазания по горам, где не годились протезы ни для бега, ни для ходьбы, ни для вождения легковушки. Из-за этого четвертого протеза Абдуль-Вахида и прозвали Деревянной Ногой.

– За подарок – спасибо! Огромное спасибо! – Скляренко чмокнул бутылку в холодный бочок и спрятал в стол.

Васнецов еще раз колупнул полиэтиленовый бок мешка, помял пальцами завязку.

– Послушай-ка, Эдуард, – Васнецов назвал подполковника по имени, что делал редко, – признак того, что Васнецов был предрасположен к человеку, шел на сближение, и это Скляренко мигом зацепил, поднялся навстречу: Васнецов – человек влиятельный, у него связи и в штабе округа, и в Москве, имя его известно многим генералам, и сам Васнецов, в конце концов, станет генералом – и если не продвинется по части пера и чернил, то продвинется по части политико-воспитательной, где возможности безграничны, и это Скляренко тоже учитывал. – Все равно это добро уничтожать, – Васнецов постучал ногтем по прозрачному пластиковому боку мешка…

– Да, подлежит уничтожению, – сказал Скляренко.

– Я хочу взять немного порошка с собою. Ради интереса. – Васнецов улыбнулся открыто, обезоруживающе, у него была очень добрая подкупающая улыбка, – напишу очерк… Мне это нужно для очерка.

– Да возьми, ради Бога, – чуть поколебавшись, предложил Скляренко; впрочем, колебание это было настолько незначительным, что Васнецов даже не обратил на него внимания.

– Чуть отсыплю в пакет… – Васнецов достал из сумки обычный продуктовый пакет с прозрачным синим рисунком, встряхнул его. – Не жалко?

– Чего? – не понял Скляренко. – Этой пакости? – он рассмеялся. – Бери и больше не возникай с такими вопросами!

Васнецов насыпал полкулька, прикинул в руке, насколько тянет, сделался серьезным, даже сумрачным:

– А ведь из-за этого люди гробятся!

– Не мы же с тобой! – Скляренко закрыл сейф. – Что есть из новых анекдотов?

– Анекдоты пропали. То ли главный анекдотчик скончался, то ли наступил кризис жанра. А может, посадили составителя. Одного достойного гражданина спрашивают: «При ком лучше жилось, при Хрущеве или Брежневе?» – «При Хрущеве». – «Почему?» – «Да девки моложе были!» – Васнецов коротко, по-офицерски наклонил голову. – Засим, – сказал он и исчез за дверью. – Будет готов материал – пришлю! – произнес он уже из коридора.

Некоторое время были слышны шаги гостя, его голос – Васнецов с кем-то раскланивался, останавливался, говорил, смеялся – смех его был сочным, звонким, а потом все стихло. Скляренко поморщился – неожиданно снова заныл зуб, боль на этот раз была уже недалекой, она словно бы приближалась, по-черепашьи подбираясь к хозяину, была давящей, нудной, вспомнил о водке – Васнецов ее принес как нельзя кстати, водкой можно хорошо глушить боль, – и ему полегчало. Потянулся к листку бумаги, составленному верным Петей Ростовым, прочитал, медленно шевеля губами:

– Пача… Пача. Очень напоминает суп-хаш, – задумался, как будет правильно – «хаш» или «хаши»? Наверное, все-таки «хаши». – Пачу готовят только зимой. Суп очень калорийный! – Подполковник хмыкнул под нос: еще бы не быть калорийным! В хаши, например, идет все самое сладкое и жирное – мозговые кости, потроха, чистая, с обожженным и оскобленным ворсом шкура, бабки, копыта, губы, требуха, кишки. Говорят, умные армяне, которые выдумали суп-хаши, сделали это от безвыходности, с голодухи – богатые турки бросали им со своего стола все ненужное – кости, требуху, рога с копытами, и те варили суп – затяжной, доводящий повара до исступления. Хаши вообще готовят так долго, что можно умереть, – больше суток, на медленном огне, сонно помешивая содержимое в котле. Никакой грязи, никаких микробов после такой готовки нет – можно даже сварить требуху чумной коровы, и требуха будет съедобна и вкусна, – наверное, из-за этого в варево почти не кладут специй, кроме убивающего всякую пакость чеснока, – не кладут даже соль. Все это – и соль, и специи добавляют потом.

Едят хаши ранним утром до работы, обильно потеют – суп жирен и полезен, едоки сопят, подхватывают куски разваренной требухи лепешками, щурятся от удовольствия, промокают склеивающиеся губы платками и специальными тряпками, чмокают – суп снимает усталость, тяжелое похмелье, убирает желудочную боль – целый день потом не хочется есть, и человека не покидает веселое сытое настроение.

И так захотелось Скляренко этого супа, захотелось назад, домой, к друзьям, в родные места, в харчевню к знакомому армянину, а потом в баньку с воблой и пивком, что у него даже жилы на шее сдавило, во рту скопилась слюна. Он помотал головой, словно бы вытряхивая из себя желания, поднес листок к глазам:

– Пача. Очень напоминает суп-хаш…

Через две недели Скляренко проводил двух полковников-психологов на аэрофлотовский рейс, помахал задымленному брюху «Ту сто пятьдесят четвертого», когда самолет, взлетев, начал крутить «коробочку», чтобы набрать высоту, и отправился на «уазике» в штабной модуль, где находилась его служебная комната. Полковников он постарался выбросить из памяти уже по дороге – придерживался принципа: «Ничего лишнего не держать!» Принцип этот оправдывал себя.

Хотя полковники были неплохими мужиками. Он думал, что приедут капризные, потеющие пузаны, в старых кителях, потому что новые жалко, в Афганистан вообще не принято ездить в новой форме – все равно обратится в лохмотья, – с толстыми брезгливыми пальцами-сосисками и задумчивыми рыбьими глазами ученых мужей, а приехали два костистых нестарых человека, высоких, веселых и подвижных, в обычной солдатской форме – десантной, удобной для поездок, с множеством карманов, вольно болтающейся на теле; с автоматом Калашникова гости были знакомы, как с авторучкой, – за ними не надо было что-то подтирать, убирать, заслонять их от ветров, пыли и душманов.

Придя к себе в кабинет – если, конечно, можно было так назвать длинную, словно пенал, сумрачную комнату с зарешеченным окном и казенной мебелью, аляповато помеченной черными цифрами инвентаризации, Скляренко нашел на столе листок с гастрономическим текстом – что такое ашак, кальпура и тандури, поморщился и с наслаждением порвал – движения его были вялыми, какими-то усеченными, обрывки швырнул в корзину.

Новое дело еще не поспело, было время, чтобы отдохнуть.

В комнату заглянул лейтенант Драгунцев, улыбнулся по-детски открыто, это тронуло Скляренко.

– Петя Ростов! – произнес он.

– А я уж совсем заждался вас, Эдуард Максимович!

– Что, дело какое-нибудь объявилось или просто соскучился?

– Соскучился!

– Ладно, садись на стул, – сказал ему Скляренко, но Драгунцев остался стоять, и это тоже не ускользнуло от подполковника, он довольно кивнул – лейтенант не должен сидеть в присутствии подполковника. – Я только что предал забвению твой труд, – Скляренко кивнул на урну, – извини! Надоели мне гости хуже горькой редьки.

– Ничего, если понадобится, у меня копия есть.

– Какие новости?

– Вас разыскивал Васнецов.

– Из окружной газеты? – на всякий случай спросил Скляренко, хотя знал: другого Васнецова нет – слишком редкая фамилия. Художник, кажется, такой был, и еще кто-то… Адмирал, что ли, или генерал от кавалерии.

– Так точно! – четко произнес Петя Ростов.

Васнецов появился у Скляренко в конце дня – пропыленный, прожаренный, в панаме с обвисшими полями, делающей его похожим на симпатичного разбойника.

– Ты совсем прокоптился, – сказал Скляренко, – стал как рыба-сардинка.

– Скорее шпроты в масле, с золотой кожицей.

– А шпроты из сардин, между прочим, штампуют, одна и та же рыба, только приготовление разное.

– О сардинах я знаю одно, – улыбнулся Васнецов – да, зубы у него были завидные, ни одного порченого, пожелтевшего, кариозного – белые, крепкие, на подбор, – что сардина боится человеческого взгляда. Как только поймает взгляд человека, мигом переворачивается вверх брюхом – у сардины лопается сердце.

– Вот это рыба! Не чета нашим лаптям. Я в прошлом году поехал на рыбалку, смотрю, лещ поверху плывёт, косит на меня угрюмым глазом. Я его и жахнул веслом. А разделал – оказалось, в нем солитер. Личинок полно, солитер и выдавливал его на поверхность, не пускал в глубину. И это на севере – вон куда проникла зараза.

– Лещ – сорная рыба. Скандинавы в реках только окуня берут, а плотву и леща выбрасывают. Не в воду – в кусты, чтоб не размножался.

– Заелись товарищи капиталисты, – Скляренко вздохнул.

– Все равно есть можно, вареный и жареный лещ и с личинками не страшен, сырой, строганный уже опасен. – Васнецов расстегнул походную сумку и достал из нее бутылку водки. Как фокусник. – Держи!

Поставил бутылку на край стола. Бутылка была росистой. Скляренко не удержался, изумленно потрогал ее:

– Надо же! Холодная! У тебя что, в сумке холодильник?

– Секрет фирмы.

– Научи!

– Как-нибудь…

– Действительно факир, – неподдельно восхитился Скляренко, смахнул со лба противно стекающий пот; только прикоснувшись к холодному влажному боку поллитровки, он ощутил, как жарко в модуле – дышать нечем, – Факир?

– Это еще не все, – Васнецов пошарил в своей бездонной, хотя и очень аккуратной, небольшой на вид сумке, достал две пачки двадцатипятирублевок, крест-накрест перепоясанных банковской лентой, – эту бумагу с отпечатанной на ней типографской цифирью не спутаешь ни с чем, – забирай!

– Ого! – сказал Скляренко.

– Не ого, а ключи от храма божьего! Знаешь такой анекдот?

– Знаю!

– Тот белый порошочек оказался товаром высокого качества. Это гонорар!

Лицо у Скляренко вытянулось, глаза застыли – ему показалось, что он услышал шаги у самой двери. Стремительно выдвинув ящик, он смахнул туда обе пачки. Через несколько секунд его лицо обмякло – в коридоре никого не было.

– Нервы! – сказал Васнецов, с интересом глядя на подполковника.

– Афганистан, – оправдываясь произнес Скляренко, – пару раз привезешь мешки с изрубленными солдатами – руки до самой старости будут трястись.

– В отпуск тебе надо, – сказал Васнецов, – на юг, к морю, на шашлыки и фрукты. Все как рукой снимет.

– Вряд ли, – Скляренко поморщился, – Афганистан – проклятая мета, после него у человека все дырявое: сердце дырявое, печень дырявая, легкие дырявые, кишки дырявые, нутро сплошь дырявое.

– В отпуск тебе надо, – повторил Васнецов.

– Кто мне его даст, я всего полгода назад был.

– А ты попроси, – голос Васнецова сделался настойчивым, глаза обрели мягкий блеск, – я рекомендую. Вдруг отпустят? И с путевкой на юг, думают вопрос решится.

В Скляренко что-то дрогнуло, сжалось сиротливо, обиженно – о семье он часто жалел, что не всегда может купить платье дочке, пацану модные кроссовки, а второй половине золотую безделушку, до которых она всегда была охоча, и хотя вторая половина никогда ничем не попрекала его, все ясно было без слов – упреки он читал в ее глазах, – ему хотелось, очень хотелось втянуться в игру, обещающую, что у его жены никогда больше не будет попрекающих глаз, губы ее никогда не будут скорбными, старыми – ведь у нее такие молодые губы, и сама она молода, крепка, желанна, – и одновременно подполковнику показалось, что он из теплого помещения ступил на мороз раздетым.

Он, конечно, представлял, что такое наркотики и что бывает с теми, кого хватают за руку. Но… Во-первых, это случается только там, за океаном, – это все равно, что во сне или в одури, к нашей жизни не имеет никакого отношения, у нас ни наркотиков, ни людей, их употребляющих, нет, тьфу-тьфу-тьфу! – а во-вторых, никто его за руку не схватил. Есть еще и в-третьих: ведь насчет отпуска Васнецов недаром обронил фразу – пробросил ее, как мячик, с одного края поля на другой. Надо проверить, подать рапорт. Васнецов – человек со связями, влиятельный, ногой открывает те двери, перед которыми Скляренко с опаской задерживает дыхание. Есть и в-четвертых, и в-пятых. Но главное одно – ему надо держаться поближе к Васнецову.

– Никогда не думал, что это приносит такой доход, – неожиданно севшим, показавшимся ему чужим голосом произнес Скляренко и постучал пальцем до ящику стола, в который он смахнул деньги.

– И еще больший, – сказал Васнецов. Он что-то недоговаривал, утаивал, он словно бы проверял хозяина этого пенала – Скляренко кожей ощутил невидимые токи, исходившие от Васнецова, попробовал защититься, поставить блок, как в волейболе – не получилось, тут нужна была другая защита, а какая, Скляренко не знал и, поразмыслив немного, решил махнуть рукой – пусть у Васнецова, в конце концов, болит голова, а не у него.

– Бери еще, – сказал он Васнецову спокойно, почти бесцветно, – можешь взять даже целый мешок.

– Мешок мне не надо, – Васнецов словно бы отмахнулся от предложения, сделал легкий протестующий жест, улыбнулся чуть сожалеюще – слишком многое было сокрыто в его голосе, в жесте, в улыбке, – а вот в два пакета я, пожалуй, отсыплю.

Он достал два знакомых бытовых пакета, украшенных незатейливым рисунком, встряхнул, чтобы в пакеты попал воздух, ловко перекрутил горлышки, проверяя на дырявость, надавил вначале на один пакет, потом на другой. Пакеты были целые.

– Лучше пятнадцать раз проверить, чем один раз не проверить, – сказал он.

Высунувшись за дверь, Скляренко глянул в один конец коридора, в другой – в коридоре было пусто, никакого движения, тихо, только за стенкой модуля галдели солдаты, забивающие козла, – старинная игра, на которую в армии нет запрета, в домино резался, наверное, сам Петр Великий, – успокоившись, запер дверь своего пенала на замок. Открыл сейф.

– Выгребай!

Пока Васнецов возился с мешком, Скляренко взял сопроводительную бумажку, находившуюся там же, внимательно прочитал – кроме веса в бумажке ничего существенного не было указано, медленно порвал, сложил костерком в пепельнице и поджег.

– Правильно, – похвалил Васнецов, – очень мудро!

– Этой бумажки не было вообще! – Скляренко встал у окна, загораживая пространство пенала, вгляделся в печальный липово-желтый иссушенный закат – завтра снова будет жаркая погода, опять солдатам придется трудно. – Вообще! – повторил он, ударил кулаком по ладони. – В природе она никогда не существовала!

Васнецов захлестнул горлышки пакетов резинками, молча выпрямился и также молча пожал руку хозяину пенала. Вид его был суровым, даже угрюмым – ничего от прежнего беспечного полполковника. Рукопожатие было цепким, сильным – пальцы у Васнецова могли быть разными: и мягкими, нежными, эластичными, ласковыми, и потверже, когда надо бывает потрепать по спине преуспевающего отличника, и железными, беспощадными, если на дороге вдруг окажется некто с раззявленным, изрыгающим брань ртом и ломом, крепко зажатым в руках.

Скляренко молча открыл гостю дверь, послушал его неспешные усталые шаги, гулко прозвучавшие в пустоте коридора и вновь подошел к окну.

На гладком, без морщин небе – ткань была натянута туго, создатель потрудился на славу, – возникли легкие перья – они словно бы выпали из прохудившейся подушки и их подхватил ветер, растрепал, разнес по пространству.

«Будто ангелы плывут», – подумал Скляренко и, выбрасывая из головы события прошедшего дня, раздраженно подергал нашлепкой усов. Потом молча достал из ящика обе пачки двадцатипятирублевок, сунул в карман.

Вспомнил притчу про фальшивомонетчика, напечатавшего пачку денег в пятнадцатирублевых купюрах. Другой фальшивомонетчик – такой же профессионал – подколол его: «Чего же ты напечатал пятнадцатирублевые кредитки? Таких денег нет в хождении. Давай я тебе разменяю!» И разменял – семирублевыми и восьмирублевыми бумажками.

Скляренко бросил прощальный взгляд в окно – белых, в легкую желтизну перьев на небе стало больше.

«Будто ангелы… К чему бы это?»

Через несколько дней Скляренко прошел к кадровику – лысому, со старческим восковым черепом полковнику.

– Все знаю, – сказал полковник, – уже получил насчет тебя соответствующее указание: дать двухнедельный отпуск. Рапорт принес? – Он произнес слово «рапорт» старомодно, с ударением на последнем слоге.

– Нет.

– Бери бумагу, садись и рисуй. Какая там у тебя причина для отпуска: с женой плохо, сын в тюрьму угодил или безнадежно заболела теща?

– А без причин нельзя, товарищ полковник?

– Можно. Напиши: «По семейным обстоятельствам». Просто и со вкусом.

Скляренко так и написал – просто и со вкусом, молча отдал полковнику. Тот натянул на нос очки, прочитал. Накренил листок, склонил голову и снова прочитал – кадровик отличался чудачествами, «циркачествовал», и это Скляренко знал, отвел в сторону взгляд, – все-таки полковник был безнадежным стариком – жизнь для него прошла, и в Афганистане он дотягивал последний свой срок. Может быть, когда Скляренко вернется из отпуска, этого дедушки отечественной бюрократии уже не будет.

– Приходи завтра в это же время, – полковник потер негнущимися, сплющенными пальцами костлявое темя, – отпускные будут готовы. В отпуске не обижай тещу!

– Что вы, товарищ полковник, – усмехнулся Скляренко, – как можно?

Кадровик стянул с носа очки, встал.

– Значит, так, – сказал он, – никакие иные вести до вас не доходили? – То, что он обратился к полковнику на «вы», не предвещало ничего хорошего.

Скляренко невольно встревожился.

– Какие? Дурные или хорошие?

– Естественно, хорошие. Тем, кто приносит плохие вести, вообще принято рубить голову. А мне моя голова пока еще дорога. Но вот что положено делать с теми, кто приносит вести хорошие?

– Одаривать, награждать…

– Правильно мыслите, товарищ подполковник, – кадровик рассмеялся, потер руки. – Думаю, что с тебя скоро будет причитаться.

– По какому поводу?

– Есть мнение – представить тебя ко второму ордену, – кадровик употребил старомодное бюрократическое выражение, от которого Скляренко всегда обдавало холодом: «Есть мнение!» Есть мнение, и точка. А чье мнение? В таких случаях на вопрос «чье?» обязательно тычут пальцем в потолок – там, мол, решили. Верхние люди, мол…

– Спасибо, товарищ полковник, – запоздало улыбнулся Скляренко, ему сделалось хмельно и весело, – за добро постараюсь отплатить добром.

Выйдя от кадровика, он озадаченно потеребил нашлепку усов: значит, «есть мнение»?

Раньше никогда Скляренко не чувствовал себя таким защищенным, как сейчас – ну будто у него за спиной поднялся каменный монолит, который не возьмешь и пушкой – камень этот убережет от любой беды, – и стал подполковник звенцом какой-то особой невидимой цепи – похоже, длинной, с весом и связями, – и ничего ему теперь не страшно, и если раньше он очень остро ощущал собственную ущемленность, зависимость от других людей, и никак не мог отыскать в бытовой мути нужную зацепку, нервничал, уставал в борьбе с невезением, то сейчас почувствовал – все это осталось позади.

Если раньше его раздражала стариковская бель собственных волос – он был много моложе своей седины, – вызывали досаду морщинистые лапки, а то и целые авоськи на подбородке, у глаз, на щеках, около рта, а гуталиново-черные усы просто бесили – ну почему волосы на голове не могут быть смоляными, и что это за капризы природы: голова седая, а усы блестят, как намасленный антрацит, – то сейчас он сам себе казался приятным, этаким западным джентльменом с неординарной внешностью, способным справиться с любыми невзгодами жизни.

Видать, Бог услышал, как капают слезы в его душе – только звон стоит, и очень схож звон с погребальным, – и обратил на Скляренко свой взор.

Продать к черту все мешки, что заперты у него в сейфе, и обеспечить себя тугриками на всю оставшуюся жизнь – вот это хорошая цель. Можно будет даже документ выправить – совсем не липовый, настоящий, о том, что командир в/ч такой-то затребовал груз в свое распоряжение, и он сдан по описи старшему лейтенанту такому-то… Допустим, Чижикову. Иди Белобрысову. Либо Гнилорыбову. Нет, Гнилорыбов – это лучше для командира части, командирская фамилия. А старлей должен быть Пупкиным, Жучковым, Ванькой Жуковым, Гусаковым, Передрищенковым и так далее.

«Так и поступим, – решил Скляренко, – оформим, как надо. Комар носа не подточит».

Через сутки он явился к кадровику – побритым, постриженным, благоухающий «Красной Москвой» – лучшим офицерским одеколоном, начищенный, в отглаженной выходной форме.

– Вот это я понимаю, – потер руки кадровик, – вот это видок!

– Как и было велено, товарищ полковник, – сказал Скляренко.

– «Было велено», – весело хмыкнул кадровик, по костяному темени у него растеклись морщины, – это ты мне скоро будешь говорить: «Я вам велю!» Я это чувствую! Жизнь прожил, опыт накопил такой, что в академии преподавать можно, – кадровик поднял глаза и посмотрел в потолок, словно пытался там отыскать родные очертания, – потому и чувствую! «Было велено», – снова хмыкнул он. – Шутник, право!

– Простите, товарищ полковник, отпускные документы готовы?

– Если бы я не держал свое слово – не сидеть бы мне в этом кресле, – старик-полковник любил употреблять сильные слова и сильные фразы. Фразу «Если бы я не держал свое слово» он произнес с особым смаком, картинно и вкусно.

Полковник выложил перед Скляренко проездные документы, отпускное удостоверение с сочным лиловым штампом, посмотрел, какое впечатление они произвели на подполковника. Приподнявшись, протянул руку:

– Честь имею!

– За мной бакшиш! – с чувством произнес Скляренко.

– Что вы, подполковник, какой бакшиш? – кадровик опустился на стул, скрипнул им, глаза его сделались холодными, изношенное лицо стало далеким и почему-то обиженным, словно Скляренко оскорбил его.

На военном самолете – громкоголосом расхлябанном транспортнике «Ане», доставлявшем в Афганистан капусту, дыни и мясо – продукты, склонные быстро протухать, Скляренко добрался до Ташкента, а из Ташкента до Москвы было уже рукой подать – там ходили регулярные аэрофлотовские машины. «Быстро, надежно и без хлопот вас доставит Аэрофлот», «Летайте самолетами Аэрофлота», как будто у нас в стране можно летать еще какими-то самолетами – «Люфтганзы», «Пан Америкен» или «Эр Франс».

– М-дэ, быстро, ловко и без хлопот вас похоронит Аэрофлот, – усмехнулся Скляренко, направляясь в редакцию окружной газеты.

В Ташкенте и дышалось совсем по-иному, чем в Кабуле, – и дело было не в воздухе, не в свежести политых холодной водой улиц, – совсем в другом. В том, что за короткий, всего час, перелет из Кабула в Ташкент происходит обновление крови, смена клеток – неправду говорят, что умершие клетки не восстанавливаются, они восстанавливаются, еще как восстанавливаются, качественно иным становится организм, разгибается согнутая, всегда находившаяся будто бы под патронным ящиком спина, посадка головы становится совсем иной, тело перестает ощущать опасность, а об опасности в Кабуле предупреждает каждый миллиметрик кожи, каждый волосок, – здесь же ничего этого нет. Здесь человек начинает дышать свободно, и страх перед пулями у него исчезает.

Среди лиц, встречающихся на улице, почти не было хмурых, усталых, с подозрительно рыскающими мрачными глазами – лица все более беспечные, открытые, часто – смеющиеся, словно у людей нет никаких забот, нет боли, нет тяжести, и Скляренко, остро почувствовав собственное одиночество, неприкаянность в оживленной толпе, подумал, что обществу нет никакого дела ни до Афганистана, ни до наших пареньков, идущих под пули, ни до него самого – седого, наполовину выпотрошенного войной, – жизнь обтекает этот болевой горящий остров и в будущем – Скляренко это почувствовал сейчас особенно остро, у него даже перехватило дыхание и озноб нехорошо пробил кожу – предаст афганцев, отвернется от них, как от лишних людей, и проблемы солдат, молча ложащихся сейчас на афганскую землю, будут вызывать раздражение и злобу. Помощи в будущем ждать неоткуда.

Почувствовав слабость, Скляренко сел на чистую, лаково поблескивающую скамью, сжал пальцами виски: как же так? Эти люди совсем не знают, что рядом идет война, и человек, утром поднимаясь с постели, не ведает, ляжет вечером спать или нет – вечером на него могут уже примерять цинковый гроб, и прикидывать, какое место выделить в «черном тюльпане», стоячее или лежачее? Внутри себя Скляренко услышал тихий сдавленный скулеж.

Неужели вся прожитая жизнь состоит из этого скулежа? И вся жизнь последующая – только скулеж и скулеж, необеспеченность, дырки в душе – и хорошо, если не будет дырок в теле, или того хуже – душманы – не превратят в гуляш, в который превратили пятерых наших ребят в маленьком безобидном кишлаке.

Скляренко почувствовал, что его сейчас вырвет – вынесет наружу все, что он сегодня ел: говяжью тушенку с консервированной картошкой, кусок кислого солдатского хлеба и полчашки кофе. Он притиснул руки к животу, втянул в себя воздух, задержал его – все должно пройти, все должно пройти…

Естественно, все пройдет. И жизнь пройдет. И надо в ней сделать что-то для себя. Не только для Родины и Вооруженных сил.

Минут через десять он поднялся со скамейки. Приступ прошел. Наверное, такие приступы случаются со всяким, кто прилетает сюда из Кабула и попадает в безмятежную человеческую цветь, в реку лиц, имеющих совершенно другое выражение, чем в Кабуле, никак не может свыкнуться с собственной неприкаянностью, ненужностью. И ощущают себя солдаты людьми и без прошлого и без будущего, и вообще, нелюдьми.

Все это надо одолевать. Самому. Никто не поможет. И меньше всего ждать помощи от нарядного беспечного потока, густо запрудившего улицы.

Во рту остался привкус свинца: будто на лету, поймал зубами пулю и сжевал ее.

Найдя редакцию, Скляренко предъявил солдатику, вооруженному армейским ножом, удостоверение, поднялся на третий этаж к Васнецову.

Тот молча шагнул из-за стола навстречу, улыбнулся одними глазами – только глазами, лицо у Васнецова было хмурым, уголки губ плаксиво дернулись и опустились, согнув рот скобкой.

– С приездом! – Васнецов обхватил гостя за плечи, провел к креслу. – Садись! – и неожиданно выругался: – Вот бл-во!

– Что-нибудь случилось?

– В нашей жизни всегда что-нибудь случается, всегда кто-нибудь кого-нибудь ест.

– Съели кого-то из знакомых? – Скляренко попробовал улыбнуться. Не получилось – внутри было сыро, пасмурно, на глотке лежали чьи-то пальцы. Скляренко потер шею, чтобы сбросить эти пальцы, и удивился, когда их не оказалось.

– Знакомых – нет, – сказал Васнецов, – знакомых там не было.

– Что все-таки произошло?

– Ночью на границе был бой.

– На границе с Афганистаном? – удивился Скляренко.

– Совсем рядом. Недалеко от Ташкента.

Скляренко присвистнул.

– Неужели и сюда добрались?

– Добрались, – Васнецов, хмуро глянув на дверь, понизил голос. – На границе была дырка, через нее на нашу территорию ходили душманы. Ходили под самый Ташкент, носили товар.

– Как это так – дырка? – растерянно пробормотал Скляренко, привыкший к тому, что наши рубежи не имеют дырок, граница всегда на замке – к этому приучили с детства, как, впрочем, и всех, кто живет в Союзе.

– А так! Дырка есть дырка, – в голосе Васнецова появились металлические нотки. – Застава была куплена и за деньги пропускала ходоков на нашу сторону. Ходили небольшие группы – афганские узбеки, иногда таджики, оставляли здесь товар, брали деньги и уходили назад. Дырка снова захлопывалась.

– Какие деньги брали? – недоуменно спросил Скляренко, – Наши?

– Доллары. Расчет шел в конвертируемой валюте. Цвета щавелевых щей – знаете такую валюту? Называется доллары?

Металлических ноток в голосе Васнецова прибавилось, увидев растерянные, будто замершие на одном месте глаза Скляренко, он смягчился:

– Ладно, не будем. Про дырку узнала Москва, центральная госбезопасность…

Скляренко понимающе кивнул – сведения вначале поступили в разведку сороковой армии, оттуда в ГРУ – главное разведывательное управление, а уж из ГРУ – в госбезопасность.

– Во всем виновата застава – беспечность наша виновата, простодырство, полоротость. Один паренек с ридной Украины послал домой посылку, начертав на ней шариковой ручкой объявленную ценность… как ты думаешь, на сколько он оценил посылку? На пятьдесят тысяч рублей. Только дурака могла не заинтересовать оценка в пятьдесят тысяч рублей. Посылку, само собою разумеется, вскрыли. И действительно обнаружили там пятьдесят тысяч рублей. Вот такой оказался паренек на заставе! Без единой лычки на погонах.

– Ничего, ничего-о, – Скляренко помотал седой головой. – Пятьдесят тысяч! Как же он их сумел отправить на почте?

– А наш пострел везде… Поспел, в общем. Дальше – раскрутка, как в любой детективной повести. Заставу сменили целиком – от командира до повара. И когда с той стороны по графику пошли люди, их встретили. Положили всех – ни одного не пропустили. У чекистов тоже есть убитые.

– Сюжет!

– Грустный сюжет. Ты, наверное, ошарашен: почему в нашей границе оказалась дыра?

– Не скрою: ошарашен!

– Еще бы, – иронически подбоченился Васнецов, – ведь воспитывали нас учительши-комсомолочки, преподаватели-партийцы – все в духе верности делу Ленина-Сталина и прочее…

– Сталин уже давно отпал, – Скляренко положил на стол портфель-дипломат, – хватит о Сталине!

– Это нам только кажется, что он отпал, а сталинистов, если копнуть лопатой, – каждый третий, да и сам Сталин, если зачерпнуть экскаватором, как пить дать, возникнет: живой, невредимый и с усами. Ничего-то мы с тобой, дорогой друг, не знаем. А все есть, – и дырки на границе, и люди, которых закатывают в асфальт – никогда не слышал о таком? – Васнецов поймал легкую оторопь в глазах Скляренко, усмехнулся: – Живьем. Счастливый человек, если не слышал. И подпольные зинданы – совхозные тюрьмы, в которые бросают без суда и следствия, есть – эти тюрьмы страшнее государственных, из них не выходят, и рейды душманов до самого Ташкента, и звезды Героев Социалистического Труда, купленные за деньги – все это есть. Знаешь сколько стоит звание Героя? Настоящее, с указом, подписанным Брежневым, с подлинной золотой медалью и орденом Ленина? Не знаешь?

– Нет.

Васнецов хлопнул рукой по портфелю-дипломату, который Скляренко положил на стол:

– Ровно этот портфель! Сторублевыми бумажками. В пересчете на карбованцы – точно сто тысяч. Ну как?

– Ошеломляюще, – не стал отнекиваться Скляренко.

– А знаешь, сколько стоит генеральское звание? – Васнецов не стал дожидаться ответа: все равно Скляренко этого не знает, лицо у него было отупелое, тяжелое, будто он собирался проделать путь назад, от человека к обезьяне, в тусклых глазах ни единой мысли: небось, мается дурак, думает, зачем же кланяется пулям в Афганистане, коли можно без особых хлопот получить генерала? – В два раза меньше геройского звания. Все имеет пересчет на деньги. И партийные билеты, и ордена, и честь, и желудок – абсолютно все!

Скляренко продолжал тупо глядеть на портфель, который он принес, зачем-то выложил на стол и попал под ошеломляюще-ударную лекцию: то, что он услышал сейчас, надо силком выковыривать из ушей, выбивать, как выколачивают пробки из бутылок – кулаком о дно; но вот ведь как – когда слышишь обо всем этом, начинаешь думать о конце жизни, о смерти, хотя страх смерти был Скляренко чужд – хапанье за деньги орденов и генеральских погон – это признак смерти. Человек чувствует предел, задыхается, хлопает ртом, глаза у него вылезают из орбит, а он старается нацепить на себя побольше всего, побольше разных побрякушек, железок, золотых цацек – и все за деньги, вытаскивает их из карманов, пятидесятирублевых бумажек там нет, они не в ходу, только сторублевые, хрустящие, только из-под пресса… И куда потом девать цацки? Брать с собою в могилу? Ведь конец-то все равно наступит.

Люди, покупающие себе звезды на лацканы, бесятся с жиру, а у Скляренко нет достаточно денег на жизнь – достаточно по понятиям обыденным, скромным, принятым в офицерской среде, и нет вообще по понятиям жизни на вольную ногу. Скляренко нищ. И будет дурак, если не обеспечит себя деньгами на жизнь.

Он продолжал тупо, невидяще смотреть на аккуратный плоский «дипломат». Надо же, входит сто тысяч, если заполнять купюрами орехового цвета.

Если он пойдет путем прежним, каким шел до сих пор, то ему двух жизней не хватит, чтобы дотянуть до того сытого состояния, когда он будет удовлетворен, а те, кто проносится мимо на белых конях удачи, обгоняют, устремляясь к горизонту, никогда ни за что не подвезут его, даже не обернутся, если конь ненароком собьет его с ног или копытом раскровянит голову!

А он еще сомневался, надо ли наполнять дипломат тем, чем он наполнил, – ведь все-таки таможня, пограничный барьер, свои особисты-ребята с недреманными глазами тоже не только одних мух ловят – завалиться можно было на каждом шагу, каждую минуту, но Скляренко решил рискнуть – и, рискнув, выиграл.

Он настолько ничего не скрывал, что даже не пытался ссыпать порошок в какой-нибудь опорожненный японский приемник, в крупные батарейки «санио» с тяжелой начинкой – повез в обыкновенных полиэтиленовых кульках, сверху положил газету, два удостоверения – одно к ордену, другое к медали, положил и орден с медалью – рубиновую звездочку и ЗБЗ, и еще фальшивую сопроводиловку, отпечатанную на машинке – подполковник Скляренко Э. М., мол, везет химический порошок пакистанского производства на исследование в лабораторию округа.

У него буквально сердце остановилось, когда усталый таможенник с висячими монгольскими усами глянул на «дипломат», спросил: «Тут что?» – невесомо провел рукой по верху портфеля, поднял темные добрые глаза на подполковника – к афганцам он относился с уважением, с нежностью и страхом – у него самого сын находился в Афганистане, и кто знает, может, он служит в подчинении у этого седого, с крепкими скулами и жестким лицом подполковника.

Скляренко ответил как можно небрежнее: «Оказия! Велено передать в штаб округа, сопроводительные документы имеются», – приподнял крышку дипломата, таможенник увидел орден и медаль, прикрыл дипломат рукой. «Можете идти, товарищ подполковник! Доброго вам отпуска!»

Взгляд у таможенника сделался неожиданно ищущим, тревожным, он словно бы хотел что-то спросить у Скляренко, но не спросил, лишь вздох сожаления возник в нем и пропал. Он повернулся и ушел. Походка была у него тяжелой, как у подбитой птицы. Скляренко молча открыл «дипломат».

– Правильно, вернемся к нашим баранам, – сказал Васнецов. – С неприятностями на границе пусть разбирается сама граница.

Скляренко бережно достал орден, положил на стол, достал медаль, положил рядом, снял газету и развернул дипломат лицом к Васнецову. У того посветлели глаза – удивленно выбелились изнутри, он знакомо колупнул ногтем один из пакетов и произнес тихо, совсем иным тоном, чем только что говорил:

– Вот это да!

– Прошу, – сказал Скляренко. Придвинул «дипломат» к Васнецову.

Тот стремительно изогнулся, обходя стол, сделал несколько широких шагов к двери, щелкнул английским замком – на двери у него стоял английский замок с защелкой изнутри. Скляренко невольно улыбнулся: «Видать, для потайной работы! Чтобы сотрудники не допекали!»

– Извини, я как та монахиня, что боится забеременеть, – сказал Васнецов и неожиданно виновато раздвинул руки, – на кукурузный початок натягивает презерватив. У вас в Афганистане все проще.

– У нас в Афганистане не только это проще – у нас вообще все проще! – без улыбки подтвердил Скляренко.

– Как таможня? Ничего?

– Ничего!

– Еще одна дырка в нерушимой и единой, – Васнецов улыбнулся.

– Прошу! – снова проговорил Скляренко и еще ближе придвинул «дипломат» к Васнецову.

– Спасибо! Спасибо большое! – с чувством произнес Васнецов, глаза у него обрели обычную живость и блеск. – Но больше, Эдуард, не рискуй.

– Один раз можно было попробовать?

– Один можно, но не больше. У меня ведь и свои каналы задействованы, – ох, какое словечко употребил Васнецов: «задействованы», ни в одном ведь словаре не отыщешь, – и свои проходы есть, и люди свои. Ты сам понимаешь, это целая система, которую я не могу тебе открыть. Больше не рискуй. Сгоришь. Сам сгоришь и меня подпалишь.

– Я не из болтливых.

Васнецов предупреждающе поднял руку:

– Я не о том.

– У меня есть просьба, – Скляренко, поймав вопросительный взгляд Васнецова, положил руку на «дипломат». – Половину всей выручки – мне!

– Половину всей выручки? Зачем тебе столько?

– Мне надо встать на ноги! Бедность заела, – манерно проговорил Скляренко.

– Но ведь это же сумма, на которую можно купить звание Героя Советского Союза! С подписью самого Брежнева, – Васнецов рассмеялся – не ожидал, что у боевого подполковника будет такое лицо – а если быть точнее, в одном лице у него совместилось два: верхняя часть была изумленной, с оттенком простецкого восхищения, нижняя, потяжелевшая, наполненная металлом – обиженная. – Ты чего?

– Мне же обзаводиться надо! Я действительно беден, как церковная крыса.

– Поезжай на юг, отдыхай и ни о чем не думай! Уж что-что, а превратить тебя из бедного в богатого – задача малость попроще, чем из подполковников сунуть сразу в генерал-майоры, – Васнецов положил руку на «дипломат», – обещаю, что за эту партию ты получишь самый выгодный процент из всех, что есть. Никто столько не получает – ты получишь!

– Спасибо, – сказал Скляренко, щеточка усов у него удовлетворенно дернулась.

– Одним спасибо не отделаешься, – Васнецов засмеялся. – Так, кажется, говорят в народе. До самолета у тебя еще шесть часов времени… У тебя ведь вечерний рейс?

– Да, в девятнадцать двадцать.

– В девятнадцать двадцать прибудешь и в Москву, в Домодедово. Очень выгодный рейс. А сейчас мы с тобой заберемся в одно укромное место и хорошо перекусим. – Васнецов оттянул обшлаг форменной рубашки, глянул на часы, – так, чтобы пузо трещало. Только я один звонок сделаю!

– Я угощаю, – сказал Скляренко. – С меня магарыч.

– Ты же беден, как церковная крыса, сам сказал. Я угощаю, – с нажимом произнес Васнецов, берясь за трубку плоского, явно заморского производства аппарата – такие телефоны Скляренко видел у афганцев, – магарыч с меня!

В уютном затененном ресторанчике, расположенном на берегу светлого озерка, окруженного грустными русскими ивами, Скляренко расслабился – он позволил себе это – внутри у него все оттаяло, потекло, он начал даже свободнее дышать, уголки глаз у него защипало и подполковник достал платок. Васнецов все понял, спросил:

– Ну что, не отпускает Афганистан?

– Нет, – признался Скляренко.

– Через неделю все забудешь.

– Через недельку забуду, но через две вновь все вспомню.

– Что делать-то, – вздохнул Васнецов, – когда делать нечего? Тут даже сам господь Бог не помощник, – он налил коньяку в две узкие, посверкивающие хрустальной искрой стопки, поднял: – Я рад, что ты с нами. Выпьем за это!

– И я рад, – Скляренко выпил коньяк залпом, поймал последние капельки напитка языком, прижал их к небу, чтобы почувствовать вкус, прислушался, – а у вас сухого закона нет. Совсем, оказывается, нет!

– Боремся как можем. В Крыму виноградники, говорят, пустили под нож бульдозера, с корнем выдрали то, что сто лет назад покупали за большие деньги во Франции, а мы свои виноградники – узбекские! – бережем. Коньячок-то, – Васнецов щелкнул ногтем по звонкому боку стопки, – не хуже самтрестовского. А?

– В Афганистане вообще не знают, что такое коньяк.

– Извини. Кстати, – Васнецов снова разлил коньяк, – вполне возможно, в сороковой армии появятся наши люди, отсюда придут, из Ташкента… Сам понимаешь, сто тридцать килограммов «муки» – не предел, – уловив рассеянный кивок гостя, Васнецов стукнул ладонью по столу. – Нет, ты слушай, слушай!..

– Я слушаю, – Скляренко распрямился, взгляд его был усталым, внутрь, Васнецов понял, что Скляренко находится уже далеко отсюда и не стал разбираться ни в своих ощущениях, ни в ощущениях гостя – так ведь и поссориться недолго, – примиряюще поднял стопку. Спросил:

– Ты под каким знаком родился?

– Не знаю. Какой знак в сентябре?

– Смотря какое число?

– Пятое.

– Это знак… Знак… – Васнецов пошевелил губами, – это знак Девы.

– Вот уж не думал, что я – Дева, – Скляренко усмехнулся.

– Самый добрый знак для военного человека, – успокоил его Васнецов, – под знаком Девы родилось несколько маршалов.

– Хоть это-то утешительно.

– В общем, к тебе могут явиться наши люди, окажи им содействие. Извини, при этом должны быть соблюдены простейшие законы… Сам понимаешь! Пароль: «Вы под каким знаком родились?» Ответ: «Девы». Продолжение пароля: «Вам низкий поклон от Сергея Сергеевича».

– От тебя, значит? – уточнил Скляренко: Сергеем Сергеевичем звали Васнецова.

– Да.

– Как в детективном фильме, – Скляренко улыбнулся, лицо его растеклось морщинами в разные стороны, сделалось печеным, добрым; из-под низких, купающихся в воде метелок ивы выплыла черная аккуратная курочка с приплюснутой в темени ладной головкой, за ней – выводок шустрых веселых комочков – будто клубки шерсти двигались по воде. Клубки оставляли за собой длинный усатый след. Оглядевшись, курочка деловито заработала лапками, направляясь к столику, за которым сидели двое военных.

– Ты смотри, к нам плывет, – размягченным, отвыкшим от мирских развлечений голосом проговорил Скляренко. – К нам, надо же! – Это неверие опытного, меченого жизнью человека развеселило Васнецова, он тоже включился в игру – все-таки в каждом взрослом человеке сидит ребенок, и хорошо, что сидит, как только ощущение детской восторженности исчезнет и уступит место усталости, так все, считай, что человек вкатился в старость. Васнецов ткнул пальцем, как пистолетом в сторону курочки:

– Известная попрошайка!

– Цып-цып-цып! – Скляренко смял кусок лепешки. Водяная курочка с эскадрой шерстяных комочков послушно подплыла к нему.

– В простонародье называется «лысуха».

– Цып-цып-цып!

– На «цып-цып» только задастая ряба скребет пузом по земле, а лысуха «цып-цып» не понимает.

– Ну давай! Ближе, ближе!

– Лысуха – из породы уток.

– Цып-цып-цып! – упрямо звал Скляренко.

– У узбеков лысуха называется кашкалдаком. В переводе «лысая голова». Видишь, у нее голова лысая.

– Вижу!

– Так вот, когда произойдет сбой, кто-то завалится, – тьфу-тьфу-тьфу, не дай Бог! – случится беда, то у тебя появится человек и вместо «Сергея Сергеевича» скажет «кашкалдак», это будет означать, что надо ложиться на дно.

Водяная курочка склевала лепешку жадно, стремительно, шерстяные комочки тоже пробовали набить свои пупки, но им было еще рано принимать грубую пищу, им надо было еще питаться чем-нибудь нежным, воздушным, легким, и птенцы жалобно крутились вокруг матери. Скляренко молчал. Отщипывал кусочки лепешки, кидал в воду и молчал.

– У лысухи самое вкусное мясо из всех водоплавающих – лучше кряквы, лучше чирка, шилохвостки и гуся. Гурманы из всех птиц предпочитают лысуху, охотники специально поставляют лысух к столу. Одно плохо – лысух трудно скублить.

– Чего? – поднял голову Скляренко.

– Драть перо. Сколько ни дери, все торчат черные остья. Поэтому охотники надрезают лапы и пассатижами сдирают шкурку вместе с перьями. Сам не раз это делал – каждый год хожу на охоту.

– Охота разная бывает, – сказал Скляренко, – а то как в некой веселой истории один деятель приглашает другого на охоту: пошли, мол! А тот: «Я стрелять не умею!» «А чего тут уметь? Наливай да пей!»

– Это тоже род охоты, – кивнул Васнецов, – все более и более развивающийся. Значит, запомнил? Кашкалдак! Это слово тревоги. Предупреждение, флажок!

Водяная курочка, насытившись, поравнодушнела к людям, поплыла куда-то по своим делам – люди интересовали ее только с одной стороны.

После боя в кишлаке, где была разбита группа Учителя, роте Дадыкина дали передышку, а потом на «бетеэрах» перебросили в долину – прикрывать заставы. Разведчики принесли новость – из Пакистана собирается пройти в Пандшерское ущелье, под самый Кабул, крупная банда, человек четыреста. С ракетами класса «земля-земля», с реактивными гранатометами и безоткатными орудиями, с караваном мулов, груженных боеприпасами, с крупнокалиберными пулеметами – в общем, формирование серьезное, и война предстоит с ним серьезная – таких людей палкой назад не прогонишь.

Дадыкин сидел на броне, поглядывал на задымленные горы, чихал от резкой мелкой пыли, попадающей в ноздри, отворачивался от красных липких хвостов. И все равно пыль диковинной бородой обметала у него одну половину лица, обвисла сосульками на срезе челюсти, ватной нашлепкой прилипла к уху, мешала слушать, и Дадыкин, грязный, усталый, постоянно протыкал нашлепку пальцем, чтобы хоть как-то фильтровать звуки – вдруг где-то горы вспорет пулеметная очередь или хлопнет взрыв? Все это надо засекать, невнимательность в Афганистане стоит дорого.

Он посчитал, на каком бронетранспортере сидит. Оказалось – на тринадцатом.

«Тринадцать – это какое число? Несчастное или все-таки счастливое? – думал Дадыкин, ерзая задом по нагретой броне – сталь «бетеэра» накалилась так, что плюнь на нее – зашипит. Дадыкин, в котором еще сидел мальчишка, пальцем расчистил место в пыли, густо покрывавшей металл – пятак между своими ботинками, плюнул – плевок запузырился, Дадыкин не удержался, плюнул еще раз, откинулся назад. – Выходит, пыль защищает нас от поджаривания, если бы не она – давно бы превратились в рыбу горячего копчения. Какое все-таки число тринадцать? Одни считают, что счастливое, другие – несчастное. А как быть тем, кто не признает этого числа, но связан с ним – живет в доме номер тринадцать, в квартире номер тринадцать? Сбрить табличку и написать «двенадцать-А»? Тьфу! А если человек живет на тринадцатом этаже?»

Иногда в пыли, как в дыму, возникали пустоты, и в них были видны горы, ссохшиеся, обращенные в камень поля, на которых давно уже ничего не росло, попадались и следы войны – то кибитка с огромной круглой дыркой в глиняной стене – прямой удар американской безоткатки – орудия, похожего на трубу от самовара, с двумя железными ручками, чтобы было удобно носить, то полуснесенный дувал с огромной ямой у угла – здесь был заложен фугас: основную мину душманы закопали в дорогу, а дополнительную, осколочную, чтобы металлом посечь людей – в дувал. Взрывались они одновременно. Попадались дома с проваленными крышами, сожженные машины – перевернутые вверх дном, со спаленными до железных дисков колесами, в одном месте Дадыкин увидел одинокий холмик с воткнутой в него веткой, макушку которой венчал выгоревший зеленый лохмоток.

Это – могила мусульманина. Дадыкин удивился – у мусульман не бывает одиноких могил, только общие погосты, обширные мертвые города, где находится место всем – правым и неправым, погибшим от руки врага и тем, кто почил, отравленный собственной женой, умершим за ислам – эта смерть считается святой, погибших сразу причисляют к лику шахидов, и тем, кто просто покончил с собой, от тоски засунув голову в петлю. А здесь – одинокая могила. Какая тайна сокрыта в ней, кто лежит в земле?

Изуродованная войной земля вызывала ощущение усталости и горечи: Дадыкин, у которого были крестьянские корни – все его предки пахали землю, – с досадою морщился, отводил глаза в сторону, словно бы сам был в этом виноват, пальцами сдирал с уха пыльную нахлобучку, выковыривал пробку, протыкал ногтем дырку – такую землю надо не только видеть, ее нужно слышать. Как, впрочем, и все остальное. И небо слышать, и спокойный разговор ребят, идущих на двадцать первом «бетеэре», и блеянье пуштунских овец, попавших в пылевой смерч, поднятый колесами, закашлявшихся, заперхавших в смертном испуге, и вышелушенный корпус тяжелой мины-англичанки, которую вытащили из земли, разрядили, корпус смяли прикладами и бросили на обочину – он вызвал не меньшее удивление, чем одинокая мусульманская могила, потому что любая жестянка или пластмассовая коробка – это добро, которое не принято бросать – ей всегда находится место в дехканском подворье, – и орлов, замерших в выси, и пространство за горами, и то, что происходит в подземных питьевых колодцах…

Из колонны, шедшей к заставам, подорвался один «бетеэр» – тринадцатый. Под колесом, над которым сидел Дадыкин и ловил глазами тугие струи красной пыли, а в промежутках – пробегающую землю с заваленной набок закраиной и редкими окостеневшими кустиками неведомых растений.

Под Дадыкиным что-то тупо щелкнуло, красную пыль вскудрявил хлопок дыма – сизая струя была резкой, как бывает кудряв и резок холостой выстрел, в котором ничего, кроме дыма, нет, из-под катков выплеснулось плоское яркое пламя, земля взбугрилась, заваливая бронетранспортер набок, рядом закричал сонный толстый солдат, лицо которого было страшным из-за махристого слоя липкой пыли – это был хитрый Агафонов. Дадыкин, вторя Агафонову, тоже закричал.

Бронетранспортер подняло вверх. К башенке тремя автоматными ремнями был прикручен запасной скат, к которому Дадыкин аккуратно прислонялся спиной, а Агафонов вообще в нем сидел, как в тазу, свесив ноги, чихал и что-то мычал себе под нос, и лишь недавно Агафонов с большой неохотой выбрался оттуда, выгнанный ротным, а ротный высадил его из ската как раз на случай подрыва, – от удара три прочных автоматных ремня лопнули, как гнилая пенька, Дадыкина больно ожег по щеке один из хвостов, тяжелый скат невесомо поднялся в воздух, оставив после себя широкий кудрявый след, и унесся в пыль.

В тот же миг барабанные перепонки выбил тяжелый гулкий взрыв.

Броня ушла из-под ротного вниз, скрылась в пыли; и Дадыкин, словно ангел, приподнялся над густым красным клубом, с высоты увидел, насколько растянулась колонна, заметил, что больше всего пыли поднимается над первой машиной – впереди шел бронетранспортер с дизельным мотором, недавно поступившим на вооружение, до этого были бронетранспортеры со спаренными двигателями от «ГАЗ-66», с которыми страшно мучались механики, проклинали незадачливых конструкторов и таких же незадачливых изготовителей, скалили зубы на командиров рот и помпотехов, – недалеко от себя увидел летящую запаску – колесо удалялось от него винтом, будто неопознанный летающий объект, НЛО, затем совсем рядом из красного клуба вымахнул Агафонов с открытым ртом и окровяненными глазами; что кричал Агафонов – ротный не слышал, он лишь удивился тому, что обратился в ангела, и Агафонов тоже стал ангелом.

В следующий миг он все-таки услышал крик. Но это кричал не Агафонов, крик раздался под ним, Дадыкин узнал его – это кричал водитель бронетранспортера рядовой Мурзин, молчаливый деревенский парень, сын скотника и доярки из-под Белокурихи – алтайского кардиологического курорта, – значит, Дадыкин еще находится на земле, он жив, – ротный сжался от секущего внутреннего страха, посочувствовал Мурзину. Для водителя «бетеэра» самое страшное – подрыв на мине. Даже прямое попадание бомбы менее страшно, чем подрыв, – взрывная волна срубает внутри машины все шпеньки, болты, угольники, кронштейны, гайки и с огромной силой всаживает в водителя, рубит живую плоть в капусту.

«Конец Мурзину, убило», – вяло подумал ротный.

Крик Мурзина оборвался.

В следующий миг Дадыкин увидел, как исчез, растворившись в красном клубе, Агафонов – силы небесные не могли удержать тяжелое тело, – ротный по сравнению с Агафоновым был пушинкой, а Дадыкин еще некоторое время держался, не понимая, что с ним происходит, не ощущая ни боли, ни удивления, ловя глазами знакомые афганские пейзажи и по-рыбьи жадно хватая ртом воздух, который здесь, на высоте, был чистым; в следующий миг силы земные преодолели силы небесные – ротного потянуло вниз.

Он упал на землю и закричал от боли – в его выжаренное тело будто бы вогнали длинный горячий гвоздь, – покатился по земле, со страхом фиксируя каждый свой кувырок – а вдруг на земле окажется противопехотная мина и хлопнет под боком – это пространство саперы ведь не проверяли, мало ли чем душманы могли начинить обочину. Противопехотка под боком не хлопнула – заминирована была только дорога.

Подорвался «бетеэр» на итальянке – хитрой мине, – купил ее неведомый душман, конечно, за немалые деньги, заложил в дорогу – хлебая пот, вырыл глубокую яму, не поленился, и поставил итальянку на тринадцатую машину, невесть как, по какому кругу ассоциации избрав именно это число – то ли он верил в магию чисел, то ли цифра тринадцать была у него с чем-то связана – вряд ли кто на это ответит, но счетчик мины он поставил именно на эту цифру.

Хитрый душман знал, что делает – когда по дороге пройдет несколько машин, она у шурави будет считаться чистой, без подарков, и когда шурави сделаются совсем беспечными – мина рванет. Под каким-нибудь танком, в котором будут сидеть два генерала. А еще лучше – три. Сразу три генерала. За танк хозяин мины получит миллион афгани, плюс еще могут выдать пакистанские калдары в виде премии, да за каждого генерала тысяч по восемьсот… Сколько будет в итоге? Сумма заранее радовала душка, и он довольно потирал руки.

Мина очень чутко реагировала на продвижения по дороге. Если бы перед колонной прошла машина, прогремела внутренностями над миной, то безжалостный механизм провернул бы счетчик на одно деление – тогда осталось бы двенадцать рисок, промчалась одинокая танкетка – старая «беэмпешка», боевая машина пехоты со съеденными дорогой гусеницами – счетчик проглотил бы еще одну риску – осталось бы одиннадцать делений, и мина рванула бы не под дадыкинским бронетранспортером, а перед одиннадцатым, и не корчился бы сейчас ротный на сухой растрескавшейся земле, корчились бы другие…

Но душман посадил «репу в огород» совсем недавно, за час до прохода колонны, офицер, сидевший на колесе первой машины, проследил свежую примятость в дороге, вместе с ним проследили и два сапера, сидящие на броне.

Дадыкин лежал в непроглядной красной пыли, подтянув к себе покалеченную ногу, и стонал. Рядом суетились невидимые люди – Дадыкин не видел их, они не видели Дадыкина, – ротный кривился, закусывая губы острыми мелкими зубами, с трудом втягивал в себя воздух, задыхался. Невольно подумал о том, что было бы хуже, если бы он сидел на тяжелой гусеничной «беэмпешке», там вертикальный, точно по прямой, от земли вверх удар бывает настолько силен, что солдатам, сидящим на броне, перешибает хребты – и они, еще живые, перестают уже быть жильцами на белом свете. Даже если останутся жить.

А с танком мина-итальянка вообще обходится страшно – будто гигантским зубилом, сносит днище, а людей, сидящих в громыхающем нутре, превращает в фарш.

Совсем рядом с ним, что-то крича, пронесся маленький суматошный солдатик, но ротного не заметил.

– Э-э! – подбито, почти безъязыко позвал Дадыкин. – Э-э!

В красной пыли что-то тускло, почти неприметно проблескивало. Запахло горелой краской, резиной, еще чем-то теплым, знакомым. Дадыкин понял: горит бронетранспортер.

– Э-э! – снова позвал он, боясь одного: как бы колонна не ушла без него. Уйдет и оставит его подыхать – война все спишет.

– Абдулов! – слабым голосом позвал ротный своего замполита. – Абдулов! – Нет, никто не слышал Дадыкина.

Но его не бросили.

Нашли Дадыкина минут через десять, когда стали считать людей ненаучным методом тыка, восстанавливая список сидевших на броне тринадцатого «бетеэра». И тут кто-то всполошился – кажется, аккуратный сержант Ильин:

– А где же товарищ старший лейтенант?

У Дадыкина к этой минуте уже и голос малость восстановился, не то его совсем не было слышно, не голос, а какое-то вареное шипение, он приподнялся на руках и крикнул:

– Ребята! Э-э-э!

Хотел было ползти к дороге, но боялся мин – вроде бы и бегали солдаты, испятнали землю своими каблуками, но мина хитрее солдата, она может застрять между двумя вдавлинами. Дадыкин на нее обязательно наползет, Дадыкин с секущим страхом верил в это, знал, что непременно наползет всем туловищем на мину, и когда она рванет, взрыв выбьет у него живот, выплеснет всю требуху, кишки, – все расстелет по земле.

Он видел одного парня, у которого противопехотная мина вынесла наружу внутренности, расплела, раскрутила кишки и растянула по пыли метров на двенадцать. Парень катился по земле, измазанный кровью, страшный, тощий, подхватывал кишки и, грязные, в соре, в пристрявших остьях и бумажках, засовывал себе в располосованный живот, в черный, сочащийся кровью распах. И хоть бы стон какой издал при этом или крик – действовал молча, деловито, не ощущая в горячке никакой боли и боясь только одного – как бы в пыли, в грязи не забыть какого-нибудь нужного отростка, отонка или слизистого пальца.

Ранения в живот – самые тяжелые, люди с такими ранениями не живут.

– Ребята! Э-э-э! – вновь приподнялся на руках Дадыкин, засипел громко, пытаясь свистнуть, но свистка не было, было только сипенье, с трудом отлипающее от языка и вызывающее досаду. Гулко, устрашающе громко колотилось сердце, переместившееся из груди в горло. – Сюда-а-а, – позвал он, – ребята!

Последний его зов услышал Ильин, вышел точно на ротного, прокричал в красную пыль, словно в пожар:

– Вот он! – присел перед Дадыкиным на корточки.

– Больно, товарищ старший лейтенант? Серьезно ранило?

– Не знаю, – мотнул головой Дадыкин, – больно! Ногам больно.

– Обеим?

– Не знаю. Мурзин жив?

– Мурзина убило. Полголовы снесло. Кронштейном.

– А Агафонов?

– Ранен. Вы с ним на один каток попали. Вы с одной стороны, Агафонов – с другой, вас двоих и унесло, остальных только посшибало! – Ильин приподнялся над ротным, снова позвал на помощь.

Дадыкин при приземлении выбил себе ноги – потому и была такая боль, да еще в левой ступне возникла трещина. Ступню пришлось одеть в тяжелую гипсовую колоду. Конечно, если бы врачи были придирами, то смогли бы отыскать еще немало разных застарелых хворей, да с полдесятка изменений, которые надо бы выправить, но врачам было не до Дадыкина, они упаковали его в больничную форму и уложили в госпиталь Сороковой армии, в старую мрачноватую палату, вечно сырую, словно стены ее снизу подпитывали грунтовые воды, пахнущую карболкой, навозом и прелым табаком.

«Ну вот и наступила передышка, заслужил», – спокойно думал Дадыкин, лежа в темноте с открытыми глазами, слушая стоны, бормотанье, вскрики и ахи людей, распластанные на кроватях рядом, – от него ушел сон. Дадыкин смог заснуть только на рассвете, треснутую ногу мозжило, голову ломило, мозги от воспоминаний вспухали, дух лекарств разъедал ноздри. Здесь, в армейском госпитале, маленьких палат – для офицеров, допустим, – не было, все помещения этого полудворца-полуконюшни были огромные, гулкие, начальство покрупнее прямиком отправляли в Ташкент, а здесь оставляли людей без роду, без племени, «сыновей трудового народа», лечили, как могли. Но надо заметить, раны у тех, кто лежал здесь, заживали быстрее, чем у увезенных на Большую землю.

Если солдат, подорвавшийся на мине – такие ребята сами себя звали подорванцами, с выколоченной пяткой, усеченной икрой и размозженной костью ступни – типичное ранение, нанесенное маленькой противопехотной миной, противопехотка почти всегда срубает у человека пятку, – попадал в госпиталь где-нибудь в Ташкенте, в Куйбышеве или в Подмосковье, то оказывался там белой вороной. Среди больных, страдающих геморроем, грудной жабой, грыжей или азиатским гриппом, переросшим в склероз или разжижение мозгов, он начинал маяться, страдать от чужого сочувствия и слюней, от умиленно-косых взглядов, затянувшиеся раны вновь начинали сочиться сукровицей, потеть, швы расшивались, металлические вкладыши, вставленные в кость, чтобы сформировать будущую культю, выпадали, настроение резко шло вниз и больше не поднималось – раненый начинал гнить среди живых.

Происходило поражение не только физическое – поражение психическое.

Дело поворачивалось так, что, как слышал Дадыкин, таких ребят снова увозили в Афганистан, в Кабул, в Баграм, в места весьма удаленные, чтобы они там приходили в себя. А здесь, в Кабуле, безногий парень – свой среди своих, тут полно безногих, безруких, страдающих, но не ущемленных, – никто не лезет им в душу с неуклюжими сочувствиями, не плюет, не гасит окурки об обнаженную плоть, здесь этих людей принимают такими, какими они были – целыми, с ногами и руками.

«Хорошо, что меня оставили здесь, – думал Дадыкин, вглядываясь в слабо белеющее над головой поле потолка, – все среди своих. А если домой, то это – лишнее расстройство. Право, расстройство, слезы, томленье. А так отдохну, отлежусь».

Вскоре он начал подниматься – разрабатывая ногу, потихоньку передвигался из палаты в палату, останавливался около ребят, слушал разные байки – и чего он только не наслушался! Дадыкин и сам мог бы много рассказать, подивить уверенных в себе «дедов» – мастеров стрельнуть цигарку, отнять у «чижа» хлеб либо новые портянки, и таких загибальщиков, что любой баснописец им просто в подметки не годился, – но Дадыкин молчал. Он вообще в этом госпитале научился молчать, сырость и дух лекарств пропитали его изнутри, пленкой осели на легких, на печени, в мозгу.

Один знакомый солдат-связист – год назад ушел из роты Дадыкина к авиаторам, теперь работал с офицерами, вырезал Дадыкину клюшечку – в густом госпитальном саду отыскал гигантский самшитовый куст, выбрал прямую ветку с роскошным, откляченным в сторону набалдашником-кореньком, подпилил коренек немецким ножом, реквизированным у убитого душка, отрезал макушку и оскоблил палку от плотной крепкой коры. Потом достал где-то мелкой наждачной бумаги, обработал клюшечку – дерево обрело благородный, чуть светящийся восковой оттенок, – связист прошелся еще бархоткой, наводя лоск, внизу вырезал орнамент – он и по этой части оказался мастаком, – торец, сам рабочий торчок закруглил.

– Не бойтесь, – сказал он ротному, – торец разбиваться не будет, хотя можно насадить на него резиновую пятку, но резиновая пятка – это очень грубо. Изделие потеряет товарный вид, – связист назвал свою клюшечку изделием, крылось в этом слове что-то уважительное, ласковое, солдат ценил свой труд, – а в остальном палке не будет сносу.

– Спасибо, – поблагодарил связиста ротный, соображая, чем же отблагодарить его.

Тот протестующе выставил перед собой руки:

– Ничего не надо! Обидите! – курносое конопатое лицо связиста дрогнуло и напряглось.

С клюшечкой дело пошло на поправку: скоро Дадыкин уже мог скакать по саду, он часами находился на воздухе, сквозь ворота наблюдал за жизнью улицы, слушал шум Кабула, голоса, крики. Иногда в городе внезапно раздавалась стрельба и также внезапно затухала.

В госпитале шла своя жизнь: раненые солдаты – все как на подбор ушастые, губастые, глазастые, будто от одной мамы, пробовали ухаживать за «таблетками» – медсестрами, делали это неуклюже, с азартом, пристыженно алели свежими возрастными прыщами и напускали на себя вид опытных ходоков и сердцеедов; Дадыкину видеть это не хотелось.

В госпитале ему пришло известие, что он получил звание капитана, и когда Дадыкину принесли выстиранную, от носки мягкую, словно бумага, форму, он с удовольствием прикрепил к погонам еще по одной звездочке – как всякий офицер, ротный имел в запасе джентльменский набор на случай повышения, подосадовал только, что новые звездочки отличаются от старых, выцветших – лаковые, необтершиеся, темные, сразу видно, что человек только что обрел новое звание и новые хлопоты, но огорчался Дадыкин недолго, вскоре забыл о разнотоне на погонах.

Уходя из госпиталя, он на несколько минут задержался в вестибюле, заставленном «наглядной агитацией» – тут были и стенды с фотографиями героев-афганцев, и Доска почета, и разные политико-воспитательные плакатики, составленные без ума и сердца, как вообще часто нашу агитацию составляют без ума и сердца – топорно сделана, топорно преподнесена, словно бы насмех. Дадыкина задержала не «агитация», а большое, вырезанное из хорошего дерева панно, занявшее полстены.

Панно привезли в госпиталь ночью на двух «бетеэрах». Привезли неизвестно откуда – адрес художника никто не обнародовал, – к утру смонтировали и днем госпиталь уже любовался резным деревом.

Дадыкин восхищенно поцокал языком:

– Сильна арча! – панно было сделано из арчи, – похоже, из одного спила, без подклеек и вставок – цельный кусок; ротный прикинул: арча в диаметре была не менее пяти метров.

К вечеру в часть должны были пойти вертолеты, время у Дадыкина еще имелось и он, не опасаясь, что его подстрелят – необмятого, невооруженного, пахнущего карболкой после госпиталя, с новенькими звездочками на кургузых, воробьиными крылышками вставшими на плечах погонах, пошел в город: надо было людей посмотреть, себя показать. Когда ему еще доведется быть в Кабуле?

Старый фельдшер попытался остановить Дадыкина:

– Ты б, капитан, пересидел это время в госпитале. Неровен час – подстрелят или в спину ножом ширнут.

– Мне госпиталь вот уже где, – Дадыкин приложил руку к горлу. – Не могу сидеть.

– Ну смотри! Только имей в виду – обстановка опасная. Лавочники свои дуканы позакрывали, это означает – что-то будет. У них разведка получше нашей.

– Все равно пойду в город, – Дадыкин настаивал на своем, – от запаха лекарств мутит… Извини, отец!

– Ничего. Но засекай – как только вокруг тебя начнет собираться хоровод – сразу отмахивайся вещмешком. И ори – зови на помощь!

– Понял, – сказал Дадыкин.

– Вчера нашего майора на Грязном рынке убили. Точно так же – появились несколько людей, начали ходить около него кругами, один-два человека отвлекали майора, а остальные круги вертели. А потом все врассыпную – никого из них не нашли. Только вот майор остался лежать. С ножом в спине. Сам лежит, а нож между лопаток.

– Понял!

– Если бы ты был в штатском – другое дело, – шансов уцелеть больше.

– Понял!

– Оставайся, капитан! Пережди. Опасно тебе сейчас одному в городе. Людей из дуканов выкрадывают – замрет какой-нибудь ротозей у прилавка, а ему мешок на голову – и в Пакистан. Гражданским выдают пистолеты прямо в аэропорту. Оставайся!

– Нет, – с тихой улыбкой отказался Дадыкин, он уже настроился на город, на праздную толпу, которую видел из ворот госпиталя, на базар, на шашлык с дымком, – он уже чувствовал, осязал, ел этот шашлык, и рот его был полон слюны, он также рассчитывал на отдых где-нибудь в тенистом уголке, на общение с афганскими «ба-чатами» – крикливыми востроглазыми пацанами, на возврат в прошлое.

– Ладно, – посмурнел старый фельдшер, который видел в лопоухом капитане своего сына. – Только на Грязный рынок не ходи. На Зеленый рынок можно, на Грязный нельзя. Туда нельзя даже штатским – посольство запретило.

– Из-за убийства майора?

– Наверное.

Никто не тронул Дадыкина в городе, опасения фельдшера оказались напрасными. Хотя ротный и поймал, несколько косых настороженных взглядов, но до конца разобраться в том, кто именно смотрел, не смог – толпа всегда бывает многолика, взгляд у нее ускользающий – порою и зацепиться бывает не за что, – ничего не мог сказать Дадыкин людям, которые на него смотрели не так. Да и если бы и сказал, то все равно это было бы как обращение к китайцам или к туарегам.

В конце дня Дадыкин завернул в штаб, благополучно прошел через посты – а ведь могли и задержать, в госпитале он себя в порядок не мог привести так, как в части, – но ничего, пронесло, постучал в дверь, на которой была прикреплена табличка: «Подполковник Скляренко Э. М.». Не дожидаясь ответа, вошел.

Хозяин недовольно повернул к нему голову. Был Скляренко загорел, свеж, немного пополнел – человек изменился, это Дадыкин отметил сразу, – совсем не похож на того подполковника, что прилетал к нему в роту за погубленными ребятами.

– А почему без спроса, капитан? – скрипуче, каким-то сонным голосом спросил Скляренко.

– Извините, но я стучал, товарищ подполковник.

– А если б я раскладывал здесь секретные документы?

– Еще раз извините, товарищ подполковник.

– Что у вас?

– Вы меня помните, товарищ подполковник?

– Помню, – буркнул Скляренко, вгляделся в Дадыкина, сжал глаза. – Только вы, кажется, старлеем были?

– Так точно!

– Да бледности этой не было. Болели, что ль?

– Полчаса назад из госпиталя, товарищ подполковник.

Скляренко шевельнул щеточкой усов, вытянул нос, словно принюхивался к духу, шедшему от Дадыкина.

Слишком неласков стал этот загорелый подполковник. Вот когда он прилетал на «войну», тогда был проще, доступнее – человеком был, а тут поугрюмел, насупился, забурел.

На «войне» у подполковника подпорок никаких не было, никакой брони – он такой же, как и все, из того же материала сделанный, такой же мягкий – если ткнет горячий осколок, то прошьет так же, как и рядового. И одна защита у подполковника – тот же рядовой либо старший лейтенант…

– Что там у вас? – Скляренко нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

– Вопрос, товарищ подполковник, – Дадыкин кашлянул в кулак, упрямо нагнул голову – не понравился ему в этот раз Скляренко, и командиры, и солдаты таких мужиков не любят, бычатся, стараются отсесть от них подальше, завернуть за угол, проглотить обиду. – Помните, я в бою взял наркотик?

– Не помню, – сказал Скляренко, – я этим не занимался.

– Сто тридцать килограммов сильнодействующих наркотиков, – тупо проговорил Дадыкин.

– Может быть. Ну и что?

– Мне сказали, что они у вас хранятся?

– Да, стояла у меня в сейфе какая-то хреновина… В мешках. И что это было – не знаю. Так что вы хотите, капитан?

– Узнать судьбу наркотиков; куда они, как они, чего они? Рота интересуется.

– Никто у тебя, капитан, этими наркотиками не интересуется, не заливай, – неожиданно грубо, на «ты» обрезал Скляренко. – И в роте у себя ты не был столько времени, что, наверное, лица взводных позабыл! И лицо помполита… Я уж не говорю о других, что поменьше и помельче!

Насчет роты Скляренко был прав, – Дадыкин скользнул взглядом по носкам своих ботинок, – в роте он не был давно. Как ранило, так и не был. Не поскачешь же в нее с клюшечкой, потея и стеная… Да и трамвай в роту, как в Москве или в Ставрополе, не ходит.

Не прав Скляренко. Что-то обиженное, пацанье возникло в Дадыкине, он попробовал в себе это задавить, но безуспешно – слова ранят сильнее топора, криволапо переступил с ноги на ногу, – не думал, что Скляренко заденет его. И за что, спрашивается, – разве маленький человек командир роты перед ним виноват? Виноват? Тогда в чем?

И насчет взводных и помполита Абдулова Скляренко не прав – Абдулова, например, его удлиненное с широко посаженными, всегда удивленными татарскими глазками лицо Дадыкин будет помнить даже на смертном одре.

– Понятно, товарищ подполковник, – глухо проговорил Дадыкин и собрался было уйти, но что-то удержало его – он не мог объяснить, что именно, слова были бессильны, они просто не подбирались, не шли на язык, не происходило таинства рождения, невольное онемение это беспокоило Дадыкина.

– Что понятно? – в голос подполковника наползли угрожающие ржавые нотки – и без того скрипучий, голос вообще стал состоять из одного скрипа. – Понятно, что ничего непонятно?

– Так точно! – Дадыкин сдвинул обшарпанные каблуки ботинок, стук получился тихим и жалким, – понятно, что ничего не понятно, товарищ подполковник!

Подполковник еще в одном был не прав – ребята обязательно спросят у ротного: «Ну как там поступили с мешками? Сожгли или продали за большие деньги за границу? Может, анальгина из порошка наделали?» Его усталым, на всю оставшуюся жизнь наевшимся здешней красной пыли ребятам надо обязательно знать, за что они воюют, за что трескают эту проклятую пыль – едкую, очень мелкую – мельче муки, невесомую, как воздух часами висящую над землей, – за что калечатся, губят себя и губят других?

Что скажет ротный своим ребятам? То, что подполковник на него нагавкал? Обида снова шевельнулась в ротном.

– Извините, товарищ подполковник, – сказал он и рывком нахлобучил панаму на голову.

– Эван, уже и обиделся, – голос подполковника помягчел, скрипучесть разредилась, в железной ржави проступило что-то живое, виноватое, и это удивило ротного. Он стянул панаму с головы: может быть, ангел спустился с неба, а ротный его не заметил? – Наркотик, говоришь? – переспросил подполковник.

– Так точно, нам сказали – наркотик. Наркотики, – поправился Дадыкин, – сто тридцать килограммов!

Если бы ротный, искушенный в военном деле, в том, как вести бой в ущелье или малыми силами держать кишлак, был бы искушен в делах бытовых, штабных, он бы заметил, что Скляренко посерел лицом, когда увидел Дадыкина на пороге – хоть и готовился подполковник к встрече, и предполагал, что с солдатами дадыкинской роты ему так или иначе придется повидаться – земля-то круглая, а оказался не готов – внутри у него все похолодело, сжалось, сердце юрко скользнуло в ноги, в груди образовалась пустота, лопатки вспотели, от Скляренко в пространство потекли скорбные токи, – ему надо было время, чтобы прийти в себя, хотя бы несколько минут, нужна была встряска, электрический удар, – вот Скляренко и заслонился начальственной грубостью, хамством, хотя действовать надо было не так, не та-ак, и он это понимал.

Вспомнил Васнецова, его анекдоты. Вот уж кто никогда не растеряется!

– Сказали, – проворчал Скляренко, окончательно изгоняя из своего голоса коростелиный скрип. – Когда-то, в пору моей юности, ходила такая шуточка. Одна дама спросила другую: «Скажите, милая, правда говорят, что ваш муж выиграл в лотерею пятьдесят рублей?» – «Правда! Но не пятьдесят рублей, а десять, и не в лотерею, а в бильярд, и не выиграл, а проиграл».

Дадыкин скособочился, оперся на клюшечку и тихо, почти в себя засмеялся: анекдотец, рассказанный подполковником, ему понравился. Что умно – то умно. Обида, возникшая в нем, начала отступать, дышать сделалось легче, он понял, что Скляренко замучен, задерган делами, службой, неудачами, он, как и всякий человек, уязвим – не сдержался и дал волю чувствам. Вот и полетел мусор изо рта. А так он мужик ничего.

– Вот-вот, я тоже смеюсь, когда вы, капитан, сообщаете мне: сто тридцать килограммов наркотиков. Во-первых, не наркотиков, а нафталина, во-вторых, не сто тридцать, а восемьдесят пять, в-третьих, не ко мне он поступил, хотя неделю или две, не помню сколько, занимал мой сейф, все испоганил, бумаги от этого наркотика в кавычках стали пахнуть клопами – тьфу! Потом эту вонь передали, кажется, в химлабораторию. Это все, что я знаю.

– Понятно. Спасибо за сведения, – сказал Дадыкин и решительным движением нахлобучил на голову панаму. Это движение неожиданно испугало Скляренко, он мигом сообразил, что упускать Дадыкина нельзя, ротный настырен, его все время нужно держать на виду.

– Погодите, капитан, – сказал он, – я, если хотите, могу узнать про это средство, которым хорошо бороться с тараканами, поподробнее.

– Не надо, товарищ подполковник, – Дадыкин протестующе приподнял клюшечку, – хватит того, что есть.

– Ну как знаешь, капитан, – поравнодушнел Скляренко, вернулся к своим бумагам и попрощался с ротным уже из далекого далека: – Бывай!

Когда Дадыкин ушел, Скляренко попытался проанализировать ситуацию, но мысли – путаные, горячие, какие-то нескладные, вроссыпь, вызывали у него звон в ушах и нехорошее сосущее чувство, словно он съел какую-то отраву – а что если этот настырный капитан с оттопыренными ушами начнет интересоваться дальше или того хуже – копать, допытываться?

Скляренко устало зашевелил непослушными губами:

– М-да-а… Тяжело в деревне без нагана! Профессия контрабандиста такова, что не очень распляшешься. Тьфу! Не контрабандиста, а контрабасиста. И плясать ему незачем, потому что он должен дудеть на своем инструменте. Или что он там делает? Дергает? Щиплет? Щипать – значит, щипач, дергать – дергач!

Подполковник пытался успокоиться, собрать мысли, но суматошность не покидала его, он был испуган, сбит с толку, беспорядок, возникший в нем, усиливала внезапная внутренняя слабость – словно бы он не отдыхал только что, не был счастлив с женой и друзьями, не был по-грузински щедр за столом, общителен и широк – все в нем сжалось, отвердело, даже губы и те отвердели, стали деревянными.

Поднявшись, он долго стоял у зарешеченного окна, думал о том, что неплохо бы спалить вертолет, которым настырный капитан возвращается в свою роту, – всадить с гор ракету и сжечь. Но кроме капитана полно еще людей, которые знают о воинской добыче Дадыкина. Скляренко стиснул зубы, пожевал, словно бы давя твердое зерно; хоть на всякий роток и не накинешь платок, а накидывать надо.

Обо всем нужно сообщить Васнецову, пусть он тоже думает. У всякого дела должны быть свои органы безопасности. Чтобы проверять людей на вшивость, собирать разведданные: где, что, когда, сколько, кто и тому подобное, защищать исполнителей от клиентов и охранять кассу. Скляренко втянул сквозь зубы воздух, стараясь остудить опаленное, дышащее горячим нутро, не сумел – жар уже натек во все тело, натек в виски, в глотку, в грудь, в кулаки, которые зачесались и стали свинцовыми. Скляренко начал злиться на капитана, на самого себя, на Васнецова, на свою жизнь.

Но потом он успокоился – ничего же не произошло! Этого дурачка с одной новенькой звездочкой и тремя старыми на выгоревших мятых погонах надо загнать за Можай, либо куда-нибудь в Мурманскую область, в Кушку или в город Анадырь и дело с концом.

Через два дня о визите Дадыкина к подполковнику знал Ташкент. Скляренко был не последним рычагом в работающей машине.

Подполковник Скляренко решил написать статью в окружную газету. О Деревянной Ноге, Деревянная Нога – птица крупная, редкостная, образованная – Абдуль-Вахид был учителем, муллой, полевым командиром, быстро поднявшимся до ранга заместителя Ахмадшаха – командующего Пандшерской группировкой. Чтобы написать об Абдуль-Вахиде, надо было снова повстречаться с ним – хотя бы накоротке, поставить точки, поглядеть на него, попытаться рассмотреть непроницаемые маслиновые глаза – «не маслины, а урюк, косточек не видно», – послушать голос, рассуждения – разную исламскую мутоту, которой бывший мулла был начинен по макушку, – в общем, материалу был нужен «эффект присутствия».

Абдуль-Вахид находился уже в хаде – афганской безопасности. Скляренко написал в хад запрос, получил добро и через пару дней сидел в небольшой строгой комнате, напоминающей приемный покой хорошей больницы.

У длинного дивана, накрытого ковром, стоял столик с изюмом, орехами и двумя чашечками кофе – это было выставлено для подполковника и следователя – старшего офицера; Абдуль-Вахиду и переводчику, сидевшим напротив на мягкой кожаной кушетке, изюм и кофе не были положены. Лицо Абдуль-Вахида было непроницаемо, спокойно, задумчиво – это было лицо человека, приготовившегося к смерти; «не лицо, а маска», но потом Скляренко заметил, что отрешенность Абдуль-Вахида была живой, лишенной скорби.

– Ты готов отвечать на вопросы? – спросил Абдуль-Вахида переводчик.

Тот приподнял плечи, обтянутые вязаной кофтой, отозвался, глядя куда-то вдаль, за пределы этой комнаты:

– Да.

Переводчик кивнул подполковнику:

– Пожалуйста, задавайте вопросы! – переводчик был вежлив и бесстрастен, и лицо имел такое же отсутствующее, со взглядом внутрь и одновременно вдаль – незрячий взгляд был и у Абдуль-Вахида: выходит, что исламская вера ставила печать на всяком мусульманине независимо от того, по какую сторону баррикад он сражается за Аллаха.

Скляренко думал о том, сколько же стоит кофта, в которую одет Абдуль-Вахид, – бывший мулла кутался в нее, как в шкуру, видать, ему было холодно, студь пандшерских скал проникла ему в кости, в лёгкие, в кровь – и без пули, которую Абдуль-Вахид получит по приговору трибунала, он умрет. Мулла не был жильцом. Кофта его была связана из отличной английской шерсти – мягкая, толстая, ласковая, как бывает ласкова любимая одежда. И дорогая. «Дорогая» – это сколько в переводе на афганские «тити-мити»?

– Скажите, вы убивали людей? – спросил Скляренко.

– Нет, – спокойно, с достоинством произнес Абдуль-Вахид, вытянул ногу, из-под штанины показалась искусственная кость протеза. Костыль с упором для подмышки и стальной скобой, поддерживающей локоть, не дающей ему в движении сгибаться и уходить назад, он устроил между коленями, взялся обеими руками за лакированный стволик костыля, как за дубинку. – Я – командир, – сказал он, – а убивают солдаты.

– Советские пленные попадались?

– Попадались. Но я был против издевательств над ними, о чем не раз заявлял Ахмад-Шаху. Был даже случай, когда раненому офицеру-шурави я послал французского врача.

«Дорогие кофты ты носишь, гад, – подумал Скляренко, поерзал щеточкой усов, – сколько же стоит такая кофта, а?» – почему-то этот малый ничтожный вопрос вызывал у него особый интерес, Скляренко даже не знал, почему именно – и нет бы ему встряхнуться, подосадовать, изгнать все лишнее из головы, но он не делал этого: не время и не место.

– В шурави, значит, не стрелял? – задумчиво произнес Скляренко.

– Нет, – твердо произнес Абдуль-Вахид, тяжелая лобная кость, на которой, будто трава, проросли густые брови, раздраженно покраснела. Брови у него сходились на переносице, чуть редели в месте стыка, но только чуть – если бы не глубокая поперечная складка, вообще бы составляли единый длинный газон.

Скляренко слышал, что сросшиеся брови – примета убийц, жестоких людей, способных пролить кровь. Бог отмечает этой броской деталью. Несколько раз Скляренко садился перед зеркалом, рассматривал свое лицо – нет ли у него этой ужасной приметы? – и облегченно вздыхал, когда не находил.

– Врет, – по-русски произнес следователь.

– Я знаю, – сказал Скляренко.

Накрыли Абдуль-Вахида в горах, в пещере вместе с телохранителями. Пещера эта поднималась над тропой на двенадцать метров, забирался туда Абдуль-Вахид по веревочной лестнице. Когда шла чистка ущелья, он нырнул в обустроенный, с мягкой мебелью каменный скрадок, лестницу поднял, рассчитывая там отсидеться, но его выдал один из афганцев.

Пещеру брали штурмом, полили ее таким огнем, что наружу вылетели только поролоновые лохмотья – остатки мягкой мебели. Абдуль-Вахид с телохранителями отстреливался до последнего патрона – лично убил одного советского офицера, одного афганца и ранил двух сержантов-шурави. Стрелял он из старого надежного маузера до тех пор, пока не кончились патроны. Оружие у него выбили из рук ногой.

Скляренко задал еще несколько малозначительных вопросов. Стрелял ли Абдуль-Вахид из маузера по мишени, а если стрелял, то сколько выбивал, есть ли у него в роду больные чахоткой, в каких странах мулла побывал, видел ли когда-нибудь паровоз либо тепловоз и так далее. Абдуль-Вахид на все отвечал серьезно. Ни один мускул не дрожал у него на лице. Скляренко пил крохотными глотками горчайший кофе, ел орехи с изюмом, брал одну крупную черную изюмину, клал ореховое зерно, сверху накрывал плоской светлой изюминой, получался вкусненький бутерброд, ладно и точно сочетающийся с глотком кофе. Не дураки все-таки живут на Востоке.

Запах кофе дразнил узника, его точеный нос с широкими расплющенными ноздрями коренного африканца старался уходить от запахов, но как можно уйти от духа напитка, если он наполнил всю комнату?

Недовольная тень проскользила у муллы по лицу, застряла в глазницах, под крыльями носа, в уголках рта, вытемнив кожу до пороховой опаленности, взгляд непроницаемых маслиновых глаз был по-прежнему неподвижен и отрешен – человек этот жил совсем иной жизнью, чем обычные люди, и Скляренко неожиданно позавидовал Абдуль-Вахиду. Не тому, что тот скоро переместится в мир иной – упаси Господь этому завидовать, – завидовал выдержке, силе этого одноногого басмача.

Он не знал, хватит ли материала у него в блокноте – опыта не было, хотя слышал, что в блокноте у журналиста материала должно быть на одну треть больше, чем того требует статья. У любого айсберга есть надводная часть, а есть подводная, и всякая статья бывает хороша, когда у нее мощная подводная часть – невидимая, по ней и определяется, насколько убедителен материал.

Напоследок Скляренко задал вопрос, который его интересовал особо:

– Сколько вы получали денег? Ну… какова ваша зарплата?

– Зарплата – это что такое? – поинтересовался Абдуль-Вахид, когда переводчик с трудом подобрал нужное слово, взяв его не из дари, не из пушту, а из одного богатого наречия фарси, в котором, кроме важных слов я выражений, имелось много шелухи.

Подполковник пояснил, что это такое, как важна зарплата для всякого обывателя, привыкшего считать копейки и крохи – настоящий обыватель не даст пропасть ни копейке, ни крохе. Абдуль-Вахид приподнял одно плечо, натянув свободный рукав кофты – у него, пожалуй, только плечи и жили, давали дополнительную информацию к тем скудным сведениям, что преподносил сам облик Абдуль-Вахида, запечатанный на семь печатей – ничего лишнего, ничего сверх того, что можно, плечи у бывшего муллы поднимались и опускались непроизвольно, сами по себе, словно в молитве, он не управлял ими – повторил почти по слогам:

– Зар-п-ла-та, – приподнял другое плечо. – Ну получал… Не знаю, сколько. Не считал.

– Ну все-таки! – Скляренко почувствовал, что в ответе муллы скрыта некая загадка, то самое, что может удивить и его, и читателей.

– Не считал, – повторил Абдуль-Вахид, – не знаю.

– В чем платили? В какой валюте? В афгани?

– Да, были афгани, – сказал Абдуль-Вахид.

– А пакистанские калдары?

– Были и калдары.

– Доллары?

– Были и доллары.

– Сколько?

Абдуль-Вахид привычно приподнял одно плечо:

– Не знаю!

– Приносили в пачках?

– В пачках. В запечатанных пачках. Каждый месяц.

– Несколько пачек?

– Почему несколько? – одно плечо Абдуль-Вахида недоуменно опустилось, другое приподнялось. – Корзину, – сказал он, – деньги приносили в корзине.

– Каждый месяц?

– Каждый месяц.

– Афгани, доллары, калдары – все вместе?

– Все вместе, – подтвердил Абдуль-Вахид.

Скляренко привстал на диване, отодвинул в сторону чашечку с черной кофейной гущей, поймал себя на том, что у него задергались пальцы – он словно бы почувствовал себя причастным к тем деньгам, что получал заместитель Ахмад-Шаха, словно бы сам пересчитывал их в корзине, чтобы затем разложить по ранжиру – это вот доллары, это калдары, а это «афони».

Так сколько же денег получал этот хромой? Корзина – это двадцать пачек долларов, двадцать пачек калдаров, двадцать пачек «афоней». Вопрос только – какого достоинства были деньги, и какой процент в этих шестидесяти пачках составляли доллары? Может, их было не двадцать пачек, а десять? А афоней вместо двух десятков тридцать?

Все равно много. И «афоней» много, и калдаров, и долларов. Скляренко поднес ко рту пустую чашку, привычно отхлебнул, но там ничего уже не было – подполковник затянулся впустую, повернулся к следователю:

– Кофе еще нельзя?

Тот вежливо улыбнулся в ответ, и Скляренко, однозначно расценив эту улыбку, быстро одолел собственную растерянность, из оторопи вернулся в явь и рассерженно одернул себя: еще не хватало, чтобы зеленый обо всем догадался! Строго и холодно поглядел на пленника, наморщил лоб, решая, продолжать разговор или закончить его, раздраженно встал:

– У меня все.

Следователь подал знак, и Абдуль-Вахид, скребнув костылем, также поднялся, тяжело оперся на искусственную ногу. Скляренко не глядел на него. Двое автоматчиков увели хромого в камеру. Взгляд подполковника сделался просветленным, задумчивым. Скляренко зубами закусил невольный вздох, готовый вырваться наружу, сжал глаза, будто собирался поймать спину Абдуль-Вахида в винтовочную прорезь. Сообщение насчет корзины, которую с верхом набивали пачками, не считая, сколько там денег, и приносили этому полуграмотному мужику не только изумило его – повергло в тихую грусть – нет, не дорасти ему до бывшего муллы, хоть подполковник и грамотнее, и умнее, и современнее Деревянной Ноги.

Будь он на месте Абдуль-Вахида у того же богатого Ахмед-Шаха, державшего ущелье в волосатом кулаке, он постарался бы отработать корзину, провел бы несколько успешных операций, выбил бы шурави из Пандшера… Скляренко спрятал блокнот в сумку.

– Все!

Уже сидя в «уазике», словно бы потешаясь над самим собой, он с невеселым удивлением покачал головой:

– Ну и ну!

Придя на работу, Скляренко сел за стол в своем узком пенальчике, пахнущем сапогами и какой-то химической хреновиной, вытянул ноги – надо было прочитать, что там наговорил Абдуль-Вахид. Через десять минут в дверь раздался стук. Скляренко недовольно поморщился – опять мешают.

– Войдите!

Вошел незнакомый полковник с властными движениями. Строгим хозяйским оком окинул скромное служебное помещение:

– Однако у вас тут не очень!

Скляренко поднялся из-за стола.

– Слушаю, товарищ полковник!

– Не очень, тут у вас, говорю, – повторил вошедший.

Полковник был незнаком, Скляренко раньше его не встречал. «Может быть, новый хозяйственник? Судя по фельдфебельской строгости, явно хозяйственник. Не дай Бог, у такого пропадет кусок мыла – заездит, затопчет ногами, отдаст под суд! И не дай Бог быть званием ниже его!» – последнее было существенно для подполковника Скляренко.

– Моя фамилия – Каюмов, – сказал полковник, и Скляренко на этот раз засек в речи полковника азиатский акцент, который состоит из своих особых красок и отличается и от кавказского, и от якутского, и от коми-пермяцкого, и от волжского – слова рождаются мягкие, округлые, с протяжными «и» и «е», и обрубленными, без заусенцев, словно бы напильником обработанными твердыми звуками: не за что зацепиться, все мягкое.

И лицо у полковника было азиатским – плоское, гладкое, с непропорционально мелкими деталями – нос детский, кнопочкой, бровки – короткие, гладкие, редкие, рот небольшой, овальный, с круглыми, будто вырезанными из телевизионного шнура губами.

– Простите, товарищ полковник, вы из Бурятии? – не удержавшись, спросил Скляренко.

– Я? – удивился полковник. – С чего вы взяли? Чистокровный узбек из города Ташкента!

– Извините, товарищ полковник, – Скляренко виновато вытянулся – не мог понять, почему он не сдержался? И с чем к нему пожаловал этот властный, с резкими манерами «чистокровный узбек из города Ташкента»? Возраст – неопределенный, у людей его конституции вообще нет возраста, они живут вне времени, вне эпохи, иногда вне пола – одинаково выглядят и в тридцать лет, и в восемьдесят, сказать почти ничего не сказал – ни по речи, ни по жестам не понять, кто это?

– Вы под каким знаком родились? – спросил полковник. У Скляренко сделалось легче на сердце.

– Девы!

– Вам просил кланяться Сергей Сергеевич.

– Садитесь, товарищ полковник, – Скляренко вышел из-за стола, движения его сделались поспешными, приветливыми, словно бы в опостылевшей мути будней замаячил золотой лучик. Он почти обрадовался этому плотному низкорослому полковнику с байскими манерами властолюбивого генерала.

– Спасибо, – полковник не привык суетиться: «служенье муз не терпит суеты»… – Вечер не занимайте! – приказным тоном произнес он.

– Хорошо.

– Вечером посидим в компании с хорошим коньяком, все обсудим.

– Простите, товарищ полковник… Ваше имя-отчество?

– Якуб Тимурович! Для одних – сложно, для других – нет.

– Якуб – по-английски Якоб. Английское имя! – сказал Скляренко.

Полковник улыбнулся и покинул комнату.

Вечером Скляренко узнал, что на юге Афганистана десантная бригада взяла трофей – двести килограммов белого порошка. Производство прежнее – пакистанское, качество – то же.

– Платят за этот порошок, дорогой Эдуард Максович, высшую ставку, – сказал Каюмов.

– Максимович!

– Извините, Эдуард Максович, – поправлять полковника было бесполезно. Он разлил коньяк в стаканы, спросил: – Другой посуды нет?

– Нет, Якуб Тимурович.

– Ладно, зарисуем вот тут, – Каюмов покрутил пальцем у виска, словно бы намотав что-то на изящный тонкий ноготь, – в следующий заход привезем что-нибудь достойное русского офицера.

– Простите, Якуб Тимурович, десантники знают, что они взяли?

– И да, и нет.

– А то тут ко мне приходил один герой, интересовался, куда подевали его добычу?

– Героя, как вы и просили, считай, уже нет в Афганистане. Перевели! – полковник махнул рукой, показывая вдаль и в потолок. – Туда! Далеко, далеко, где кочуют туманы. Вы иногда ведь занимаетесь оформлением документов?

– Иногда случается, – коротко ответил Скляренко, вспомнив сопроводительную бумагу, которую он сделал, – прошла за милую душу, без запинки, – до сих пор он видит теплые доверчивые глаза старого таможенника, проверявшего его.

– Вот и хорошо, – Каюмов удовлетворенно наклонил голову. – «Дух отлетел, остались голые стены», как сказал один писатель. Заботы разделим – я доставляю сюда груз, вы беретесь выправить документы на убитого сержанта… скажем, Усачева Николая Семеновича, или Парамонова Илью Ивановича, ефрейтора из ВД… С «черным тюльпаном» груз уйдет в Ташкент.

– А причем тут убитые? Усачев или этот… Парамонов? – у Скляренко что-то не сходились концы с концами, нашлепка усов непонимающе дернулась.

У Скляренко было ощущение, что неведомая рука приподняла его над землей, и он завис. Потерял ниточку, которая связывала его с твердой почвой и позволяла прямо держаться на ногах, новую ниточку ведущую его в рай, в небеса, в кущи, где на ветках растут шоколадные конфеты, изюм с орешками – внизу синяя изюмина, в середке орешек, а вверху медово-светлая сухая изюмина – «бутерброды», которые он ел в хаде, – да еще стоят тарелки с манной кашей по-гурийски, между прочим, а воздух наполнен звуком серебряных труб – он не нашел. А так надо нащупать эту ниточку! Скляренко загнанно, тяжело задышал, будто ему не хватало воздуха. Пояснил гостю:

– Кабул… он расположен на высоте… тысяча восемьсот метров над уровнем моря. Все время перебои с кислородом!

– Убитый при проведении колонны через Саланг Парамонов или погибший под Хостом Усачев… Они нам очень нужны, – Каюмов сожалеюще посмотрел на коньяк и отставил в сторону. – Пить надо прекращать в двух случаях – когда работаешь и когда охотишься. Не помните, кто сказал?

– Не помню. Есть другое выражение: если работа мешает пить, то бросай работу!

– Тоже хорошо! – одобрил Каюмов. – А в гробу мы провезем порошок вместо этого Усачева или Парамонова. На кого подготовите документы, на того и провезем.

– А куда же Усачева с этим самым… с Парамоновым?

– Здесь зароем.

– Не похоронив?

– Почему же! Только вечная пристань их будет находиться тут, в Афганистане. Это же наша земля, дружественная. Не думаю, чтоб мы скоро ушли отсюда, – Каюмов заметил вопросительный взгляд подполковника и пояснил: – Ежу понятно: лучше война на чужой территории, чем на своей. Если мы уйдем отсюда, то обнажим свои южные границы.

Скляренко вспомнил про дырку в границе, нашлепка усов у него дернулась и замерла.

Что-то холодно ему, будто с голых макушек старого Гиндукуша подул стылый ветер. Поднял свой стакан: хоть и кощунственно, конечно, перевозить порошок в гробах, но зато остроумно, и главное – никто на гробы не накинет сетку, не посягает на крест и могилу.

– А если провозить и Усачева, и порошок?

– В одном гробу не поместятся, – Каюмов с усмешкой поднял свой стакан, полюбовался цветом коньяка, насквозь просвеченного лампочкой, сказал:

– А у вас тут уютно.

– Стараемся, – Скляренко сделал поклон, – не все проявлять храбрость и смотреть в глаза смерти – надо и о доме думать.

– Подслушивающих клопов нет?

– Исключено!

– А как с оружием на случай басмачевской атаки?

– Давайте выпьем, – Скляренко чокнулся с Каюмовым, махом опрокинул коньяк, последние две капли привычно поймал языком, прижал к небу, «послушал» – коньяк был хорош. Из той же породы, что пили в Ташкенте с Васнецовым, – Скляренко вкус того коньяка запомнил в оттенках – и горечь его, и мягкость, и солнечный привкус, и приглушенные виноградные тона. «Из одной бочки наливали», – Скляренко вкусно почмокал губами.

Поставив стакан, он подошел к койке, поднял матрас вместе с одеялом и всей заправкой. Под матрасом на панцирной сетке лежал автомат. Подполковник молча опустил матрас. Потом также, ни говоря ни слова, подошел к шкафу, открыл его; под одеждой, стволом в угол стоял второй автомат. В стороне, в шкафу же, аккуратной, вызывающей невольное уважение стопой были сложены широкие кривоватые магазины, штук десять.

– Це дило, – на украинский лад похвалил Каюмов, – арсенал!

– На ночь я этот автомат, – Скляренко ткнул пальцем в постель, – выставляю вот туда, – показал в угол.

– Почему так далеко?

– Чтобы спросонья не задеть ненароком. У нас был случай – ночью налетели душки, поднялась стрельба, так один капитан задел ногою автомат, тот упал и перепилил его пополам.

– «Калашников» – машина прекрасная. Лучшая в мире, – Каюмов налил еще коньяка – себе поменьше, Скляренко побольше, жестом показал: сердце, мол, много нельзя. – Еще говорят, хороша американская винтовка «М-шестнадцать». Но «калашников» лучше… А вы молодец! С таким арсеналом оборону можно держать долго!

– Когда речь идет о жизни, невольно становишься молодцом.

– Что ж, – Каюмов поднял стакан и снова глянул сквозь него на свет – края стакана были захватанными, мутными, а коньяк – чистым, солнечным, с желтой веселой искрой, – за успех операции «Рога, шкуры и копыта»!

– Пусть будет побольше и рогов, и шкур, и копыт, – подхватил Скляренко, выпил.

– Из ста килограммов опиума получается десять килограммов морфия, из десяти килограммов морфия – один килограмм героина.

– Тяжелый труд, тонкая работа, – заметил Скляренко, – я слышал, в Пакистане есть лаборатории, в которых работают крупнейшие ученые Запада. Корпят, рискуют и получают большие деньги. Печать наша не очень распространяется на этот счет, но разведчики имеют кое-какие материалы.

– Обязательно постарайтесь познакомиться с ними, – в глазах Каюмова засветился свинец – он умел обрывать лапки у птиц на лету.

– Слушаюсь, Якуб Тимурович!

– Да без этих, без армейских, – поморщился Каюмов, – без «слушаюсь» и прочего! Проще надо быть, Эдуард Максович!..

– Максимович!

– Проще, Максович, проще!

Выпили, закусили твердой, как фанера, копченой колбасой. Неподалеку раздалась стрельба – кто-то бил умело, короткими экономными очередями.

– Немецкий автомат, – послушав, сказал Скляренко, – «шмайссер».

– Тут и такое оружие есть? Не вывелось?

– Здесь есть всякое оружие: немецкое, китайское, египетское, пакистанское. Кстати, в Пакистане работают такие мастера, что в одиночку, на коленке стачают любой автомат, пистолеты – самые современные, самые престижные. «Магнум», «кольт, «парабеллум» – что угодно! И не хуже оригинала. Кустарный промысел развит серьезнее промышленного.

– Не могли бы вы мне, Эдуард Максович, подобрать два-три пистолета из трофейных? В качестве сувенира, так сказать?

– Какие пистолеты вас интересуют? Дамские, мужские, с перламутром, без, тяжелые, легкие, с глушителем, без глушителя, центрального боя или нижнего? Какой фирмы?

– Желательно испанский пистолет, так, чтобы он в эту руку удобно ложился, – Каюмов показал свою изящную, с пухлыми буграми и короткими пальцами ладонь, – еще женский пистолетик типа «вальтера» – бывают никелированные, я видел.

– С перламутровыми щечками и насечкой. Есть такие! Только все это будет «Мейд ин Пакистан» – ничего испанского или немецкого.

– А клеймо?

– Клеймо будет испанское, по этой части пакистанцы – большие доки.

Они проговорили до позднего часа. Полковник Каюмов остался ночевать у Скляренко.

Первый гроб с белым порошком был благополучно доставлен в Ташкент. На крышке белела надпись: «Сержант Усачев Н. С.». Рядом с датой рождения стояла дата гибели «12.07.85 г.», Скляренко со скорбным лицом проводил груз до самолетного трюма – в Ташкент шел пустой грузовик, вез пустую тару и двенадцать гробов. «Черных тюльпанов» для перевозки скорбного груза не хватало – гробы начали отправлять пассажирскими и грузовыми самолетами.

Перед отлетом Скляренко передал верному Пете Ростову – с гробами летел лейтенант Драгунцев – сопроводительные бумаги.

– Вот, Сережа, – сказал подполковник с печалью в голосе, – сдайте по назначению и тут же назад.

«Грузовик – это хорошо, но «черные тюльпаны» лучше, «черные тюльпаны» таможня почти не досматривает» – подумал Скляренко, глядя, как транспортный «Ан», ревя моторами, круто пошел вверх. От борта, выплюнутые пушкой, отстегнулись шесть ярких ракет, растворились в пространстве, через несколько секунд отстегнулись еще шесть ракет – пока четырехмоторный грузовик, уязвимый и плотью и душой, не наберет высоту, будет плеваться ракетами.

Самолет долго крутил «коробочки» над Кабулом, ввинчиваясь в выжженное желтоватое небо, потом резко пошел к голому мрачному хребту и исчез за ним.

В тот же день капитан Дадыкин был вызван в канцелярию батальона.

– Чертовщина какая-то получается, Дадыкин, – сказал ему комбат, одышливый грузный майор с красным, словно бы обваренным, лицом, – у меня ротных не хватает, днем с фонарями бегаю, ищу, кого бы к себе перетянуть, уговариваю, манной кашей кормлю, а тут, брат, предписание на перевод пришло – отзывают тебя, Дадыкин. Не знаешь хоть, кто хлопочет? – комбат пытливо, словно бы стараясь проникнуть внутрь, поглядел капитану в глаза – ведал майор, что глаза – зеркало души, если Дадыкин соврет, то глаза его не соврут.

– Не знаю, – сказал Дадыкин. И сам он не врал, и глаза его не врали.

– Завелся у тебя высокий покровитель!

– Про то не ведаю, – старомодно, с невесть откуда взявшимися дворянскими нотками проговорил Дадыкин: ни дать, ни взять, попечитель уездной гимназии!

– Значит так, – решил комбат, – отпустить тебя я отпущу, не имею права не отпускать, но пару недель все-таки задержу. У меня война начинается, не хватает командиров.

Про себя комбат решил: «В конце концов, Бог не выдаст, свинья не съест. Кто меня накажет за задержку Дадыкина? Дальше войны не пошлют, меньше батальона не дадут». Батальонных командиров не хватало так же, как и ротных, – майор наказания не боялся.

– Пока останешься, – сказал комбат Дадыкину.

– Есть остаться, – послушно ответил Дадыкин.

Через четыре дня в Ташкент ушел еще один воздушный грузовик с пустой тарой. В трюме также находились гробы – девять страшновато-скорбных длинных цинковых ящиков. Сопровождал груз, как и в первый раз, Петя Ростов, который боялся попасть на войну, был предельно исполнителен и четок – он как нельзя лучше подходил для этой роли.

Гроб с надписью «Рядовой Тищенко А. В. 18.07.85 г.» Драгунцев не выпускал из взгляда – этот гроб шел под звездочкой, его нельзя было вскрывать – внутри лежал замученный душманами человек.

Груз – все девять гробов, в том числе и рядового Тищенко А. В., были доставлены по назначению без каких-либо осложнений.

Операция расширялась. Скляренко почувствовал себя свободнее, жить стал уверенней, у него появились деньги, в том числе и валюта – и афганская, и знакомые купюры, о которых никто никогда не скажет, что не знает их.

Через день ушел самолет в Москву. Один из гробов сопровождал рядовой Агафонов – он выписался из госпиталя на две недели позже Дадыкина, делал все, чтобы увильнуть от войны, отлынивал от караульной службы, часами лежал на заправленной койке и гонял «сынков» – первогодков за фильтрованной водой и таблетками от головной боли.

Из госпиталя пришло сообщение – умер рядовой Мурзин – тихий «водила», водитель «бетеэра», который, как считал Дадыкин, погиб во время подрыва, но он не погиб, его без признаков жизни доставили в госпиталь, там попробовали выходить, но Мурзин, лежавший в реанимации под капельницей, лишь несколько раз открыл глаза, и все, но долго не умирал – жизнь прочно цеплялась за его натруженное крестьянское тело, либо, наоборот, тело цепко держалось за жизнь, не выпускало душу на волю до последнего…

Перевозить Мурзина было нельзя, его вообще нельзя было трогать, и он угасал у врачей на глазах. С мокрых вспухших губ срывались чьи-то имена – врачи полагали – родных, Мурзин поочередно прощался с ними, его дважды навещал Агафонов, стоял у кровати, бубнил чего-то, но Мурзин никак не реагировал на усилия Агафонова. У него даже веки не дрогнули на глухое смятое бормотанье.

И вот Мурзин умер. Хотя он жил не в Москве, тело Мурзина было велено доставить в Москву и вручить по адресу, который был указан в сопроводительной бумаге.

Тут Агафонов, которого ротный уже собрался определить в какой-нибудь дисбат, а до дисбата в известную команду, где собирали специалистов по чистке нужников и больничных параш, ожил, соскочил с койки и помчался к замполиту Абдулову, от Абдулова к ротному – лицо красное, зареванное, глаза маленькие, заплывшие, нос разнесен, будто в ноздри Агафонову загнали по высокоурожайной кубанской картофелине, волосы торчком. Вдобавок ко всему Агафонов начал заикаться.

– Д-друг… д-др-руг… – глотая слова, размазывая слезы по толстым щекам, бормотал Агафонов. И слезы, главное дело, были у него настоящими – крупными, горячими, с мутнецой, – такие слезы не подделать. – Д-др-руг-г… ум-мер, – выдохнул Агафонов и чуть не грохнулся перед ротным в обморок.

Толстое несолдатское тело Агафонова затряслось, щеки тоже затряслись, горестно обвисли – Агафонов был настоящим актером, играл вдохновенно и талантливо.

– Какой друг? – не понял Дадыкин.

– М-м-м… М-мур-рз-зин-н…

Ротный вспомнил, что Агафонов едва общался с Мурзиным – они и не были знакомы, «старик» Агафонов едва смотрел на «сынка» Мурзина: разница в призыве у них была один год. Мурзин из-за того, что с детства возился с техникой, в колхозе работал на комбайне и тракторе, сразу попал в технари, в тот солдатский круг, что на Большой земле считается интеллигентным – в водители бронетранспортера, в высший слой, так сказать, а ленивый Агафонов продолжал мять сапогами землю, пыхтеть, на службе они едва общались.

– Что ты хочешь, Агафонов? – едва приметно усмехнувшись в усы (ротный отпустил себе усы), – спросил Дадыкин. Усы ему нравились, каждый раз, когда он дул в них, ротному казалось, что он сбивает налипшую пивную пену. И чудилось ему, что усы действительно пахнут пеной.

– Пр-р… пр-роводить др-руга в п-последний путь, – сглатывая слезы, сообщил Агафонов. Толстое тело его снова колыхнулось, что-то в нем булькнуло.

Интересно, почему колхозника Мурзина понадобилось хоронить в столице? Ведь в колхоз, в село, где проживал Мурзин, Агафонов вряд ли бы поехал.

Так что же в результате мы имеем с гуся? Агафонов на денек-два собирается завернуть к себе домой. С другой стороны, так или иначе, на сопровождение тела надо будет выделять человека. Оставить Агафонова в роте и послать хорошего солдата – одним хорошим солдатом в части на какое-то время окажется меньше.

«Ладно, пусть Агафонов едет. Пусть!» – решил ротный. Сказал:

– Ладно!

Агафонов отбыл в командировку. Он должен был вернуться через шесть дней.

Через шесть дней Агафонов не вернулся. Не вернулся и через семь, и через восемь, и через десять дней. На объявленный розыск отозвалось управление внутренних дел Липецкой области: солдат Агафонов найден убитым в хвойном лесочке в пятнадцати километрах от Ельца.

Родители его жили в Грязях – большом районном городе; судя по всему, Агафонов направлялся туда. Но не доехал – сбили на пути.

Что там произошло? Может, Агафонов вывез какой-нибудь товар и пытался продать по дороге? Японский транзистор, дешевый магнитофон, фонари «тигровый глаз», куртку «монтана» или что-то еще? Либо поссорился с грязными людьми, и грязные люди оказались хитрее, сильнее, жестче его?

Худо-бедно, Агафонов хоть и ленивым был солдатом, а Афганистан все-таки прошел, пулям особо не кланялся и кое-чему научился.

Что произошло? Увидели у Агафонова афганские чеки и отняли их? Чеки Агафонов, естественно, без боя не отдал… Тогда ему всадили в бок напильник и отволокли в сосновый лесишко – больших лесов в тех краях нет, Дадыкин это знал.

Каждый раз, когда погибал солдат, Дадыкин переживал – он словно бы терял самого себя, делался угрюмым, замыкался, заползал в собственную раковину, речь его становилась отрывистой, резкой – Дадыкину было больно. Имелся в нем некий болевой нерв, поле, которое отзывалось слезами на всякую потерю, и ротному нужно было время, чтобы оправиться. И неважно, какой это был солдат, хороший или плохой, тихий или яростный забияка, – важно, что с земли стирался человек, исчезала душа, и терять всякую душу, независимо от качества, было больно.

И сейчас, когда Агафонова уже не было в живых, Дадыкину мнилось, что и солдатом тот был неплохим – малость, конечно, откручивал у начальства пуговицы, мялся, прежде чем пойти в бой, но в бой все-таки шел.

– Что, Абдулыч, случилось, как считаешь? – упорно допытывался ротный у замполита. – А, друг? Почему Агафонов погиб?

– Несчастный случай! – неуверенно объяснял замполит.

– Афганец и несчастный случай несовместимы.

– Вот именно – афганец. Задрался наш Агафонов где-нибудь, не рассчитал силы и лег на землю.

– А я чувствую, произошло что-то другое, что и нас с тобою может коснуться.

Он как в воду глядел, Дадыкин, хоть и не обладал талантом провидца, не был аналитиком – события анализировал только в рамках своей роты, не больше, но война, пули, близость опасности словно бы сдирают с человека кожу, человек ощущает каждое дуновение слабого летнего ветерка, на ласковое прикосновение отзывается болью: Дадыкин почувствовал то, чего не чувствовал замполит.

Через день состоялась операция – последняя, в которой участвовал ротный, – комбата уже высекли за задержку Дадыкина, и батальонный поставил крест на хорошем ротном: для Афганистана Дадыкин был уже потерян, – дал команду подготовить проездные документы и их подготовили. Предстояло провести небольшую операцию, после чего Дадыкин получал вольную.

На дороге – опять все та же пыль, пыль, пыль, едкая, мелкая, много мельче муки, мельче цемента, плотно запечатывающая уши, рот, глаза, крепкими деревянными тычками забивающая ноздри, – ребята то и дело устраивают стрельбу – лупят из ноздрей, как из охотничьих двустволок.

Операцию провели быстро.

Разведчики сообщили о приговоре, вынесенном душманами одному из улемов – ученых богословов. Богослов этот – древний старикан – осмелился выступить по афганскому телевидению, и хотя он ничего худого или хотя бы обидного для душманов не сказал – произнес обычную проповедь на тему «Ребята, давайте жить дружно», его только за одно это приговорили к смерти.

Улем жил в кишлаке, затерянном между скал, читал молитвы в мечети, ковырялся в земле, изучал старые книги – библиотека у него была, как у работника Академии наук или создателя литературных произведений – почти всю мебель в доме улема составляли книжные полки, еще были маленький столик, да два ковра – один на стене, повешенный на российский манер для украшения, другой на полу.

В тот день поднял правоверных рано утром – ущелья еще спали, в каменных глубинах прятались недобрые ночи, – молитва его была спокойна и грустна, улем жалел людей, он любил их, поскольку достиг того возраста, когда в теле его, в душе, уже сморщенной, изношенной, прохудившейся, ничего, кроме любви к людям, не осталось, долго стоял в крохотном каменном стакане башни, вознесшейся над мечетью, смотрел сверху на дувалы, слушал, как пробуждаются люди, как звучат ответные молитвы и у него устало слезились глаза.

После молитвы улем натянул на себя ночную рубашку, сшитую из тонкой хлопчатки, помолился, став на колени – ветхое тело его требовало отдыха: мулла знал, что тридцать минут сна приведут его в порядок, он обретет рабочую форму на весь день, а если не будет сна, то потяжелевшая голова его свалится, сломает непрочный стебель шеи, тело будет вялым, а руки настолько обессилят, что пальцы не смогут держать карандаша.

Он проспал минут пятнадцать, когда хлипкие окна кибитки, пристроенной на манер ласточкиного гнезда к стене мечети, затряслись от тяжелого моторного гуда. «Бетеэры» окружили мечеть, выставили в разные стороны длинные стволы крупнокалиберных пулеметов. Сонного, ничего не понимающего улема выдернули из постели и усадили в бронетранспортер – поместили не на броне, а в броню, на мягкое кожаное креслице оператора-пулеметчика, рядом с водителем, – на броню улема сажать было нельзя, его бы издали все равно снял снайпер: слишком приметна была белая рубаха старика – хорошая мишень среди выгоревших армейских роб.

В бронетранспортер бросили несколько книг, белье, кувшин, походный набор, на который указал улем, и поспешно отъехали – душманы еще не подтянулись, и можно было бы обойтись без боя. Дадыкину не хотелось боя – хватит терять людей.

Сев в «бетеэр», старик забеспокоился, закрутил головой, стал говорить на дари, на пушту, потом перешел на английский – такой ломаный, что его можно было принять за монгольский, переводчик объяснил ему, что происходит, тот, не поверив, протестующе закрутил головой.

– Вон они, товарищ капитан, вон они! – закричал Ильин, показывая на тропу, круто сваливающуюся со скал к кишлаку: по тропе, быстро перемещаясь от камня к камню, шла вооруженная группа. Вытертые стволы автоматов и новенькие желтые рожки были видны издали; вопрос, кем были эти люди, сомнений не вызывал.

– Опоздали бабаи, – сказал ротный, – не то быть бы стрельбе.

Увидев бронетранспортеры, душманская группа ссыпалась вниз одной струей, несколько человек еще издали открыли автоматную стрельбу.

– Чего дураки жгут патроны! – хмыкнул Дадыкин. Автоматные пули до машин не доставали, ложились в пыль.

В это время бронетранспортеры с левой, тыловой стороны, обогнала бурдахайка – мятая ржавая машина с лысой резиной, хорошим японским мотором и рваным покрывалом на небольшом кузовке. Хоть кузовок и был чуть больше спичечной коробки, а в него набивалось по сорок-пятьдесят человек да еще, бывало, стояла корова.

В годы войны бурдахайки стали основным транспортом, только они ездили между деревнями – других колес не было. Вообще-то, если правильно, эти машиненки не бур-дахайками назывались, а бурубахайрками – от фразы «Буру бахайр» – «Иди с Богом», но слово «бурубахайрка» прилипает к нёбу, язык русского никак не справляется с ним, не выговаривает, поэтому для удобства бурубахайрки наш народ звал бурдахайками.

– Куда лезешь под пули? – крикнул водителю бурдахайки ротный.

Водитель испуганно лег грудью на руль и дал машине полный газ – также, видать, с испуга, чтобы побыстрее уйти из зоны стрельбы.

Был водитель молод, худ, бледен, на голове у него плотно сидел коричневый каракулевый пирожок – цепкий взгляд ротного беспристрастно засек это, суммировал сведения, сложил в отдельную кюветку, – просто так, без всякой цели, и это было верно – не раз такие случайные зацепы взгляда потом помогали найти концы, опущенные в воду; рядом с водителем сидел упитанный хлопец лет двенадцати, юный и цветущий, хорошо одетый – Дадыкин подивился тому, что такие ухоженные помещичьи любимцы могут ездить на разбитых бедняцких бурдахайках. Хлопец на бронетранспортеры не обращал внимания, сидел прямо и ковырял пальцем в носу.

«То ли привык, то ли дурной», – решил Дадыкин.

Бурдахайка быстро ушла вперед.

– Сволота! Из-за этой консервной банки всю дорогу пыль глотать будем! – закричал сидевший на первой броне Евсеев – «дед», собиравшийся на дембель – демобилизацию, дружок покойного Агафонова, похожий на него, как бывают похожи друг на друга два кота, произведенные на свет одной матерью и одним папашкой – такой же толстый, щекастый и ленивый матерщинник. – Может, дать по ней очередь, спустить колеса? Пусть поколупаются, зато пыли не будет.

А что, может, и надо было прострелить бурдахайке лысые покрышки? Дадыкин погрозил Евсееву кулаком:

– Я тебе дам! Так дам… Понял?

Тот что-то обиженно пробормотал и поставил «калашников» на предохранитель, а ротный, видя, что группа душманов, человек пятнадцать – прыткая, из молодых, жадных до денег, рассчитывавших на мулле заработать, устремилась наперерез «бетеэрам», скомандовал пулеметчику:

– Ну-ка, шугани этих голенастых! – на задний «бетеэр» передал, чтобы прикрыли хвост ручником – старым пулеметом Дегтярева: вдруг душманы вздумают ударить по бронетранспортерам «эресом» – реактивным снарядом.

Пулеметчик ударил по группе длинной очередью. Было видно, как раскаленные цветные пули разрезали воздух, взбивали искры и огонь на камнях, во все стороны яркими звездами взметывались рикошеты, один душок попал под рикошет и покатился вниз, набирая скорость, другой распластался на камнях, и очередь попала в него еще раз, подняв над телом сырое кровянистое облако – в стороны полетели лохмотья длиннополой национальной рубахи, куски мяса – душман на глазах превратился в фарш.

– Так его, так его! – азартно прокричал Евсеев и дико, безудержно захохотал.

– Замолчи! – рявкнул на него ротный. – Заткнись!

Группа захвата залегла – против крупнокалиберного пулемета они могли выставить только «дешека», а «дешека» у душманов не было: «дешека» – тяжелая штука, в дорогу с собой не возьмешь.

– Подстрахуй! – скомандовал пулеметчику ротный, увидев, что душманы – немного, человека четыре поднялись снова, устремились вниз. У душманов был гранатомет и они рассчитывали подбить «бетеэры», но стрелять гранатами надо с близкого расстояния, а они находились далеко, откуда пальба была бесполезна, все равно, что в белый свет.

– Кусайте, душки, свои локти! – прокричал Евсеев, – щекастый толстяк никак не мог угомониться.

Пулеметчик вновь дал длинную очередь по камням. Красивое это зрелище – но только для кино, – дымная раскаленная струя, в которой вспыхивают светящимися полосками пули: желтые, белые, зеленые, оранжевые, со стороны смотреть – один восторг, но не дай Бог попасть под эту струю.

Струя сбила с ног двух душманов. Оба кубарем покатились под гору. Один с лету ударился о камень и взлетел ногами вверх, широко раскинув руки, на что Евсеев не замедлил отозваться: «Це птыца!», – второй, державший в руках гранатомет, обвился вокруг него, как тряпка, намотавшаяся на шпулю, на отвесной каменной тропке набрал такую скорость, что сам уже не мог остановиться.

«Хана правоверному, – отметил ротный. – Грамотно».

Большая часть группы захвата засела в камнях наверху. Душманы не высовывались, опасаясь крупнокалиберного пулемета. «Пусть будет так, – устало подумал ротный. Приказал водителю головного «бетеэра» – ротный шел на первой, головной броне, – выдвинуться на обочину дороги. По пути попалась каменная ровная площадка, чистая, как стол, – ни одного заусенца, будто бы специально сработанная для какого-нибудь широкого семейного застолья, и пропустить колонну. Дадыкин хотел замкнуть цепочку бронетранспортеров: ротному показалось, что самое опасное место в колонне сейчас – хвост, по хвосту их будут обязательно бить.

– Товарищ капитан, что вы делаете? – заканючил Евсеев. – Родненький! – он утер рукавом несуществующие слезы, сморщился, отчего круглое щекастое лицо его превратилось в старую лепешку. – Мы же задохнемся в пыли! И так от легких одни дыры остались, – Евсеев закашлялся, сплюнул сверху на каменную площадку.

Когда надо, он и обращение «товарищ капитан» знал, и слово «родненький», от которого пахло подворотней, знал кое-что еще – ласковое, скажем так.

– Отставить, Евсеев! – прервал стенания ротный. – Смотри лучше по сторонам! Понял!

– Тьфу! – снова плюнул на каменный стол Евсеев. – Нет никакой жизни среди червей и гусениц!

– Дай ручник! – попросил ротный у оператора. Тот, маленький, бесцветно-серый, словно мышь, незапоминающийся, подал снизу, из разогретой железной коробки «бетеэра» ручной пулемет, ротный воткнул свой автомат в десантную скобу, стволом вниз, ногою уперся в патронный ящик, прихваченный веревками к броне – без хорошего боезапаса «бетеэры» на задания не выезжали, прицелился в каменную выбоину, где засела основная группа душманов – поняв, что бронетранспортеры уходят, они зашевелились, едва видимые среди камней, – такие же темные, неприметные, опасные.

«Как бы из буров не начали бить, – обеспокоенно подумал ротный напоследок, – из буров они могут нас достать».

Приклад пулемета с силой отбросил Дадыкина назад, ротный налег на него, навалился всем телом, увидел, как затряслись, задергались, будто живые, сошки ручника. Ударил ротный метко – очередь потянулась прямо к выбоине, снесла несколько камней, взбила густую пыль, разрезала какие-то тряпки – в воздух полетели рваные клочья, лохмотья, шибануло красным – ротный попал в одного из душманов, в тот же миг в выбоине сверкнуло что-то синее, и к бронетранспортеру помчался «эрес».

Китайский! – возникло в голове звонкое, иссушающе тревожное. – Китайский «эрес!» – Приклад ручника толкнул его в последний раз – ротный перестал стрелять.

– Ма-ма! – заорал Евсеев.

– Полный вперед! – прокричал ротный водителю.

Тот сработал стремительно, словно автомат, включенный в систему выживания, – «бетеэр» взревел на резком газу, махом одолел каменную площадку и тяжело прыгнул с закраины на красную твердую землю, погрузился в собственный смрад и через секунду вынесся на дорогу. Хорошо, что на обочине нет мин, – мелькнуло в голове ротного, – впрочем, какой дурак будет ставить здесь мины? – жесткий спокойный ответ мигом родился внутри. – Дурак и будет ставить, а ты подорвешься. Ты и есть дурак, капитан!

Оператор-пулеметчик, который не видел, что творится сзади – у него имелся только передний сектор обзора, ограниченный узким прямоугольным пространством бойницы, где он мог работать пулеметом – старательный, не по годам обстоятельный, как всякий крестьянский сын, длинной цветной очередью вспорол пространство, прижал группу прытких к камням – группа захвата, почуяв атаку основной группы, снова поднялась, заскользила вниз; за первой очередью пулеметчик послал вторую, выкрикнул азартно, словно ковбой, заворачивающий стадо быков:

– И-иех!

– Вперед! Быстрее, быстрее! – прокричал ротный водителю и прежде чем «бетеэр» целиком, вместе с башенкой и пулеметом, огруз в облаке пыли, делаясь невидимым – душманы для него тоже стали невидимыми, в пыли бывает, что даже собственный кулак не разглядишь, все плавает в густой мути, – сзади рванул «эрес».

Сноп брызг взвился в небо, рассыпался страшным веером, словно хотел оплавить скалы, над бронетранспортером со свистом пролетел сплющенный, капающий жидким металлом корпус ракеты, обдал жаром, но никого, слава Богу, не задел. Корпус шлепнулся в камни по ту сторону дороги и, отбитый твердью, снова взвился в пустоту; если бы он попал в бронетранспортер, прожег бы насквозь.

Гранатомет, например, так обрабатывает танк, что после выстрела в танке остается лишь длинная горелая дырка, да обугленные скорчившиеся комки тряпья и мяса.

Ротный выматерился, послал назад, в пыль, очередь из ручника, в ту же секунду закашлялся, положил ручник себе на колени, руками сдавил грудь. Откашлявшись, прохрипел, хваля водителя бронетранспортера:

– Молодец, парень!

Чутким ухом Дадыкин уловил пулеметную стрельбу впереди – из грохота вытаял грохот, в рычании мотора возник характерный стук, который капитан до конца жизни уже не спутает ни с каким другим, – понял, что пулеметчик головной машины отсекает группу ретивых, похвалил и его:

– И ты молодец, парень!

Через несколько минут колонна, так и не входя в бой, вышла из него. Ротный соскреб с куртки грязь, прочистил горло, оглядел своих ребят – никто не свалился с брони?

Но все научились так цепко ездить на бронетранспортерах и так лихо нырять за какую-нибудь спасительную железку-скобу, либо встопорщенную стальную ресницу, оберегая голову, и избегая дырок в теле, что ротному невольно подумалось: а ведь ребята родились с этим, вобрали в себя с молоком матери – и тоже, как и ротный, уже до конца жизни не избавятся от дурной привычки постоянно опасаться.

Хоть Дадыкин и не сомневался, что все находятся на месте, он все-таки пересчитал людей, облегченно вздохнул – все тут, во второй раз немо зашевелил губами, пересчитывая солдат опять.

Дорога втянулась в невысокое грязное ущелье, пыль исчезла – по плоским размолотым камням бежала вода, слизывала с поверхности все, что на ней оставалось. Сделалось легче дышать.

– Степь да степь круго-ом, путь дале-ек лежи-ит, – затянул неугомонный Евсеев, поглядывая на старые, шерстистые от пыли и сухой травы горы – какие-то оглаженные, лишенные острых углов, срезов – издали они вообще всякому путнику кажутся бархатистыми, бескостными, и такими уютными, что под любым камнем можно устраивать жилье – усталое тело обласкает мягкий ветерок, теплые, пропитанные солнцем камни обогреют, небо заботливо укроет, и лучше этого одеяла нет никакого другого на свете, но обманчива внешность, обманчивы здешние горы. – Путь да-алек лежи-ит – продолжал петь Евсеев, повторяясь, возвращаясь каждый раз на старое место, как заезженная пластинка. – Остановиться бы, товарищ капитан, охолонуться, опорожниться! А то баки переполнены.

– Нет! – твердо сказал ротный. – Сливай на ходу. Пока не пройдем зеленку – никаких остановок!

Зеленка – зона, где водятся зеленые, правоверных в зеленке, как блох – с пулеметами, с «эресами», с безоткатными пушками и минометами. Вооружены, как регулярное войско, и пока «бетеэры» не пройдут эти плюшевые горы, где из каждой складки по ним могут ударить и страшным скребком смахнуть людей с брони, превратить в гуляш, в капитане железной занозой будет сидеть тревога, жалить больно и вызывать сосущую тошноту в желудке.

Тревога, сидевшая в ротном, усилилась – он чувствовал что-то такое, чего не чувствовал ни водитель его машины, идущей теперь в «замке», ни Евсеев, ни серолицый неразговорчивый оператор-пулеметчик – но водитель отвечает только за свою баранку да за дырки в колесах – отчитывается за них перед своим помпотехом, пулеметчик – за ствол с гашеткой и патроны, Евсеев вообще только за собственные потроха и сопли, а ротный отвечает за всех. И за все.

– Напрасно вы не дали мне продырявить колеса у бурдахайки, – неожиданно сказал Евсеев.

– Умолкни! – неохотно отозвался ротный. – Поживем – увидим.

Опасные горы прошли на пять – ни единого сучка, горы были тихи и безлюдны, печальны, как вообще бывают печальны старые горы. Дорога криво вытянулась из ущелья, перекинула свое тело через плоское каменное плато, за которым снова начинались мелкие древние горы, вышелушенные ветром, снегом и дождями, за теми горами снова шло плато: ротный, пока двигались в кишлак, постарался запомнить их, как и вообще всякие камни на проселке, изъезженном бурдахайками и игрушечными повозками, в которые впряжены мулы. Пыли здесь было много меньше, чем на грунтовом проселке, а в некоторых местах вообще не было – под колесами глухо пощелкивал ровный укатанный камень, успокаивал ротного – в такой тверди мину не очень-то поставишь – и яму не выроешь, и землей не засыплешь.

Плато и следующую гряду гор также прошли на пять, – ни одного выстрела, ни одного зацепа. «Все, хватит сидеть в замке и прикрывать колонну, – решил Дадыкин, – вперед, в голову!»

Словно бы что-то чуя, ротный оглядел обочины. С одной стороны и с другой. И слева и справа – камень и камень – пепельно-землистая твердь с красноватыми проплешинами, крепкая, очень крепкая, кое-где украшенная окостеневшей травой – пучок от пучка расположен далеко, семени на этом жарком столе зацепиться не за что.

«Мин нет», – подумал ротный.

В ту же секунду впереди раздался взрыв. Дадыкин сморщился всем лицом, морщины у него обозначились даже на шее, под ушами, затылок тоже пошел сборчатыми складками. Словно бы обжегшись, капитан втянул в рот побольше воздуха.

Передний «бетеэр» приподняло над землей метра на два, люди зрелым виноградом посыпались с машины вниз, поползли кто куда, уже в воздухе с бронетранспортера слетели три колеса, покатились в разные стороны, пулеметный ствол согнуло, будто в нем не было никакой крепости, завязало восьмеркой – если бы люди не видели, как железо завязывает восьмеркой страшная сила, никогда бы в это не поверили, воздух пробил надорванный вой – так может кричать только смертельно раненый человек, каменное крошево фонтаном сыпануло в разные стороны, солдаты на дадыкинском «бетеэре» сжались, готовясь принять дождь на себя, в следующий миг раздался гулкий пустой удар.

– А-а-а-а-а! – заорал Евсеев.

Крик его выбил на коже озноб – кожа у ротного пошла пупырышками, все складки покрылись пупырышками, даже пальцы в жарких десантных ботинках, и те обдались колючей куриной сыпью. Евсееву подпело несколько солдат, сидящих на разных бронетранспортерах, крик сделался многослойным.

Ротный прикрыл голову руками, вогнал котелок между колен, переламываясь всем телом – пулеметный приклад больно врезался в ребра. Дадыкин зажал воздух зубами и чуть не свалился с брони, когда по спине ему ударил здоровый плоский камень, разлетелся на несколько частей. Ротный застонал.

Камнепад с булькающим звуком успокоился – осколки падали, будто в воду, – в ноздри вполз резкий запах гари, пороха, резины, солярки и железа. Ротный спрыгнул с замершего бронетранспортера и по обочине помчался к покореженной машине, совсем не думая о том, что под ногами могут оказаться противопехотки – маленькие вредные мины, похожие на коробки из-под гуталина.

То, что он увидел, заставило его сложиться пополам – язык у капитана сам по себе вывалился – из-под края перевернувшегося бронетранспортера выглядывала смятая голова с выдавленными огромно-студенистыми глазами и грязная, испачканная кровью, рука. Пальцы на этой мертвой сплющенной руке еще жили, дергались. Из ротного полезло все, что он сегодня ел – полбанки тухловатой говяжьей тушенки – стратегический запас страны, извлекаемый, говорят, из северных льдов после двадцатипятилетних зимовок и летовок, тщательно разжеванный ржаной хлеб – теплый и тяжелый, словно глина, запивка – жиденький грузинский чай, отдающий древесиной и козьим пометом.

– Ы-ых! – вздохнул Дадыкин, загоняя продукты обратно, помотал головой из стороны в сторону – ему было плохо, так плохо, как не было еще никогда, показалось даже, что у него, перетянутое удавкой, останавливается сердце, перед глазами плывет земля, наружу устремляется все, что у него есть – легкие, требуха, печенка, почки, закупоривает глотку, и он никак не может справиться с рвотой, но он – ротный и ему надо первым прийти в себя.

Он обвел мутными глазами пространство; колеса на перевернутом «бетеэре» еще крутились, внутри машины шебуршались, звякая железом, водитель и пулеметчик – значит, оба были живы, и от осознания того, что хоть кто-то остался жив в этом подрыве, ротному сделалось легче.

– Ы-ых! – снова тяжко вздохнул он, проглотил несколько слов, а потом, уже совсем приходя в себя и становясь спокойным, прокричал обычное:

– Саперы, ко мне! – и когда около него оказались два сапера с длинными деревянными миноискателями, выжидательно скосили усталые глаза на Дадыкина, он скомандовал: – Проверить пространство! – ткнул рукой, показывая, какой кусок земли надо прослушать.

Пока саперы, привычные ко всему, прозванивали камни, он помог выкарабкаться из коробки бронетранспортера оглушенному, испачканному кровью оператору-пулеметчику, у которого кровь текла из носа и ушей, глаза тоже налились кровью, были пугающе алыми – в них лопнули сосуды, но сами глаза не лопнули, значит, пулеметчик будет видеть, потом через люк подсобил вытащить водителя, совсем целого, только оглохшего и одуревшего – водитель ничего не соображал, немо открывал рот, хватал им воздух, будто угоревшая в долгую зиму рыба, и вращал глазами. Удар мины был переворачивающий, направленный вбок, потому людей, заточенных в бронированной коробке, не посекло разным железным мусором – все опасные шпеньки, болты и кронштейны остались на месте. Ротный пересчитал людей. Не хватало четырех солдат. Выходит, все четверо лежали теперь под бронетранспортером. Он услышал совсем рядом какое-то странное железное лязганье, будто металлом скребли о металл, – бывает, что железным совком соскребают ржавчину и тогда рождается этот тусклый неприятный звук. Дадыкин невольно замычал – а ведь это не металлом скребут о металл, это совсем другое – это звук могилы, когда могильщики выкапывают на каменистом погосте могилу, то лопата именно так скребет о твердые валуны, выковыривая их из неподатливой плоти, наполняя кровь страхом, холодом, вызывая ощущение предела – у всех нас будет общий конец, все мы придем к одному и тому же.

– Чисто, товарищ капитан, – доложили саперы. Двумя тросами перевернутый покалеченный «бетеэр» зацепили за скобу, положили вначале набок, а потом поставили на колеса. Сорванные взрывом скаты прикатили к бронетранспортеру, нехватка их воспринималась, как выбитые зубы, – ну будто бы зубов не было у железной лошади.

Под бронетранспортером лежало четверо. Один был целый, хотя и помятый, с нераздавленной головой и суровым успокоившимся лицом, седой, как столетний дед – седина его отливала голубизной, – рядовой Гаврилюк поседел в считанные миги, пока несся по узкому коридору из жизни в смерть, осознав в полете, может быть, единственную истину, которую не осознает человек, пока составляет собою часть земли – пока ходит, ест, пьет, дышит и размышляет – зачем же он дерется с другими людьми? Ведь жизнь так коротка, что в ней совершенно не должно оставаться места драке. Трое солдат были размяты основательно.

На земле, перепутанные, рваные, пахнущие калом и требухой, сырым мясом, валялись кишки, пропитанные кровью тряпки, размозженные кости. Солдат перемешало друг с другом. Ротный почувствовал, что внутри у него снова зашевелился теплый ком, прижал ко рту руку, пожевал губами, зубы его издали скрип, словно он перекусывал гвозди, – Дадыкин поморщился, несколько раз гулко сглотнул, но с тошнотным позывом все-таки справился.

– У нас есть брезент? – спросил он сипло, почти не слыша себя.

Брезент нашелся в подбитом «бетеэре». Ротный приказал:

– Собрать ребят!

Первым к убитым подступился Евсеев – он не боялся парной человечины, мяса, добыл саперную лопатку и, тряся щеками, отвисающим животом, быстро порубал кишки, соорудил мясную горку и похлопал по ней голой рукой:

– Один есть!

Для того, чтобы соорудить одного мертвеца, ему понадобилось две с половиной минуты. Помогали Евсееву два человека – таких же бесстрастных, с синтетикой вместо нервов, тусклоглазых – ротный заметил, что у всех троих были одинаковые глаза – безжизненно-тусклые, потусторонние, словно бы они познали нечто такое, после чего все уже становится неинтересным – некую тайну, которую Дадыкин, например, не знал.

– Кто это? – ржавым голосом, борясь с собою, спросил Дадыкин.

– Сидоренков, ефрейтор, – весело отозвался Евсеев, стукнул окровяненной ладонью по горке мяса, словно это доставляло ему удовольствие, сообщил как ни в чем не бывало:

– Приступаю к сооружению следующего. Орел это был, из дедов… Суровый человек! Паша Барабанов. Вот его голова, – Евсеев саперной лопаткой поддел круглую размозженную черепушку, из которой сочился мозг, и наружу были вывернуты вляпанные в мясо зубы с одной желтой коронкой.

– По фиксе узнаю.

«Похоронная команда… Чертова команда! И где они только этому научились? – тоскливо подумал ротный. – Никаких чувств, никакой реакции. И не рвет, как меня!» – он снова не удержался – отказали лицевые мышцы, скривился жалостливо, трудно, отвернулся в сторону – вокруг поглядывать тоже надо было, не то подползут поближе, нападут, сыпанут перца под хвост… Прямо на голую задницу.

Капитан приказал одному «бетеэру» развернуться пулеметом к недалекому ущелью, взять под прицел темнеющий проход.

– Да, это Пашка, его фикса, – еще раз подтвердил Евсеев, с удовольствием работая саперной лопаткой, причмокивая, – чуток не дотянул до дембеля. В Москве его ждала чувиха, они с шестого класса жили, она от него два раза аборты делала. Все, Паша! – произнес Евсеев смачно, с выражением, – теперь от другого будет делать аборты.

– Он разве из Москвы? – пересилив себя, спросил ротный, поглядел на сырую, сочащуюся кровью и мозгом массу.

– Из Москвы, – подтвердил Евсеев, – из Тушина. Тушеный парень.

– Редкий случай, – пробормотал ротный. – Чтобы в Афган из Москвы? Из столицы нашей Родины? Очень редкий случай!

– Не совсем, товарищ капитан, – сдавленным голосом просипел маленький аккуратный Ильин. – Я тоже из Москвы.

– Не знал, – пробормотал ротный. Лицо его снова поползло в сторону, не удержалось.

Погребальная команда – или как ее назвать? – увеличилась. В крови, в кишках, в мясе уже копалось человек семь.

– Еще одного жмурика соорудили! – сообщил Евсеев и, неожиданно засмеявшись, хлопнул окровавленной ладонью по мясному пирогу. – Пашка все хотел меня похоронить, да не вышло. Наоборот получилось.

В груди ротного родился булькающий звук, похожий на смех – в глотку снизу вновь полезли продукты, Дадыкин с трудом загнал их обратно. Евсеев принял бульканье ротного за одобрение.

– Значит, так, – сказал он, – брезент придется расчетверить, иначе Пашка перемешается с Сидоренковым, третий вляпается в них – будет каша.

– Режь! – разрешил ротный.

– А складской прапор? Он же нас в такой же фарш превратит.

– Беру на себя! – сказал ротный.

– Зря мы эту бурдахайку пропустили, – проникновенно произнес Евсеев, – если бы не пропустили – может, этой стряпни и не было бы, – он хлопнул ладонью по пирогу, которому надлежало лечь в гроб под фамилией Барабанова. Хмыкнул: – Заготовка для первого и второго! Пахнет! – потянул носом, разгреб ладонью воздух перед самыми ноздрями.

– Может, та бурдахайка недушманской была? – сказал ротный.

– Как же, недушманской! – воскликнул Евсеев. – Держи карман шире!

– Евсеев! – предупредил Дадыкин.

– С самого утра был Евсеевым! – этот солдат наглел буквально на глазах: поняв, что нужен – без него никто не сможет лепить пироги – он сделался откровенно независимым, рисовался – вот как надо, мол, с командиром!

– Евсеев! – в напрягшемся голосе ротного забряцал металл.

Евсеев с напарниками быстро слепил третий пирог, отошел чуть в сторону, чтобы полюбоваться работой:

– Это, значит, будет Камилка. Камилка Таганов. Но кому-то придется еще очень здорово постараться, – Евсеев с ухмылкой зачерпнул красной пыли в желобе на обочине проселка, осушил ею окровяненные сырые руки. – На пироги еще надо будет натянуть армейскую форму, а это – задача! Большая задача! – он назидательно поднял указательный палец, потыкал им воздух.

Подбитый бронетранспортер попробовали завести. «Бетеэр» был странно окургуженный, низкий, со сбитой, словно бы сплющенной башней, с неполной челюстью – оторванные колеса смотрелись» как выбитые зубы, и «бетеэр», словно живой, – существо с душой, с человеческой боязнью и печалью, знающий, что его могут бросить на этой страшной каменистой равнине, зафыркал, завелся с полуоборота, запукал синим кудрявым дымом.

Аккуратный Ильин маленькими изящными ладонями нагреб немного пыли, посыпал сверху броню, чтобы не были видны кровяные подтеки, а когда пыль пропиталась, потемнела, смахнул ее на землю. Водитель дадыкинского бронетранспортера проверил управление подбитой машины.

– Дойти до ремонтников сможет? – спросил ротный.

– Доскребется, товарищ капитан, – уверенно пообещал водитель.

– Тогда убитых на броню и по коням! – скомандовал ротный, но его остановил Евсеев, гулко хлопнул ладонью по животу:

– А обед?

– Какой обед? – не понял Дадыкин, приподнял одну бровь – куцую, выгоревшую, схожую с какой-то шерстистой травкой; в груди у него что-то сыро хлюпнуло – то ли слезы, скопившиеся внутри, то ли там рождалась злость, то ли оборвалась какая-то нужная жила.

– Ну как же! – тон Евсеева сделался менее развязным. – Уже наступило время!

Капитан посмотрел на часы. Пока ходили в кишлак, пока обстреливали душманов, маневрировали и выполняли здесь, на месте подрыва, скорбную работу, в которой человек так стремительно изнашивает сердце, нервы и мозг, что бывает, в восемнадцать лет становится стариком – времени на шпулю намоталось порядочно – подоспел обед. Евсеев прав. Ротный внимательно оглядел своих людей – лица усталые, хмурые, безразличные. Но неужели, несмотря на все, они этими вот окровяненными немытыми руками смогут брать хлеб, колбасу? Ведь воду на руки он лить не даст, вода только для одного – для питья, руки вымыть можно будет только пылью.

– Так будем обедать, товарищ капитан? – напирал на ротного Евсеев.

Никто из солдат не сказал «нет», до части было еще далеко, и капитан, вздохнув, тихо сдался:

– Обед!

Солдаты разобрались по кучкам, у каждого была своя – свой круг, со своими анекдотами, со своими разговорами, со своей тишиной, – сели на землю около машин, стараясь поглубже вдвинуться в тень «бетеэров», достали хлеб, печенье, сгущенку, тушенку – у кого что имелось – и руками, липкими пальцами, на которых застыла кровь их товарищей, стали есть.

Ротный, подхватив ручной пулёмет, сел в отдалении на солнышке, – не стал прятаться в тень, предоставив ее солдатам, надвинул поглубже панаму, ноги сложил калачиком, подогнул под себя на азиатский манер, в губы сунул окурок, замычал понуро, однотонно, покачиваясь всем корпусом, будто сидел на верблюжьей спине и по ходу обозревал окрестности.

Он не спускал глаз с темного курящегося провала, разрубившего недалекие горы пополам, с узкой дороги, выползающей из ущелья, следил за движением воздуха – дорога тоже курилась, будто ее подогревали изнутри, к облакам тянулось широкое прозрачное марево, змеисто изгибалось, плыло, размывало контуры гор. Капитан ощущал тоску – она начала грызть его изнутри, подступала к горлу, пробуя прокусить хрящ, от тоски он даже перестал ощущать самого себя, свое тело, мигом сделался человеком без прошлого и без будущего, словно бы у него ничего и не было. Вместе с тоской ротный ощущал боль.

Качнувшись влево, капитан замер в искривленном кособоком положении – показалось, что в фиолетовом проеме, откуда выползала дорога, мелькнула тень – в темном обозначилось что-то еще более темное, будто в ущелье влетела черная грозовая туча, – ротный передвинул ручник, берясь за него удобнее, дернул затвор – капитан приготовился стрелять. Тень замерла, не рискуя выплывать из-под прикрытия камней, капитан еще некоторое время сидел неподвижно, не выпуская из взгляда дорогу, потом качнулся вправо, снова завел унылую бессловесную песню.

Солдаты обедали, капитан охранял их. Вспомнив об улеме – ведь тот тоже голоден, сидит в душной броне, – ротный позвал:

– Ильин!

– Я, товарищ капитан, – готовно отозвался тот.

– Когда перекусишь, возьми переводчика, спроси у муллы, не хочет ли он есть?

Мулла отказался вылезать из бронетранспортера, он сидел в креслице пулеметчика и, закрыв глаза, перебирал черные, вывезенные из Кербелы, четки.

Солдаты продолжали есть. Капитан, кроме тоски и боли, еще ощущал в себе нечто похожее на обиду. Несмотря на то, что он был мят-перемят, изжеван жизнью, мечен пулями, начальством, сильными мира сего, в нем все-таки сохранилось что-то щенячье, из детства, и то, что он несколько минут назад ощутил себя человеком без прошлого – впрочем, и без будущего тоже, – было страшно.

Как страшно было и то, с какими безразлично-усталыми лицами обедают эти ребята, сырыми руками, которыми только что огребали в кучу раздавленных товарищей, берут хлеб – в них умер страх, умерли эмоции, ограждающие от смерти – мертвый человек, как известно, эмоциями не обладает, умерли они сами. Неужели и он, капитан Дадыкин, стал таким же?

– Степь, да степь круго-ом, – поев, завел Евсеев, похлопал рукою по животу, как по барабану, выбивая ритм под песню, но никто не поддержал его, и тогда Евсеев скомандовал: – Кошельки, кончай берлевку! Подъем.

– Не торопи, Евсеев, – сказал ротный.

В прогале, разрезавшем горы, снова шевельнулось что-то темное, капитан насторожился, прикинул, достанет ли очередью из ручника, – нет, не достанет, но и из прогала до них тоже не достанут, даже если будут бить усиленными патронами из буров. Это успокоило капитана. Он качнулся влево, качнулся вправо, вместе с ним качнулась и поплыла земля, замычал – замычала и земля, вторя ротному.

Ротный боролся с тоской – понимал, что прощается со всем этим, с людьми – рабоче-крестьянскими сынами, среди которых имелось немало толковых солдат, но были и нелюди, лишенные совести, прощается с опасностью, перед которой все одинаковы – и командиры, и рядовые, с пулями и многозвездными душманскими ночами, с очищающим чувством локтя, которое возникает только на войне да еще, может быть, в альпинистских походах, где человек связан с другим одной веревкой и гибель одного часто оканчивается гибелью другого.

Через пять минут обед закончился, убитых положили в покалеченный «бетеэр», машину эту поставили в середину колонны, ротный забрался на свой бронетранспортер, подложил под себя, чтобы не обжечься об поднятое сидение ресницы, картонку, ручник поставил на боевой взвод и глазами впился в дорогу.

С другой стороны усадил опытного глазастого сапера – за дорогой надо было смотреть в оба, после подрыва мины будут чудиться там, где их вообще быть не может и не должно, но любое нарушение колеи надо будет обязательно проверять.

Медленно тянулась, уходя под колеса бронетранспортеров, дорога, проплывали в отдалении безлюдные кишлаки, из окошек-бойниц за колонной следили заинтересованные глаза, отмечали движение машин, хотя самих людей не было видно; сиротливо каменели под лучами солнца невспаханные поля с коричневыми веретенами пирамидальных тополей; иногда попадались пуштунские стада, пастухи безразлично отворачивали лица от колонны – пастухи-пуштуны были вне войны, вне раздоров, все происходящее в Афганистане их не касалось.

Через три часа колонна вернулась в часть, убитыми занялась похоронная команда, хотя в батальоне никакой похоронной команды не было, просто отряжалось три-четыре человека на совершение обряда – убитого надо было обиходить в одежду, подобрать гроб, уложить, гроб запаять, на крышке написать данные, грустную цифирь кончины, собрать в кулек документы, вещи, награды, значки, передать их в политотдел, а там уже кулек вручат сопровождающему; тот, когда приедет на Большую землю, чернея от скорби и недоумения – как же он остался жить, он жив, а этот парень погиб, и поди, попробуй, объясни это матери погибшего солдата, ей никогда не объяснишь, что так распорядилась судьба, перед ней живые до конца дней будут виноваты, – кулек передаст родным убитого.

Из роты надо было выделить двух человек на сопровождение гробов. Дадыкин, озадаченно помяв шею пальцами, подумал, что, наверное, надо отрядить Евсеева и еще кого-нибудь посообразительнее, а точнее, посерьезнее – Евсеев весьма сообразительный товарищ, но только одним умом – задним, а вот другим пусть будет… пусть будет Ильин!

Евсеев наотрез отказался ехать на Большую землю, помрачнел, потемнел лицом, нехорошо, со скрипом, словно боксер, подвигал нижней челюстью.

– Вы что, товарищ капитан, хотите меня, как Агафонова, укокошить? – взвизгнул он. – Укокошить? – глаза у Евсеева сделались дикими, мутными, круглыми, будто у больного, и ротный с досадою поморщился: как же он выпустил из вида то, что Евсеев дружил с покойным Агафоновым? Непростительно.

– Окстись, Евсеев! – ротный резко рубанул рукою воздух. – И не устраивай тут истерик – не барынька! Понял?

Евсеев сник – что-то в нем сварилось, он горестно махнул рукой и пошел прочь от ротного. Дадыкин хотел было рявкнуть на него: «Я тебя не отпускал, Евсеев, чтобы ты вот так, ни с того ни с сего показывал мне задницу», – но слишком уж выразительной была шаркающая, почти старческая походка Евсеева, слишком поникли, косо уходя вниз, его округлые бабьи плечи, и ротный решил ничего не говорить Евсееву – все-таки старичок, последние недели дослуживает, и дай Бог, чтобы в эти последние недели он остался жив.

Ведь бывает – пуля находит солдата за несколько часов до демобилизации.

Вместо Евсеева назначили Загнойко, тихого солдата, тоже из старичков, исполнительного, очень серьезного – у него на лице никогда не появлялась улыбка.

Ильин и Загнойко начали готовиться к поездке: и форму надо подогнать, заштопать, чтобы не придрались патрули, и чистыми подворотничками запастись, и обувь привести в порядок. Командировка на Большую землю – дело серьезное.

Хоть и отрицает наша официальная диалектика – иначе ее не назовешь – рок, фатум, судьбу, вмешательство небес в дела земные, а все это есть – и рок, и судьба, и фатум, и звезды, от расположения которых зависит жизнь всякого человека, и небесная магия, и Всевышний, и темные силы.

Из стопы документов сопровождения Скляренко отложил в сторону бумаги на двух человек – оба солдата были из роты Дадыкина – Загнойко и Ильина. И не потому, что Загнойко и Ильин были подходящими людьми, нет, – они сопровождали подходящие гробы. Те самые, которые никакая таможня не будет вскрывать, а если вскроет, то здоровенные бугаи похлопаются наземь – обморок им обеспечен, ибо никто из них, как пить дать, не видел раздавленных, разрезанных, обугленных до костей, распиленных людей.

Было еще несколько подходящих человек. Скляренко отложил их документы, потом, пошевеливая нашлепкой усов и отхлебывая чай из стакана, изучил повнимательнее и все-таки остановился на солдатах дадыкинской роты. Впрочем, то, что оба они были из одной роты, ускользнуло от Скляренко, этот факт он проворонил.

Проворонил и полковник Каюмов, подстраховывавший Скляренко, – неприступный, едкий, насмешливый, с хитрым прищуром маслиновых глаз, – полковник остался доволен выбором Скляренко.

– Продернем эти два груза через угольное ушко, – сказал Каюмов, – и замрем. Ляжем на дно. Все равно деньги, которые мы заработаем, нам не истратить – жизни не хватит. Придется тратить нашим детям.

– Хорошо… Очень хорошо, – добродушно улыбался Скляренко, пощипывал пальцами нашлепку, – вы не представляете, Якуб Тимурович, как это хорошо. А потом я не верю, что денег может быть столько, что их невозможно истратить. Извините, Якуб Тимурович! Не ве-рю!

Каюмов ехидно прищурился, глаз его совсем не стало видно, сквозь узкий сжим век просверкивали только черные угольки и все, да в уголках возникли мелкие насмешливые слезки, лицо Каюмова не изменилось, полковник давным-давно познал простую истину, которую Скляренко не познал до сих пор – человек физически не может истратить ни двести тысяч рублей, ни пятьсот тысяч, ни тем более – миллион. Это выше сил человека.

– Не надо верить, – Каюмов махнул рукой, и этот обычный жест Скляренко воспринял неожиданно остро, – жест сладким щемлением отозвался в сердце: неужели он приближается к заветной черте? Подыгрывая Каюмову, подполковник сказал еще раз:

– Не верю!

– И не надо! Не надо верить! Как только закончим операцию, мы вас заберем в штаб округа. Хватит зимогорить в Кабуле! Аллах даст – третью звездочку на погоны выхлопочем, орденок за боевые заслуги и с ветерком – к генеральским погонам!

– Спасибо, Якуб Тимурович! – проникновенно поблагодарил Скляренко.

– Спасибо – после. Когда будете сидеть на белом коне. И вообще – одним спасибо не отделаетесь.

– Естественно, – Скляренко не смог сдержать улыбку. Поклонился и так, в полупоклоне, замер – в тени лицо видно меньше.

– Но в Кабул, в Герат, в Джелалабад наезжать придется. Я вам передам свои связи. Полгода полежим на дне, реализуем два гроба, и дальше снова придется выдвигаться на передний край – цепочка не должна обрываться.

Операцию в Ташкенте страховал Васнецов с двумя помощниками – одним военным и одним штатским; страховали и в Москве – этих людей Скляренко не знал и никогда не слышал о них, но ощущал их твердую руку, видел свет, проливающийся на него из занебесья – он словно бы вошел в некий освященный крестным знамением круг. А у тех, кто вошел в этот круг, как известно, неудач не бывает.

– Всегда готов, – отозвался Скляренко, – в Герат, в Кабул, куда угодно! Хоть к черту на рога! Только приказывайте!

– Ваше усердие будет оценено по достоинству, – красиво и просто произнес Каюмов, – и ничего высокопарного в его словах Скляренко не почувствовал.

Сопровождающих было немного – сбившись в стайку, они нервно покуривали у нагретого, окрашенного в желтоватый песочный цвет тяжелого самолета с провисшими, будто надломленными у кореньев крыльями и круто срезанным кверху хвостом, – старались укрыться от солнца в тени, но это плохо удавалось.

Скляренко подошел к сопровождающим, встал в двух метрах, чтобы видеть всех сразу, говорил медленно, ни к кому не обращаясь:

– Вас, видать, командиры мало уму-разуму учили! Кто же курит у заправленного под самые пробки самолета? Хотите сжечь дорогую машину?

– Никак нет, товарищ подполковник! – вытянулся в струнку маленький поджарый паренек с сержантскими лычками на погонах. Он не курил и не был виноват, но выступил первым – выступив, он словно бы брал вину на себя. Это понравилось Скляренко.

– Как фамилия, сержант? – спросил он.

– Ильин! – готовно отозвался паренек.

– Та-ак, – Скляренко смерил его глазами с головы до ног, потом обратно с ног до головы, качнулся на носках, – похвально, похвально… Ты-то мне, Ильин, и нужен. А кто будет… – Скляренко пошевелил в воздухе пальцами, пытаясь вспомнить фамилию второго сопровождающего, выбранного им, – м-м-м, – сунул руку в нарукавный приоткрытый карман, достал оттуда сложенную вчетверо бумажку, потом сухо протрещал липучкой, запечатывая карман, – видать, подполковник носил в карманах важные документы, раз так старательно следил за ними, солдаты обратили на это внимание, – м-м-м… Загнойко!

На оклик поднял голову вялый, невзрачный, с выгоревшими светлыми ресницами парень.

– Я Загнойко!

– Ко мне! – скомандовал подполковник. Добавил, не глядя на Ильина: – И ты, сержант!

Он отвел сопровождающих в сторону, на солнцепек, проводил взглядом пару вертолетов, поднявшихся с земляного поля в сторону гор, сжал рот – вертолеты ушли на бомбежку, к их куцым, похожим на подножки крылышкам были прицеплены «нурсы» – неуправляемые реактивные снаряды. Ильин и Загнойко тоже проводили вертолеты глазами.

– Кто знает, вернутся ли? – проговорил Скляренко.

– А что, могут не вернуться, товарищ подполковник?

– Как будто вы не знаете!

– Нет, может что-нибудь особенное… – Ильин смутился.

Подполковник вновь оглядел Ильина и Загнойко, глаза его построжели, сделались маленькими, колючими.

– Давно в Афганистане?

– Давно, – не по-уставному ответил Ильин, – дослуживаем срок – и домой!

– За двоих отвечаешь, – отметил Скляренко, – что, знаете друг друга?

– Знаем, – подтвердил Ильин.

– Афганистан – штука тесная, – Скляренко расценил ответ Ильина по-своему: эти двое познакомились здесь, в Кабуле, раньше вряд ли встречались, а потом Афганистан действительно тесный, здесь солдат тянется к солдату. Хотя среди солдат, как и среди офицеров, есть разные люди, по званиям делятся – есть «деды», есть «чижи», есть «внучки», «деды» давят всех, но все равно солдат тянется к солдату: иначе не выжить. Друг без друга не обойтись и этим двум. – С вами я решил поговорить особо, – сказал Скляренко, – в ваших гробах – даванина, мятая ягода, фарш, упаси господь кому-нибудь увидеть то, что в них находится.

Глядя на подполковника, на страдальческие морщины, появившиеся на загорелом влажном лбу, Ильин хотел заметить, что гробов с «даваниной» было четыре, они с Загнойко сопровождают только два: два других уже ушли на Большую землю, и может случиться так, что не эти цинки, а два предыдущих кто-нибудь распечатает и ужаснется, но возникать не стал: нечего поперек батьки лезть в пекло, Ильин чтил такие вещи, как устав и воинская дисциплина.

– Поэтому предупреждаю – никто не должен знать о фарше. Никакой даванины: убитые, и все! Погибшие во время очередной чистки Пандшерского ущелья, понятно?

– Так точно, – в один голос ответили Ильин и Загнойко.

– И вообще – дома об Афганистане ни слова. На Большой земле, в Москве и в Рязани, совсем не знают, что у нас тут происходит. И не надо им знать. Печать регулярно сообщает о том, что у нас здесь солдаты строят школы, сажают цветы в клумбах, разводят плодовые деревья, учат детей есть вилкой макароны и переводят старушек через дорогу, чтобы их не задавил автобус, – все что угодно, и никакой стрельбы. Никакой стрельбы тут нет. Даже оружия нет! Понятно?

– Так точно! – вновь дружно отозвались сопровождающие. Подполковнику стало приятно: ребята услужливые, сообразительные, без волчьего блеска в глазах… Все должно быть в порядке. Скляренко нутром, кожей своей чувствовал, что все будет в порядке. Улыбнулся.

– Вы – ребята сообразительные, понимаете, почему яблоко яблони держится. Ваш груз – самый ответственный в «черном тюльпане», самый, если хотите, сложный. Утечки информации не должно быть. Ни в коем случае. Если произойдет – это трибунал. – Скляренко пощелкал пальцами, – Понятно? Поэтому от инструкции не отклоняйтесь – будете отвечать. Первым делом сдать груз в расписанные учреждения – адреса и сопроводительные документы у вас есть… Есть? – Он построжал, глянул на Ильина, тот кивком подтвердил: «Есть!» – А у тебя?

– Тоже есть, – отозвался Загнойко, похлопал белесыми ресницами.

– Не «тоже есть»… Так отвечают только едоки вермишели, – а «так точно, есть, товарищ подполковник».

– Так точно, есть, товарищ подполковник! – Загнойко вытянулся.

– То-то! – удовлетворенно произнес Скляренко. – Распустили вас отцы-командиры, скоро совсем перестанете мышей ловить! Сдадите благополучно покойников, получите по три дня отпуска! Понятно?

– Есть по три дня отпуска!

– Законного! – подполковник поднял указательный палец.

– Есть, законного!

– Да не галдите вы, скворцы! – поморщился Скляренко, из широкого нагрудного кармана достал два неприметных, склеенных из плотной бумаги конверта, на которых черной шариковой ручкой были написаны адреса, один конверт вручил Загнойко, другой Ильину. – Это отдадите вместе с гробами тем, кто будет принимать. Ну, дуйте! – Скляренко развернул солдат, словно мальчишек и толкнул под лопатки. – Счастливого пути!

Пока «черный тюльпан» не поднялся в воздух и не набрал нужную высоту, чтобы прыжком перемахнуть через Гиндукуш, с которого за самолетом, кстати, следило немало чужих глаз, а стволы крупнокалиберных пулеметов повторяли самолетные «коробочки», Скляренко не покидал аэродрома, до боли всматривался в яркое небо, глядя, отмечая как большой «черный тюльпан» превращается в маленький серебряный крестик, в точку; уехал только тогда, когда самолет исчез за жаркой, невесомо подрагивающей в сиреневой дымке обрезью хребта…

Траурный воздушный грузовик шел до Москвы, там дороги сопровождающих разветвлялись. Загнойко держался Ильина, сонно поглядывал в маленькое слепое оконце, – Ильин оставался в Москве, а Загнойко надо было добираться до Рязани, потом дальше – на Оку, в село с простым русским названием. Загнойко всякий раз забывал, как оно зовется – пробовал запомнить, повторял, но название никак не удерживалось в памяти – выскальзывало. Есть слова, которые мертво прилипают, а есть такие, которые держи не держи – не удержишь.

– Чем хорош полет в Москву? Из Ташкента, например? – спросил Ильин и, не дожидаясь ответа, сказал: – В три часа дня отбываешь из Ташкента, в три часа дня прибываешь в Москву.

– Ну? – не поверил Загнойко.

– Мы идем против часовых поясов, перемещаемся со своим часом, вместе с солнцем. Понял?

– Понял, – сказал Загнойко, хотя по глазам его было видно – ни шута он не понял.

– Досталась нам с тобой миссия – хуже не придумаешь, – сказал Ильин.

– Ага!

– А если родственники вздумают вскрывать Пашкин гроб? Отец с матерью, например? Что они там найдут?

– Так ведь нельзя же!

– Это нельзя нам, мы подчиняемся приказу, а попробуй приказать им! Пошлют на три буквы и еще чем-нибудь огреют.

– Задача! – односложно проговорил Загнойко.

– Особенно если у Пашки Барабанова родители такие же, как и он, – могут и за топоры взяться, – Ильин по-детски шмыгнул носом. – Хорошо, что велено являться не по адресам, а в военкоматы – так лучше. Военкоматы разберутся, помогут… – Ильин в несколько часов стал совсем взрослым человеком, этаким внушающим почтение старцем, лицо его покрылось озабоченными морщинами, глаза посветлели, словно малыш Ильин силился что-то понять, но никак не мог: голова была забита другим, не было в ней места для осознания простейших истин. – Только к чему это жесткое предписание – прежде всего в военкомат, а уж потом по семьям? А если мне захочется вначале поцеловать свою мать, и лишь после – в военкомат? Тем более, если это по дороге. Гроб-то я не на закорках же волоку!

Загнойко прикинул размеры хрупкого Ильина и поставил его под большой металлический гроб, рассмеялся – гроб расплющит Ильина. Как бронетранспортер печальную четверку.

– Не находишь, что наши командиры жестоки? – спросил Ильин.

– Не знаю.

– А я нахожу, – в Ильине зрел бунт.

– Все равно ты подчинишься приказу, – Загнойко словно бы проснулся, в сонных глазках его появился живой блеск, – у меня в Москве, например, никого нет, поэтому и выбора «или-или» нет – я прямиком потопаю по адресу, больше мне некуда. И ты ведь тоже в военкомат прямиком потопаешь… Приказа не ослушаешься. А? Я тебя знаю!

– Наверное, – неохотно согласился Ильин.

Москва распорядилась по-своему – в городе стало больше неразберихи, транспорт ходил с перебоями, улицы удивили Ильина своей неухоженностью, замусоренностью, словно бы кто-то специально бросал на асфальт смятые сигаретные пачки, сплющенные картонные стаканчики из-под дешевого мороженого с торчащими из них плоскими деревянными лопаточками наподобие тех, которыми пользуются врачи «ухо-горло-нос», обрывки газет, обертки из-под конфет и даже из-под дрожжей, что уж совсем удивительно – дрожжи всегда считались товаром дефицитным, – кусками хлеба. Это совсем никуда не годилось: бросать на землю хлеб – великий грех, тот самый, за который нет прощения.

Ильин вначале трясся в электричке, крепко прижимая к себе сумку с популярной надписью «монтана», хотя не был уверен в принадлежности этой сумки к итальянской фирме, – сумку Ильин снял с убитого душка, своего ровесника, – потом сел в один автобус, чей маршрут оказался укороченным ровно в три раза, сведения, которыми его снабдили, были старыми, собственная память тоже подвела. Впрочем, память здесь ни при чем – просто городские власти зарабатывали деньги, обдирая население на транспорте – на том же отрезке пути с человека, оказалось, можно брать не пять копеек, а пятнадцать.

Из автобуса Ильин пересел в троллейбус, из троллейбуса снова в автобус – и автобус этот пошел петлять по знакомым московским проулкам, среди старых манерно-величественных зданий, которые Ильин помнил еще с детясельной поры, в довершение всего автобус остановился у самого его дома, и Ильин не выдержал – на глазах у него сами по себе вспухли слезы, заслонили людей, дома, небо, в груди тоже захлюпали слезы, он боднул головой воздух и, резко вскочив с сидения, побежал к выходу.

Автобус уже с шипеньем захлопывал двери, когда Ильин протиснулся в створки, выдернул сумку и очутился на асфальте.

Родной дух сдавил ему грудь, стиснул так крепко, что дышать сделалось нечем. Ильин прислонился спиною к дереву, незряче оглядел дом, поднял голову, стараясь рассмотреть козырек крыши, с которого он однажды чуть не полетел вниз, улыбнулся расслабленно – дурак же он был тогда, совсем маленький дурак, потом поглядел себе под ноги – Ильин стоял на узорчатой чугунной решетке, заподлицо врезанной в асфальт – сквозь эту решетку дерево питалось водой, и ему сделалось легче. Грудь отпустило, слезы он сглотнул, остатки вытер кулаком.

– Я на минуту, – произнес он, оправдывая самого себя, – я только на минуту!

Он поцелует мать, прижмется носом к ее голове, пахнущей чистотой, хорошим мылом и травами, оставит сумку, сопроводительные документы и письма засунет в карман, и поедет в военкомат. Скажет только:

– Жди меня через часок, – и поедет.

Через час он вернется.

И несколько дней пробудет в Москве.

Он поднялся на третий этаж, пальцем ткнул в черную глазастую пуговку звонка и не отпускал до тех пор, пока за дверью не раздались шаги. Замок еще не щелкнул, он еще не видел, кто подошел к двери, но уже знал – мать. Мама. Ильин шагнул в распахнувшийся проем и произнес слипшимся, чужим от слез голосом:

– Это я, мама!

В этот миг он почему-то подумал о Загнойко: как там деревенский простофиля, не потеряется ли в Москве?

Загнойко действительно немного поплутал по столице, шарахаясь от нарядно одетых людей, робко читал названия магазинов, кафе, ателье, улиц, разных контор, которых здесь было видимо-невидимо, выискивая глазами военных, чтобы вовремя им козырнуть, в конце концов он сел на нужный трамвай, и тот высадил гостя неподалеку от дома, который Загнойко требовался. Это даже не военкомат был, а какое-то номерное военное учреждение без вывески.

Загнойко втянул голову в плечи: «Жуткая секретность! Куда я попал?»

Стараясь не сбиваться, он отрапортовал мрачному прапорщику в очках, что прибыл оттуда-то, привез то-то, и теперь готов следовать дальше, в Рязанскую область – ему хотелось как можно быстрее выбраться из Москвы, очутиться в знакомой деревенской обстановке, ощутить запах травы, берез, лесной прели, грибов и тихой стоячей воды, окунуться в речку, поймать руками большого рака и запечь усатого клешнястого дурака на костре.

– Подождите, не тараторьте, – мрачный прапорщик проколол Загнойко острым взглядом сквозь стекла очков, взял сопроводительные бумаги, проглядел их по косой, через строчку, потом ногтем взрезал конверт, прочитал письмо.

Через полчаса Загнойко уже ехал в закрытом воинском автобусике – лихом «рафике», окрашенном в защитный цвет, – в аэропорт, ловил глазами деревья, возникающие в окне, тряские лужи, траву, сырые земляные обочины, изъеденные протекторами грузовиков, и чувствовал себя одиноко, неуютно – хорошо, если б рядом находился Ильин. Ильин тут свой, он хоть знает улицы, деревни, поселки, стоящие на шоссе, по которому они едут – вздохнул: скорее бы все кончилось, скорее бы освободиться от груза! Он вздрагивал от гуда воинского «рафика», в котором скамейки были поставлены не как в обычном «рафике», а вдоль стенок, будто в десантном вертолете, серединка освобождена, посреди что хочешь можно ставить – комод, мешки, ящики, гроб, кинуть пару говяжьих туш, либо сотню арбузов…

Загнойко уважительно осмотрел «рафик» изнутри, потрогал пальцами стенки: «Машина хорошая, в колхоз такую – много бы пользы принесла», но крепости у нее – айн, цвай, драй, и дальше считать нечего. Жесть, как у «жигулей». Пальцем продавить можно. Для колхоза такую машину надо укреплять стойками, уголками, перекладинами, иначе ей через десять километров придет хана».

Так в одиночестве, в печали, в хозяйственных размышлениях, в созерцании простеньких среднерусских пейзажей и доехали до закрытого воинского аэропорта, куда прибыл «черный тюльпан», приняли под расписку гроб и, кряхтя, втиснули в «рафик». Загнойко понял так: в Рязань придется ехать на этом «рафике», приободрился – машина ходкая, если сморит сон – можно полежать на длинном кожаном диване, помять себе щеки минут двести, а там, глядишь, и белокаменная Рязань появится.

«Евпатий Коловрат, – вспомнил Загнойко, – кажется, это в Рязани было».

На обратном пути с ним сел очкастый прапорщик. Когда ехали в аэропорт, прапорщик сидел рядом с шофером, а сейчас переместился в салон. Салон от кабины шофера был отделен перегородкой. «Гроб решил сторожить, чудак!» – усмехнулся про себя Загнойко, спросил прапорщика:

– Я на этой машине поеду в Рязань?

Прапорщик странно блеснул очками, кольнул Загнойко зрачками, сжатыми специальными медицинскими стеклами в маленькие, как гвозди, точки:

– Начальство решит, на этой или нет. Может быть, и на этой, – усмехнулся откровенно – в отличие от рядового Загнойко, прапорщик имел на это право.

Перед поворотом на кольцевую бетонку, огибающую Москву, прапорщик оттянул на окне шелковую шторку, прищурился недобро:

– Наперсточник публику дурит! Смотри, какую толпу собрал!

Загнойко притиснулся к окну, чтобы посмотреть на лихого наперсточника, не страшащегося милиции, увидел худого проворного паренька кавказской наружности, обступленного задастыми крепкоплечими битюгами – водителями дальнобойных машин, доставляющих в Москву грузы из Молдавии и Украины. Паренек ловко манипулировал пальцами – его руки стремительными птицами летали над асфальтом; вот он откинулся от трех наперстков, золотом засиявших над серым холмом площадки, и Загнойко задавленно охнул, захватил ртом побольше воздуха, чтобы охладить жаркую секущую боль, костром вспыхнувшую в его голове и повалился на гроб ефрейтора Сидоренкова, которого он едва знал.

Прапорщик кастетом снес ему ползатылка, вывернув наружу мозг, облепленный волосами. Чтобы Загнойко не пачкал своей кровью пол «Рафика», накинул ему на голову большой полиэтиленовый пакет с яркой надписью «ГУМ», перетянул на горле лямки. Загнойко дернулся, впустую лягнул ногами воздух – он был уже почти мертв, сердце делало последние сжимы, загоняя кровь в тело, в артерии, пальцы его, обдирая ногти, впустую скребли по крышке гроба, пакет наполнился кровянистой массой, мозгом, костяными осколками.

Прапорщик вытер руки платком, поправил очки на узкой, докрасна натертой тяжелой оправой переносице и произнес буднично:

– Вот и все!

В Москву, в воинскую контору, автобус вернулся уже без Загнойко. Загнойко остался лежать в кудрявом бойком лесочке, где, несмотря на близость беспокойного города, жили дикие собаки, – облитый водкой, желудок у него был полон водки, из окровяненного рта также несло водкой, рядом лежала сумка с тремя пустыми бутылками и одной, опорожненной наполовину, заткнутой деревянным сучком. На бутылках, на сучке, на сумке имелись отпечатки пальцев Загнойко, в кармане лежали сопроводительные документы с бумагой, подтверждающей, что он прибыл в краткосрочную командировку из воинской части такой-то, сопровождал груз, который передан на руки прапорщику по фамилии Хрень, – в армии, кстати, вообще не было прапорщика с такой фамилией, были Хрени, но другие, – в бумаге имелась подпись Хреня, а также собственноручная подлинная подпись Загнойко.

Тело Загнойко через три дня нашел пенсионер, забредший в лесок за грибами, – несмотря на худую славу рощи и злых молчаливых собак он соблазнился вкусным грибным приварком к убогому столу, взял палку покрепче, чтобы было чем отбиваться от кабысдохов и первый гриб, который он отыскал в рощице, был Загнойко.

На место прибыл наряд милиции, два человека – старшина и сержант, и еще два следователя – следователь гражданский и следователь военный – посовещавшись, они пришли к выводу, что солдат, очутившийся на свободе, на радостях набрался, превысил норму мог бы, наверное, благополучно отоспаться в лесочке, хотя количество водки, находившееся у него в желудке, само бы остановило сердце, без всякого вмешательства, без травм и размозженных затылков, но на свое несчастье обзавелся дружками – русский человек пить в одиночку не может, обязательно стремится к обществу и это часто кончается трагически – собутыльники у него оказались буйные и, оскорбленные солдатом, обиду не простили.

Солдат остался лежать в лесочке, собутыльники исчезли, отыскать их в семимиллионном городе было делом пустым – никакой Шерлок Холмс, даже если бы взял себе в компанию человек пятнадцать детективов такого же, как и он ранга, и полсотню докторов Ватсонов, все равно не нашел бы убийц.

Дело о гибели рядового Загнойко закрыли, не открывая. В роту, командиром которой стал Абдулов, пошла соответствующая бумага, тело солдата предали земле.

Но все это было позже, много позже, а пока Загнойко был еще жив, и Ильин, сопровождавший гроб с останками Павла Барабанова, тоже был жив. Ильин замер в проеме двери на несколько секунд, потом повалился на мать с жалобным раненым вскриком. Мать также раненно отозвалась на вскрик сына, заплакала – она никак не могла удержать слезы, бормотала сдавленно:

– Боже, как же я могла тебя отпустить на войну? Ты такой маленький! Ты такой маленький!

Ильин протестующе крутил головой – какой же он маленький? – глаза ему щипало, в глотке бился, трясся какой-то хриплый бубенчик, дребезжал костяно, глухо и сержант ничего не мог поделать с ним, ничего не мог поделать и с собой, сопротивлялся, но потом сник, согласный с матерью: а ведь он действительно маленький! Ну сколько ему лет? Ильину сделалось неожиданно стыдно за суету, за свою слабость, за то, что он не вытерпел и вильнул в сторону в самом конце поездки. Что он скажет своим командирам, подполковнику, Дадыкину, Абдулову, как отчитается?

Скажет, что Москва изменилась, стала иной – транспорт покривел, в некоторых местах его вообще нет, от аэропорта до центра перестал ходить трамвай, а на другие виды колес, на вертолет, например, плата установлена такая, что никаких командировочных не хватит, пришлось добираться пешком, по шпалам, от столба к столбу, с зажатой в зубах похоронной квитанцией.

Он всхлипнул – оглушило тепло встречи, слезы, собственная немота – краткая, но совершенно неизбежная, – в следующий миг справился с собою и откинулся от матери назад.

– Мама, мне надо уйти, через час я вернусь!

– Г-господи, ну разве можно брать детей в армию? – мать не слышала сына, ее крупное тело билось в рыданиях. – Ты же маленький! Как я могла тебя отпустить?

– Мама! – отчаянно выкрикнул Ильин. – У меня приказ!

– Чихать я хотела на твои приказы! – куском фартука, зажатым в руке, мать вытерла слезы. – Что приказы! – губы ее затряслись мелко, и она произнесла: – Я все понимаю! Прости! – обхватила сына за шею, вовлекла в дом. – Совсем я сдурела.

– Мама, я должен уехать! Потом я вернусь! – Ильин чувствовал, как внутри у него слабеет сопротивление, толчки крови в сердце становятся все неощутимее, – дом победил долг, службу, стойкий оловянный солдатик Ильин, отмеченный тремя сержантскими лычками, всхлипнул. – Мне надо доложиться, потом я вернусь, – губы у него слиплись от соли и слез, голос сел. – А, мама?

– Погоди несколько минут, – попросила мать, – они же ничего не решат. Ты же не в танковой колонне идешь, – мать, оказывается, знает кое-что об армейской жизни: видать, почерпнула в передаче «Служу Советскому Союзу». – Десятью минутами раньше, десятью минутами позже – разницы нет! Ты же мог потерять время на пересадках с трамвая на троллейбус, с троллейбуса на электричку и так далее – мог ведь? Поэтому минуты ничего не значат…

– Не значат, – нашел в себе силы признаться Ильин.

– Умойся с дороги, выпей чаю и поезжай с Богом!

Началась знакомая домашняя суета, которая возникает обычно с появлением гостей, только раньше Ильин был посторонним свидетелем этой суеты, в лучшем случае был на подхвате, помощником «Принеси то, принеси се», а сейчас суматоха поднялась из-за него, и на это Ильин отозвался слабой благодарной улыбкой, тоскливым щемлением отозвавшейся в материнском сердце.

– Коля… – прошептала мать растроганно, сглотнула слезы, – Колюн ты наш, Колечка-а…

Ильин невольно вздрогнул – совсем забыл, что его звали Николаем, Колей, Колюном, он уже два года не слышал своего имени, в армии его окликали по фамилии, либо по прозвищу – Кроха, еще у него была кличка Миноносец – из-за того, что во всяком походе ему доверяли тащить припас к миномету – груз, требующий деликатности. Ильин с минами был на «вы», дебет у него всегда сходился с кредитом, но кличка не закрепилась за малышом, мало схожим с боевым кораблем, и угасла, другого обращения Ильин не знал. Благодарно всхлипнул, как это хорошо звучит: Колю-юн!

Из холодильника на стол полетела колбаса, холодное вареное мясо, немного рыбы – выжато-красной, бледной, камчатской, сырники и «заморская» икра – кабачковая, произведенная в Болгарии.

– Вот, – приговаривала мать, доставая то одно, то другое, – вот… вот! – оглянулась на сына и сделалась обычной, ворчливой, замученной заботами женщиной, которой есть дело до всего. – Быстро в душ, Колюн! Умойся и к столу! Я пока чай согрею. Даю тебе три минуты!

Ильин благодарно кивнул матери, сбросил с себя опостылевшие тяжелые ботинки, в которых ноги прели, кожа завертывалась в прозрачные скрутки, скинул форму прямо на пол и в трусах шагнул в ванную.

Тело противно зудело от пыли, от дороги и усталости, от пота, который сжигал материю, как кислота. Ильин отвернул краны на всю железку, не жалея воды, не то, что в Афганистане, где каждой капле ведется счет и лишний раз не умоешься, с визгом кинулся в широкий ласковый ливень и из далекого далека услышал упрек матери:

– Чего ж ты одежду на пол побросал?

Ему стало приятно от этого окрика: как, оказывается, много значит строгость матери, ее забота, как это не похоже на окрик взводного, ротного, или «помпы» – замполита, или даже просто «деда» – какой-нибудь сволочи, дожидающейся «дембеля». Ильин чуть не задохнулся от счастья, скорчился под струями воды, покрутил головой, не веря в то, что он дома… И войны здесь нет, и по улицам можно ходить, не оглядываясь, и лить воды на себя сколько угодно. Сдавленно прошептал:

– Ма-ма!

Через полминуты, справившись с собою, он чуть подвернул воду, чтобы не грохотала, прокричал через дверь:

– Ма, пусть форма на полу пока валяется, не трогай ее, она грязная!

– Ее постирать надо!

– Потом постираешь, мам!

Мать прижала к себе одежду сына, понюхала, чем она пахнет, закусила губы, боясь разреветься, – одежда сына источала тот же запах, что и одежда покойного мужа, когда он вернулся со страшной войны, из-под Берлина, проткнутый чужим металлом, у нее сжало горло, словно бы в предчувствии беды, мать сыро вздохнула – слезы рождались сами по себе, она ничего не могла с ними поделать.

На лестничной площадке она вытрясла одежду сына – ей хотелось удалить, выколотить из ткани не столько пыль и грязь далекой страны, сколько запах. Запах, который пугал ее, заставлял замирать сердце и вызывал слезы.

Из кармана вывалилась бумага, потом с костяным треньканьем выпала пуговица, мать подняла бумагу – сопроводительный документ на какого-то Барабанова и тощенькое письмо, запечатанное в серый конверт, отнесла на кухню, до бумаги и письма ей не было никакого дела, а вот пуговица – серенькая, штатская, совсем невоенная пластмассовая пуговица вызвала у нее щемление: Колюну эта пуговица совсем ни к чему, на военную одежду ее не пришьешь, значит, он хранил ее, как память. Память о доме, о матери, о своем мальчишестве, о школе, о былом.

Схватив щетку, она включила горячую воду, подождала несколько секунд, пока из крана стечет муть, намочила щетку, обработала воротник – выгоревшая хлопчатобумажная ткань мигом потемнела, намокла – выбивай не выбивай из нее пыль – все равно не выбьешь, только вода может убрать следы Афганистана, запах, которого она страшилась.

Военная одежда сына была настолько грязной, что оставлять ее такой было нельзя. Левый рукав с внутренней стороны был когда-то залит маслом, к пятну пристала пыль и щетка не взяла это место, показавшееся особенно грязным. Мать оглянулась, словно ожидала подмоги и со стороны, отерла ладонью глаза, почувствовала, что глаза мокрые, и вообще у нее все лицо мокрое, сунула рукав под струю, натерла ткань мылом, помяла, прополоскала, – только так можно было удалить грязь. Когда распрямила одежду, оказалось, что та почти вся намокла.

– Ничего, сына, ничего, – сказала она, – пока будешь обедать, все высохнет. Я еще утюжком подправлю… Все будет, как в американской прачечной, – американская прачечная с ее высокой механизацией казалась ей верхом совершенства, мечтой, которая овладела государством.

В намоченном нагрудном кармане также оказалась бумага. Мать охнула, ругая себя: вот недотепа!

– Господи! Но ничего, ничего, сейчас мы эту казенную бумагу тоже подсушим, – губы у нее сделались непослушными, поползли в сторону, она вновь заплакала – было жаль сына, себя саму, прошлое, мужа. – Подсушим бумагу, – пробормотала она, едва справляясь с собой, – ничего с ней не будет.

Подрагивающими от огорчения, обиды и далекой внутренней боязни руками она достала из кармана бумагу – это был такой же серый, как и прежний, конверт с фамилией получателя, написанной черной шариковой ручкой. Мать поморщилась – ей не нравилось слово «получатель», от которого попахивало коллективизацией и репрессиями тридцатых годов, не нравилась черная траурная паста шариковой ручки, не нравилось что-то еще, хотя что именно, она определить не могла, – мать ощущала беду, исходящую от этого конверта, запах, неведомые токи, что ли, – у этого нет названия, это нематериально, это надо чувствовать, это как воздух в воздухе. Черная паста не размокла, как чернила, вода ее не брала, а вот конверт, попав в воду, расклеился, брезгливо приподнял верхний треугольник, словно губу.

– Ох ты, господи! – мать бережно расправила конверт, вытряхнула из него воду – бумага, заложенная в конверт, тоже намокла, была она казенной, и первое, что увидела мать – фамилию, имя, отчество сына, отпечатанные на машинке. «Ильин» – крупно, заглавными буквами, а имя и отчество – обычным шрифтом. Бумага заинтересовала мать, одновременно испугала – нужный ведь документ, касающийся ее сына, а она испортила ее, намочила… – Вот нелады!

Прислушиваясь к шуму, доносящемуся из ванной, – сын ее блаженствовал под водяным дождем, мурлыкал какую-то песенку – видать, афганскую, с припевом «Чарикар, Чарикар», – он, похоже, перестал ориентироваться во времени, и это обрадовало мать – глядишь, и одежда успеет высохнуть, и бумага.

Конверт расклеился совсем, она расправила бумагу, разложила на подоконнике, бережно, боясь порвать, – летнее солнце высушит документ быстро. В следующую минуту неверяще прижала руку к губам – не могла осознать то, что она прочитала.

Со всхлипываньем зашевелила губами, буквы перед ее глазами запрыгали, слились в один плотный грязноватый комок, ничего нельзя было разобрать.

Внутри у нее родился слезный вой, она покрепче прижала руку ко рту, вдавила пальцы в кожу, вой все-таки прорвался, но тут же стих. Она прислушалась к шуму в ванной – сын продолжал плескаться под душем. Это немного успокоило ее.

Прочитанное никак не укладывалось в мозгу. В конверте находилась похоронка на ее собственного сына, на Колюна. Похоронка была адресована ей.

«Уважаемая Мария Ивановна! Ваш сын, выполняя интернациональный долг, пал смертью храбрых в Афганистане», и так далее – смятые невыразительные слова, не греющие ни душу, ни сердце, ни плоть – от них делалось горько и холодно.

Но как, каким образом сын, живой сын мог привезти похоронку на самого себя? Может, это ошибка?

Душа ее чувствовала беду.

У мужа был фронтовой товарищ – вместе вдоволь поели земли под Берлином, вместе лежали в госпитале – Владимир Николаевич. Владимир Николаевич до сих пор носил форму, был полковником и работал в военной прокуратуре, следом за Марией Ивановной кидал комок земли на гроб старшего Ильина, на поминках не сдержался и неожиданно громко, в голос зарыдал – со старшим Ильиным в могилу ушла часть его самого, ушло то, что уже никогда не вернется, и это никогда не восстановить.

Когда расходились с поминок, Владимир Николаевич сказал:

– В жизни все бывает – вдруг понадобится помочь. Вот, Марья Ивановна, на всякий случай все мои телефоны, даже самые секретные, – он записал на бумажке несколько номеров, ткнул пальцем в верхний, – это прямой служебный, – ткнул в следующую запись, – это кривой служебный, через пишбарышню, трубку поднимает секретарша, это на всякий пожарный – домашний, ты его знаешь, – Мария Ивановна, когда доводилось звонить раньше, звонила домой, рабочих телефонов Владимира Николаевича она не знала. Клочок тот с телефонами остался лежать в записной книжке. Мария Ивановна нашла его, быстро набрала прямой телефон – для личных, видать, нужд и услышала близкий спокойный голос:

– Слушаю вас!

Голос Владимира Николаевича подбодрил ее, слезы, возникшие на глазах, быстро высохли, движения обрели четкость, она рассказала о расклеившемся пакете и похоронке, которую сын привез на самого себя.

– Быть того не может! – воскликнул Владимир Николаевич. – Не верится!

– Могу прочитать, – суховато, почти бесстрастно произнесла мать малыша Ильина – в минуты, когда надо было действовать, Мария Ивановна умела брать себя в руки, действовала без суеты, по-солдатски грамотно и слаженно, – здесь черным по белому…

– Не надо, – прервал ее Владимир Николаевич, – Кольку не выпускай из дома, пусть сидит и дует чай, оба ждите меня. Ясно?

– Так точно! – по-военному ответила Мария Ивановна, повесила трубку и не сдержалась – на глаза опять наползли слезы, грудь начало жечь, она всхлипнула, согнулась над телефонным аппаратом, сдерживая плач, пытаясь зажаться, успокоить себя – при Владимире Николаевиче не должно быть разлада – никаких внутренних всхлипов и тем более задушенного плача.

Отплакавшись, Мария Ивановна выпрямилась, услышала, что шум душа в ванной оборвался, осталась лишь песенка, слова которой, кроме припева «Чарикар, Чарикар», были неразличимы. Когда младший Ильин вышел из ванной, глаза у неё были сухи, улыбчивы, рот плотно сжат – ни один взрыд не вырвется из побелевших губ.

– Ма! Что ты наделала? – закричал сын из кухни, увидев, что куцый военный мундирчик его подмочен, косо обвис на плечиках – одна половина перевесила другую, сохнет – и чуть не заплакал: во-первых, он окончательно опоздал по адресу, а во-вторых, боевая, ладно сидящая на теле одежда его превращена в обычное тряпье, которое вешают на колы в огородах, чтобы отпугивать ворон, и это добило его. – Мама, что ты наделала!

– Тихо, сын! – сухо произнесла Мария Ивановна. – Это еще не все. На подоконнике лежит конверт. Я случайно намочила его, и он расклеился.

– Ма! – вид бравого сержанта сделался жалким.

– Ты лучше прочитай, что там написано! – не меняя сухого тона, сказала она сыну.

– Ма-а! – Ильин увидел, что в конверте была обычная похоронка, каких в канцелярии он видел не один десяток. – Что это? – спросил он шепотом.

– А ты прочитай, – также шепотом произнесла мать. Добавила четко и по-учительски сухо, словно бы опасаясь того, что сын ее окажется недогадливым: – Это похоронка!

– Похоронка, – смято повторил сын.

– Сейчас приедет Владимир Николаевич, полковник из военной прокуратуры…

– Какой Владимир Николаевич?

– Друг отца, ты забыл… Дядя Володя Кириллов. Он приказал тебе никуда не выходить из дома, сидеть и дуть чай, – мать нашла в себе силы улыбнуться, – дуть чай и ждать. Понятно, сын?

– Да, – коротко ответил Ильин. Он был ошеломлен.

Полковник Кириллов прибыл через двадцать минут, – шумный, большой, нестареющий, с густой рыжей гривой на голове, с ним – немногословный строгий майор. Ильин, сидевший на кухне в майке и трусах, вскочил, звонко хлопнул одной босой пяткой о другую. Владимир Николаевич рассмеялся:

– Герой! Ну-ка, показывай свои бумаги.

Несколько минут они с майором изучали подсохшую похоронку. Владимир Николаевич не удержался, похмыкал:

– Всю жизнь ты для меня Колькой был, Колянчиком, а тут, как у взрослого – с отчеством! Э! Растет человек, растет, растет, и глянь – уже вырос! И уже какая-то мразь собирается убить его. Не имея на то никакого права!

– Как ты говоришь! Что ты говоришь! – Мария Ивановна не сдержалась – у нее в голове не укладывалось, что так можно рассуждать о ее родном сыне, о кровинке, стоившей ей столько бессонных дней и ночей.

Полковник Кириллов смотрел на эти вещи более просто. Он был военным человеком и у него не сворачивалась кровь при мысли, что могут убить кого-то из близких – сына, жену, например, – он был подготовлен к потерям своей профессией, собственным существованием, к такой же категории людей относился и майор, пришедший с ним – майор в разговоре участия не принимал, он изучал бумаги, смотрел их на свет, мял пальцами, разве что только на зуб не пробовал, а потом начал задавать вопросы – короткие, четкие, жесткие. По одним только вопросам можно было понять его характер – беспощадный человек.

Майор подчинял себе, Ильин старался подделаться под него, быть таким же, отвечал также коротко и четко, голосом, лишенным всяких красок, но это ему удавалось плохо, и вскоре он сбился. Про себя решил: главное – быть самим собою, а не кем-то еще. И сразу почувствовал себя препогано, внутри возникли слезы, обида – за что с ним решили так поступить? Ильин был раздосадован и обижен на ротного и Абдулова, на толстяка Евсеева и Загнойко, на интеллигентного седого подполковника из штаба дивизии и убитого Пашку Барабанова – урку с золотой фиксой, который тоже «пал смертью храбрых», выполняя интернациональный долг, обиделся на весь мир – даже на полковника дядю Володю.

Естественно, он не верил, что его могут убить – жизнь в его возрасте, несмотря на Афганистан, представляется вечной.

Майора интересовало все – кто выписывал бумаги, кто выдал конверт на руки, чьи останки находятся в гробу, как и кто конкретно маркировал гроб, как происходила погрузка в самолет, сколько сопровождающих летело в «черном тюльпане», кто должен был встречать гроб в Москве, в какой военкомат сержанту следовало обратиться, знают ли его в этом военкомате в лицо, точно ли в военкомате у Ильина нет знакомых, какие слова на прощание – только без сочинительства – произнесли Дадыкин, Абдулов, подполковник из штаба дивизии и красивый стройный лейтенант – его помощник, кажется? – и так далее. Майору требовалось детальное знание всего, и по неменяющемуся тону его, от которого по коже шел холодок, Ильин понимал, что ошибаться ему нельзя, происходит нечто серьезное.

Дядя Володя – полковник Кириллов продолжал оставаться для него дядей Володей – молчал. Покусывал зубами нижнюю крепкую губу и молчал, лишь изредка хмыкал в кулак да потряхивал головой, словно хотел выбить из себя, будто пыль, худые мысли.

В довершение всего майор ножичком разъял склеенные швы конверта и нашел то, чего не нашли ни Ильин, ни его мать – на обороте конверта той же черной шариковой ручкой, только менее четко, со слабым нажимом, чтобы на обороте не осталось выдавленного текста, было написано: «После получения груза подателя пакета уничтожить».

Ничего не говоря – комментарии были излишни – майор показал пакет Ильину. Малыш Ильин чуть не задохнулся, прочитав приписку, сердце его гулко застучало, обозначив себя сразу во всем теле, на него дохнуло холодом, словно он заглянул в черный зрачок «калашникова».

– Что делать, товарищ майор? – пробормотал он растерянно. – Мне Пашку Барабанова доставить надо… похоронить!

– Думаю, ваш Пашка Барабанов уже похоронен, сержант. Только в другом месте.

– Как?

– Я говорю: «Думаю». Это еще не означает, что так оно и есть; а насчет того, что делать, у нас имеется кое-какой опыт. Разберемся, что к чему, сержант. Обещаю.

– Значит, мне не надо являться по адресу… и в военкомат не надо?

– Нет. Вместо вас поедет другой человек. С вашими документами.

– А мне что делать?

– Пока находитесь в увольнении. Сходите в школу, повстречайтесь с друзьями, проведите вечер вопросов и ответов.

Услышав про школу, Ильин хмыкнул было, но сдержался – с трудом, надо заметить, сдержался, на губах его чуть не появилась глупая улыбка, скобой стала растягивать челюсти. Ильин стиснул себе лицо маленькой крепкой ладошкой; прошли те времена, когда школа считалась центром мироздания, храмом воспитания, науки, пионерских и школьных дел, чем-то высоким, пупом земли и так далее. Центр, пуп, храм и прочее переместились ныне в другие точки – другие у них адреса.

– Ну, не в школу, так в парк, – сказал майор, – пива попейте! Вы пиво пьете?

– Мал еще, – строго заметила мать.

– Пью, – сказал Ильин.

– Пиво можно, водку нельзя, – голосом замполита Абдулова произнес майор. Наверное, в своем деле майор был докой, специалистом, а вот воспитатель из него получался неважный.

Минут через двадцать к Ильиным приехал еще один военный – ладный, аккуратный старший лейтенант, фигурой своей как две капли похожий на Ильина: со спины Ильин и Ильин, только лицо у старлея было другим, хотя таким же молодым, как и у Ильина, и выражение имело иное, более жесткое, что ли, взгляд – быстрый, цепкий, светлые, желтовато-кошачьего цвета глаза старшего лейтенанта были безжалостны.

– Витков! – представился старший лейтенант.

Майор протянул ему форму Ильина, уже подсохшую, подправленную утюгом – Мария Ивановна позаботилась – Витков примерил ее на себя: приложил к плечам, проверил по длине.

– Это не примерка! – недовольно сказал ему майор, – переодевайся!

Старший лейтенант прошел в ванную комнату, переоделся, тихо, почти беззвучно вытаял оттуда – а ведь вылитый Ильин! Форма сидела на нем лучше, чем на Ильине. Один к одному. Ильин с удовольствием посмотрел на себя со стороны, поцокал языком – понравился.

– Вот это и будет сержант Ильин, – майор глянул в похоронку, – Николай Иванович Ильин, который пойдет по адресам. Куда надо, – добавил он довольно тускло, без выражения в голосе.

Военные ушли, Ильин остался с матерью, зябко передернул плечами – ему было неуютно. Лицо матери расслабилось, обвяло, бескостно поползло вниз.

– Тебя могли убить, Колюн, – всхлипнула мать.

– Могли. В Афганистане убивают, мама, – Ильин помолчал, с трудом соображая, что же происходит, высморкался, освобождая вспухший, набитый слезами нос, вздохнул, борясь с обидой. – Там нашего брата часто убивают, мама!

– Не выходи из дома, Колюн, – попросила мать. – Не выходи, пока товарищи не разберутся, а?

– Но ведь меня никто не знает в лицо, мама! Из тех, кто должен встречать – никто!

– А вдруг тебя засекли еще в аэропорту? Выследили?

– Такое бывает только в кино, мам. Ты насмотрелась американских фильмов – в их боевиках героя ведут от ночного горшка до виселицы и не отпускают ни на минуту. Там все заранее известно. Но это же, мам, кино. Ки-но!

– Все равно не выходи, – мать ощутила внутри тяжесть, словно бы в нее натек жидкий металл, ей сделалось трудно дышать, горло заболело, она закашлялась и слезы, которые она старательно сдерживала, обрушили заплотку, пролились, – Прошу тебя, не выходи на улицу-у, – просила мать, – ну, пожалуйста-а… Я чувствую, я чувствую…

Ильин гладил ее голову, прижимал к себе, он был переполнен неясной тоской, не знал, как сопротивляться ей, – не знал Ильин и ласковых слов, которые были ему ведомы раньше, он забыл их, растерял, они были выколочены из него, как пыль из одежды, он хотел сказать что-то нежное, доброе, успокоить мать, а слова на язык не приходили, и он маялся от этого, маялся от неизвестности, оттого, что судъба странным образом вмешалась в его жизнь. А может, это и не судьба была вовсе?

– Не ходи-и, – просила его мать. – Ну, пожалуйста!

– Хорошо, – пообещал Ильин, – я никуда не пойду.

Старший лейтенант Витков в это время открыл нужную дверь, за которой сидел плечистый веселый майор. Откинувшись назад, на спинку стула, майор с интересом начал разглядывать Виткова.

– Сержант Ильин! – четко доложился Витков.

– Ну и что? – совсем не по-военному спросил майор. – А почему не старший лейтенант?

Что-то дрогнуло на лице Виткова, подбородок резко выпятился, словно он собирался драться.

– У каждого свои звезды, товарищ майор, – сказал он, – у меня – лычки.

– Путеводные, значит, – хмыкнул майор, – путеводные лычки, – протянул руку, – ну давай, чего принес!

Сделав четкий шаг вперед, Витков наклонился – рука майора едва достигала середины стола, к владельцу этого военкоматовского кабинета надо было тянуться, вставать на цырлы, – отдал сопроводительные документы на гроб, командировочное удостоверение, конверт с похоронкой на Ильина. Майор принял бумаги с безмятежным лицом. Не меняя выражения, брезгливо отклячив мизинец – торговая привычка, явно у этого господина в роду были руководящие работники прилавка, решил Витков, жест этот вызвал у него раздражение, на лице Виткова обозначились каменные желваки, в следующий миг они исчезли, – майор прочитал одну бумагу, отложил, прочитал вторую, отложил, затем длинным ухоженным ногтем, венчающим мизинец, вспорол конверт с фальшивой похоронкой.

Лицо его оставалось прежним, ничто в нем не шевельнулось.

– Значит, Ильин? – сочным голосом спросил майор.

– Так точно! – ответил Витков, следя за майором. Если тот вспорет весь конверт и прочитает запись, сделанную внутри, то он точно причастен к происходящему, к сговору военных, к грузу, прибывшему с «черным тюльпаном», если не вспорет, значит, майор – некое промежуточное звено, передаточное лицо, проводник.

Майор приподнял конверт, глядя на свет, потом выцокивая языком модный барабанный ритм, ногтем взрезал конверт по всей длине.

«Барабанщик! – отметил Витков. – Музыкант! Пожалуй, я тебя так и буду звать – Музыкант, хотя у тебя есть и имя и фамилия. Но они по ошибке достались тебе, майор; майорские погоны – тоже по ошибке. Не должно быть у тебя ни погон, ни имени. Погоди, Музыкант, так оно и будет».

Майор взрезал ногтем другую сторону конверта, потом третью, сунул конверт за срез стола, чтобы не было видно Виткову. Прочитал изнанку с прежним лицом – ничто в нем не изменилось. Майор прицокивал языком, был весел и приветлив, а Витков, наливаясь мрачной злостью, ел глазами майора и думал: «Сволочь! Вот сволочь! Неужели ты думаешь, что будешь вечен, будешь всегда носить погоны и подниматься по служебной лесенке? И в гроб тебя уложат с погонами? Этаким красивым седым генералом с приятными чертами лица? Фиг тебе, Музыкант!» Витков качнулся на стеблях ног, майор засек это движение, поднял глаза, расценил по-своему:

– Что, устал, сержант? – и когда Витков кивнул в ответ, сказал, чуть повысив голос: – Ты потерпи, потерпи, сержант! В Афганистане, наверное, хуже бывало! Вон у тебя медаль есть. «За отвагу», да?

– «За отвагу», – подтвердил Витков.

– Почетная медаль. Как орден. У солдат, говорят, ценится даже выше Красной Звезды. Выше?

– Не знаю, товарищ майор.

– Не скромничай, ты все знаешь, Ильин, и это тоже. Медаль «За отвагу» дают не за поедание пряников. Значит, так, сдашь свой черный груз и дальше мы тебя освобождаем от всех забот. С мамашей убитого, если захочешь, можешь пообщаться.

– Это если она захочет, – сказал Витков, – мое дело десятое.

– Дело телячье, правильно. Дальше будешь свободен, как ветер из известной оперетты. Если отпуск положен – пойдешь в отпуск, – майор поднялся. – Ну что, отправились, сержант.

«Ага! В последний путь! – подумал Витков. Он уже все вычислил, в мыслях ногами измерил всю дорогу, которую сейчас они пройдут на автомобиле, отметил несколько горячих точек. В принципе, дорога в аэропорт – безопасная, до получения гроба жизнь его застрахована от всяких неожиданностей. С кем угодно может произойти несчастье, только не с ним. Но это только до получения груза, а вот едва они отъедут от аэропорта, так ухо надо будет держать востро. Что они будут делать? Стрелять? Стрельба на трассе, где полно машин, свидетелей, милицейских «канареек» и прочее – дело рискованное. Значит, действовать будут втихую: нож, кастет, кулак. Если, конечно, кулак умелый, – Витков усмехнулся про себя. – Если бы да кабы, то росли б во рту грибы. И был бы это не рот, а целый огород!»

Через десять минут в новеньком воинском, размером чуть больше легковушки, автобусике с ограниченным количеством стекол, они тряслись по коротким московским проулкам, и Витков ругал себя за то, что не знает толком Москву, из промелькнувших проулков ему был известен только один, машина долго не могла вырулить на автостраду и вырулила уже где-то перед самой кольцевой бетонкой. «Хитер бобер!» – отметил Витков водителя.

Майор сидел рядом с шофером, в оконце была видна его голова с просвечивающими розовыми ушами – он сидел ровно, прямо, уверенно. «Властелин жизни, венец природы», – неприязненно подумал о нем Витков; в салоне, отделенном от водительской кабины стенкой, вместе с Витковым находился прапорщик – могучий низкорослый сундук с мясистым затылком и квадратной челюстью человекоподобной обезьяны, нетрезвый – от него пахло луком и вчерашней выпивкой. Вытянув ноги, прапорщик потребовал:

– Расскажи чего-нибудь про свой Афган, не то в сон тянет!

– Рассказывать нечего, – вежливо уклонился Витков.

– Фронтовик, значит, – откровенно усмехнулся прапорщик, – афганец! Брезгуешь нами, тыловыми крысами?

– Нет, не брезгую, – мирно отозвался Витков. У него на плечах всего-навсего сержантские лычки. Всего-навсего. Прапорщик – старослужащий, макаронник, такой для сержанта – не меньше полковника. Макаронниками в училище, которое Витков закончил, звали всех сверхсрочников. На сверхсрочной служили, в основном, украинцы.

– Не хочешь, не рассказывай, ладно, – прапорщик зевнул, обдав Виткова острым сивушно-луковым духом, и закрыл глаза.

Через минуту кузов «рафика» стало потряхивать от храпа. Витков и сам решил чуть вздремнуть – дорога укачивала. Пока храпит прапорщик, опасаться нечего, и придирок его тоже опасаться нечего, придирки – это от жира; пока они не получат груз, прапорщик будет охранять его, а когда получат – убьет, начинку из гроба вытащит, а туда положит человека. И все сойдется, в бухгалтерии не будет ни одного незакрытого пункта. Витков с ненавистью посмотрел на прапорщика, «Ну и агрегат, – подумал он про него, – ну и музыкальный инструмент! Как только пузо от храпа не лопается».

На получение гроба времени ушло немного – груз выдали под расписку, Витков и майор обменялись бумагами, майор засмеялся чему-то своему, подул на бумагу и неожиданно заметил:

– Что-то подпись у тебя, сержант, стала другая!

– Никак нет, товарищ майор, – четко ответил Витков, – просто от усталости в руках перо не держится.

– Скоро отдохнешь, – пообещал майор, скомандовал: – Вперед! Все выше, выше и выше… К победе коммунизма.

«Внимание! – сказал сам себе Витков, когда выехали на трассу, подобрался, с равнодушным видом отодвинул занавесочку, глянул на дорогу. На трассе как всегда было полно машин. – Значит, стрельбы не будет, – окончательно решил он, – подготовлено что-то другое».

Прапорщик тоже подобрался, подтянул к себе короткие, с сильными лошадиными мышцами ноги, с неожиданным, словно бы только что проснувшимся интересом глянул на паренька в сержантской форме. «Пескарь. Рыба! Одним пальцем задавить можно, ногтем!» – прочитал Витков в его взгляде. Прапорщик зевнул, звучно хлопнул рукой по рту и покосился в оконце:

– Ну что, парень, узнаешь окрестности?

«Внимание! – еще раз предупредил себя Витков. – Уже скоро!»

– Не очень, – произнес он смущенно. Развел руки в стороны, словно бы говоря: «Разве за столичными темпами поспеешь?»

– А ты что, не московский? – лениво поинтересовался прапорщик.

– Перед самой армией переехал в Москву, раньше с теткой в Туле жил, помогал ей, потом вернулся к матери, – охотно пояснил Витков.

– А прописка?

– Прописка у меня московская, она и раньше была, все сохранялось, а жил у тетки.

– Где тетка теперь?

– Умерла.

– Это хорошо, – сделал неожиданный вывод прапорщик и вновь звучно зевнул: состояние сонливости, внешней вялости, растекшести было у него приметами предельной собранности – за вялостью скрывалась хорошо накачанная безжалостная машина.

– Чего ж хорошего-то? – произнес Витков и умолк: не будет же он спорить со старшим по званию, тоже зевнул, всем своим видом показывая: дорога укачивает, спать хочется.

– Погода, – сказал прапорщик, вторично глянул в оконце, оттянув одним оттопыренным пальцем шторку.

Погода-то как раз располагала к обратному: солнце, чистая небесная глубь, яркие лесные полянки, деревянные грибы – приют для пешехода, угодившего в дождь, и птицы, птицы, птицы.

– Погода, – согласился Витков.

– Тебя как зовут-то? – спросил прапорщик.

– Колюн! Коля.

– Глянь-ка, Колюн, в окошко, – не то попросил, не то приказал прапорщик.

«Оп-ля! – напрягся Витков, разворачиваясь так, чтобы прапорщику было удобнее бить его. – Вот и все!»

– Ты посмотри, Колюн, какая на улице канделяшка, – заторопился прапорщик, засовывая руку в карман. «Пистолет? – мелькнуло у Виткова в голове. – Нет, не пистолет. Кастет». – Цыгане на повозках, – частил прапорщик, – надо же. Редкая штука – обычно таборы в Москву не пускают.

Никаких цыган не было ни на дороге, ни на обочине. Прапорщик увидел совсем близко от себя незащищенный висок сержанта, маленький светлый глаз, опушенный короткими жесткими ресницами, стремительно выдернул из кармана кастет и ударил им паренька.

– Вот так-то, Колюн, – кхекнул он удовлетворенно, вкладывая в удар всю силу, подгоняя самого себя под кхеканье, как под боевой клич.

Он не понял, что произошло – рука его неожиданно зависла у самого виска сержанта, сделалась вялой, прапорщика ослепила вспышка огня и почудилось, что сзади, на асфальте шоссе грохнул взрыв. Голова прапорщика надломилась, словно ее не могла удержать могучая мускулистая шея. Витков подправил голову сверхсрочника снизу кулаком, заваливая тело назад и хрипящий, лишенный дыхания прапорщик покорно завалился назад, на кабину.

Если в оконце кабины глянет майор или водитель поинтересуется, как там груз и пассажиры, то оба они увидят мирно почивающего прапорщика – укатала бычка дорога!

«На сорок минут точно вырублен! – определил Витков, потирая ушибленную о прапорщика руку, сжался, нырнул вниз, чтобы его не было видно. – Может, скрутить ему руки, не то очнется раньше положенного, начнет куролесить, а? Нет, пожалуй, не надо!»

Гудели колеса «рафика», совсем рядом с дном машины с шумом проносился асфальт – казалось, что где-то недалеко плещется вода, убаюкивает, возвращает Виткова в детство, и он, отключаясь от дня нынешнего, уже ощущал себя ребенком, чувствовал свое слабое худое тело, зависимость от дворового пацанья – доставалось ему часто и крепко – и то, что он был таким слабым, битым, обиженным и заставило его выбрать профессию, которой он сейчас служил. В его профессии рот лишний раз не раскроешь, а раскроешь – рот сразу будет полон мух, так с мухами и снесут на кладбище.

«Кто ж ты есть такой? – думал Витков, глядя снизу на прапорщика, не ощущая в себе ни брезгливости, ни ненависти – только усталое спокойствие и внутреннюю тишину. – Кто тебя родил, кто тебя выкормил? – Витков вздохнул, он действительно не понимал, как прапорщик мог стать таким – и верил, что человек в этом мире может прожить, не сделав ни одного нарушения, ни разу не переступив букву закона. – И как ты, гад, попал в армию? А, макаронник?» – спросил он напоследок невесть кого. Крепко сжал губы и словно бы замок на рот повесил.

Рукою провел по запаянному срезу гроба, сколупнул мелкую застружину, понюхал пальцы. Что было в гробу – не определить.

«Рафик» резко сбавил ход, прижался к обочине и остановился на маленькой асфальтовой площадке – официально разрешенном гаишниками съезде. Майор выпрыгнул из кабины, на ходу дернул одной ногой, потом другой – опытный, видать, физкультурник, – пошел открывать кузов.

Пели птицы. Одуряюще громко, заглушая гуд трассы.

– Ну как ты там, Оноприенко? – спросил майор. – Не спишь? – Засмеялся, довольный собой – по дороге ткнул носком ботинка по скату, промурлыкал что-то и открыл дверь.

В грудь ему уперся пистолет. Лицо майора потяжелело, ушло вниз, он и сам сделался ниже ростом.

– Тихо, майор! – сказал Витков. – Никакого шума… Ясно?

– Ясно! – сглотнул слюну майор, побледнел. – Мне что, поднять руки?

– Не надо! – сказал Витков. – Оружие есть?

– Есть, – майор показал глазами на карман брюк, – сзади!

Заскрежетали тормоза двух машин, белая «Волга» объехала «рафик», блокировала дорогу спереди, вторая «Волга» почти вплотную приткнулась сзади. На ходу из первой «Волги» выпрыгнул военный в рубашке с капитанскими погонами, рванул на себя дверь шоферской кабины и вывалил из нее водителя – тот почти бескостно упал на капитана, шарахнулся от пистолета и поднял руки.

– Не надо, – сказал ему капитан, – опусти руки, пузырь! Здесь не театр.

Майора и водителя затолкали в кузов «рафика», к прапорщику, у ног которого валялся кастет – Витков не стал подбирать его, – с ними сели Витков и капитан, за руль быстро нырнул еще один военный – чернявый старший лейтенант с афганскими усиками и три машины двинулись в Москву – впереди «Волга», в центре «рафик», сзади, в замке, – еще одна «Волга».

Когда вскрыли гроб, в нем оказались пакеты с белым порошком – плотно уложенные, один пакет впритык к другому, утрамбованные, прикрытые толстой скрипучей пленкой, чтобы, не дай Бог, в гроб не попала вода.

– Тю-тю-тю, какое богатство! – присвистнул полковник Кириллов, взял в руки один пакет. Оглядел своих сотрудников. – А где же покойник?

Покойника не то чтобы не было, его и быть не должно в плотном цинковом гробу – то, что осталось от Барабанова, было сброшено под Кабулом в старый кяриз, превращенный в свалку. Вместе с раздробленным черепом. Только с челюсти сдернули пассатижами яркую желтую коронку – тот, кто этим занимался, думал, что коронка золотая, а она оказалась обычной металлической – из рядовой нержавейки, с «напылением»: сверху на коронку был нанесен прочный золотистый порошок, затем коронка была помешена в маленькую плавильную печь, где обрела дорогой вид.

Человек, содравший коронку с челюсти убитого, досадливо сплюнул, смял ее пассатижами и швырнул в глубокую придорожную канаву. Та, ярко блеснув, навсегда утонула в рыжей пыли – будто нырнула в реку: была железка – и нет ее.

Вместо Дадыкина командиром роты назначили старшего лейтенанта Абдулова – строевых командиров не хватало. Офицеры, имеющие связи, знакомства и прочее (хотя что можно подвести под определение «прочее»? Все те же связи, знакомства и еще, наверное, один из видов благодарности, преследуемый законом), старались попасть в другие места и, судя по свободным вакансиям в воюющей армии, преуспевали в этом. Поэтому политработник Абдулов, ставший строевиком, принял изменение в своей судьбе как обычное.

Было затишье. Даже разведка не могла понять, почему так тихо, словно бы в Афганистане вообще нет войны – душманы прекратили блокировать дороги, извечную их тягу в Кабул словно бы ножницами обстригло, тропы, по которым тянулись караваны с оружием, сделались чисты и пусты, в ущельях, оккупированных полевыми группировками моджахедов, также было тихо.

Рота отдыхала, приводила себя в порядок – каждый день работала баня, в лавке можно было купить печенье, сгущенку, нитки, пуговицы, белую ткань для подворотничков – бязь, из которой шьют матрасы, участники художественной самодеятельности насиловали гитару и аккордеон, певцы, чтобы голос был помоднее, похрипучее, курили до одури – таких артистов можно было узнать по густому сигаретному духу, от иного пахло, как от большой табачной плантации, ротные литераторы брали заказы на письма – иной талант мог сочинить иному неумехе такое письмо – за умеренную плату, естественно, – что девчонка этого неумехи с ревом начинала осаждать военкомат с требованием немедленно отправить ее в Афганистан.

Новый ротный собрался в Кабул – подвернулись попутные вертолеты: из Кабула пришла пара, привезла несколько говяжьих туш и капусту в вилках, картошку рота ела консервированную, из банок, запас картошки еще был, но небольшой, суток на двое. Зная, что ни роту, ни батальон без картошки не оставят – через день-два в часть снова придут продуктовые вертолеты, новый ротный решил слетать в Кабул.

Кинул в пропахшее кровью вертолетное нутро тощий сидор с тремя запасными рожками, полотенцем и «шанцевым инструментом», подхватил автомат и лихо, на ковбойский лад вспрыгнул в трюм. Борттехник, стоявший у двери, чтобы задраить ее, похвалил:

– Не хуже козла сигаешь! – с грохотом задвинул дверь, и в тот же миг земля косо ушла вниз, растворилась в горячей дымке. По курсу находился Кабул. Хотя лететь до него да лететь, в пути тысячу раз можно было попасть под ракету.

Подумав об этом, Абдулов пожалел, что не взял с собой гранат. Запас карман не трет – полдесятка гранат в видавшем виды сидоре не помешали бы.

Полет проходил без приключений – с земли не раздавалось ни единого выстрела, и это еще раз удивило Абдулова, привыкшего к стрельбе, уже всерьез считавшего, что стрельба – это естественное состояние земли, жизни, людей, он недоуменно поглядывал в иллюминатор и гладил ложе укороченного десантного автомата. Никто по ним с земли не стрелял.

Тишина была для Абдулова хуже стрельбы – ничего доброго в ней нет. Он огорченно откинулся назад, спиной, лопатками уперся в жесткие прохладные ребра – вертолет был для прочности специально укреплен, подумал о том, что тишь – к большой войне. И тогда польется рабоче-крестьянская кровушка рекой, Абдулов поиграл желваками, на скулах у него проступили светлые пятна – ничего изменить в этом мире новый ротный не мог. И старый ротный не мог, хотя война для него кончилась.

Он вспомнил, что Дадыкин рассказывал, как зашел в штаб к подполковнику… фамилии его Абдулов не помнил, на фамилии у него память вообще была дырявой, он записывал их в блокнотик, ругал себя, когда забывал, злился, – но внешность его помнил хорошо: седой, высокий, похожий на Чарли Чаплина, но в отличие от Чаплина очень серьезный, – и поинтересовался у подполковника, куда делись мешки с белым порошком? Подполковник повел себя по меньшей мере странно, смятым подрагивающим голосом он объяснил Дадыкину… в общем, ничего он не объяснил! Дадыкин заподозрил неладное, но разобраться не успел – пришел приказ о переводе на новое место. «Надо бы зайти к этому подполковнику, – подумал Абдулов, заранее наполняясь неприязнью к нему: уж не подгреб ли товарищ воинскую добычу под себя? – зайти да выяснить: а вдруг? «Если друг оказался вдруг…» И такое бывает».

«Обязательно зайду. Как фамилия этого подполковника?» Абдулов с треском раздернул карман, достал небольшую книжицу в смятой обложке. Полистал.

– Та-ак… та-ак, – Абдулов долго не мог найти нужную страницу, подумал, а не стер ли кто фамилию подполковника? Но кто? Абдулов выругался: – Что за чертовщина! Та-ак! – снова перелистал странички записной книжки. Фамилии не было. Абдулов начал злиться – не может быть, чтобы он не записал! Или все-таки кто-то стер?

Колдовство какое-то! Маленькие глаза его жестко сжались, посветлели: с этим подполковником не соскучишься. Может, он действительно колдун? Нечистая сила?

В следующую минуту Абдулов нашел запись с фамилией «Скляренко», лицо его сделалось растерянным – ей-богу какая-то чертовщина: запись сделана совсем не в том месте, где он ее оставлял, не его рукой и не его ручкой! Такого быть не может! Но как же не может?

Подполковник Скляренко скучал без дела – ему было велено лечь на дно, затихнуть, свернуться ежиком и выставить колючки, на основной его работе заданий никаких не было, и подполковник разгадывал кроссворды.

– Река из пяти букв в европейской части СССР? Волга! По горизонтали – город в Средней Азии из девяти букв? Самарканд! Следом еще по горизонтали – Маршал Советского Союза, Герой Великой Отечественной войны? Пять букв. Жуков! – Скляренко нравилась эта работа, нравилось угадывать. Угадывал он безошибочно – кроссворд был для детей.

Когда у лейтенанта Драгунцева спросили, чем занимается его шеф, он небрежно ответил:

– Рисует нолики на бумаге. До обеда в одну сторону, слева направо, после обеда в другую.

– Хорошая работа! – дружно заявили сослуживцы.

Оторвавшись от кроссворда, Скляренко обнаружил стоящего в дверном проеме старшего лейтенанта с темным печеным лицом и бледными, будто бы специально осветленными, скулами, в выгоревшей до белизны форме. Был старший лейтенант кривоног, длиннорук, цепок, вооружен – из-за плеча у него выгладывал ствол автомата, был виден также край солдатского вещмешка с просевшим под тяжестью дном. Лицом старший лейтенант напоминал кого-то очень знакомого. «Все они здесь на одно лицо и одинаково кривоноги, – неприязненно подумал подполковник, – все неопределенного возраста и одинаково злы, хамоваты и опасны. И в сидоре у него не консервные банки, а автоматные рожки», – определил Скляренко, улыбнулся Абдулову скупо, располагающе, будто старому знакомому:

– Мы с вами где-то знакомились?

– Так точно! – ответил Абдулов.

– Напомните, где?

Абдулов напомнил. Услышав название кишлака, Скляренко быстро отвернулся к окну, поймал глазами желтоватую расплывающуюся точку орла, парящего над городом. Абдулов это засек, расценил однозначно и добавил:

– Я теперь ротным стал. Вместо отправленного в Союз Дадыкина.

– Поздравляю! – сухо произнес подполковник. – Ну-с, с чем пожаловали? Излагайте! – Он уже знал, что у него спросит пришедший, снова улыбнулся: – Напомните вашу фамилию!

– Старший лейтенант Абдулов! – Хорошо, что Скляренко не видел его глаз – маленькие, жгучие, они почти целиком прикрылись веками, будто защитными шторками; на дне их жило все – и ярость, и насмешка, и злость; характер у нового ротного был совсем иным, чем у старого.

Абдулов объяснил с чем пожаловал, Скляренко глаз не видел, но засек другое – от гостя исходили странные горячие токи, вызывающие беспокойство, ощущение опасности, перед глазами словно бы зажегся красный предупреждающий свет, и Скляренко, беря себя в руки, спокойно произнес:

– По-моему, я это уже объяснял вашему предшественнику…

– Капитану Дадыкину?

– Наверное. Фамилии его я не помню.

То, что он не помнил фамилии боевого ротного, который не в пример штабным, не просиживал своих штанов в тиши кабинетной, а если и просиживал, то только на броне «бетеэров», вызвало у Абдулова новый прилив злости. Лицо его закаменело, Скляренко это тоже отметил, проговорил монотонно, без всякого выражения в голосе:

– Что-то вы кипятитесь – не перегрелись ли на солнце, старший лейтенант? Плюнешь – зашипит. Вы давно не были в отпуске?

– Год, – неожиданно помягчев, ответил Абдулов.

– В отпуск надо ходить регулярно.

– А если начальство не отпускает?

– Ох, уж это начальство! – усмехнулся Скляренко. – Страшнее кошки зверя нет.

– Кому как, товарищ подполковник.

– Вот у вас уже и нормальный голос появился, и выражение лица стало другим. Почему вы из частей приезжаете такие обозленные, везде вину и виновников ищете? – И видя, что Абдулов снова замыкается, наполняется азиатской яростью – отвечать старший лейтенант совсем не собирался, Скляренко спросил: – Вы когда возвращаетесь к себе в роту? Сегодня? Завтра?

– Когда пойдет вертолет.

– А когда он пойдет?

– Сегодня не пойдет.

– Значит так, лейтенант, – Скляренко положил обе ладони на стол, прихлопнул, – приходите ко мне завтра. В это же время. Без документов я объяснять ничего не буду, да и не могу – просто не помню. Не то ведь я и присочиню кое-что, – он снова опечатал ладонями стол, – а я не сочинитель. Таланта нет.

Когда Абдулов ушел, подполковник несколько минут сидел неподвижно, размышлял. «А ведь этот старлей запросто в спину очередь пустит, – отметил он, – полрожка оставит в хребте и не поморщится. Воспитали поколение! Комсомол, партия, школа, пионерия – все воспитали! – перед ним продолжал мигать красный огонь опасности. – Придется что-то предпринимать».

А если честно, то не этот раскалившийся, будто печка-буржуйка, ротный тревожил подполковника – в конце концов, он засунет ротного туда, где его ни одна служебно-розыскная собака не найдет, не говоря уже о похоронной команде со свечами – подслеповатых старичках и квелых мальчиках с медицинскими ограничениями, беспокоило другое – оборвалась связь с Москвой, с Ташкентом, подполковник словно бы очутился в глухом изолированном коконе, куда не долетал ни один звук, – перед тем, как затихнуть, лечь на дно, он должен был получить подтверждение, что груз дошел благополучно, а сопровождающих не оставили без внимания, одарили по-княжески; интересовала его и одна маленькая цифирька, которую должны были сообщить ему – доля, размер гонорара, «тити-мити». «Мани-мани». Но эфир был глух, словно бы во всех радиоприборах кончилось питание, а телефонный кабель порубан безжалостным топором. И Скляренко остался один. Из двух сопровождающих вернуться должен был один – с фамилией, похожей на незасыхающую болячку, его надо убирать только в том случае, если он что-то разнюхает, но этот Болячкин был настолько туп, не обладал никаким нюхом, что вряд ли ему помогут мозги и обоняние, Скляренко сам проверил, – а второй, посмышленей, но очень необходимый в операции, – должен был сам лечь в гроб, который доставил в Москву.

Сведений ни об одном, ни о другом пока не было…

На следующий день настырный Абдулов вновь появился в пенале подполковника.

– Я пришел, – сказал он.

– Вижу, – без особой радости отозвался подполковник, выдвинул ящик стола, вытащил оттуда бумаги. – Вам, лейтенант, надо хорошенько подлечиться, – к званию «лейтенант» Скляренко никак не хотел прибавлять слово «старший», величал Абдулова лейтенантом, – вы ведь сказали, что год не были в отпуске?

– Год не был, – подтвердил Абдулов.

Скляренко отцепил от пачки несколько бумажек настолько знакомых, что у Абдулова невольно сжало сердце, и он разом простил подполковнику многое – не может быть подполковник подонком, в армии людей проверяют – иной офицер проходит такую громоздкую мандатную комиссию, что его потом хоть в рай отправляй – чист, прозрачен, невинен! Хотя в душе Абдулова, где-то очень глубоко, на самом дне, темнела муть, которую он, может быть, вытравит окончательно, когда придет ответ от Дадыкина.

Вчера вечером Абдулов написал письмо Дадыкину насчет кишлачного трофея подполковника Скляренко и некой таинственности, которая буквально висит в воздухе – ее даже пальцами можно помять. «Словом, – подчеркнул Абдулов, – есть, старик, подозрения, и ты должен их развеять».

– Вот вам отпускное удостоверение, проездные документы, и прочая, и прочая… – Скляренко подвинул несколько отцепленных бумажек к краю стола. – Поезжайте! Отдыхайте!

– Погодите, товарищ подполковник, – Абдулов растерялся, и это не ускользнуло от Скляренко. Обузившееся темное лицо ротного сделалось по-лошадиному длинным, на скулах окошками вспыхнули светлые пятна, – как же мне быть? Я ведь только что роту принял!

– Это не ваша забота, лейтенант, моя. Сдайте оружие под расписку и с Богом!

– Но, товарищ подполковник…

– Когда вернетесь, я вам преподнесу занимательную историю про кишлачный трофей и то, куда он делся. Преподнесу вместе с актами. Не то у вас – лицо Фомы Неверующего.

– Но… – сопротивление Абдулова слабело: соблазн уехать в отпуск был сильнее соблазна вернуться в роту.

– Во-первых, то, что вы долго не были в отпуске, – промах наших кадровиков. И политорганов. Политорганы должны следить за состоянием человека, вмешиваться, если командование не право, зажимает отпуск, придавливает человека, держит у ноги или плющит ногтем, во-вторых отпуск вам положен? Положен… А ротой за вас покомандует пока зам. Поезжайте! – Подполковник выложил обе руки на стол и знакомо прихлопнул ладонями по крышке – удар получился спаренным, дуплетом, будто на охоте, когда мелким бекасинником бьют перепелов.

В общем, вышел Абдулов из штаба отпускником.

– Ротный! Где тебя черти носят! – услышал он крик, вскинулся, приходя в себя, увидел техника с «Ми-восьмого», на котором прилетел в Кабул. – Мы уже загрузились! Уходим!

Абдулов молча показал ему отпускное удостоверение. Техник удивленно присвистнул:

– Вместо войны на сочинский пляж? Или в Пицунду?

Не говоря ни слова – просто не хотелось говорить, не было в этом потребности, хотелось помолчать, запомнить лица. Абдулов кивнул.

– Ну ты даешь! – восхитился техник. – Счастливчик!

– Все равно я в роту! – воскликнул Абдулов.

Вприпрыжку они помчались на аэродром. Один из вертолетов уже запускал двигатель – гибкие длинные лопасти медленно крутились, поднимая с земли едкую пыль.

Хорошо, что вертолеты дождались, не ушли, хорошо, что лейтенант-технарь оказался обязательным, кинулся искать Абдулова, обежал штаб и в конце концов нашел, хорошо, что он объяснится в роте, не то ведь может предстать обычным уклонистом, дезертиром-счастливчиком. И как бы он потом смотрел в глаза усталому майору – командиру батальона? В Абдулове родилось ощущение удовлетворенности, чего-то признательного, доброго – он сейчас любил людей. Всех людей без исключения. Если вчера он был готов сдернуть с плеча автомат и наставить на подполковника, то сегодня любил его, любил рыжую дымную землю, которая в круглом глазе иллюминатора казалась далекой и чужой, но какая она чужая, если полита его кровью, его потом, кровью и потом его ребят? Любил борттехника – веснушчатого, курносого, из-за жары остриженного наголо, любил Дадыкина и комбата, любил всех, кто сделал ему добро.

В роте Абдулову обязательно надо было побывать. Надо было взять кое-какие вещи, приготовленные к отпуску, подарки, деньги и чеки, из-за которых офицеров прозвали чекистами, попрощаться с ребятами и главное – объясниться с майором.

Майор недолго держал в руках его отпускные документы, красное лицо его сделалось еще более красным, майор качнулся на ногах, переваливаясь с пяток на носки, и сказал устало:

– Мне очень хочется порвать эти бумажки.

Абдулов твердо глянул на комбата и спокойно – ничто в нем не дрогнуло – произнес:

– Порвите!

– Не могу, Абдулов, – майор вздохнул, – не могу тебя лишить этого, – он тряхнул бумажками, зажатыми в руке. – И отпускать… – майор покрутил головой, закрыл глаза, словно не хотел видеть старшего лейтенанта. Наконец прощающе вздохнул: – Ладно, поезжай! Но возвращайся скорее!

– Есть! – повеселел Абдулов, лихо, со вкусом, как-то по-гусарски козырнул. Давно он так не козырял, еще со времен училища, подхватил пропыленный продавленный чемоданишко и исчез…

Опять зарядил афганец – горячий мутный ветер, в котором бывает нечем дышать, мучнистая вредная пыль проникает в самые легкие, кашей оседает в глотке, забивает ноздри и глаза – у людей ручьем текут слезы, краснеют, будто у астматиков лица и вообще все люди превращаются в астматиков – задыхаются, хрипят, наливаются кровью, душманы делаются ненормальными, мир превращается в антимир. Одно хорошо – афганец никогда не дует долго. При Скляренко, во всяком случае, не было затяжных песчаных бурь, песчаная пурга очень быстро сдыхает, ветер прячется в камни, в земную глубь, разбойно просвистев в изогнутых коленьях кяризов, исчезает, пыль еще некоторое время столбом крутится в воздухе и тоже оседает, становится видным солнце.

– Афганец, афганец – ветер-оборванец, – задумчиво пропел Скляренко, взял листок и написал на нем фамилию Абдулова. – Афганец, афганец – ветер-зассанец… Афганец, афганец – ветер-обжиманец. Обжиманец, капитанец. Что еще на «ец»? На «ец», как на «це». Вам, говорит, нужно потреблять витамин «це»: сальце, мясце, яйце – це! – он немного подумал, под фамилией Абдулова подвел черту, сверху карандашом меленько написал «Москва», поставил запятую, написал «Сочи». Немного подумав, добавил: «Военный санаторий».

Перед ним лежал конверт. Это было письмо Абдулова своему бывшему командиру. Подполковник извлек из конверта лист бумаги, выдранный из школьной тетради, прочитал. То, что касалось его, прочитал дважды. Хмыкнул:

– Вот тебе и витамин «це». Все понятно – и кто есть кто, и что есть что. Спасибо, друг!

Около фамилии Абдулова, сбоку, он нарисовал крест – слабенький, кривой, – Скляренко едва нажимал на шарик авторучки, потому крест и вышел таким – Абдулова надо убирать: горбатого исправит только могила, отпуск его не исправит. Рядом с первым крестом подполковник нарисовал еще один крест, что означало: убирать надо было спешно, аллюром.

Всю ночь и все утро у Скляренко не проходило ощущение опасности. Такое ощущение возникает у крупного сильного зверя – например, у волка, когда его обкладывают флажками. Волк, еще не зная, что будет, сердцем своим ощущает страшную силу картечи, которая станет на куски рвать его тело. Недаром вчера перед Скляренко зажегся красный огонек предупреждения.

Он сложил письмо Абдулова, сунул в конверт. Капитан Дадыкин никогда не прочитает этого послания, оно до него не дойдет. Но настырный Абдулов ведь может сочинить еще одно послание, а потом еще – раз мысль о пропавшем трофее запала ему в голову, будет сидеть до тех пор, пока не произведут хирургическую операцию. Обычным скальпелем – даже тупым – можно удалить любую опухоль.

– Небось в школе был прилежным пионером, в училище – прилежным комсомольцем, – подполковник поморщился и рядом с двумя крестами нарисовал третий. – Пусть теперь у тебя, товарищ прилежный ученик, по глазам мухи бегают!

Откинулся назад, вгляделся в мутное, забитое пылью окно. Стало трудно дышать, Скляренко попытался разобраться, откуда исходит ощущение опасности, где источник? Здесь, в Кабуле, в штабе дивизии? Или на Большой земле? Послушал себя – не дрогнет ли что в нем, не подаст ли сигнал? – нет, внутри было глухо, ничто не отозвалось, чутье подсказывало другое: что-то случилось все-таки на Большой земле.

Больше всего сейчас не хотелось, чтобы появился человек и после пароля произнес слово, неожиданно сделавшееся для Скляренко ненавистным: «Кашкалдак». Или без всяких паролей по полевой почте придет письмо, состоящее всего из одного слова: «Кашкалдак».

Но нет, никто не появлялся у Скляренко, писем пришло два, оба от жены, а жена слова «кашкалдак» не знала. И что за птица лысуха, тоже не знала.

Из Москвы прибыли милицейские документы – копия протокола, медицинское заключение, акт, сопроводительное письмо… Около Москвы, на одиннадцатом километре, найден мертвым рядовой Загнойко. Вскрытие показало, что убит он был в пьяном состоянии. Вероятно, затеялась драка, затеялась, как обычно: слово за слово, еще слово за слово, и очень скоро дело дошло до кулаков, солдатских пряжек и кастетов. Люди, убившие солдата, скрылись. Объявлен розыск.

– Хорошо, что объявлен, – Скляренко усмехнулся, – может, чего и найдут.

«Значит, Загнойко надо было убирать, значит другого выхода не было, просто не существовало. Чему бывать, того не миновать».

И все равно состояние обреченности, тоски, загнанности не проходило: Скляренко очень внятно чувствовал опасность.

Абдулов прилетел в Москву, в тот же день сумел взять билет на рейс до Тюмени, где он жил, и очень скоро появился у себя дома – для своих он словно бы с неба свалился; впрочем, так оно и было, Абдулов действительно свалился с неба, сгреб в охапку жену – маленькую синеглазую Фатиму и шестилетнюю дочку, тоже Фатиму, приподнял над полом:

– Собирайтесь! Немедленно собирайтесь! Летим в Сочи!

– Куда-а?

– В Сочи! На целый месяц. Мне дали отпуск.

Им подфартило – ночью шел прямой самолет в Сочи, без всяких кривых залетов в другие города, без зигзагов и промежуточных посадок, в кассе авиационного поселка Рощино дежурила знакомая женщина – татарка из Казани, она без проволочек оформила Абдуловым два взрослых билета – на маленькую Фатиму никаких билетов не требовалось: еще не доросла.

Утром они были в Сочи.

«Неужели существует такая жизнь? Солнце, нарядные люди, фрукты, которые можно есть даже немытыми, пальмы, кипарисы и необстрелянные автобусы?» – изумился Абдулов, Фатима улыбнулась ему сквозь слезы – не сдержалась, всхлипнула, душная боль возникла в ней – подкралась, подползла незаметно: она с ужасом подумала, что муж должен будет вернуться в то, что стало его жизнью, его сутью в последний год, и никаких уловок, никакого спасения от этого нет – даже если душа его останется здесь, сам он будет в Афганистане.

Согнулась, давя в себе слезы, сделалась совсем маленькой, и Абдулов сам чуть не расплакался, хотя не был слезлив.

– Ладно, Фатя, – сказал он, обнял жену. – Все перемелется – мука будет. Я не верю в смерть!

Может быть, напрасно он это говорил – слова обладают вещей силой, кто-то слышит все наши речи, помечает у себя в блокноте – как Абдулов фамилии в маленькой записной книжке, – суммирует и выносит приговор. Очень часто то, о чем мы говорим, сбывается. Человек, ругающий Бога, Богом же и бывает покаран.

Абдулов любил морскую рыбалку, которая не сравнима ни с речной, ни с озерной, ни тем более с рыбалкой на серебряный крючок, когда люди вытягивают таких бельдюг, что рук не хватает, чтобы показать их размер. Рыбалка на цапаря – дурная рыба бесится, кидаясь на голый крючок, к которому в лучшем случае привязана какая-нибудь цветная нитка и ничего съестного – этот лов азартный и прибыльный: можно завялить на зиму синебокую ставридку, а вялую меланхоличную пикшу – загорелую красавицу с выпученными от перепада глубин глазами бросить на сковородку, из колючки сготовить превосходную уху – всякой морской твари, в общем, найдется достойное место.

А что значит слабосольная – чуть даже с сахарком вяленая ставридка где-нибудь зимой под Гератом или в Бамианских горах – закатанная в литровую банку с прочной крышкой? Она украсит любой стол, вызовет рев восторга, аплодисменты и глухие взрывы, разрывающие грудь! В Афганистане, где рыбу не считают пищей и к воде так просто не подойдешь – вода обязательно бывает заминирована! Что в таких случаях вяленая ставридка для огрубевшей мужской души? Абдулов решил заготовить для друзей немного вяленой рыбы. И если к соленому грузу придерутся на границе, в таможне, он попробует обмануть строгих стражей.

И катранов – гибких черноморских акул можно наловить. Надо полагать, что даже сам тертый-перетертый комбат удивленно откроет пасть, когда увидит выглядывающую из супа остроносую катранью рожу.

Мясо катрана мягкое, бескостное, сочное, с широким хрящом-хордой стоит того, чтобы о нем пели песни, как поют о Саланге и Баграме. Правда, грузины почему-то не едят катранов, брезгуют – наверное, потому что катраны все-таки акулы, а акулы нет-нет, да и лакомятся человечиной, но зато у всякого грузина глаза становятся масляными, когда он видит мягкую, жирную, большую, как ботинок, печень катрана.

А сам лов катрана! Это же захватывающая охота, от которой дрожат поджилки, к сердцу подступает сладкая истома, ведомая всякому добытчику, катран – зверь сильный, гибкий, вооруженный длинным костяным шипом, которым может располосовать всякую плоть так глубоко, что ее надо сшивать хирургическими нитками, Абдулов решил обязательно привезти в Афганистан нескольких катранов.

На третий день в устойчивой пластмассовой лодке, резво помахивая веселками, он вышел в море. Взял с собой два спиннинга, наживку – оттаявшую рыбу, несколько кусков копченой колбасы, кусок соленого бараньего сала – Абдулову давали свиное, но он не взял, отвернулся: как-никак хоть и коммунист он, а мусульманин. И предки его были мусульманами.

Ему сказали, что километрах в полутора от берега есть хорошая катранья яма, где эти зверюги лежат бревнами, штабелем, друг на друге. Главное, поднести наживку к носу, а дальше дергай да дергай не переставая. Абдулов метил как раз в эту яму, не спеша работал укороченными лопатками-веселками, любовался зеленой водой, которую стали что-то часто замусоривать, сбрасывая в море всякие гадости, содержимое уборных и отстойников, думал о том, что тех, кто виновен, надо без всяких яких отдавать под суд, и сроки отстегивать такие, чтобы у других рты открывались от нехорошего удивления – тогда уж вряд ли кто осмелится опорожнить собственный сортир в море.

Он очень скоро поймал двух катранов – гибких, больших, с хищными беспощадными глазами, украшенными треугольными зрачками, возрадовался, взнялся над самим собою, выкинул руки к солнцу, снова закинул спиннинг в море и изумленно замер, когда катушка одного из спиннингов вдруг заработала с вертолетным треском.

Так леску мог тянуть только мясистый грузный луфарь или даже дельфин. Хотя дельфины пакостную мертвую наживку не берут – брезгуют, и луфари, кстати, тоже не берут. Абдулов схватил спиннинг, дернул, подсекая, но подсечки не получилось – катушка, стоявшая на тормозе, продолжала раскручиваться.

Абдулов замер, зачарованно глядя в воду, потом с нечеткой тоской скосил глаза на дымный берег – желанный, близкий, и такой далекий, к нему неожиданно подкатила тошнота, и он угрюмо подумал: «Автомат бы сюда!»

В зеленой глуби мелькнуло что-то темное, длинное, с гибкими лягушачьими лапами, в Абдулове возник страх, тошнить стало сильнее, – он сглотнул слюну и закричал.

Крика его никто не услышал, Абдулов закричал снова, глянул в море, надеясь – а вдруг идет белый прогулочный теплоход, без которого немыслимы сочинские воды – трудолюбивые теплоходики эти царствуют на всех открытках, переходят из изображения в изображение, но море было пусто. Абдулов оборвал крик, катушка, размотавшись до конца, замерла, удилище резким ударом унесло в воду, из жутковатой зелени показалось обычное лицо, скрытое широкой маской, украшенное трубкой, нагубником, еще какой-то пакостью и двумя шлангами, тянущимися к кислородным баллонам… «Ихтиандр! – мелькнуло в голове. – Только почему у Ихтиандра такое злое лицо? У Ихтиандра всегда было доброе лицо!» Он привстал в лодке, словно бы желая помочь неведомому аквалангисту; в следующий миг легкая пластмассовая лодка накренилась, приподнятая сильными руками приплывшего. Абдулов не удержался и полетел в воду.

Аквалангист отпустил лодку, устремился за Абдуловым, тот пробовал увернуться, уйти за лодку, взобраться в нее, отбиться слабенькими, сделанными из полугнилой химии веселками, но аквалангист был сильнее и проворнее Абдулова, подпрыгнул под лодку, перехватил Абдулова, будто большую рыбу, поперек талии, и увлек вниз.

Не ведал Абдулов, что в Москве арестованы двенадцать человек, имевших прямое отношение к кишлачному трофею его роты, в Ташкенте задержаны Васнецов и Каюмов – старшие офицеры, которых он не знал, но они знали его, арестовано еще девять человек, в том числе и бывшие афганцы, работавшие в штабе округа, арестованы люди в Ленинграде и в Алма-Ате, в Ашхабаде и в Кушке.

И Абдулов уже проходил – следственная группа внесла его фамилию в свои списки – свидетелем по кишлачному трофею.

В лодке, прибитой волнами к берегу, старшего лейтенанта не оказалось. На дне лодки, изогнувшись толстыми мученическими петлями, лежали два мертвых катрана, которых Абдулов так и не увез в Афганистан.

В комнату Скляренко вбежал, тяжело дыша, капитан в летной форме, без головного убора.

– Воды у вас не найдется?

– За вами что, капитан, гнались?

– Нет, я с самолета… Стоянка короткая, – капитан глотал слова. Скляренко налил ему мутноватой, пахнущей болотом воды, капитан залпом выпил и стер со лба пот. – У-уф! Стоянка короткая, у меня времени добежать только сюда и обратно. Вам вот, – он запустил руку в нагрудный карман, пошарил там, – велено передать. Черт, карман такой, что в нем можно спрятать целый детский сад: ухнет и не найдешь!

Наконец он отыскал смятый, влажный от пота конверт, выложил на стол перед подполковником, тот брезгливо коснулся пальцами конверта – не любил чужого пота, чужой грязи, вопросительно шевельнул нашлепкой усов:

– Что это?

– Велено передать лично в руки. Лично! – подчеркнул летчик.

– Спасибо, капитан! Еще воды?

– Еще, если можно, – капитан снова стер со лба обильный пот – с него просто лило. – Что-то я стрескал в Ташкенте соленое.

Залпом он опрокинул второй стакан.

– С соленым поаккуратнее, капитан. Нашей воды много пить нельзя. Если только прополоскать рот да смочить глотку. Лучше всего ее выплевывать назад. Знаете, – подполковник поднял брови, – гепатит, туберкулез, холера.

– Ничего, с двух стаканов Бог не выдаст, – выдохнул капитан и взялся за ручку двери, – я побежал!

Оставшись один, Скляренко вскрыл конверт. В конверте оказалась салфетка, обычная бумажная салфетка из офицерской столовой, на которой было выведено одно слово «Кашкалдак». Скляренко втянул в себя воздух – во рту начало печь, будто он, как и капитан, съел что-то соленое или еще хуже – кусок огненного перца, ошпарил небо и язык; губы его мелко-мелко задрожали. Боком, спотыкаясь на половицах, – ровное место было неровным, он добрался до двери, запер ее на ключ. Надо было отсидеться, отдышаться, свыкнуться с тем, что произошло.

Хорошо, если кашкалдак пролетит мимо – птица эта, говорят, подслеповатая, добрая, кроме червей, ничего не признает. Тьфу, да о чем же он думает, куда его уносит?

Ну вот и все. К глотке уже приставлен нож. Только собрался он немного дожить, вздохнуть повольнее, дать отдых семье – с суммой, которой ныне владел Скляренко, можно было две пятилетки лежать на дне и не шевелиться, – как вдруг рядом прогремел выстрел, рванула граната, и уже все – рот и уши забиты землей, а по глазам ползают мухи.

– Аы-ы, – сам по себе выдавился изо рта звук, лицо Скляренко перекосилось, поехало в сторону, зубы выбили чечетку; он подпер челюсть рукой, чтобы не слышать противного костяного стука.

Снова придвинул к себе бумажную салфетку и прочитал, помогая себе задавленным мычаньем: «Каш-кал-дак». В мозгу затеплилась надежда – «кашкалдак» ведь не означает провала. Это приказ затаиться, уйти в тень, – но надежда эта неясная, и Скляренко поймал себя на том, что он не верит в нее.

– Аы-ы, – снова сорвался с губ протяжный тяжелый стон.

Он с ненавистью оглядел неказистые стенки своего пенала, сглотнул теплый соленый комок, собравшийся во рту: «Чертов чулан, пропахший грязными носками и бабкиной мочой!» – скользнул взглядом по салфетке, остановился на своих руках, лежавших на столе.

Будто и не его это были руки – костистые, бледные, хотя руки и лица от сильного солнца у людей здесь черные, со странно искривленными, будто от тяжелой работы пальцами. Скляренко еще раз покривился лицом, положил на руки голову и забылся.

Когда он очнулся, то внутри не было ни дрожи, ни слабости – только спокойствие да злость: спокойствие было замешано на холодной злости – за себя он постарается постоять. Как бы его ни топили, и кто бы ни тыкал лопатой.

Протестующе мотнув головой, Скляренко подумал о том, что человеческая жизнь подчинена циклам – семилетним, десятилетним, разным круглым датам, человек развивается и живет от вехи к вехе, и случается, лет пятнадцать не меняет свою внешность – все такой же живчик, как и раньше, ни морщин новых, ни седин в башке, а потом вдруг разом, словно бы подмятый лавиной, стареет, горбится, тускнеет, и лысина у него образовывается, – говорят, что лысина – лучшее средство от седины; и зубы вышелушиваются, и кости из молодых превращаются в старые, скрипучие. Но если бы только циклы и круглые даты старили человека – больше всего его старит судьба.

Скомкав салфетку с ненавистным словом, Скляренко сунул ее в самодельную глиняную пепельницу и подпалил с одной спички.

– Финита! – угрюмо пробормотал он. Нашел листок, где была написана фамилия Абдулова, а перед ней стояли кресты. Скляренко несколько минут держал его перед собой, видя и не видя то, что было там написано, – сердце подперла тяжесть, дыхание перехватило. Скляренко подержал во рту воздух, не пропуская его в легкие, выдохнул, снова набрал в себя воздух. Бумажка, которую он держал перед собой, прояснела, буквы обозначились четко, ярко, будто были набраны в типографии и отшлепнуты жирной краской.

Достав ручку, Скляренко под фамилией «Абдулов» написал еще одну фамилию: «Дадыкин». Немного подумав, написал «Чита» – город, куда Дадыкин был послан служить, потом добавил еще один город – «Иваново». В городе Иванове находилась его жена, и если Дадыкин еще не выехал в часть, то он мог быть, например, в Иванове. Либо в Новгороде, где жила его мать. Скляренко добавил слово «Новгород».

Держа листок в вытянутой руке, прочитал вслух:

– Дадыкин. Чита. Иваново. Новгород. – Сощурился: – Что еще?

Взял ручку и против фамилии Дадыкина поставил крест. Потом поставил еще один.

Затем вышел в коридор, заглянул в комнатенку, откуда доносились громкие вскрики, смех.

– Драгунцев здесь?

Драгунцев находился здесь, в прокуренной комнатке, заполненной языкастыми смешливыми лейтенантами. Им, как в детском саду, палец покажи – смеяться будут.

– Сережа, зайдите ко мне, – сказал подполковник, и когда Драгунцев вошел в пенал, Скляренко задумчиво оглядел его с головы до ног, прикидывая что-то, молча пощипал черные чаплинские усики.

– Что-нибудь не так, Эдуард Максимович? – обеспокоился Драгунцев, – Одет не по форме… или что?

– Да нет, все в порядке. Вам, Сережа, надлежит собираться в командировку.

– Куда?

– В моем детстве обычно отвечали: «На Кудыкину гору» – спрашивать «куда» было неприлично.

– Извините!

– На Большую землю. Поищете одного человека. Вначале заглянете в Иваново, потом в Новгород и если не найдете ни в Иванове, ни в Новгороде, отправитесь в Читу, – Скляренко медленно пожевал губами, – впрочем, если хотите, можно начать с Читы.

– Когда прикажете лететь, Эдуард Максимович?

– Вчера! Но поскольку мы вчера не успели, а сегодня в Ташкент уже ушли все самолеты, полетите завтра.

Скляренко правильно вычертил маршрут Дадыкина: Чита, Иваново, Новгород. В Чите капитана не оказалось – он еще не успел прибыть к новому месту службы, да и ждали его тут с кислым выражением – у Дадыкина лицо, как пить дать, тоже будет кислым – жилья для него не было, новый дом, который заложили в военном городке, будет готов не раньше чем через два года, жизнь у капитана ожидалась газетная: на газете будет ночевать, газеткой станет накрываться, на газете будет есть, жирный типографский шрифт осядет у него и в желудке…

Из Читы Драгунцев вылетел в Иваново, удивился: старый ситцевый город – испокон веков русский – можно было перепутать с какой-нибудь маленькой кавказской столицей. В городе звучала гордая горская речь, молодые горбоносые люди в модной одежде хлестали коньяк, запивали пивом, закусывали жгучими южными колбасками, обнимали волооких ткачих с соблазнительными тугими икрами и норовили дать в глаз всякому, кто делал им замечание. Опекали юных джигитов решительные небритые дядьки в крупногабаритных драповых кепках, которые шьют только на Кавказе, больше нигде, деньги тратили не считая – отщипывали из пачки наощупь, совали в лицо продавцу и небрежно цедили сквозь зубы:

– Погляди, сколько там? Если получится много – верни!

– Мне бы такую жизнь! – вздохнул Драгунцев, не ощущая, впрочем, в себе никакой зависти ни к молодым огненноглазым оболтусам, ни к их покровителям.

Кавказцы облюбовали три ивановских института – строительный, медицинский и текстильный. Если в Тбилиси поступление в инженерный институт обходилось тысяч в тридцать, то здесь всего в две. Местные деятели науки и высшей школы были, как понял Драгунцев, не очень прожорливы.

Поступив в институт, новоиспеченные студенты начинали портить местных девок – это дело было поставлено у них на широкую ногу, били стекла в общежитии, пили водку, задирались, катались на собственных машинах и время от времени чинили зрение – глаза их часто украшали фонари.

Пока Драгунцев разыскивал капитана, успел узнать и увидеть многое. Но капитана в Иванове не оказалось – он уехал к матери в Новгород – старая прихворнула, слегла, и сын немедленно помчался к ней – ведь мамане и лекарств некому купить, и воды подать в кружке, и молоко вскипятить – все некому.

– Мать у него на первом месте, – сказала, стерев со щеки нечаянную слезку, жена Дадыкина, – я на втором.

До Новгорода пришлось добираться «сменяя колеса» – вначале на поезде, потом на каком-то странном «транспортном средстве», напоминающем дрезину, затем на автобусе, в путешествий Драгунцев изрядно обмялся, зарос, потолстел, поскольку много спал, зарядку не делал, иногда выпивал в ресторане, постарел и поскучнел – милые среднерусские пейзажи сидели у него уже как кость в глотке, временами ему хотелось плюнуть на все и удрать домой, в город Курск, в теплое родительское гнездо, но боязнь того, что дорожный крюк приравняют к дезертирству, удерживала, и Драгунцев, жалея себя, ругая подполковника, у которого служил, армию и власть предержащих, протестующе крутил головой, шмыгал носом, но с выправленного в бумаге дорожного маршрута не сворачивал.

Новгород встретил его тихим солнцем, радостной позолотой церквей, влажной прохладой недалекого озера и приветственными воробьиными криками. В Новгороде не то что в Иванове – шашлыками не пахло.

– Хорошо, – громко умилился лейтенант, – хоть не надо материться по-грузински.

Материться по-грузински он не умел, Драгунцев это бросил ради красного словца, чтобы люди видели в нем широкого человека, знатока народных нравов.

Довольно быстро он нашел старый кирпичный дом с тяжелым портиком и несуразными колоннами – уж на колонны кирпич никак не идет, но купцу, построившему этот дом, хотелось, чтобы колонны у него имелись, а материала, кроме кирпича, никакого не было.

– Недостаток вкуса! – отметил знаток отечественной архитектуры Драгунцев.

Старуха Дадыкина жила в тринадцатой квартире. Купеческие хоромы были когда-то поделены на клетки и каждую клетку наделили статусом квартиры.

– Номер тринадцать, – хмыкнул в кулак Драгунцев.

Дверь открыла иссушенная, легкая, как пух, женщина с мелкими седыми кудряшками на голове, окрашенными в фиолетовый цвет – похоже она развела в воде чернила и вымыла ими голову. Чистый халат был у нее застегнут на все пуговицы, из-под халата выглядывали стоптанные драповые шлепки.

Без слов было понятно, что жизнь у этой женщины прошла в трудной борьбе за нормальный быт, имелось в ее биографии все – и кухонные сражения с соседями, и тайные вылазки с горстью соли к чужой кастрюле, и война половиков – недругам всегда доставляло большое удовольствие вытрясти свой половик на половике противной стороны, – лицо у матери Дадыкина имело сердитое ежиное выражение, а вот глаза были девчоночьими – чистыми, широко раскрытыми, удивленными.

Женщина выжидательно замерла на пороге. Драгунцев вежливо козырнул и попросил капитана Дадыкина.

– Его нет, – хриплым, в трещинах голосом ответила женщина. – Ушел. Куда ушел – не знаю. Может быть, на Ильмень покатил, а может – в городской театр. Он очень любит театр. У нас театр зовут Гайкой, – неожиданно сообщила она.

– Гайкой? – удивился Драгунцев.

– Да. Здание построено в форме гайки, – женщина сделала несколько угловатых движений, показывая, как выглядит театр.

– Что ж, зайду чуть позже, – решительно произнес Драгунцев, – через час. Пойду театр посмотрю.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. Я прилетел из Кабула…

– Из Кабула? – женщина улыбнулась, показав мелкие редкие зубы. – Выходит, вы вместе с моим сыном воевали?

– Выходит, – улыбнулся Драгунцев.

– Мой сын ценит Афганистан, – торжественно произнесла женщина. – Может, вы заглянете в дом? Хотите чаю?

– Нет-нет, спасибо, я зайду позже.

– Вы для сына что-то привезли?

– Пакет!

– Может, оставите?

– Я зайду через час! – Драгунцева начинала злить непонятливость, настырность женщины, ее настойчивость. – Через час! – Драгунцев стукнул пальцем по стеклу «сейки» и удалился.

Через час Дадыкин домой не вернулся. Не вернулся и через два часа.

– Наверное, он на Ильмене, – огорченно сообщила мать. – Он же рыбак, если уйдет на воду, то пока тонуть не будет, его оттуда не вытащить. За уши выдергивать надо.

– Как утопающего, – улыбнулся Драгунцев.

– Ага, – согласилась женщина. – К вечеру обязательно будет. Со свежими щуками. Приходите вечером, мы из щук рыбу фиш сготовим.

– Это что такое? – насторожился Драгунцев.

– Национальное синайское блюдо, – вместо «еврейское» женщина произнесла «синайское», специально подчеркнув это, – она будто бы бравировала редким словом: нас, мол, голыми руками не возьмешь, мы еще такие иностранные словечки знаем, что только ахнете, – а с другой стороны, она будто бы стыдилась слова «еврейское».

«И напрасно, – подумал Драгунцев, – слово как слово».

– Фиш – это фаршированная рыба. Очень вкусная. С чесноком.

Драгунцева вновь начала раздражать эта женщина. От подобного общения он уставал. Она что-то еще пыталась объяснить, но Драгунцев не слушал ее – отмахнулся, будто от тени, сказал, что придет через два часа. Если капитан явится, то пусть подождет его.

Капитан не явился и через два часа. Если бы знать, где найти его на озере, Драгунцев ринулся бы на поиск, но ехать на Ильмень без всякой наводки все равно, что пальцем тыкать в небо. Драгунцев попробовал устроиться в гостиницу, невысокую, очень похожую на хрущевские крупнопанельные хоромы – наверное, при Никите она и была построена, – не получилось: стойку администратора украшала табличка, которую давно было пора отлить в бронзе: «Мест нет».

– Местов нет, – пробормотал Драгунцев, переиначив слово на рабоче-крестьянский лад.

– И не будет, – торжествующе сообщила ему из-за стеклянной перегородки администраторша – дама со злым лицом.

«Похожа на собаку!» – отметил Драгунцев, – он был наблюдательным человеком, Афганистан его научил этому.

– Что же делать? – спросил он.

– Что хотите! – торжествующе произнесла администраторша. Будто плюнула. – Местов, как вы изволили выразиться, нет!

У выхода его окликнула сгорбленная, черная, как ворона, старушка.

– Что, милок, переночевать негде?

– Негде, – признался лейтенант.

– Ну тогда пошли ко мне! – пригласила она. – Койка – три рубля. Плата, как в ентом отеле – заранее. Одна только разница – я квитков не выдаю.

– Оставь, бабуля, адресок, – попросил Драгунцев. – Может, и причалю к твоему берегу.

– А куда ты денешься? – довольно крякнула старушка. – Отель-то все равно под завязку, а если не под завязку, то иностранцев ждеть.

– Давай адрес!

Ночевать Драгунцеву пришлось у бабки – в закутке за занавеской на старой скрипучей койке; в соседнем закутке, также за занавеской, ночевал еще один командированный – крикливый толстый снабженец с метизного завода; на ночь снабженец в одиночку выдул полторы бутылки водки, закусил вяленой рыбешкой собственного производства – обыкновенной сорной мелочью, которая водится во всех водах, и повалился на койку.

Концерт он устроил такой, что Драгунцев смог уснуть только под утро. Встал помятый, с головной болью, а снабженец был чист и свеж, как огурец, от выпитого вчера – ни следа.

Часы показывали семь утра. Драгунцев поспешно оделся, наскоро выпил жидкого, пахнущего пылью и сосновыми щепками чая, сунул старой вороне задаток на будущую ночь и ушел.

Он был раздосадован ситуацией, в которой очутился, злился на неуловимого Дадыкина – капитана с характером, как понимал он, на подполковника, своего шефа, от которого пора бы уйти, потому что поручение пугало Драгунцева, на себя самого – нет бы обрезать поиск, вернуться в Кабул и сказать полковнику, что ничего не вышло, но при мысли о таком завершении сюжета у него в правом виске начинала суматошно подергиваться маленькая жилочка, а перед взором возникала дрожащая прозрачная строчка, будто у старика…

В семь пятнадцать он позвонил в дверь дадыкинской квартиры.

– Нет, еще не приезжал, – сообщила ему женщина с фиолетовой головой. – Всю ночь на рыбалке!

– Простите, вы болеете? – раздраженно, распаляясь внутренней злостью, спросил Драгунцев.

– Ага, болею, – женщина засмеялась, – тяжело. Температура тридцать шесть и шесть, не знаю, какими лекарствами и лечиться!

Драгунцев вначале не понял ничего, ухватив лишь факт, что у этой женщины температура, потом у него словно бы просветлел мозг: «тридцать шесть и шесть», и Драгунцев разозлился: «Ну и шуточки у вас, мадам! Будто у того боцмана!», – но сдержался и очень вежливо произнес:

– Выздоравливайте!

– Постараюсь, – женщина качнула фиолетовой головой и снова засмеялась.

Дадыкин появился лишь к вечеру, усталый, поджарый, кривоногий – «черная кость, рабочая закваска, душа с кулачок, подполковником подмечено все точно», – Драгунцев, сидя на скамеечке неподалеку от купеческих хором, сразу засек капитана – встречал Дадыкина в штабе дивизии. И запомнился Дадыкин маленьким сглаженным лицом, лишенным особых примет, красными оттопыренными ушами, мясистыми, как два полупрожаренных бифштекса – ткни, кровь выбрызнет, и твердым угрюмым взглядом.

«Такой, если что не понравится – за напильник схватится. Всадить по самый корешок ничего не стоит», – подумал неприязненно Драгунцев.

Минут через двадцать Драгунцев поднялся со скамейки, пошел к Дадыкину. Тот на кухне потрошил щук – на столе лежало шесть золотисто-крапчатых поленьев, Дадыкин ловко орудовал ножом, вырезал жабры, вытряхивал кишки, отдельно складывал пузыри – видать, из пузырей этих делал какую-то гастрономическую вкусноту.

– Заходи, лейтенант, – довольно любезно пригласил Дадыкин, – гостем будешь!

Драгунцев прошел на кухню, сел на табурет. Огляделся. Кухня была бедной, узенькой, схожей со служебным чуланчиком Скляренко. На потолке – протеки, как в туалете, с желтизной. Мебель – громоздкая, неуклюжая, тесаная топором. «Ампир сталинских времен, – усмехнулся Драгунцев. – Дворцовая обстановка, доставленная из шалаша. Дешево и сердито».

Пошвыряв щук в таз, капитан лезвием ножа сгреб потроха в мусорное ведро, пузыри сунул в прозрачный пакет и выкрикнул:

– Мать, иди доделывай щук! – перевел взгляд на лейтенанта. – Ну, пошли. Поговорим, коли настаиваешь. Что-то я тебя в Афганистане не видел!

– А я вас видел, – сказал Драгунцев.

– Можешь на «ты», – разрешил Дадыкин, – без церемоний. Где встречались?

– В штабе сто первой дивизии.

– А-а… – насмешливо протянул Дадыкин, – а я думал на войне. В рукопашной с душками. От кого приехал?

– От Скляренко. Знаешь такого?

– Скляренко? Подполковник, кажется… Или уже полковник? – Дадыкин усмехнулся. – Сложный фрукт. Не стал еще полковником?

– Пока нет.

– Станет! – убежденно произнес Дадыкин. – Ну и что просил передать подполковник Скляренко?

– Что-то ты все нукаешь, капитан, – не сдержался Драгунцев, – ну, да ну! Как на конюшне!

– Коли в моем доме – терпи, – не обратив внимания на вспышку, сказал Дадыкин, – ржать по-лошадиному не заставлю. Ну?

– Подполковник передал письмо, – Драгунцев достал конверт, вручил бывшему ротному, тот повертел конверт в руках, недоуменно сморщился. Потом решительно разорвал конверт, вытряхнул из него бумагу – конверт небрежно бросил на пол – вел себя, будто в партизанской землянке, о чистоте не думал: в афганских условиях человек утрачивал многие привычки.

Прочитав письмо, капитан и его бросил на пол.

– Пустая писулька, – сказал он, – невнятное бормотанье, – капитан цепко, остро взглянул на Драгунцева, и Драгунцев мигом почувствовал себя на крючке, это ощущение неприятно задело его, внутри возникла злость, – про партию наркотиков, которую мы взяли в кишлаке. И что же надо автору? – не спуская глаз с Драгунцева, тихо спросил он.

То, что Дадыкин начал говорить тихо, чуть ли не шепотом, взбодрило лейтенанта. «Значит, все понял», – подумал он с облегчением, произнес медленно, взвешивая каждое слово:

– Эдуард Максимович хочет, чтобы вы навсегда забыли эту историю.

– Хочет! – усмехнулся Дадыкин. – Хотит! Они хочут!.. Но хочу ли я?

– Я лишь курьер, передаточная инстанция, – сказал Драгунцев, подумал, что здесь все не так просто. Значит, придется Дадыкину вручать второе письмо.

«Пусть почитает и с плачем вспомнит Афганистан!» Со вторым письмом Скляренко просил обращаться аккуратнее – оно было опасное.

У каждого народа есть свои шаманы, свои знахари, свои маги, свои тайны, и такие, что обычный мозг не может раскрыть, есть свои рецепты, свои снадобья и яды, свои травы и камни. Бывает, что целебная, укрепляющая здоровье трава, посыпанная каменным порошком, делается губительной – человека, откушавшего этой травки, не спасет уже никакая медицина. Или какая-нибудь толченая букашка в соединении с обычным инжиром, либо листья тутовника, сваренные с иглами дикобраза в оливковом масле, запросто вгоняют человека в гроб. Либо кора тополя, засушенная с цветками гульруси и настоянная на спирте от одной полной луны до другой… причем, если зелье будет передержано хотя бы одну ночь, то превратится в обычный крепкий напиток, способный человека только веселить… Все в отдельности, само по себе, как вид, приемлемо всеми едоками и петухами, никаких противопоказаний нет, а вот если использовать колдовской рецепт – картина получится совсем иная.

Второе письмо было с афганским секретом – отравленное. Так хитро отравленное, что человек окочурится, а придраться будет не к чему: яд, которым пропитана бумага, неизвестен медицине.

Отыскать умельца, пропитавшего письмо парами одного безобидного растения, вряд ли кто сумеет. Только Скляренко, но он этого не будет делать.

– Значит, хочет, чтобы я забыл про тот бой и кучу белого дерьма? Значит, хотит! – Лицо Дадыкина приобрело издевательское выражение. – Может, он еще потребует, чтобы я забыл ребят своих, кровь свою, раны свои? – голос Дадыкина надсекся, сделался дырявым, как голос матери. – А вот этого, лейтенант, он не хочет? – Дадыкин сложил пальцы в фигу и показал ее Драгунцеву. – Красивый предмет, а?

«Был бы у меня ствол, продырявил бы я тебя, капитан, за милую душу, – ощущая внутри озноб, подумал Драгунцев. – В Афганистане бы ты со мною так не стал разговаривать».

– Подполковник просил передать еще вот это, – Драгунцев вытащил из сумки второе письмо, протянул капитану.

– Читать прямо сейчас, при тебе? – продырявленно просипел Дадыкин. – Чтобы еще раз показать фигу?

– Как хочешь, – спокойно произнес Драгунцев, – на этот счет не имею никаких распоряжений.

Дадыкин швырнул конверт на пол.

– Не нравится мне все это, лейтенант! Не находишь?

– Не нахожу, – твердо проговорил Драгунцев, – как хочешь, так и поступай. Мне пора. Надо еще в Курске побывать, дома.

– Подождет твой Курск!

– Это как прикажешь понимать?

– А так, что Курск с маманей-папаней подождет.

Драгунцев резко поднялся, лицо его напряглось.

– Шутник ты, капитан! – проговорил он, едва сдерживаясь.

– И не думаю шутить. У меня чувство юмора потеряно еще два года назад, под Гератом.

– Мальчики, чего вы там петушитесь? – прокричала с кухни мать. – Я щуку жарю. Скоро будет готова! Садитесь за стол!

– Прощай, капитан! – проговорил Драгунцев: он был выше, сильнее бывшего ротного, занимался боксом и брал призовые места в соревнованиях – Дадыкина он не боялся, мог свалить его одним ударом, да и что для него Дадыкин? Обычная соляра – пехтура, царица полей, украшенная пропотелыми обмотками, а Драгунцев все-таки десантник.

Но переоценил себя Петя Ростов, как, наверное, и толстовский Петя Ростов, иначе бы он не погиб: не заметил, не захотел заметить Драгунцев покатых, с длинными гибкими мышцами плеч капитана, словно бы специально отшлифованных скульптором, ни сильных кривых ног, умеющих быть стальными, ни опасного огонька, зажегшегося в глазах.

– Я пошел, – сказал Драгунцев, – и если ты сделаешь хоть одно движение, я твою похабную рабоче-крестьянскую рожу натяну на задницу. Понял?

Лучше бы этого Драгунцев не говорил. Капитан вздохнул и освободил босые, настывшие в ильменьской воде ноги от тапочек.

– Никуда ты не уйдешь, пока с тобою не разберется комендатура, – Дадыкин поднялся и сделал шаг к Драгунцеву.

Тот чуть качнулся, занимая гибкую стойку, – наконец-то увидел опасные огоньки в глазах капитана, понял, что без боя не уйти, сжал зубы и резко послал кулак вперед. Он не понял, почему кулак вдруг повис в воздухе, – должен был точно вмазаться в подбородок капитана; Дадыкин легко ушел от удара, чуть развернулся в какой-то особой стойке – наверное, соляра разработала свои методы драки, горлово, почти нутром хакнул, будто паровоз, решивший тронуться с места на скользких рельсах, по-птичьи изогнулся и в воздухе мелькнула его крепкая розовая пятка.

Драгунцева словно бы оглушило молнией – он не осознал, откуда молния свалилась, и вообще, почему всевышний ополчился против него, ахнул и снопом повалился на пол.

Перед глазами его вольно разлилось колышущееся поле: травы, травы, разноликие, ласковые; яркие головки цветов, злаки, кузнечики с назойливым стрекотом и жара, упругая июньская жара, наполненная духом меда и отцветших яблонь… Не знал боксер Драгунцев, что капитан занимался каратэ, – сделал он красавца гостя простой «вертушкой», без особых усилий – если бы он пяткой ударил с силой, то вынес бы боксеру мозги.

Пока Драгунцев лежал на полу, капитан оделся, причесался, на встревоженные вскрики матери он никак не отзывался, не ее это было дело, потом нагнулся и потрепал лейтенанта за плечо:

– Ну, вставай, пошли в комендатуру!

Скляренко чувствовал, что обложен – куда ни глянь, куда ни ткнись – везде глухо, ни одной щелочки, всюду флажки, флажки, флажки, трепещут на ветру, хлопают, пугают – подполковник даже неурочной ночной стрельбы стал бояться меньше, чем этих флажков, которых не видел, но ощущал.

Сердце наполнилось тяжестью, потемнело – не видя собственного сердца, не зная, как оно выглядит, потому что всякого рода сведения по части медицины и анатомии, которые пытались втиснуть в Скляренко в годы учебы, вызывали у него изжогу и нехорошую отрыжку, сердце для него было и осталось некой пузатой кочерыжкой с обрезанными на манер щупальцев коротенькими отростками, – подполковник кожей чувствовал, что сердце его обрело черный цвет, словно намазанное сапожным кремом, более того – оно стало побаливать, чего раньше не было.

Боль эта была далекой, глухой, сосущей – такая боль ни с чем не сравнима: ни с оглушающей, схожей с ударом зубной резью, ни с затяжным желудочным нытьем, ни с ошпаривающим, словно кипяток касанием пули о кожу – от этой боли разлаживался организм, ревматично скрипели кости, из порванных тканей сочилась кровь, мокрые места загнивали, от них плохо пахло, внутри стоял стон, в желудке, в печени, в сердце, в ключицах, в спинном мозгу собирались слезы, отстаивались, нехорошо отзывались на всякое движение – Скляренко ощущал, что он сдает не по дням, а по часам.

Из головы вдруг посыпался, ручьем потек седой волос – волосы падали, словно дождь, когда он просыпался утром, то на подушке находил неряшливые, с сальным налетом белые пучки; волосы густо лежали на наволочке, и Скляренко глухо стонал, хватался рукою за сердце, обреченно мычал, ощущая внутри могильный холод и все те же слезы.

В штабе он просил, чтобы ему дали какое-нибудь дело, пусть даже опасное, – он хотел забыться в работе, но никаких поручений ему не давали – нету, мол, работы! Это в армии-то нету работы? Скляренко, сдерживая внутреннюю дрожь, уходил, запирался у себя в пенале и часами неподвижно сидел за столом.

«Вот и аукнулся хороший заработок, вот и откликнулось эхо! – думал он, сдерживая плач, скопившийся внутри и подперший снизу глотку, мешавший дышать. – Что делать, что делать?»

Правда говорят, что с большими деньгами приходит беда, и не все, далеко не все могут эту беду отшелушить, отсеять от денег, – попадаются на собственный же крючок, страдают, воют от страха и боли, пытаются что-то сделать, выпрыгнуть из лодки, но ничего сделать не могут – прочными веревками привязаны к сидению, руки закручены назад и тоже обмотаны веревками, а на шею накинут поводок с петлей.

Так с лодкой иной бедолага и уходит на дно.

«Будь проклят тот день, когда у меня появился Васнецов, будь проклята рота, взявшая трофей в кишлаке, будь проклят этот кривоватый старлей… Как его фамилия? Тьфу! Будь проклято все! Даже день, когда я родился!»

– Да, даже это! – квело, едва слышно прошептал он, болезненно поморщился и вдруг вспомнил, что завтра у него день рождения. – Час от часу не легче! – он помотал головой, словно бы сгоняя с себя наваждение.

Обычно дни рождения он старался отмечать в Афганистане тоже, дважды он собирал по нескольку человек, выставлял бутылки четыре кишмишовки, с рынка привозил шашлыки, среди них обязательно кальпуру – шашлык из бараньих яиц, он теперь на всю жизнь запомнил, что этот шашлык называется кальпурой, – чем вызывал одобрительный мужской гогот.

Один говорил, что после кальпуры требуется срочная командировка на Большую землю по бюллетеню – терпеть, мол, больше нету мочи, внутри скапливаются пары, другой жаловался, что после кальпуры страдает сильным насморком и вообще простужается, выходя, как минимум, на две недели из строя, потому что по помещению гуляют сквозняки, а он просыпается с голыми ногами: как ни укрывается, одеяло обязательно плавает вверху, словно бы повешенное на кол, оголяет ноги, третий еще что-нибудь придумывал… Хохот стоял такой, что душманы принимали его за усиленную артиллерийскую подготовку.

«С годами этот праздник уже не хочется отмечать, – горько подумал Скляренко, – отмечают только печальные круглые вехи. Праздник превращается в антипраздник».

– День рождения, – пробормотал он вслух, бесцельно выдвинул ящик стола, увидел лежащий в нем пистолет – новенький, еще не пристрелянный «макаров», с синеватым воронением и укороченной коричневой рукояткой – очень удобной, он уже проверил, пальцы сами прикипают к пластмассе – не оторвать.

Рядом с пистолетом лежала картонная коробочка – патроны.

Раньше Скляренко никогда не держал оружие в столе, а сейчас держит, иногда даже вообще не запирает в сейф – ему словно бы чутье подсказывало – оружие должно быть под рукой. И если можно – на взводе. Он издал задавленный звук – «на взводе»! Разве думал он когда-нибудь, что докатится до такого?

Новая мысль тревожными молоточками заколотилась в голове: что-то пропал Драгунцев! Ни ответа, ни привета. Он отогнал эту мысль: у преданного Пети Ростова не должно быть сбоев. Все-таки дуга, заданная ему, слишком велика – от Читы до Иванова. Явно кривоногий капитан прочитал уже оба письма и вполне возможно – теперь кашляет, не догадываясь, отчего же кашель напал на него.

А Петя Ростов, как всякий любящий сын, завернул к предкам в свой соловьиный Курск. Скоро будет назад. Петя Ростов – не из тех, кто заваливается на киселе и мякину принимает за хлеб – Скляренко Петю проверил…

Может быть, тревога, одолевающая его – ложная, а тоска – пустая, фальшивая? Может, пронесет? Ведь не так много людей, завязанных на белом порошке, знает его. Васнецов, Каюмов.

Ни Васнецов, ни Каюмов его фамилию на допросе не произнесут, а раз не произнесут, то его просто никто не отыщет – он зароется в землю, затихнет, как дождевой червяк – попробуй, найди, выкопай его!

Улыбка, возникшая на лице Скляренко, была бледной.

– Ко дню рождения нужен подарок, – произнес он, – как минимум, – Скляренко усмехнулся, – для начала. Вот я его сам себе и сделаю. Для начала всех начал. А потом уже станем танцевать дальше. Если, конечно, ботинки жать не будут.

Он сунул пистолет за ремень сзади, под куртку, стволом в раздвоину мягкого места, в один карман положил запасную обойму, в другой – вторую, карманы должны быть уравновешены, – и вышел на улицу. Хотел было завернуть домой и взять автомат, но передумал – автомат нужен вечером, в темноте, когда начинается стрельба, а сейчас хватит и пистолета. Скляренко поехал в центр, на Чикен-стрит – Куриную улицу, где на задворках богатых лавок свил себе гнездо алхимик Ибрагим. Тот самый, который пропитал письмо к криволапому ротному парами неприметной серенькой травки.

Ибрагима надо было пощупать – не приходили ли к нему люди из хада? Если подполковника будут обкладывать здесь, в Кабуле, то в первую очередь проверят его связи, в том числе и афганские. И афганцами будут заниматься, естественно, афганцы – люди из хада – местной безопасности. На Ибрагима они выйдут обязательно. Ибрагима, как свидетеля, следовало убрать. Но пока рано. Рано! А вот прощупать его надо сейчас. И это несложно. Тем более, что Ибрагим знает русский. Еще в детстве его обучили языку белые эмигранты. Это первое. Второе – надо купить яду. Для личных нужд.

Подумав о том, что яд понадобится для него самого, Скляренко вздрогнул – он не верил в свою смерть, как не верит любой живущий человек – всегда кажется, что она в недосягаемом будущем, далеко-далеко, не видна, и вряд ли человек когда увидит ее, – а на самом деле смерть всегда рядом, вот она, дышит холодом и презрительно щурит пустые глаза.

И тем не менее яд нужен. С ядом он будет чувствовать себя спокойнее. «Буду волен, как птица – никто мне не указ, никто не посмеет измываться. А главное – внутреннее спокойствие гарантировано!» Никакого страха по-над сердцем, никакого холода, лишь презрение к двуногим букашкам. Единственное чувство – презрение. Больше ничего.

Он вошел в дукан, в котором торговали мохнатыми мягкими шкурами лам, шерстью, узкими колючими свитерами с красивым национальным орнаментом, отстранил в сторону старика, правый глаз которого обезображивало желтое спелое бельмо, прошел по темному коридорчику насквозь и очутился во дворе.

«Хорошее место для ловушки, – невольно отметил Скляренко, – запросто может попасть кто-нибудь из наших. Наших, – он поморщился, – кому наши, а кому и не очень: одним нашим – шоколадное мороженое, а другим дерьмо на палочке! Ловушечка что надо! В дукане ротозейного покупателя можно оглушить, накинуть мешок – и во двор. А со двора транспортируй куда угодно. Хоть в Пакистан. Пакистан… – Скляренко задумался. Как же он не взял в расчет этот вариант? – Пакистан!»

Если Ибрагим на месте, то нужно будет обговорить и Пакистан.

Ибрагима на месте не оказалось – Скляренко толкнул хлипкую дверцу его фанерной хижины, она была заперта, подполковник стукнул костяшками пальцев – безуспешно. На стук из соседней хибары вышел рослый мрачный парень с квадратным лицом.

– Где Ибрагим? – спросил Скляренко.

Парень русского не знал, но имя старца разобрал и ткнул рукою в небо – там! Прищурился, с интересом глядя на шурави – что-то прикидывал про себя. Скляренко ощутил холод – стылая колючая змейка поползла у него по хребту снизу вверх, поднимаясь от пистолета к лопаткам, и дальше – к выступающей костяшке седьмого или десятого – какой он там по счету? – позвонка.

«Душман, – подумал он, сжал зубы, – этот точно знает дорогу в Пакистан! Знать-то знает, но говорить не будет. Ишь, как ощупывает, – проверяет, есть ли у меня оружие? Есть, голуба, есть! Я не осел, чтобы в город выходить без ствола, хотя пистолет в Кабуле – защита слабая, пугач».

Рывком приподняв полу куртки, Скляренко выдернул из-за ремня «макаров», перевел флажок предохранителя в положение «товсь».

Рослый парень опустил глаза и поцецекал языком: оружие здесь привыкли уважать. Даже такое короткоствольное, как пистолет Макарова. Скляренко ткнул в его сторону пистолетом и снова спросил:

– Где Ибрагим?

Парень повторил жест, поднял кверху лицо, сделавшееся у него плоским и бледным, поймал глазами солнце – поза была молитвенной.

– Понятно, – сказал Скляренко, – то ли в мечеть пошел, то ли в рай отбыл. А может, в хад забрали.

Услышав слово «хад», парень засмеялся. У Скляренко по спине снова поползла холодная страшноватая змейка – на этот раз обратно, от седьмого позвонка к заднице, к ложбинке, испачканной маслом, натекшим из ствола нового пистолета.

Если Ибрагима забрали хадовцы, то верного Петю Ростова могли запросто забрать в Союзе – высчитать точки, людей, и по выверенным адресам расставить встречающих; Скляренко посмотрел на пистолет, который держал в руке, и, понизив голос, спросил парня:

– Пакистан?

Тяжелое мрачное лицо парня раздвинула улыбка, узенький, стиснутый с висков лобик украсился мелким потом.

– Но Пакистан! – Парень повозил во рту языком, сбивая слюну в комок, украсил землю жирным плевком.

– Жаль, свинья, что ты не знаешь русского языка, – сказал ему Скляренко, потыкал себя свободной рукою в грудь, из другой руки он не выпускал пистолета. – Я – Пакистан. Их, ай – Пакистан! Ван мен – Пакистан. Ай – я! Понял, поросенок?

– Но, – коротко ответил парень и красноречиво скрестил перед собою руки, – ноу!

– Свинья! – сказал ему Скляренко и стиснул зубы. Грохнул ногой в дверцу Ибрагимова жилища.

– Но Ибрагим! – сказал парень и сделал несколько шажков к Скляренко.

Тот засек вороватое движение парня, остановившиеся тусклые глаза, влажный от слюны рот, хищно раскрывшийся, будто парень собирался укусить подполковника и отпить крови – Скляренко был для него лакомой добычей, за которую ни много ни мало, а тысяч четыреста отвалят. Скляренко поднял пистолет, целя парню в лоб:

– Стой, сука.

Парень остановился. Скляренко оглянулся – свободен ли проход в дукан? А вдруг там стоит такой же гиббон и чешет себе пупок, соображая, как бы половчее скрутить шурави? Проход был свободен.

Конечно, это тоже дело – маленькое детское дело в очень незатейливой карточной игре – сдаться парню и уйти с ним в Пакистан: пусть этот орангутанг получит свои калдары, Скляренко расскажет все, что знает, и ему предоставят свободу, отпустят – он уйдет в Штаты, во Францию: куда будет удобнее уйти, туда и уйдет. Но где гарантия, что его не будут мучать, не отстригут ему уши для предъявления душманскому кассиру?

Раньше у шурави отрубали руки и предъявляли их в кассу – по рукам душки и получали свой гонорар, но руки быстро портились, гнили, воняли, и вражья бухгалтерия перевела счет на уши. Уши можно засушить, как бабочек.

– Сука! – прохрипел Скляренко, повел пистолетом вверх, требуя, чтобы орангутанг поднял руки.

Вместо этого орангутанг показал чистые крупные зубы – это был полуоскал-полуулыбка и Скляренко понял, что орангутанг вообще может сожрать его, глотку сжал немой ужас. Скляренко отступил назад, снова ткнул пистолетом в сторону обезьяны:

– Р-руки, сволочь! – и почти в полубреду отметил, что душман не собирается поднимать руки, он скорее выбьет пистолет у Скляренко, подомнет его, навалится вонючей мускулистой копной – от этого парня пахнет, сильно пахнет мочой, калом, застрявшей между зубами пищей, как вообще здорово пахнет от этого темного недоброго двора, где могут выстрелить либо метнуть нож – тьфу!

У афганцев есть хитрые ножи – чарикарские, которые рубят сталь, с мудрыми изречениями, выжженными на лезвиях, ножи-пистолеты, что лезвие выстреливают, словно пулю, и за пятнадцать метров снимают человека, есть вообще подлые поделки, очень, кстати, простенькие – в медную трубку вставлены пружинка, дно залито свинцом, сбоку вмонтирована кнопочка – вот и все изделие. Пяточка пружины отжимается, запирается кнопкой, сверху вкладывается сапожная иголка.

Если человека надо убрать, то нажим пальца на кнопку решает все проблемы – пружина выбивает иголку наружу с ошеломляющей скоростью – она идет со свистом, человека пробивает насквозь, словно брус сливочного масла.

И крови, главное, нигде нет, и следов удара нет, а человек валяется на земле, хрипит, корчится, и никому не понятно, что произошло – ни выстрела не было, ни взрыва.

Парень сделал еще несколько крохотных шажков, приближаясь к Скляренко – со стороны это было почти незаметно, просто ноги под длинной рубахой вздрогнули, переступили сами по себе – им было тяжело держать плотное мускулистое тело, рот парня оскалился еще сильнее, и подполковнику показалось, что из него сейчас выплеснется звериный рык. Надо было уходить – орангутанг не боялся русского, а русский не мог в него стрелять. Если выстрелит – обрежет себе все концы по афганской части, ни о каком Пакистане тогда уже не будет речи.

Он бы и душманам мог бы здорово пригодиться. Мог бы поделиться тем, что знает, мог бы преподавать у них в лагерях. Тактику, оружейное дело, знакомил бы с советскими документами, с уставами, с картами.

Потыкав себя в грудь, Скляренко понизил голос:

– Пакистан! Я хочу в Пакистан, понятно тебе, обезьяна? Мне надо в Пакистан! Надо!

– Ноу Пакистан, – парень вновь подвинулся к подполковнику; вот-вот, и он уже выкинет перед собою руки, цепко окольцует пальцами шею, и тогда Скляренко придется стрелять, а стрелять ему нельзя. Если выстрелит, то за ним сразу потянется хвост. Скляренко с ненавистью глянул в тупую темную рожу парня – если было бы можно, с удовольствием харкнул бы в нее, а потом бы приложил к плевку ботинок, как печать, внутри у него что-то сыро булькнуло, поднялось, душный клуб ненависти подкатил к горлу и Скляренко задом втиснулся в темный проходной коридорчик дукана, страхуя себе отступление пистолетом.

Напрасно он не взял с собою автомат, к автомату отношение куда более почтительное, чем к пистолету.

Попытка внедриться в чужой лагерь, найти щелку, утечь не удалась – Скляренко ни с чем вернулся в пенальчик. Тяжело дыша, швырнул пистолет в стол, рядом бросил обоймы. Невидяще глянув на коробку с патронами, пошевелил губами, что-то соображая, перенесся из потустороннего пространства в эту темную душную комнату, понял, почему он смотрит на коробку с патронами. Надо будет взять у ребят три-четыре пустых пистолетных магазина и зарядить их; патроны в коробке – это не патроны, а обычные семечки, тыквенная россыпь, подсолнухи, в ствол пистолета патроны по одному не вставишь.

Глянул на часы – хоть и находило на него помутнение, а во времени он не переставал ориентироваться, ему надо было точно знать, где в какую минуту он находится, предугадывать события кожей, душой ощущать беду либо удачу, и готовиться – к удаче, как и к беде, надо одинаково быть готовым, – отсутствовал он два часа.

«Неужели Ибрагима взял хад?» – мелькнуло в голове тревожное – подполковник раз за разом возвращался к Ибрагиму, у него в мозгу никак не укладывалось, что алхимик мог взять да утечь. В тот же Пакистан… Нет, не мог он уйти из Кабула, ноги не те, годы не те, сам Ибрагим не тот… Скляренко вздохнул. Было горько, противно, чувствовал он себя вяло, все у него было вялым – и сердце, и голова, и мышцы, он находился в некой нехорошей одури, в серединной полосе, по одну сторону которой находилась явь, а по другую – бред. Надо зажаться, затаиться, перетерпеть – и все будет в порядке, Он не верил в то, что Васнецов и Каюмов выдадут его – слишком малым винтиком был Скляренко в большой слаженной машине.

А вытаскивать из нее винтик – значит, усугублять свою вину, в тележку с грехами кинуть еще пару грехов – так, гляди, тележка и заскрипит, и завалится.

Минут через двадцать к нему пришел майор – начальник связи.

– Максимыч, тут мы телефонограмму получили, – сказал он и замялся, подбирая, видимо, слова. Подполковника это испугало, он почувствовал, что валится в пустоту.

– Чего-чего? – севшим голосом пробормотал он.

– Да ты не тревожься, – начальник связи улыбнулся, подбадривая подполковника, – особо страшного ничего нет. Просто жена твоя попала на операционный стол. Аппендицит. Ничего страшного, я говорю. Но пока лежит в реанимации – аппендицит она, как я понял, подзапустила, началось воспаление. Перитонит.

– Перитонит, – слабым совсем угасшим эхом повторил Скляренко.

– Да не тревожься ты, Максимыч, – снова попытался подбодрить Скляренко начальник связи, – на тебе лица нет! Ты же военный человек. Держись!

– Военный, – Скляренко взялся руками за виски, диковато глянул на начальника связи. Да-да! – Скляренко словно бы согласился с утверждением, что он – военный. На глазах у него появились мокрые блестки, и майор удивился – надо же, как Скляренко любит свою жену, взглянул на подполковника по-новому, с теплотой – начальник связи был примерным семьянином, он даже в разговорах «про баб-с» не участвовал, поднимался и уходил, если кто-то, разоткровенничавшись, начинал вдруг рассказывать о своих победах.

– Ничего, ничего, Максимыч, – начальник связи неловко погладил подполковника по плечу, – бывает и хуже, много хуже… Ты только подумай о тех людях, которым хуже. Болеют не аппендицитом, а туберкулезом или этим самым, – майор пощелкал пальцами, – от чего печенка превращается в творог… Гепатитом! Или чем-нибудь неприличным… А? Есть еще инфаркты, инсульты, рак!

Подполковник, как показалось начальнику связи, благодарно посмотрел на него, лишь глаза его были по-прежнему мокры, поблескивали печально, горько и майор еще раз погладил Скляренко по плечу.

– Максимыч, ты это… ты не раскисай! Вот тебе текст телефонограммы. Кто-то из твоих домашних добрался до штаба округа, передали оттуда, – начальник связи положил перед подполковником листок, заполненный мелким плотным почерком. – А вообще сходи к комдиву, может, он тебе даст отпуск дней на пять?

– Да я только что был в отпуске, – поморщился подполковник, – отгулял.

– Ничего, – сказал начальник связи, – вдруг еще дадут. К кадровику сходи, его подключи, он мужик добрый.

– Добрый, – согласился Скляренко: с кадровиком у него установились отношения ну просто шоколадные – сплошь улыбки, сплошь братские рукопожатия. Кадровик за годы работы нюх себе отточил – заранее угадывал откуда дует ветер и к подполковнику благоволил.

«А может, болезнь жены – и есть ключ к спасению? – продолжая морщиться и вытирать влажные глаза, подумал подполковник. – Уйти домой, на Большую землю, затаиться, а? – В следующий миг другая мысль блином наложилась на ту, что была. – А не ловушка ли это? Может, меня просто выманивают из норы. В Афганистане меня взять куда сложнее, чем, допустим, в городе Пензе. Тут и в рейд уйти можно, и в щель, подобно пятаку закатиться, и в закордонье прыгнуть – хотя не очень-то прыгнешь без предварительной подготовки, – и оружия здесь столько, что я один могу вооружить целый батальон… А? Не выманивают ли меня?»

Тревога сжала подполковнику сердце.

– Ты иди, – сказал он начальнику связи, – я один побуду.

– Понимаю, – кивнул майор, – все понимаю. Держись, Максимыч!

– Держусь! – кисло улыбнулся Скляренко – он все-таки смог выдавить из себя слабенькую улыбку, черная нашлепка усов жалобно поползла вверх, приподняла губу – обнажились прочные желтоватые зубы.

Начальник связи еще находился в кабинете, а Скляренко уже не думал о нем, он вырубил майора из сознания, и майор отнесся к этому с пониманием.

Оставшись один, Скляренко перевел дух, к нему вернулось спокойствие, хотя он знал – это будет недолго, холод, поселившийся у него внутри, не исчезал; подполковник взял листок с телефонограммой и пошел к начальству. Генерал находился в отпуске, его замещал старый усталый полковник, славящийся тем, что еще никто не сумел вывести его из себя: полковник был ровен, дружелюбен в отношениях со всеми – и с людьми шеренги – старыми, тертыми жизнью офицерами, отмеченными шрамами и наградами, и с сопливыми тараканами – лейтенантами, которых он мог плевком загнать на губу, в штрафбат – куда угодно, словом, он никогда не повышал голоса, не срывался на лай, не злился, не краснел – был показательным полковником, каких любят описывать журналисты.

Прочитав листок с сообщением об операции, полковник скользнул взглядом мимо Скляренко, словно бы того не существовало, и это пренебрежение задело подполковника, он невольно вздрогнул, в нем вновь начали расклеиваться некие связки, державшие его в сборе, – Скляренко физически почувствовал, как внутри у него все рассыпается, сцепил зубы.

– Не могу, – сказал полковник, – никак не могу отпустить.

– Почему? – задал нелепый вопрос подполковник. Действительно, вопроса нелепее не придумаешь – идет война, он только что из отпуска, место его хоть и пустое, но все равно требует, чтобы Скляренко на нем просиживал штаны – на глупое «почему» можно найти две тысячи ответов.

– Что произошло с вашим лейтенантом в Союзе? Вы не в курсе?

– Не в курсе, – через силу пробормотал Скляренко. – С каким моим лейтенантом? – вновь вздрогнул – пробило болью, холод, скопившийся внутри, сделался сильным, даже во рту стало холодно, язык примерз к зубам.

– Вы посылали своего лейтенанта в командировку? Не помню, как его фамилия?

– Да!

– С кем согласовывали?

– С кадровиком.

– В общем, вашего лейтенанта задержали, – полковник продолжал глядеть мимо Скляренко, такой взгляд – мимо, словно вместо человека сплошная дыра – всегда выпотрашивает дочиста, все кишки оказываются наружи. Скляренко тоже почувствовал себя выпотрошенным. К холоду добавилась едкая противная горечь, словно он хлебнул желчи. – За что и про что задержали – не знаю. Пока известен только факт. Так что извините, батенька, отпустить вас не могу-с. За этим надо обращаться… ну к кому?.. К командующему армией, к командующему округом, а я ни к тому, ни к другому не вхож. Еще раз извините. Сочувствую, но… – полковник развел руки в стороны.

Показалось Скляренко – плюнь он сейчас, и плевок его не долетит до земли, замерзнет, ледышкой припаяется к губе, а плюнуть сейчас хотелось на всех и вся, даже на свою жизнь – последний островок земли, к которому он надеялся пристать, оказался затопленным.

Ничего у него не осталось, даже надежды. Вялой шаркающей походкой рано состарившегося человека он добрел до своего чуланчика, тяжело, всем телом опустился на стул, чуть не раздавив его. Все, жизнь подошла к концу – она по существу уже прожита, ничего не осталось. Только вкус желчи во рту, да какой-то грязный запах, который начал исходить от него.

Человек, попавший в беду, всегда источает особый нечистотный запах, испускает волны, еще что-то, подсказывающее всякому другому человеку, даже ненаблюдательному, что он имеет дело с костяком, с мертвецом, которого ни жизнь, ни удача уже не обласкают никогда.

В пенале было жарко, окно залепили распаренные крупные мухи. Дышать стало нечем, а Скляренко чувствовал себя холодно – если бы у него была меховая куртка, он натянул бы ее на себя. Сунул руки под мышки – крест-накрест, поморщился: ну будто бы связал себя – сам, добровольно. Значит, он арестован, арестован… Через час последует распоряжение никуда не выходить из модуля, сидеть в пенале и ждать, а через два часа за ним придет безусый лейтенант из комендантского взвода с двумя автоматчиками, опалит синим огнем беспощадных глаз: «Скляренко? Вы арестованы!»

Он чувствовал, что раскисает, разваливается окончательно – все в нем оказалось гнилым, гниль уже подбирается к мозгу, как только она поселится там – придет конец. Он не ожидал, что все произойдет так скоро.

Какое все-таки хлипкое, ненадежное существо – человек! Скляренко с ненавистью хлопнул себя кулаком по колену, ударил по другому колену, вложив в удар всю силу, и почти ничего не почувствовал – не то чтобы боли, он даже прикосновения не ощутил: у него уже омертвела кожа, начали отмирать нервные окончания, все внутри отключилось, хотя сердце еще продолжало работать.

Как-то давным-давно, в прошлые светлые времена – года полтора или два назад, но это уже находилось за пределами времени, это вообще уже не имело отношения к Скляренко, – за шумным столом один военный рассказал историю генерала, командовавшего в годы войны автомобильными частями. История сама по себе была занимательной, но не она тогда удивила подполковника, удивило другое – как быстро может разрушаться человек.

Жил-был генерал. С золотыми погонами, украшенными позументом и двумя звездами – генерал-лейтенант был, значит. В распоряжении его имелось много машин – «зисы», «газы»-полуторки, разная генераторная техника, уральские трехтонки, клепаные вручную, молотком и кувалдой – там, где не получалось молотком, били кувалдой, они были прочные и давали сто очков форы хваленым немецким грузовикам, – генерал-лейтенанту подчинялись все автомобильные полки и батальоны.

Ну и естественно, было у генерала много просителей – одному директору завода требовалось срезать полгоры и перевезти ее на завод, потому что в горе находился металл, второму было нужно перебросить мебельную фабрику с Урала в Тмутаракань, третий уничтожил море леса и тоже искал способ, как бы под этот лес подкатить колеса, четвертый вообще жульничал, и машины ему требовались для того, чтобы набитые добром чемоданы перекинуть из Германии в Серпухов, пятый затевал еще что-то – этих людей были сотни, и каждый шел к генералу с протянутой рукой.

У одних протянутая рука была пуста – эти люди надеялись на доброе сердце автомобильного командующего, у других в руку было кое-что вложено: золотая безделушка, хрустальная подвеска от люстры, означавшая, что сама люстра уже находится у генерала на даче, подвеска была ключиком, у третьих была зажата буковая паркетина – на дачу, мол, сгодится, очень хороший паркетик, целых сто двадцать квадратов, и так далее.

Поначалу генерал крепился, не брал ничего, помогал, как умел – по мере сил, а потом взял хрустальную подвеску, взял паркетину, взял золотую безделушку, – и пошло, и пошло…

Об этом узнал тогдашний хозяин страны – Сталин. Несмотря на занятость, Сталин интересовался такими делами и вызвал к себе генерала. Долго ходил по кабинету, покуривая трубку – разглядывал главного армейского автомобилиста. Шаг его в мягких кавказских сапожках был бесшумен, легок. Наконец Сталин вытащил трубку изо рта и ткнул ею в генерала:

«Партия ошиблась, дав вам генеральские погоны… – помолчал немного. – Но партия тем и велика, что умеет исправлять свои ошибки. Идите, майор».

Генерал вошел в сталинский кабинет двухзвездным генералом, а вышел майором.

Часа полтора бывший генерал еще сохранял самого себя, держался, а потом начал разваливаться на глазах – обвял, обрюзг, под глазами у него появились мешки, руки затряслись, ноги стали подгибаться, – вскоре он уже не смог ходить, – и на следующий день сильный, уверенный в себе человек, сохранявший форму и достоинство, уже превратился в развалину, в инвалида.

Прожил он недолго[1].

Скляренко тогда не поверил, что человек может так быстро разложиться – посмеялся за столом и предложил выпить за что-то пустяковое, незначительное, далекое от человеческой боли, от печали и горечи, а вот теперь сам на себе познает, что такое распад. Скляренко подумал о том, что относится к себе уже в третьем лице, как к покойнику – будто попрощался с самим собою и похоронил…

Человеческая боль. Он сморщился жалобно: а бывает боль звериная? Чувствует зверь боль или нет? А свою кончину? Волки, обложенные флажками, говорят, чувствуют.

Неожиданно всхлипнув – слабый взрыд прорвался сам по себе, тайком выполз из глотки, – Скляренко привстал на стуле, словно ему под зад попала кнопка, и простой укол – отрезвил его, но это была не боль, не укол, это было только ощущение укола, сжал зубы вместе с всхлипом.

В сжиме что-то треснуло – может быть, сломался зуб, Скляренко не обратил на это внимания – теперь не до сломов, – положил ладони на стол, с силой надавил. Уши прокололо звоном.

Он давил на стол до тех пор, пока не стал задыхаться, – воздух неожиданно исчез, в предплечьях появилось онемение – онемела не кожа, которая уже ничего не чувствовала, онемели кости. Кости тоже стали чужими: распад продолжается, понял он.

«Стоп-стоп! Надо попытаться что-то сделать. Может быть, не все еще потеряно! – он глубоко затянулся воздухом, застонал, стиснул зубы – надо удержаться, зацепиться за что-нибудь, не свалиться за край оврага, затормозить развал, распад, – Скляренко снова надавил руками на стол. В предплечьях, в ключицах, в сердце, которое еще ощущалось, жило, возникла усталость. – Что произошло с Драгунцевым? Напился и попал в комендатуру? Г-господи! В Чите, конечно, комендатура серьезная, там недалеко граница, но в Иванове, в Новгороде – какие там комендатуры? Там военными и не пахнет… А может, он не справился с криволапым капитаном? – Скляренко с сомнением покачал головой: боксер и не справился?»

Тень проскользила у него по лицу. Задрожали губы, нашлепка усов съехала набок, словно, плохо приклеенная, отлепилась от кожи, ноздри расширились. Скляренко почувствовал опасность. Почувствовал внятно, остро, словно она имела свой запах, цвет, вкус.

Подумал о себе с сожалением: «А ведь жизнь только началась, и сам я еще только начался! Жаль! До крика жаль! Кому достанутся мои деньги? – дрожь, возникшая на лице, в теле, прекратилась, холод отступил, и он наконец почувствовал, что в помещении жарко. – Кому же? Жене, естественно! Моей милой, родной, единственной, измотанной переездами, непутевой армейской жизнью, неустроенностью, чужими квартирами с дырявыми крышами жене. Жена слишком рано постарела из-за переездов и бытовых неудобств. И запущенный аппендицит – тоже от этого. Все останется жене».

Что-то заставило его встать и выйти из-за стола – словно бы внутри родилась некая сила, которая командовала подполковником. Он всосал сквозь зубы воздух – эта процедура сделалась привычной, не дай Бог, она войдет в характер, а впрочем, было уже все равно – и боком, боком, словно тот мордастый душман, возникший во дворе Ибрагима, который тоже двигался боком, украдкой, бесшумно и бестелесно, будто тень от паука, – приблизился к окну и увидел, что в конце двора, там, где была разбита широкая, как газон, клумба и на ножках стоял плакат «Слава Советским Вооруженным Силам», появился лейтенант, одетый по всей форме, с белым ремнем – белый ремень – непременная принадлежность щеголеватых милиционеров и офицеров комендантских взводов, охраняющих знамена, сейфы, старших командиров и по совместительству производящих наказания и аресты, – за лейтенантом шли два автоматчика в боевой выкладке – не хватало только бронежилетов и касок, которые сделали бы солдат похожими на детские грибки, – двинулись к модулю, где находился Скляренко.

– Таракан, – с ненавистью проговорил Скляренко о лейтенанте, – чтоб тебя здесь, в Кабуле, душки и пришлепнули! – Он понял: наряд идет за ним.

Закусил губу, почувствовал, что просадил ее зубами до мяса, на подбородок протекла густая, мигом свернувшаяся кровь, поднял глаза, прощаясь с желтым глубоким небом, испещренным странными длинными полосами – то ли очередной афганец – не понять… Да и поздно уже было что-либо понимать.

– Будьте вы все прокляты! – пробормотал Скляренко. – Все до единого!

Он резко перегнулся через стол и, словно бы боясь, что кто-то ему помешает – с одной стороны, а с другой ему могли отказать руки, – резким движением выдернул ящик из стола, взял пистолет, подержал в руке короткое мгновение, ощущая приятную тяжесть.

«Напрасно десантники презрительно зовут пистолеты грузилами, – подумал он отрешенно и спокойно – возникшее спокойствие пока не покидало его, и он был благодарен этому, благодарен Богу, своей несчастной звезде, себе самому, – пистолет тоже хорошее оружие. Особенно для одиночной стрельбы в домашних условиях».

Он снова глянул в окно – лейтенант с автоматчиками был уже совсем недалеко – секунд через тридцать он войдет в модуль.

Тридцать секунд – всего тридцать секунд… Скляренко захотелось их дожить, словно тридцать секунд были Бог весть чем; и все равно тридцать секунд жизни – это жизнь… Жизнь! Все звуки пропали – ни голосов вокруг, ни шума. Скляренко не понял – то ли он просто оглох и очутился в стеклянной банке, сверху закупоренной крышкой, будто пойманная ретивым пионером козявка, вздохнул, заморгал глазами часто-часто и поднес пистолет к виску.

Он выстрелил с открытыми глазами – не захотел закрыть их, напоследок подумав, что пуля вынесет эти глаза вместе с мозгом и черепной костью, – и тогда все, тогда он ничего не будет чувствовать, и ничего не будет видеть – ни потного, с застывшим бутылочным взором таракана-лейтенанта, заранее уже боявшегося того, что произойдет – все-таки он арестовывал подполковника, ни узколобых ребят, старательно шагавших следом за лейтенантом, ни полосатого страшного неба, – но курок, чуть подавшись нажиму указательного пальца, вдруг спружинил и откинул палец назад – под ним оказался металл, который не пустил спусковой крючок.

«Что это?» – возник в голове спасительный вопрос. Скляренко страшно захотелось жить, захотелось сдать себя на руки комендантскому патрулю, который уже загромыхал ботинками по деревянному крыльцу модуля, захотелось отшвырнуть пистолет и тихо поплыть по течению – куда вынесет его, туда и вынесет. Пусть будет то, что ему предназначено судьбой – от судьбы, от сумы, да от тюрьмы русский человек никогда не бегал.

– Нет! – проговорил Скляренко твердо и, боясь самого себя, снова притиснул дуло пистолета к виску, но выстрела опять не последовало – палец во второй раз уперся во что-то твердое.

Скляренко вспотел, засуетился, потом сжал зубы, останавливая себя: причина была простой – в суматохе он забыл перевести флажок предохранителя в боевое положение. Зажав в себе дыхание, он дрожащими пальцами передвинул флажок, со стоном ощутил, что пистолет правая рука уже не может держать: «макаров» стал очень тяжел, подхватил правую руку левой, подтащил к виску, укрепил конец ствола на костяной, хорошо прощупывающейся выемке и медленно, плавно, словно на учебных стрельбах, нажал курок в третий раз.

Выстрел прозвучал в тот момент, когда дверь пенала распахнулась и на пороге возник лейтенант с неподвижным лицом и такими же неподвижными, с беспощадным выражением глазами…

Примечания

1

Эту историю мне рассказал покойный С. С. Наровчатов (авт.).

Content

Валерий Поволяев
Чрезвычайные обстоятельства (сборник)

Чрезвычайные обстоятельства

Сидящий на краю скамейки

Примечания