Вооруженные силы на Юге России

Составление, научная редакция, предисловие и комментарии д.и.н. Сергея Владимировича Волкова

© С. В. Волков, состав, предисловие, комментарии, 2023

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2023

© «Центрполиграф», 2023

Предисловие

Семнадцатый том серии «Белое движение в России» посвящен действиям Вооруженных сил на Юге России в январе — июне 1919 года, то есть со времени их создания до издания «Московской директивы».

Вооруженные силы на Юге России (ВСЮР) были образованы 26 декабря 1918 года в результате соглашения между командующим Добровольческой армией А. И. Деникиным и Донским атаманом П. Н. Красновым об объединении их сил под общим руководством А. И. Деникина. К этому времени Донская армия была оттеснена к Донцу и находилась в очень тяжелом положении.

После разгрома большевиков на Северном Кавказе к концу 1918 года командование Добровольческой армии получило возможность перебросить часть сил в Донецкий бассейн, прикрывая левый фланг Донской армии, и в Крым. Кроме того, часть сил приходилось держать на Туапсинском направлении — против враждебно настроенных грузинских властей. Одним из важных направлений было Крымское. В Крыму 27 декабря 1918 года на основе добровольческих частей (как вступивших туда еще 10 ноября, так и формировавшихся на месте Крымским центром Добровольческой армии) был сформирован Крымско-Азовский корпус. Его части действовали также в районах Таврической и Екатеринославской губерний. 10 января 1919 года на основе Крымско-Азовского корпуса была образована Крымско-Азовская Добровольческая армия.

Таким образом, Добровольческая армия была разделена на две: Крымско-Азовскую и Кавказскую Добровольческую (как стали именоваться войска, остававшиеся на Северном Кавказе и в Донецком бассейне) армии. В начале мая 1919 года Кавказская Добровольческая армия, куда входила наиболее боеспособная часть сил ВСЮР, была, в свою очередь, разделена на Добровольческую и Кавказскую армии. Основой первой из них были так называемые «цветные» части — корниловцы, марковцы, дроздовцы и алексеевцы, а Кавказская армия состояла преимущественно из кубанских частей и частей, сформированных из бывших Южной и Астраханской армий.

В течение нескольких месяцев зимой — весной 1919 года тяжелые бои с переменным успехом развернулись в Донецком бассейне, где наступавшим большевикам противостояли крайне малочисленные, но сильные духом добровольческие полки. Ценой больших потерь им удалось удержать свои позиции до тех пор, пока командование ВСЮР не получило возможность перебросить в Донбасс кубанскую конницу. Весной 1919 года большевикам удалось ворваться в Крым и захватить большую его часть, но части Крымско-Азовской армии закрепились на Ак-Манайских позициях перед Керчью, где смогли дождаться общего перелома в ходе военных действий. 22 мая 1919 года Крымско-Азовская армия была преобразована в 3-й армейский корпус. В это же время войска ВСЮР продолжали окончательное очищение от большевиков Северного Кавказа, успешно продвигаясь на Царицын и Астрахань.

С конца апреля — начала мая 1919 года Вооруженные силы на Юге России перешли в наступление на всех фронтах и быстро добились решительных успехов. К середине июня был полностью очищен от большевиков Крым, а вскоре — и значительная часть Новороссии. Тогда же войска Кавказской армии взяли Царицын. После этого 20 июня А. И. Деникин издал свою знаменитую «Московскую директиву», предписывающую развернуть общее наступление на Москву.

В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах ВСЮР с января по июнь 1919 года. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати. Эти воспоминания (за небольшими исключениями) никогда в России не публиковались.

Содержание тома разбито на 3 раздела. В 1-м разделе (начинающемся воспоминаниями главнокомандующего ВСЮР генерала А. И. Деникина, содержащими общий обзор событий) публикуются воспоминания участников борьбы в составе находившейся на направлении главного удара Добровольческой армии — корниловских, марковских и Дроздовских частей, во 2-м разделе — материалы о боях в Крыму весной 1919 года — действиях Крымско-Азовской армии, в 3-м разделе — материалы о военных действиях на Северном Кавказе.

В большинстве случаев все публикации приводятся полностью (за исключением хорошо известных воспоминаний А. И. Деникина; некоторые сокращения сделаны также за счет невоенной тематики). Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Поскольку во ВСЮР и Русской армии принят был старый стиль, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание — в комментариях.

Раздел 1

А. Деникин{1}

Вооруженные силы на Юге России{2}

Добровольческая армия к началу 1919 года имела в своем составе: 5 дивизий пехоты (из них две в периоде формирования), 4 пластунские бригады, 6 конных дивизий, 2 отдельные конные бригады, армейскую группу артиллерии, запасные, технические части и гарнизоны городов. Численность армии простиралась до 40 тысяч штыков и сабель, при 193 орудиях, 621 пулемете, 8 бронеавтомобилях, 7 бронепоездах и 29 самолетах.

Главная масса войск сведена была в пять корпусов: I{3}, II{4} и III{5} армейские, Крымско-Азовский{6} и I конный{7} (в феврале переименован в I Кубанский; генералы Казанович{8}, Май-Маевский{9}, Ляхов{10}, Боровский{11} и барон Врангель{12}), позднее, в феврале, был сформирован и II Кубанский корпус{13} генерала Улагая{14}. В состав I и II корпусов в феврале вошли переданные Донским атаманом части бывших Астраханской{15} и Южной армий{16}, на которые возлагалось столько надежд немцефильскими кругами и которые были тогда уже, к сожалению, в стадии полного развала.

В начале декабря 1918 года Добровольческая действующая армия располагалась в четырех главных группах (кроме гарнизонов городов, запасных, учебных и формирующихся частей, составлявших в общем еще 13–14 тысяч):

1. Кавказская группа (I, III, I конный, позднее II конный корпуса с приданными частями) силами в 25 000 и 75 орудий располагалась между Манычем и Кавказскими предгорьями у Минеральных Вод. Она имела общей задачей окончательное освобождение Северного Кавказа до Кавказского хребта, овладение западным берегом Каспийского моря и низовьев Волги, что давало возможность войти в связь с англичанами у Энзели и с уральцами у Гурьева и отрезать советскую Россию от бакинской и грозненской нефти.

2. Донецкий отряд (генерала Май-Маевского) силою в 2½ — 3½ тысячи и 13 орудий в районе Юзовки прикрывал Донецкий каменноугольный район и Ростовское направление.

3. Крымский отряд генерала барона Боде (потом Боровского), первоначально только 1½ — 2 тысячи и 5–10 орудий, прикрывал Перекоп и Крым, базы и стоянки Черноморского флота; он должен был служить кадром для формирования на месте Крымского корпуса.

4. Туапсинский отряд генерала Черепова{17} (2-я дивизия{18} с приданными частями) силою в 3000 и 4 орудия имел задачей прикрывать нашу главную базу Новороссийск со стороны Грузии.

Таким образом, всех действующих сил мы имели 32–34 тысячи и около 100 орудий, из которых на главном театре сосредоточено было 76 %.

Против нас противник располагал следующими силами:

1. На Северо-Кавказском театре XI и XII (формирующаяся) советские армии, насчитывавшие до 72 тысяч и около 100 орудий.

2. На Ростовском и Крымском направлениях в течение декабря действовали объединенные шайки «батьки» Махно силою в 5–6 тысяч и в низовьях Днепра 2–3 тысячи передавшегося на сторону Советов петлюровского атамана Григорьева. Кроме того, вся северная Таврия была наводнена неорганизованными, «аполитичными» шайками, занимавшимися грабежом и разбоями. Только с конца декабря, после овладения Харьковом, большевики направили через Лозовую на юго-восток, против Май-Маевского, и на юг, в направлении Александровска, первые регулярные дивизии из группы Кожевникова.

3. На Сочинском направлении стояло, эшелонируясь от Аазаревки до Сухуми, 3–4 тысячи грузинских войск под началом генерала Кониева.

Всего, следовательно, на фронтах Добровольческой армии в соприкосновении с нами советских войск было около 80 тысяч и грузин 3–4 тысячи.

Когда 26 декабря 1918 года состоялось объединение Добровольческой и Донской армий и театр войны расширился новыми обширными территориями, явилась необходимость выделения Добровольческой армии и создания при мне объединяющего штабного органа. Я принял звание «главнокомандующего вооруженными силами на Юге России», прежний армейский штаб стал штабом главнокомандующего, а для Добровольческой армии приступлено было к формированию нового штаба.

Предстоял весьма важный вопрос о назначении командующего Добровольческой армией. Я считал наиболее достойным кандидатом на этот пост по широте военного кругозора и по личной доблести участника Добровольческого движения с первых же шагов его генерала Романовского{19}. Однажды, после очередного доклада, я предложил ему на выбор армию или штаб главнокомандующего. Не скрыл, что его уход будет тяжел для меня: нет подходящего заместителя, придется назначить случайного человека, и я останусь в своей большой работе и в своих переживаниях одиноким. С другой стороны (перед глазами у нас был пример незабвенного Маркова{20}), я не сомневался, что и Романовский, став в строй, выйдет из удушливой атмосферы политики, быстро приобретет признание войск, развернет свои боевые способности и покроет славой себя и армию. Иван Павлович думал день и на другое утро сказал, что останется со мной… Принес в жертву нашей дружбе свое будущее.

Непроницаемым покровом завешены от глаз наших пути Господни. Кто знает, как сложилась бы тогда судьба армии и Романовского… Вынесла ли бы его на гребень волны или похоронила в пучине… Мы знаем только одно: это решение стоило ему впоследствии жизни.

Обсудив вместе с начальником штаба вопрос о командующем, остановились на генерале бароне Врангеле. Он был моложе других корпусных командиров и только недавно вступил в ряды Добровольческой армии, это должно было вызвать обиды. Но в последних славных боях на Урупе, Кубани, под Ставрополем он проявил большую энергию, порыв и искусство маневра. Назначение барона Врангеля состоялось (на его место командиром I конного корпуса был назначен генерал Покровский{21}). Один из достойных корпусных командиров, первопоходник, генерал Казанович благодаря этому ушел в отставку (заменен черноморским военным губернатором генералом Кутеповым{22}), другие поворчали, но подчинились. Начальником штаба армии стал генерал Юзефович{23}.

Ввиду последующего развертывания Крымско-Азовского корпуса в армию, войска, подчиненные генералу Врангелю, получили наименование Кавказской Добровольческой армии. С 27 декабря по 10 января, чтобы дать закончить генералу Врангелю операцию I конного корпуса на путях от Петровского до линии Св. Крест — Минеральные Воды, армией временно командовал генерал Романовский.

1 января 1919 года я отдал приказ № 7: «Четырнадцать месяцев тяжкой борьбы. Четырнадцать месяцев высокого подвига Добровольческой армии. Начав борьбу одиноко тогда, когда рушилась государственность и все кругом, бессильное, безвольное, спряталось и опустило руки, горсть смелых людей бросила вызов разрушителям родной земли. С тех пор льется кровь, гибнут вожди и рядовые Добровольцы, усеяв своими могилами поля Ставрополя, Дона и Кубани.

Но сквозь ужасы войны, сквозь злобу и недоверие ничему не научившихся тайных врагов своих Армия принесла чистой и незапятнанной идею Единой Великодержавной России. Подвиги Армии безмерны. И я, деливший с нею долгие, тяжкие дни и горе и радость, горжусь тем, что стоял во главе ее.

Я не имею возможности теперь непосредственно руководить Добровольческой армией, но до конца дней моих она останется родной и близкой моему сердцу. Сердечно благодарю всех моих дорогих соратников, чьими беспримерными подвигами живет и крепнет надежда на спасение России».

Название «добровольческих» армии сохраняли уже только по традиции. Ибо к правильной мобилизации было приступлено в кубанских казачьих частях с весны, а в регулярных со 2 августа 1918 года. Три последовательных мобилизации этого года подняли на Северном Кавказе десять возрастных классов (призывных возрастов 1910–1920 годов), в Приазовском крае пока два (1917, 1918 и частью 1915, 1916 годов), в Крыму один (1918 года). Ввиду того что революция повсеместно разгромила органы учета, установить точно процент уклонившихся штаб мой не мог. По приблизительным его подсчетам, цифра эта для Северного Кавказа определялась в 20–30 %. Мобилизованные поступали в запасные части, где подвергались краткому обучению, или в силу самоуправства войсковых частей в большом числе непосредственно в их ряды. Число прошедших через армейский приемник в 1918 году определялось в 33 тысячи человек. К концу 1918 года был использован широко другой источник пополнения — пленные красноармейцы, уже многими тысячами начавшие поступать в армию обоими этими путями.

Весь этот новый элемент, вливавшийся в Добровольческие кадры, давал им и силу, и слабость. Увеличивались ряды, но тускнел облик и расслаивались монолитные ряды старого Добровольчества. Лихорадочно быстрый темп событий среди непрекращавшегося пожара общей Гражданской войны если и допускал поверхностное обучение, то исключал возможность воспитания. Масса мобилизованных во время пребывания в тылу, в мирной обстановке запасных батальонов, была совершенно пассивной и послушной. За вторую половину 1918 года из запасных батальонов дезертировало около 5 %. Но, выйдя на фронт, они попадали в крайне сложную психологически обстановку: сражаясь в рядах добровольцев, они имели против себя своих односельчан, отцов и братьев, взятых также по мобилизации Красной армией; боевое счастье менялось, их села переходили из рук в руки, меняя вместе с властью свое настроение. И дезертирство на фронте значительно увеличивалось. Тем не менее основные Добровольческие части умели переплавить весь разнородный элемент в горниле своих боевых традиций, и, по общему отзыву начальников, мобилизованные солдаты вне своих губерний в большинстве дрались доблестно.

Что касается кубанского казачества, оно несло тяготы значительно большие: выставляло десять возрастных классов в состав действующей армии и во время борьбы на территории Кубани почти поголовно становилось в ряды в качестве гарнизонов станиц и отдельных, партизанского типа, отрядов. Природные конники кубанцы неохотно шли в пластунские батальоны; пехота их была поэтому слаба и малочисленна, но конные дивизии по-прежнему составляли всю массу Добровольческой конницы, оказывая неоценимые услуги армии.

В отношении старых Добровольцев мы были связаны еще формально четырехмесячным «контрактом». Первый период для главной массы кончился в мае, второй в сентябре, третий кончался в декабре. Еще в августе я хотел покончить с этим пережитком первых дней Добровольчества, но начальники дали заключение, что психологически это преждевременно… Мне кажется, что и тогда уже они ошибались. 25 октября я отдал приказ № 64 о призыве в ряды всех офицеров до 40 лет, предоставив тем из них, кто освобождался из армии, или покинуть территорию ее в семидневный срок, или подвергнуться вновь обязательному уже призыву… А через полтора месяца состоялся приказ (7 декабря, № 246) об отмене четырехмесячных сроков службы, которая стала окончательно общеобязательной. К чести нашего Добровольческого офицерства надо сказать, что приказы эти не только не встретили какого-либо протеста, но даже не привлекли к себе в армии внимания, так твердо сложилось убеждение в необходимости и обязательности службы.

Итак, с конца 1918 года институт добровольчества окончательно уходил в область истории, и добровольческие армии Юга становятся народными, поскольку интеллектуальное преобладание казачьего и служилого офицерского элемента не наложило на них внешне классового отпечатка.

С января 1919 года в штабе учрежден был отдел, ведавший формированиями. Войска специальных родов оружия организовывались обыкновенно в тылу и уже готовыми поступали на фронт; так же было и с кубанскими полками, которые комплектовались территориально в своих округах. С формированием пехоты дело обстояло иначе: необыкновенно трудно было поставить материальную часть полков средствами нашего немощного армейского интендантства, и штаб мирился с формированиями на фронте, где заинтересованные непосредственно в своем усилении начальники находили возможность, с грехом пополам, обуть, одеть, вооружить и снарядить новые части.

Но бои кипели непрерывно, фронт, ввиду большого неравенства сил, всегда нуждался в подкреплениях, резервов в тылу не было, и новые части бросались в бой задолго до своей готовности. Противник не давал нам времени на организацию. У нас не было такой предохранительной завесы, которую для Украины представлял немецкий кордон, для Сибири фронт Народной армии{24}, для Грузии Добровольческая армия. Добровольческие части формировались, вооружались, учились, воспитывались, таяли и вновь пополнялись под огнем, в непрестанных боях. Тем не менее, войсковые части, рожденные и воспитанные на фронте при такой обстановке, иногда за счет ослабления кадровых полков, являлись более боеспособными, чем тыловые формирования.

Другим крупным злом в организации армии было стихийное стремление к формированиям под лозунгом «возрождения исторических частей Российской армии». «Ячейки» старых полков, в особенности в кавалерии, возникали, обособлялись, стремились к отделению, обращая боевую единицу полк в мозаичный коллектив десятков старых полков, ослабляя ряды, единство и силу его. Такие формирования возникали и в тылу, существовали негласно по целым месяцам, добывая частные средства или пользуясь попустительством властей разных рангов, ослабляя фронт и превращая иной раз идейный лозунг «под родные штандарты» в прикрытие шкурничества.

На Севастопольском рейде ко времени прихода союзников находились остатки нашего Черноморского флота, уцелевшие после новороссийской катастрофы (потопление половины флота весною 1918 года). Среди них линейный корабль (дредноут) «Воля» (бывший «Император Александр III»), крейсер «Кагул», более десятка миноносцев, несколько подводных лодок, старые линейные корабли и много мелких судов вспомогательного назначения. Большинство боевых судов требовало капитального ремонта…

От общественности, так дружно отозвавшейся на нужды армии в 1916 году, мы, в этом отношении, помощи видели мало: военно-промышленный комитет, земгор, Красный Крест были разрушены и только начинали проявлять свою деятельность. И общество, и армия постепенно пришли к одинаковому заключению. Нет больше Мининых! И армия дралась в условиях тяжелых и роптала только тогда, когда враг одолевал и приходилось отступать.

Казна наша пустовала по-прежнему, и содержание добровольцев поэтому было положительно нищенским. Установленное еще в феврале 1918 года, оно составляло в месяц для солдат (мобилизованных) 30 рублей, для офицеров от прапорщика до главнокомандующего в пределах от 270 до 1000 рублей (кроме пайка, общего для всех рангов). Для того чтобы представить себе реальную ценность этих цифр, нужно принять во внимание, что прожиточный минимум для рабочего в ноябре 1918 года был определен советом екатеринодарских профессиональных союзов в 660–780 рублей. Дважды потом, в конце 1918-го и в конце 1919 годов, путем крайнего напряжения, шкала основного офицерского содержания подымалась, соответственно, на 450–3000 рублей и 700–5000 рублей, никогда не достигая соответствия с быстро растущей дороговизной жизни. Каждый раз, когда отдавался приказ об увеличении содержания (шкала основного содержания была одинакова в военном ведомстве и во всех правительственных учреждениях), на другой же день рынок отвечал таким повышением цен, которое поглощало все прибавки.

Одинокий офицер и солдат на фронте ели из общего котла и хоть плохо, но были одеты. Все же офицерские семьи и большая нефронтовая часть офицерства штабов и учреждений бедствовали. Рядом приказов устанавливались прибавки на семью и дороговизну, но все это были лишь паллиативы. Единственным радикальным средством помочь семьям и тем поднять моральное состояние их глав на фронте был бы переход на натуральное довольствие. Но то, что могла сделать советская власть большевистскими приемами социализации, продразверстки и повальных реквизиций, было для нас невозможно, тем более в областях автономных.

Только в мае 1919 года удалось провести пенсионное обеспечение чинов военного ведомства и семейств умерших и убитых офицеров и солдат. До этого выдавалось лишь ничтожное единовременное пособие в 1½ тысячи рублей… От союзников, вопреки установившемуся мнению, мы не получили ни копейки.

Богатая Кубань и владевший печатным станком Дон были в несколько лучших условиях. «По политическим соображениям», без сношения с главным командованием, они устанавливали содержание своих военнослужащих всегда по нормам выше наших, вызывая тем неудовольствие в добровольцах (к декабрю 1918 года высшие чины получали содержание в месяц: главнокомандующий 1000 рублей, Кубанский атаман 4000, члены Особого совещания 800 рублей, члены Кубанского правительства 2000 рублей, донцы получали больше кубанцев). Тем более что донцы и кубанцы были у себя дома, связанные с ним тысячью нитей кровно, морально, материально, хозяйственно. Российские же Добровольцы, покидая пределы советской досягаемости, в большинстве становились бездомными и нищими.

* * *

Ряды старых добровольцев редели от постоянных боев, от сыпного тифа, косившего нещадно. Каждый день росли новые могилы у безвестных станций и поселков Кавказа; каждый день под звуки похоронного марша на екатеринодарском кладбище опускали в могилу по нескольку гробов с телами павших воинов… Пал в бою командир 1-го артдивизиона, полковник Миончинский{25}, известный всей армии своими искусством и доблестью… Умер от тифа начальник 1-й дивизии{26} генерал Станкевич{27}, выдержавший во главе сборного отряда всю тяжесть борьбы на степном Манычском фронте, и много, много других.

В начале января мы похоронили умершего от заражения крови, вследствие раны, полученной под Ставрополем, генерала Дроздовского{28}. Одного из основоположников армии, человека высокого патриотизма и твердого духом. Два месяца длилась борьба между жизнью и смертью. Навещая Дроздовского в лазарете, я видел, как томился он своим вынужденным покоем, как весь он уходил в интересы армии и своей дивизии и рвался к ней. Судьба не сулила ему повести опять в бой свои полки.

Для увековечения памяти почившего его именем назван был созданный им 2-й офицерский полк{29}, впоследствии дивизия, развернутая из этого полка{30}. Приказ, сообщавший армии о смерти генерала Дроздовского, заканчивался словами: «…Высокое бескорыстие, преданность идее, полное презрение к опасности по отношению к себе соединились в нем с сердечной заботой о подчиненных, жизнь которых всегда он ставил выше своей. Мир праху твоему, рыцарь без страха и упрека».

Состав Добровольческих армий становился все более пестрым. Ряд эвакуаций, вызванных петлюровскими и советскими успехами (Украина), и занятие нами новых территорий (Крым, Одесса, Терек) дали приток офицерских пополнений. Многие шли по убеждению, но еще больше по принуждению. Они вливались в коренные Добровольческие части или шли на формирование новых дивизий. Коренные части («цветные войска», как их называли острословы по пестроте красок и форменных отличий) ревниво относились к своему первородству и несколько пренебрежительно к последующим формированиям. Это было нескромно, но имело основания: редко какие новые части могли соперничать в доблести с ними. Это обстоятельство побудило меня развернуть впоследствии, к лету 1919 года, четыре именных полка (Корниловский{31}, Марковский{32}, Дроздовский, Алексеевский{33} с соответствующими артиллерийскими дивизионами) в трехполковые дивизии.

Вливание в части младшего офицерства других армий и нового призыва и их ассимиляция происходили быстро и безболезненно. Но со старшими чинами было гораздо труднее. Предубеждение против Украинской, Южной армий, озлобление против начальников, в первый период революции проявивших чрезмерный оппортунизм и искательство или только обвиненных в этих грехах по недоразумению, — все это заставляло меня осторожно относиться к назначениям, чтобы не вызвать крупных нарушений дисциплины. Трудно было винить офицерство, что оно не желало подчиниться храбрейшему генералу, который, командуя армией в 1917 году, бросил морально офицерство в тяжелые дни, ушел к буйной солдатчине и искал популярности демагогией… Или генералу, который некогда, не веря в Белое движение, отдал приказ о роспуске Добровольческого отряда, а впоследствии получил по недоразумению в командование тот же, выросший в крупную Добровольческую часть, отряд. Или генералу, безобиднейшему человеку, который имел слабость и несчастье на украинской службе подписать приказ, задевавший достоинство русского офицера. И т. д., и т. д.

Для приема старших чинов на службу была учреждена особая комиссия под председательством генерала Дорошевского{34}, позднее Болотова{35}. Эта комиссия, прозванная в обществе «генеральской чрезвычайной», выясняла curriculum vitae пореволюционного периода старших чинов и определяла возможность или невозможность приема на службу данного лица или необходимость следствия над ним. Процедура эта была обидной для генералитета, бюрократическая волокита озлобляла его, создавая легкую фронду. Но я не мог поступить иначе: ввиду тогдашнего настроения фронтового офицерства, эта очистительная жертва предохраняла от многих нравственных испытаний, некоторых от более серьезных последствий… Вообще же «старые» части весьма неохотно мирились с назначениями начальников со стороны, выдвигая своих молодых всегда высоко доблестных командиров, но часто малоопытных в руководстве боем и в хозяйстве и плохих воспитателей части. Тем не менее жизнь понемногу стирала острые грани, и на всех ступенях служебной иерархии появились лица самого разнообразного служебного прошлого…

Труднее обстоял вопрос с военными, состоявшими ранее на советской службе. К осени 1918 года жестокий период Гражданской войны «на истребление» был уже изжит. Самочинные расстрелы пленных красноармейцев были исключением и преследовались начальниками. Пленные многими тысячами поступали в ряды Добровольческой армии. Борьбу, и притом не всегда успешную, приходилось вести против варварского приема раздевания пленных. Наша пехота вскоре перестала грешить в этом отношении, заинтересованная постановкой пленных в строй. Казаки же долго не могли отрешиться от этого жестокого приема, отталкивающего от нас многих, желавших перейти на нашу сторону. Помню, какое тяжелое впечатление произвело на меня поле под Армавиром в холодный сентябрьский день, после урупских боев, все усеянное белыми фигурами (раздели до белья) пленных, взятых 1-й конной{36} и 1-й Кубанской{37} дивизиями…

В ноябре я отдал приказ, обращенный к офицерству, остававшемуся на службе у большевиков, осуждая их непротивление и заканчивая угрозой: «…Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской армии, суровый и беспощадный». Приказ был широко распространен по советской России нами и еще шире… советской властью, послужив темой для агитации против Добровольческой армии. Он произвел гнетущее впечатление на тех, кто, служа в рядах красных, был душою с нами. Отражая настроение Добровольчества, приказ не считался с тем, что самопожертвование, героизм есть удел лишь отдельных личностей, а не массы. Что мы идем не мстителями, а освободителями… Приказ был только угрозой для понуждения офицеров оставлять ряды Красной армии и не соответствовал фактическому положению вещей: той же Болотовской комиссии было указано мною не вменять в вину службу в войсках советской России, «если данное лицо не имело возможности вступить в противобольшевистские армии или если направляло свою деятельность во вред советской власти» (приказ 16 апреля 1919 года, № 693). Такой же осторожности в обвинении, такой же гуманности и забвения требовали все приказы Добровольческим войскам, распоряжения, беседы с ними.

В отношении генералов, дела которых доходили до главнокомандующего, цифровые данные дают следующую картину: за период с сентября 1918 года по март 1920-го суду было предано около 25 лиц. Суд присудил одного к смертной казни, четырех к аресту на гауптвахте и 10 оправдал. О трех-четырех справки не имею. По моей конфирмации смертной казни, каторжным работам и арестантским отделениям не был подвергнут никто из них. Наказание заменялось арестом на гауптвахте и, в важных случаях, разжалованием в рядовые, причем к декабрю 1919 года все разжалованные были восстановлены в чинах.

Судьба младшего офицерства разрешалась в инстанциях низших; я приведу здесь результат маленькой анкеты, рисующей и психологию, и практику разрешения этого вопроса самими войсками. Не будучи долго поддержаны другими, первые Добровольцы вместе с тяжкими испытаниями, выпавшими на их долю, впитывали в себя презрение и ненависть ко всем тем, кто не шел рука об руку с ними. В Кубанских походах поэтому, как явление постоянное, имели место расстрелы офицеров, служивших ранее в Красной армии… С развитием наступления к центру России изменились условия борьбы: обширность театра, рост наших сил, ослабление сопротивления противника, ослабление его жестокости в отношении Добровольцев, необходимость пополнять редеющие офицерские ряды изменили и отношение: расстрелы становятся редкими и распространяются лишь на офицеров-коммунистов.

Поступление в полки офицеров, ранее служивших в Красной армии, никакими собственными формальностями не сопровождалось. Офицеры, переходившие фронт, большею частью отправлялись в высшие штабы, для дачи показаний. Таких офицеров было не так много. Главное пополнение шло в больших городах. Часть офицеров являлась добровольно и сразу, а часть после объявленного призыва офицеров. Большинство и тех и других имели документы о том, что они в Красной армии не служили. Все они зачислялись в строй, преимущественно в офицерские роты, без всяких разбирательств, кроме тех редких случаев, когда о тех или иных поступали определенные сведения. Часть «запаздывающих» офицеров, главным образом высших чинов, проходили через особо учрежденные следственные комиссии (судные).

Отношение к офицерам, назначенным в офицерские роты, было довольно ровное. Многие из этих офицеров быстро выделялись из массы и назначались даже на командные должности, что в частях Дроздовской дивизии было явлением довольно частым. В Корниловской дивизии{38} пленные направлялись в запасные батальоны, где офицеры отделялись от солдат. Пробыв там несколько месяцев, эти офицеры назначались в строй также в офицерские роты. Иногда ввиду больших потерь процент пленных в строю доходил до 60. Большая часть из них (до 70 %) сражались хорошо. 10 % пользовались первыми же боями, чтобы перейти к большевикам, и 20 % составляли элемент, под разными предлогами уклоняющийся от боев. При формировании 2-го и 3-го Корниловских полков состав их комплектовался, главным образом, из пленных. Во 2-м полку был офицерский батальон в 700 штыков, который по своей доблести выделялся в боях и всегда составлял последний резерв командира полка. В частях Дроздовской дивизии пленные офицеры большею частью также миловались, частично подвергаясь худшей участи — расстрелу. Бывали случаи, что пленные офицеры перебегали обратно на сторону красных.

Что касается отношения к красному молодому офицерству, то есть к командирам из красных курсантов, то они знали, что ожидает их, и боялись попасться в плен, предпочитая ожесточенную борьбу до последнего патрона или самоубийство. Взятых в плен, нередко по просьбе самих же красноармейцев, расстреливали.

Этот больной вопрос возник и в Красной армии и был разрешен как раз в обратном направлении. Для агитации среди белых Бронштейн составил лично и выпустил воззвание: «…Милосердие по отношению к врагу, который повержен и просит пощады. Именем высшей военной власти в Советской республике заявляю: каждый офицер, который в одиночку или во главе своей части добровольно придет к нам, будет освобожден от наказания. Если он делом докажет, что готов честно служить народу на гражданском или военном поприще, он найдет место в наших рядах…»

Для Красной армии приказ Бронштейна звучал уже иначе: «…Под страхом строжайшего наказания запрещаю расстрелы пленных рядовых казаков и неприятельских солдат. Близок час, когда трудовое казачество, расправившись со своими антиреволюционными офицерами, объединится под знаменем советской власти…» (24 ноября 1918 года, № 64).

Мы грозили, но были гуманнее. Они звали, но были жестоки. Советская пропаганда имела успех не одинаковый: во время наших боевых удач никакого; во время перелома боевого счастья ей поддавались казаки и Добровольческие солдаты, но офицерская среда почти вся оставалась совершенно недоступной советскому влиянию.

Добровольческая власть в Одессе

Ближайшие две-три недели после занятия Одессы налаживалась еще только связь ее с Екатеринодаром, и генерал Гришин-Алмазов{39} правил почти независимо от Особого совещания, находясь под влиянием Шульгина{40}. Для гражданского управления он создал «правительственный аппарат» во главе с Пильцем{41} (он же управляющий внутренними делами), в составе восьми отделов, в том числе юстиции, путей сообщения (одна железнодорожная станция), финансов и т. д. Под предлогом затруднительности сношений с Екатеринодаром, что было отчасти справедливо, одесская власть стремилась упрочить maximum своей самостоятельности, в то время как Екатеринодар проводил идею ведомственного подчинения органам Особого совещания. На этой почве начались недоразумения. Несогласованность планов продовольственного, топливного, товарообмена, морских перевозок и т. д. особенно тяжело отражалась на положении осажденного города, жившего исключительно подвозом. В этом деле в равной мере были виноваты одесский сепаратизм, екатеринодарский централизм и личные эгоистические устремления многих торговопромышленников, пароходовладельцев и стоявшего за ними финансового мира. Но больше всего, конечно, блокада петлюровцами города.

Окончилось все неожиданно и трагично. 20 марта генерал д’Анзельм, вызвав Шварца, объявил ему, что «им получен приказ Антанты об эвакуации Одессы совместно со всеми союзными войсками». На подготовку эвакуации дано было 48 часов. Неофициально из французского штаба распространилась по городу версия о связи этого распоряжения с падением якобы кабинета Клемансо и приходом к власти социалистов…

Известие об эвакуации произвело в городе неописуемую панику. Если вообще положение на фронте, где против четырех сильных дивизий наступало не свыше 6–8 тысяч (в Одессу вступило не более 2 тысяч большевиков) ничтожных в боевом и моральном отношении банд, не давало никаких поводов к эвакуации, то 2-дневный срок ее являлся совершенно необъяснимым и невыполнимым. Это была уже не эвакуация, а бегство, обрекавшее десятки тысяч людей и вызывавшее невольно в их сознании мысль о предательстве.

Все расчеты тоннажа были фиктивными. Французы захватили большинство судов для своих надобностей, и спастись могли поэтому главным образом лица, связанные со штабом Шварца{42} и правительством, а также богатая буржуазия. Судовые команды бастовали. Началась вакханалия грабежа и взяточничества. Брошены были огромные военные запасы союзников и русские, оставлены все ценности в учреждениях государственного банка и казначейств, кроме иностранной валюты.

Среди разнородных чувств и восприятий, волновавших в эти дни население Одессы, было одно общее и яркое — это ненависть к французам. Оно охватывало одинаково и тех счастливцев, которых уносили суда, и тех, что длинными вереницами, пешком, на пролетках и подводах тянулись к румынской границе; оно прорывалось наружу среди несчастных людей, запрудивших со своим скарбом одесские пристани и не нашедших места на судах, и в толпе, венчавшей одесские обрывы, провожавшей гиканьем и свистом уезжавших…

О бригаде{43} генерала Тимановского{44} забыли…

Пособие в виде шестимесячного содержания, назначенное Шварцем всем военным и гражданским чинам, Добровольцам не выдали. Семьи их оставались без всяких средств, на произвол судьбы в Одессе. В бригаде также не было никаких сумм. Получив 21-го известие д’Анзельма об эвакуации, Тимановский приехал в Одессу, чтобы добиться обещанного Шварцем отпуска средств, но было уже поздно: генерал д’Анзельм по соглашению с большевистским Советом рабочих депутатов в ночь на 22-е передал ему город, и с утра «самооборона» стала обезоруживать и расстреливать чинов Добровольческой армии и захватывать государственные учреждения.

Д’Анзельм все же, как доносил Тимановский, «обещал честным словом выдать 10–12 миллионов иностранной валютой на содержание Добровольцев» вечером 23-го. Но когда, пробившись с боем по улицам Одессы на двух броневиках, во французский штаб явились посланные Тимановским офицеры, генерал д’Анзельм в деньгах отказал, ответив запиской: «…Деньги не могут быть выданы немедленно; для этого необходима казначейская операция, которая потребует 2–3 дней… Бригада должна немедленно, минуя Одессу, двинуться на Овидиополь, где получит приказание о посадке». Впоследствии генерал д’Анзельм отрицал и свое обещание, и тот смысл, который придавал записке Тимановский. «Я не имел никакого основания выплачивать содержание русским Добровольцам… Генерал Шварц к этому времени уже покинул Одессу, государственный банк закрыт… Я ответил генералу Тимановскому, что один только генерал Деникин (!) мог бы выплатить содержание Добровольцам… но обещал узнать, не могло ли бы казначейство (большевистское?) выдать аванс…» (рапорт генерала д’Анзельма генералу Франше д’Эспре. 16 апреля, № 22).

Бригада уходила к Днестру, в Бессарабию. Шесть тысяч человек начинали свою одиссею, длившуюся месяц (первые части начали прибывать в Новороссийск 21 апреля) в обстановке необычайных физических лишений и морального унижения со стороны французов и румын. Когда жители Бессарабии, узнав о плачевном состоянии отряда, начали подвозить к его расположению продукты, румынские власти разгоняли их. И Тимановский, после семидневного мотания в устьях Днестра, вызванного сбивчивыми распоряжениями французского командования, сообщал д’Анзельму: «Если сегодня не будет доставлено продовольствие, то я уже завтра не могу отвечать за действия своих частей». Под влиянием этой угрозы французы обеспечили наконец отряд половиной французского солдатского пайка.

При посадке на суда в районе ст. Бугаз французы велели оставить орудия, лошадей и всю материальную часть, собранную с таким трудом и любовью, и озлобленные до последней степени Добровольцы привели ее в негодность и распустили по полю лошадей, которые могли еще двигаться, «чтобы не достались румынам». В Тульче по приказанию генерала Вертело румынской пограничной страже при участии французских частей поручено было разоружить бригаду на время пребывания ее в Румынии, но этот приказ был встречен Добровольцами угрозой открыть пулеметный огонь…

«Исполняя все Ваши приказания по приказу генерала Деникина, — писал Тимановский д’Анзельму, — я никогда не мог предполагать тех незаслуженных оскорблений и унижений, которые выпали на меня и на подчиненные мне части. Неужели только за то, что Добровольческая армия одна осталась верной союзникам, когда фронт развалился…»

Французское командование не сочло нужным даже предупредить меня о готовящейся эвакуации Одессы. Я узнал об этом тяжелом событии только 26 марта…

Добровольческая армия в Крыму

Положение Добровольческих войск в Крыму при таких настроениях в моральном отношении было чрезвычайно тягостным. Оно не способствовало ни притоку добровольцев, ни подъему в рядах тех, что дрались на полях Таврии, на Перекопе и Чонгаре. Скудость средств и неорганизованность снабжения еще более отягчали положение.

К сожалению, в крымских войсках также было далеко не благополучно. На верхах шел разлад. Сменивший генерала Боде генерал Боровский, имевший неоценимые боевые заслуги в двух Кубанских походах, выдающийся полевой генерал, не сумел справиться с трудным военно-политическим положением. Жизнь его и штаба не могла поддержать авторитет командования, вызывала ропот, однажды даже нечто вроде бунта, вспыхнувшего в офицерском полку в Симферополе. Поводом к нему послужили авантюризм и хлестаковщина ставшего известным впоследствии капитана Орлова{45} и его сподвижников, но причины лежали несомненно гораздо глубже в общих настроениях быта и службы. Вообще дисциплина, служебная и боевая работа новых офицерских частей оставляли желать многого. Развернутые до нормальных размеров с солдатским укомплектованием, эти части несомненно дали бы хороший боевой материал. Но в настоящем своем виде они требовали не просто исполнения служебного долга, а нечто большее — подвига, лишений, тяжкого, для многих непосильного труда. А того энтузиазма, который в исключительной обстановке Первого похода создал и закалил «старые» офицерские полки, уже не было.

Некоторые из переброшенных в Крым Добровольческих частей не отличались должной выдержкой и тактом и своим демонстративным проявлением не к месту и не ко времени монархических и противо-демократических тенденций давали пищу для нападок. Эти тенденции были присущи особливо гвардейскому офицерству, но и питались они, в свою очередь, отношением населения к армии. Таким же направлением отличался находившийся в Ялте отряд для охраны лиц Императорской фамилии, который одним своим назначением вызывал уже ропот социалистической демократии.

Немало темных элементов попадало и в войсковые части, иногда просто самозванцы прикрывались трехцветным Добровольческим шевроном. В северной Таврии они угнетали население незаконными реквизициями, подчас грабежами, в крымских городах производили незаконные обыски, «выемки», налеты, набрасывая густую тень на облик всего Добровольчества.

Безнаказанность большевистских главарей, большевистской пропаганды и агитации вызывала скрытые меры противодействия: частью по инициативе местных начальников, частью самочинно стали возникать негласные контрразведки. Временами печать сообщала и о кровавых самосудах (Ялта, Севастополь и др.), которые все приписывались также Добровольцам и вызывали волнение среди демократии, резолюции протеста, забастовки и т. д. Часто это было большевистской провокацией, иногда действительно делом рук офицерства. Но виновники, несмотря на принимавшиеся меры, обыкновенно не обнаруживались или оставались безнаказанными, вероятно, в силу той психологии, которая стала присущей и старшим и младшим чинам и которая ярко сквозит в описании тогдашней жизни Севастополя одним из военных начальников: «Офицерская среда уже не могла сдерживаться от самочинных арестов и даже убийств. Проезжими офицерами был застрелен в районе вокзала какой-то человек, распространявший большевистские прокламации и которого французский комендант не ликвидировал. Через несколько дней после этого случая несколько добровольцев-офицеров арестовали самочинно бывшего матроса шофера Лензука, убившего в январе 1918 года генерала Чебазского и его сына и некоторых других офицеров, и при конвоировании арестованного в комиссариат застрелили его. Оба случая попали в газеты с призывом „под суд“. Вслед за тем комендант крепости получил телеграфное предписание о предании военно-полевому суду означенных офицеров. Распоряжение это вызвало целую бурю ропота. Офицерство говорило: „Когда матросы расстреливали офицеров, никто из начальства пальцем не шевелил для их спасения; когда пришли немцы и была возможность вылавливать и казнить убийц, этого никто не делал, и бывшие матросы и убийцы открыто и смело разгуливали по улицам Севастополя. И когда, наконец, несчастное исстрадавшееся офицерство начало вылавливать подобный вредный элемент, то начальство моментально позаботилось о предании суду того же офицерства“».

Шли дни за днями, с севера надвигались уже регулярные советские дивизии, а дело развертывания крымских частей («Крымско-Азовской Добровольческой армии» — так наименованы были с 10 января войска Крыма, Таврии и Донецкого бассейна, подчиненные генералу Боровскому) не двигалось. Это было тем более досадным, что в трех северных уездах Таврии (Мелитопольский, Днепровский, Бердянский; в них была гетманская администрация, смененная потом военным управлением Добровольческого командования), где политические настроения, в силу постоянного и близкого общения с повстанческими бандами, были значительно напряженнее, мобилизация проходила все же сравнительно благополучно, а в Донецком районе (небольшая юго-восточная часть Екатеринославской губернии), в этой некогда цитадели южного большевизма, объявленный тотчас по вступлении туда 3-й дивизии первый призыв двух возрастных классов дал свыше 7 тысяч человек.

Я настойчиво с первых же дней требовал проведения мобилизации в Крыму и одновременно введения военного положения со всеми возникающими из сего последствиями для того, чтобы иметь реальную возможность проведения набора. Моя телеграмма о «промедлении и пассивности» правительства вызвала обиду и ссылку на «неподготовленность населения, не совсем дружелюбное отношение к Добровольческой армии, которое правительству приходится преодолевать, и, главным образом, непонимание населением мысли о принудительном призыве в Добровольческую армию» (Винавер. Телеграфный разговор со Степановым).

Перенос Ставки в Севастополь был решен под влиянием слагавшейся в декабре военно-политической обстановки и с целью избавить Ставку и кубанское правительство от нервирующей друг друга близости. Крымское правительство в этом случае добровольно слагало с себя верховную власть. Но ввиду преждевременных слухов об уходе правительства по обоюдному соглашению последовало официальное разъяснение, что «отношения командования Армии и крымского правительства остаются на прежних основаниях», в будущем же «определятся взаимным соглашением и условиями, которые будут созданы фактом перехода штаба».

По этому поводу совершенно неожиданно я получил через французскую миссию уведомление генерала Франше д’Эспре: «…Нахожу, что генерал Деникин должен быть при Добровольческой армии, а не в Севастополе, где стоят французские войска, которыми он не командует». Я ответил, что в отношении армий Юга пользуюсь всей полнотой власти и избираю место стоянки, руководствуясь мотивами политическими, стратегическими и расположением подчиненных мне войск. Одновременно через Сазонова обращено было внимание французского правительства «на недопустимость ни по существу, ни по тону подобного обращения французского генерала». Впоследствии, исключительно под влиянием изменившегося положения фронта, от мысли этой пришлось отказаться.

При таких условиях объявлена была сначала мобилизация офицеров до 40-летнего возраста, потом к 30 января призыв одного возрастного класса (родившихся в 1897 году). Призыв не прошел. Обескураженное такой неудачей, Крымское правительство отказалось от борьбы и спешно отменило объявленный уже призыв двух следующих возрастов. Авторитету правительства, командования и самой идее борьбы с большевизмом этой демонстрацией нашего бессилия нанесен был непоправимый и окончательный удар.

Операции Вооруженных сил Юга в Каменноугольном бассейне, на Донце и Маныче с января по 8 мая 1919 года

Надежды на осуществление плана кампании при поддержке союзных армий давно уже были подорваны, если не совсем потеряны. Приходилось рассчитывать только на русские силы. В предвидении близкого освобождения Северного Кавказа являлся вопрос о дальнейшем направлении Кавказской Добровольческой армии.

В январе намечена была переброска армии на Царицынское направление, с одновременным наступлением против Астрахани, для захвата стратегически важного пункта Царицына и нижнего плеса Волги и для установления связи с армиями адмирала Колчака. Это движение в тесной связи с наступлением в Харьковском и Воронежском направлениях должно было вылиться впоследствии в общее наступление к центру России.

В этом смысле штабу Кавказской армии предложено было разработать план операции. Но к тому времени, когда явилась возможность начать переброску сил, то есть к началу февраля, обстановка на Северном фронте коренным образом изменилась. Первоначальная линия фронта, подходившая к Курску и Воронежу и обусловившая возможность выполнения этого плана, с падением гетманской и петлюровской Украины откатилась уже к Азовскому морю. Донская армия, доходившая до Лиски, Поворина и Камышина, упавшая духом и совершенно расстроенная, находилась в полном отступлении к Северному Донцу и к Салу. Чувство усталости и безнадежности охватило не только казаков, но и часть донской интеллигенции. Советские войска наступали почти безостановочно, направляясь на Новочеркасск. Круг, атаман, правительство указывали на смертельную опасность, угрожавшую Дону, и просили помощи.

На крайнем левом фланге Донской армии, прикрывая Ростовское направление, стоял отряд генерала Май-Маевского (вначале самостоятельный, потом входил в состав Крымско-Азовской армии{46}, а с марта Кавказской Добровольческой), малочисленный, но состоявший из старых испытанных добровольческих полков. Последовательно там собрались Корниловский, Марковский, Дроздовский, Самурский{47}, 1-й{48} и 2-й{49} конные полки с их артиллерией, и к маю подошел Алексеевский (бывший Партизанский) и другие части. К началу января отряд этот, заняв главными силами район Юзовки, выдвинулся в Харьковском направлении до Бахмута и Константиновки, в Бердянском до Пологи. На этой линии, перехватив все пути, идущие с севера и запада к Донецкому каменноугольному бассейну, Май-Маевский, то наступая, то отходя, непрестанно маневрируя, с необыкновенным упорством выдерживал напор значительно превосходящих сил: левого крыла Украинского и правого Южного большевистских фронтов.

На это направление сосредоточено было особое внимание Москвы: там бился пульс хозяйственной жизни страны. И Бронштейн-Троцкий в своих приказах-воззваниях неустанно призывал «пролетариат… вперед на борьбу за советский уголь». «В первую голову нам нужен уголь. Фабрикам, заводам, железным дорогам, пароходам, домашним очагам смертельно нужен уголь… В Донецком бассейне зарыт великий клад, от которого зависит благополучие, процветание и счастье всей страны. Этот клад необходимо добыть с оружием в руках…» «Донецкий фронт является сейчас, без всякого сомнения, важнейшим фронтом для всех советских республик. Говоря это, я не забываю о Петроградском фронте, но вполне сознательно считаю, что потеря Петрограда не была бы для нас так тяжка, как длительная потеря Донецкого бассейна. Поскольку советская республика является сейчас крепостью мировой революции, постольку можно сказать, что ключ этой крепости находится сейчас в Донецком бассейне. Вот почему все внимание сосредоточивается сейчас на этом участке обширнейшего фронта советской республики».

Нечего и говорить о том, какое значение имел этот вопрос и для нас, для областей Юга и для всего черноморского транспорта.

Передо мною встала дилемма: приводить ли немедля в исполнение первоначальный план движения главными силами на Царицын, следовательно, бросить на произвол судьбы Дон и отдать большевикам каменноугольный бассейн… Или, не оставляя Царицынского направления, сохранить Донецкий бассейн, этот огромной важности плацдарм будущего нашего наступления, сохранить от окончательного падения и разложения Донское войско. Без малейших колебаний я принял второе решение, и с начала февраля на север потянулись эшелоны Добровольческой армии, в голове Кавказская дивизия{50} генерала Шкуро{51}, за ней 1-я Кубанская дивизия корпуса генерала Покровского, 1-я Терская дивизия{52} и другие части.

Появление помощи оказало решительное влияние на поднятие духа Войска Донского. Имевшая в декабре на фронте свыше 50 тысяч бойцов, Донская армия отошла за Донец с 15 тысячами. Противник нажимал все сильнее в сторону Новочеркасска и в феврале в нескольких местах между Доном и юго-восточной железной дорогой прорвался уже через Донец. Во второй половине февраля, однако, донские дивизии переходят в короткие контратаки и с большими потерями отбрасывают противника за реку. Моральное состояние донских войск крепнет. Разлитие Донца вскоре делает этот фронт пассивным, и отступление прекращается.

Большевистские дивизии начинают постепенное передвижение к западу. В районе Луганска вырастает новый сильный кулак красных войск, а южнее возобновляются жестокие, кровопролитные, но безрезультатные атаки на корпус Май-Маевского на фронте Дебальцево — Гришино. Имея разновременно 3–6 тысяч против 10–30 тысяч большевиков, Добровольческий корпус наносит им ряд поражений, и к концу февраля наши сводки отмечают впервые на Донецком фронте признаки некоторого разложения красных: «Части начали митинговать, иногда отказываясь от наступления, а некоторые из них расформировываются».

Только на крайнем правом фланге, на Царицынском направлении, донские войска, в значительной мере потерявшие боеспособность, под напором конницы Думенко медленно, но почти безостановочно отходили к Манычу…

Кавказской Добровольческой армией командовал временно начальник штаба ее генерал Юзефович. Генерал Врангель поправлялся после сыпного тифа сначала в Кисловодске, потом на Черноморском побережье.

Получая доклады от своего штаба, генерал Врангель был в курсе боевых операций. И он, и Юзефович резко расходились во взглядах со Ставкой в отношении плана текущей операции. Генерал Врангель считал «главнейшим и единственным» направление на Царицын, дающее возможность установить связь с армией адмирала Колчака. С этой целью он предлагал «пожертвовать каменноугольным районом, в котором нам все равно не удержаться», оттянуть наши части на линию реки Миус — станица Гундоровская с целью прикрытия железной дороги Новочеркасск — Царицын и, воспользовавшись «сокращением (?) фронта на 135 верст», оставить на правом берегу Дона только Донскую армию, а Кавказскую Добровольческую перебросить на Царицынское направление, по которому и наступать, прикрываясь рекой Доном.

Мой план был иной. В полном единомыслии с командованием Донской армии я хотел удержать в наших руках Донецкий бассейн и северную часть Донской области по соображениям моральным (поддержание духа Донского войска и восставших казаков), стратегическим (плацдарм для наступления кратчайшими путями к Москве) и экономическим (уголь). Я считал возможным атаковать или по крайней мере сковать действия четырех большевистских армий севернее Дона и одновременно разбить 10-ю армию на Царицынском направлении. А наше победное наступление, отвлекая большие силы и средства Советов, тем самым облегчало бы в значительной степени положение прочих белых фронтов.

Возможно ли это было? В ближайшее время жизнь ответила утвердительно, ответила разгромом не только 10-й, но и 8-й, 9-й, 13-й и 14-й советских армий.

Угроза со стороны 10-й армии становилась весьма серьезной, и штаб мой спешно стал перебрасывать на Манычское направление подкрепления. Предстояло немедленно объединить командование всем Манычским фронтом для предстоящей операции, и я решил поручить это дело генералу Врангелю; в случае же, если состояние его здоровья не позволит, принять непосредственное командование на Маныче на себя. Генерал Врангель находился в то время уже в Екатеринодаре. Поздно вечером 14 апреля к нему зашли генерал Романовский и ген. — квартирмейстер штаба Плющевский-Плющик{53} переговорить по этому поводу.

Я могу согласиться не иначе, ответил Врангель в очень резком тоне, как при условии переброски на Царицынское направление всего моего штаба со всеми органами снабжения.

Романовский возразил, что сейчас ввиду тяжелого положения Донецкого района убирать оттуда штаб армии немыслимо: речь может идти лишь о выделении маленького полевого штаба… И что раз вопрос ставится так, главнокомандующему остается выехать в Тихорецкую и принять руководство операцией в свои руки.

Генерал Врангель отбыл на другой день в Ростов, в штаб Кавказской Добровольческой армии, я 18-го переехал в Тихорецкую для непосредственного командования на Царицынском направлении.

18–20-го закончилось сосредоточение войск Манычского фронта в трех группах: генерал Покровский (1-я Кубанская, 2-я Терская{54} дивизии, части 1-й Донской армии) в районе Батайска, генерал Кутепов (усиленный кубанской дивизией генерала Шатилова{55} и кубанской бригадой генерала Говорущенко{56}) западнее Торговой и генерал Улагай (2-й конный корпус) к югу у Дивного в Ставропольском направлении. Главную массу группы составляли кубанские казаки. Противник к этому времени вышел уже на линию железной дороги Батайск — Торговая, и передовые части его подходили на переход к Ростову.

18 апреля я отдал директиву войскам Манычского фронта «разбить противника и отбросить его за Маныч и Сал», причем генералу Улагаю развивать успех в направлении Ставрополь — Царицынский тракт, перехватив железную дорогу.

21 апреля началось наше наступление, и к 25-му 10-я советская армия на всем течении Маныча была отброшена за реку. В центре дивизия генерала Шатилова дважды переходила через Маныч, доходя передовыми частями до ст. Ельмут, в тылу Великокняжеской, по пути своему разбив несколько полков противника, взяв несколько тысяч пленных и орудия; генерал Улагай перешел Маныч и разбил большевиков у Кормового и Приютного.

Так как форсирование Маныча в низовьях не увенчалось успехом, я оставил для прикрытия его отряд генерала Патрикеева{57} (командовавший здесь генерал Кутепов вступил в командование корпусом Май-Маевского, предназначенного командовать армией) и донцов, а все остальные конные дивизии левого крыла и центра 1 мая перевел к устью реки Егорлыка. Конная масса из 5½ дивизии должна была нанести решительный удар по Великокняжеской с юго-востока.

Между тем напор противника на корпус Май-Маевского в Донецком районе становился все отчаяннее. И 25-го начальник штаба корпуса доносил штабу армии: «Положение на фронте такое, что командир корпуса накануне решения об общем отходе корпуса. Ком. корпуса считает, что сохранение остатков корпуса возможно лишь в том случае, если корпус своевременно будет выведен из боя. Время наступило. Нельзя требовать от людей невозможного. Ввиду этого ком. корпуса просит директивы от армии, в каком направлении начать отход… Быть может, Марковцы восстановят положение, а Самурцы снова и снова займут свое расположение… Быть может, Корниловцы опять, в сотый раз отобьют все атаки… Быть может, противник не будет делать того, что подсказывает ему обстановка, здравый смысл и соответствие сил, и начнет митинговать и забастует, но все это такие элементы, которые командир корпуса, конечно, использует, но на которых он не считает возможным строить свои планы».

Генерал Врангель ответил выражением уверенности в доблести войск и их начальника и в случае полной невозможности удержать фронт указал отходить, «прикрывая Иловайскую, в Таганрогском направлении». Одновременно, ввиду грозного положения, он просил меня приехать в Ростов и вновь возбудил вопрос об отводе Кавказской Добровольческой армии. Чувствовался некоторый душевный надрыв, который необходимо было побороть во что бы то ни стало.

Я остался при своем первоначальном решении: сохранение фронта — вопрос необычайной важности; директивы об отступлении не будет; оно может явиться только результатом абсолютной невозможности держаться дольше; в определении этого момента всецело полагаюсь на твердость командира корпуса.

Между тем, ввиду настойчиво выраженных пожеланий генерала Врангеля о переводе его на Царицынский фронт, вопрос этот был предрешен мною окончательно. После окончания Великокняжеской операции войска Царицынского фронта должны были составить новую армию, под начальством генерала Врангеля, а во главе Кавказской Добровольческой армии, получавшей наименование Добровольческой, я решил поставить генерала Май-Маевского, вынесшего на своих плечах всю тяжесть шестимесячной обороны Донецкого бассейна. 30 апреля барон Врангель вновь обратился к начальнику штаба генералу Романовскому об ускорении его переезда на Царицынское направление, чтобы попасть к началу операции, тем более, как говорил он, «настроение в городе (Ростове) вполне спокойное, и момент для (его) отъезда наиболее благоприятный». Генерал Романовский, полагая, что «фронт в угольном районе более важный, а здесь (на Царицынском направлении) операция протекает нормально», обусловливал время переезда окончанием формирования штаба и главным образом оперативной части для генерала Май-Маевского.

1 мая штаб Кавказской армии уславливался со штабом 1-го корпуса относительно линии предстоящего отхода. В тот же день генерал Врангель запросил разрешение прибыть ко мне в Торговую для личного доклада. Цель приезда его 2 мая была несколько непонятна, так как обо всем уже мы переговорили раньше и никаких серьезных новых обстоятельств не появилось. Генерал Врангель повторил опять, что пределы сопротивления перейдены и необходимо отступить. Неожиданным для меня, после екатеринодарского эпизода, явилось то обстоятельство, что генерал Врангель сразу и охотно принял мое предложение стать во главе конной группы, собранной мною против Великокняжеской. С тремя офицерами Генерального штаба он выехал к Бараниковской (на Маныче) и вступил в командование группой. С 1 по 5 мая там шли обстоятельные приготовления к переправе.

Между тем на нашем правом крыле генерал Улагай, выполняя данную ему задачу наступать Царицынским шляхом с выходом части сил в тыл Великокняжеской с целью перерезать железную дорогу Великокняженская — Царицын, прошел севернее Маныча более чем на 100 верст, достигнув села Торгового (на реке Сал). В боях у Приютного, Ремонтного, Граббевской он разгромил до основания всю Степную группу 10-й армии, взяв в плен шесть полков 32-й стрелковой дивизии, штабы, обозы, свыше 30 орудий. Встревоженный выходом генерала Улагая на сообщения своей армии, товарищ Егоров направил от Великокняжеской наперерез ему шесть полков лучшей советской конницы Думенки. В полдень 4 мая возле Граббевской произошла встреча, причем после ожесточенного боя Улагай разбил конницу Думенки, которая бросилась бежать в беспорядке на запад, преследуемая кубанцами. Один из отрядов Улагая вышел к железной дороге у станции Гашунь и разрушил там путь.

Этот успех предрешил исход Великокняжеской операции. На другой день с рассветом переправилась через Маныч конная группа генерала Врангеля. В трехдневном бою под Великокняжеской, где противник оказывал нам весьма упорное сопротивление, генерал Врангель нанес поражение центральной группе противника и взял Великокняжескую.

10-я советская армия, потеряв за время Манычской операции (22 апреля — 8 мая) одними пленными более 15 тысяч человек, 55 орудий, расстроенная и деморализованная, поспешно отступала на Царицын, преследуемая всеми войсками Манычского фронта, получившими название Кавказской армии. Командующим этой армией был назначен генерал Врангель. Войска бывшей Кавказской Добровольческой армии наименованы были Добровольческой армией. Во главе ее стал генерал Май-Маевский (временно, чтобы дать возможность новому корпусному командиру ознакомиться с особенностями тактики в каменноугольном районе, генерал Май-Маевский оставался при корпусе, а армией командовал генерал Юзефович).

От генерала Май-Маевского с тех пор тревожных сведений не поступало. 4 мая противник на всем Донецком фронте перешел вновь в общее наступление, которое было отражено с большим для него уроном, и Добровольческая армия, перейдя в контрнаступление, в течение нескольких дней овладела вновь всем Юзовским районом и Мариуполем, захватывая тысячи пленных, бронепоезда и орудия.

В начале мая на всем фронте от Донца (левый фланг Донской армии) до Азовского моря в стане большевиков наступил моральный перелом. Огромные потери, понесенные в боях и в большей еще степени от дезертирства, ослабили большевистские армии. Они разбились о сопротивление Добровольцев и казаков, и в рядах их все более, все глубже нарастало паническое настроение. Появление впервые на этом фронте английских танков произвело на большевиков большое впечатление и еще более увеличило их нервность.

В тылу у большевиков было не лучше. 24 апреля поднял восстание против Советов атаман Григорьев и, находя живой отклик в населении, вскоре занял Елисаветград, Знаменку, Александрию, подходил к Екатеринославу. Для борьбы с ним направлены были резервы советского Южного фронта… Нарастало столкновение между советской властью и Махно, отражавшееся на положении Приазовского фронта… Украина кишела повстанческими отрядами во главе с многочисленными атаманами, не признававшими никакой власти, гулявшими по тылам, расстраивавшими сообщения, осаждавшими не раз и самый Киев. Московские «Известия» констатировали вообще во всей прифронтовой полосе целый ряд «контрреволюционных вспышек», в которых принимали вооруженное участие «не только кулаки и черносотенцы, но и некоторые группы обманутых (!) середняков и бедняков». Причины этого явления официоз видел в бесчинствах советских войск, в тяжести поборов и разверсток и в «самодурстве опьяненных властью помпадуров».

Большевистские армии явно и быстро разлагались. Начало мая было резким поворотным моментом в судьбах Вооруженных сил Юга. Фронт большевистский дрогнул, и все наши армии от Каспийского моря до Донца и от Донца до Черного моря были двинуты в решительное наступление.

Наступление ВСЮР весною 1919 года

С мая 1919 года развилось широко наступление армий Юга. Войска Северного Кавказа выделили отряд для движения на Астрахань. Кавказской армии поставлена была задача взять Царицын. Донской — разбить Донецкую группу противника и, наступая на линию Поворино — Лиски, очистить север области от большевиков, войти в связь с восставшими и отрезать Царицын от Поворина. Добровольческой армии — отбрасывая 14-ю советскую армию к низовьям Днепра, разбить 13-ю и часть 8-й армии на путях к Харькову. 3-й корпус с Ак-Манайских позиций был двинут в наступление для освобождения Крыма, в то время как особый отряд Добровольческой армии, направленный к перешейкам, должен был отрезать большевикам выход с Крымского полуострова.

На Северном фронте к середине мая установилось более благоприятное для нас соотношение сил: против 50 тысяч войск Вооруженных сил Юга сражалось уже только 95–105 тысяч красных войск Гиттиса.

Добровольческая армия, наступая безостановочно, к 22 мая заняла Славянск, отбросив части 8-й и 13-й советских армий, расстроенные и растаявшие, за Северный Донец. На сопротивление 13-й армии не было уже никаких надежд, и советское командование с лихорадочным напряжением формировало новые центры обороны в Харькове и Екатеринославе. Туда стягивались подкрепления, отборные матросские коммунистические части и красные курсанты. Бронштейн со свойственной ему экспансивностью «пред лицом пролетариата Харькова» свидетельствовал о «жестокой опасности», призывал рабочий класс к поголовному вооружению и клялся, что «Харькова мы ни в коем случае не сдадим».

Одновременно в районе Синельникова сосредоточивалась ударная группа из сборных частей бывшей 2-й Украинской армии и войск, подвезенных из Крыма и Екатеринослава, составившая 14-ю армию, во главе которой был поставлен Ворошилов — человек без военного образования, но жестокий и решительный. Советское командование поставило себе задачей вывести из-под наших ударов 8-ю и 9-ю армии, движением во фланг от Синельникова на Славянск — Юзово 14-й армии остановить наше наступление на Харьков и затем одновременным ударом 14-й армии и Харьковской группы (вновь сформированный отряд Беленковича и остатки 13-й армии) вернуть Донецкий бассейн.

План этот потерпел полную неудачу. 14-я армия еще не успела сосредоточиться, как между 23–25 мая Кавказская дивизия корпуса Шкуро разбила Махно под Гуляй-Полем (27 июня Махно оставил службу у советов и с небольшим отрядом ушел на Днепр, к Александровску) и, двинутая затем на север к Екатеринославу, в ряде боев разгромила и погнала к Днепру Ворошилова. В то же время южнее группа генерала Виноградова{58} успешно продвигалась к Бердянску и Мелитополю, а 3-й армейский корпус, начавший наступление с Ак-Манайских позиций 5 июня, гнал большевиков из Крыма.

Прикрыв, таким образом, Западное направление, генерал Май-Маевский двигал безостановочно 1-й армейский корпус генерала Кутепова и Терскую дивизию генерала Топоркова{59} на Харьков. Опрокидывая противника и не давая ему опомниться, войска эти прошли за месяц 300 с лишним верст. Терцы Топоркова 1 июня захватили Купянск; к 11-му, обойдя Харьков с севера и северо-запада, отрезали сообщения Харьковской группы большевиков на Ворожбу и Брянск и уничтожили несколько эшелонов подходивших подкреплений… Правая колонна генерала Кутепова 10 июня внезапным налетом захватила Белгород, отрезав сообщения Харькова с Курском. А 11-го, после пятидневных боев на подступах к Харькову, левая колонна его ворвалась в город и после ожесточенного уличного боя заняла его.

16 июня закончилось очищение Крыма, а к концу месяца мы овладели и всем нижним течением Днепра до Екатеринослава, который был захвачен уже 16-го числа по собственной инициативе генералом Шкуро.

Разгром противника на этом фронте был полный, трофеи наши неисчислимы. В приказе «председателя реввоенсовета республики» рисовалась картина «позорного разложения 13-й армии», которая в равной степени могла быть отнесена к 8-й, 9-й и 14-й: «Армия находится в состоянии полного упадка. Боеспособность частей пала до последней степени. Случаи бессмысленной паники наблюдаются на каждом шагу. Шкурничество процветает…» (6/19 июня, № ИЗ). Остатки разбитых неприятельских армий отошли: 13-й и группы Беленковича на Полтаву, 14-й и Крымской группы за Днепр.

В середине мая началось наступление и Донской армии. Правая группа Мамонтова{60}, форсировав Дон выше устья Донца, в четверо суток прошла 200 верст, преследуя противника, очищая правый берег Дона и подымая станицы. 25 мая он был уже на Чире, а 6 июня, прервав железнодорожный путь Поворино — Царицын, двинулся дальше, частью вверх по Медведице, частью в тыл Царицыну.

Другая группа, переправившись у Калитвы, направилась по Хопру на Поворино; третья, форсировав Донец по обе стороны Юго-Восточной железной дороги, преследовала отступавшую 8-ю армию красных на Воронеж, в то время как отдельный конный отряд генерала Секретева{61} двинулся на северо-восток прямым путем в район восставших казаков Верхнедонского округа.

Результатом этого искусного и полного порыва наступления Донской армии было поражение 9-й и части 8-й советской армии, соединение с восставшими и очищение всей Донской области.

В июне донцы вышли из пределов области на линию Балашов — Поворино — Лиски — Н. Оскол и на ней в течение июня — июля вели бои, особенно упорные в Воронежском и Балашовском направлениях, с переменным успехом.

На Дону царил высокий подъем. 16 июня войско торжественно праздновало в Новочеркасске освобождение своей земли от нашествия красных. А армия Дона, насчитывавшая к середине мая 15 тысяч бойцов, росла непрестанно, дойдя к концу июня до 40 тысяч.

Тотчас же вслед за взятием Великокняжеской Кавказская армия генерала Врангеля начала преследование противника, отступавшего на Царицын. Путь шел малонаселенной степью, прорезывался рядом болотистых речек, представлявших хорошие оборонительные рубежи. 10-я советская армия, прикрываясь сохранившими боеспособность конными полками Думенки, отходила, разрушая единственную железнодорожную линию, питавшую армию, и в двух местах взорвала мосты, на несколько недель задержав тем сквозное сообщение. Поход проходил в обстановке чрезвычайно трудной и полной лишений.

11 мая Кавказская армия настигла противника на Сале и, форсировав реку, опрокинула его. Неприятельской конницей, спасая положение, руководил сам командующий 10-й советской армией полковник Егоров и был ранен. Его заменил Клюев. Так шаг за шагом, ведя упорные бои на каждом рубеже, неся большие потери и двигаясь неизменно вперед, в бою 20 мая армия овладела последней серьезной преградой перед Царицыном — позицией на реке Есауловский Аксай. В дальнейшем могло быть два решения: дождаться починки мостов, возобновления железнодорожного движения и подвоза бронепоездов, танков, самолетов или, использовав элемент быстроты и внезапности, гнать безостановочно противника, чтобы на плечах его ворваться в Царицын. Генерал Врангель принял второе решение, и в начале июня войска Кавказской армии атаковали царицынские укрепленные позиции.

Между тем советское командование спешно подвозило к Царицыну пополнения и новые части из Астрахани и с Восточного фронта, до девяти отдельных полков. Проволока, многочисленная артиллерия и богатые запасы снарядов делали царицынские позиции трудноодолимыми. И двухдневные кровопролитные атаки доблестной Кавказской армии разбились о вражескую позицию. Части понесли опять большие потери, противник перешел в контрнаступление, но моральное состояние его было подорвано давно, и наша армия, отойдя на несколько верст, закрепилась на линии реки Червленой, где и оставалась в течение ближайших полутора недель.

За это время возобновилось железнодорожное движение, подошла на поддержку 7-я пехотная дивизия, переброшенная из состава Добровольческой армии, подоспели технические средства. 16 июня генерал Врангель вновь атаковал Царицын: танки, броневики, бронепоезда прорвали неприятельское расположение, за ними хлынули в прорыв пехота и кавалерия, и первая позиция была взята. Но большевики, подогреваемые пулеметами коммунистических частей, дрались еще упорно на второй возле города, и только на следующий день войска группы генерала Улагая ворвались в Царицын с юга, в то время как корпуса Покровского и Шатилова обошли город с запада. 10-я советская армия была разбита вновь и отходила вверх по Волге, преследуемая кубанцами.

На пути своем армия генерала Врангеля взяла много пленных, орудий и большие военные материалы поволжской базы, которую большевики решили защищать до последней крайности и, будучи уверены в успехе, вовремя не эвакуировали. Стоил этот успех крови немалой. В одном командном составе убитых и раненых было 5 начальников дивизий, 2 командира бригад и 11 командиров полков — свидетельство высокой доблести войск, в особенности кубанцев…

М. Левитов{62}

Корниловцы в Донецком бассейне{63}

12 января по приказу главнокомандующего началась переброска Корниловского ударного полка в Каменноугольный бассейн, в отряд генерала Май-Маевского.

Переброска полка эшелонами, после боев и форсированных переходов, казалась нам увеселительной прогулкой. Путь лежал по хорошо знакомым нам местам, где мы оставили тысячи могил дорогих нам соратников. Каждая остановка вызывала воспоминания и бурно переживалась. Трудно было тогда определить, что, собственно, больше всего интересовало нас. Помимо остановок, которые привлекли внимание всех вообще, в пути все разделились на группы. Большинство спешило за дорогу подкормиться, подчиниться и выспаться, небольшие же группы подводили итоги пройденному нами пути и пытались осветить наше будущее.

Начало первого периода Гражданской войны давило нас своими тяжелыми воспоминаниями, где легкость крушения Монархии, предательство Февральской и жестокость интернационала Октябрьской революций ничего хорошего не предвещали. Наличие морали определялось оружием в руках и силой, они творили суд и расправу, побежденному пощады не было, но и победители были не в лучшем положении — шло обоюдное истребление. Враждующие стороны изощрялись друг перед другом в лозунгах для привлечения в свои ряды бойцов. Наши противники в этом превзошли всех: они чуть ли не на год опередили нас в формировании своих сил, начав свою работу при поддержке Германии одновременно с Февральской революцией, сразу же подкрепив свою теорию силами «чека». Их «грабь награбленное!» и «все — под топор!» переплюнули все лозунги своих противников, что и было самым заманчивым для разбушевавшейся черни. На долю нашего национального лозунга Добровольческой армии остался самый невыгодный — «За Единую, Неделимую Россию!». Перед 1-м Кубанским генерала Корнилова походом это хорошо восприняли офицеры города Ростова-на-Дону, которые не пошли с нами, но то же сделало и казачество, которое было за мир с большевиками. Время кое-что исправило: кое-кому большевизм не понравился, и теперь они пошли с нами, но то же время показало, что этих сил для нас мало и что их мы должны теперь искать по дороге на Москву.

С этими думами мы пока что весело катили в Каменноугольный бассейн знакомиться с генералом Май-Маевским. Провожая нас на станции Минеральные Воды, генерал Деникин говорил нам: «Здесь вы свое дело закончили, — враг разбит, и теперь я посылаю вас для выполнения более трудной задачи».

Оборона Каменноугольного бассейна

В течение четырех месяцев Корниловский ударный полк вел в Каменноугольном районе непрерывные изнурительные бои. У добровольцев, благодаря густой железнодорожной сети в этом районе, выработались здесь особые методы тактики: в тылу, на узловых станциях, всегда стояли под парами поезда с подвижными резервами, которые перебрасывались в угрожаемом направлении. Прямо из вагонов добровольцы как горох рассыпались вдоль насыпи, отбивали атаки и в тот же день, бывало, сражались на противоположном конце фронта.

Мои воспоминания о первом появлении Корниловского ударного полка на этом фронте: головной эшелон с 1-м батальоном и штабом полка получает приказание приготовиться к разгрузке в пути, в поле. Эшелон идет тихо, поля хорошо занесены снегом, кое-где видны чьи-то разъезды. По правую сторону железной дороги отходила на нас лава. Пока мы выстраивались, она уже была около нас, это был Донской полк, командир которого что-то сообщал нашему командиру полка. Сразу бросилось в глаза, что донцы были намного лучше нас обмундированы и имели вид сытых и здоровых бойцов. В это время на возвышенности перед нами четко по белому снегу катились на нас цепи пехоты красных. Донцы продолжали отходить, а нам было приказано рассыпаться и переходить в наступление. Командир Донского полка задержался около штаба нашего полка, с каким-то недоверием смотря на наше решение, потом махнул рукой и пустился догонять своих. Стали посвистывать пули, и наш пустой эшелон дал задний ход. Для красных эта картина была принята за наше отступление, мы же пока занимали свои места, а они катились на нас, и тут-то заговорили наши пулеметы. Они быстро произвели пристрелку, и мы впервые вступили в бой на новом фронте, — стрельба перешла на поражение. Мы видели, как наши пулеметы струйками подбрасывают снег среди цепей противника и как красные замедляют ход… Наше наступление ведется одной цепью с небольшим резервом. Расстояние при встречном движении все уменьшается, среди красных всюду замечается волнение, и под действием нашего огня они начинают отходить. Но здесь картина для них сразу меняется: под горку им было легко наступать, а теперь к нашему огню прибавилась тяжесть отхода в гору, который связывают к тому же еще и их раненые, — убитых они всех бросили. Мы преследовали противника, с наступлением ночи заняли станцию и в ней заночевали. Донцы участия в бою не приняли, а нам было приятно, что мы так лихо и удачно разбили красных на их глазах.

На фронт очень часто приезжал командующий отрядом генерал Май-Маевский. Страдал генерал от своей тучности, и не было для него большей муки, чем молебны и парады, когда он, стоя, утирал пот с лица и багровой шеи носовым платком. Но этот человек совершенно преображался, появляясь в боевой обстановке. Пыхтя, он вылезал из вагона, шел, отдуваясь, до цепи, но, как только равнялся с нею, на его лице появлялась бодрость, в движениях уверенность, в походке легкость. На пули, как на безобидную мошкару, он не обращал никакого внимания. Его бесстрашие настолько передавалось войскам, что цепи шли с ним в атаку, как на учение. За это бесстрашие, за умение сказать нужное ободряющее слово добровольцы любили своего «Мая». После того как этот талантливый человек был назначен командующим Добровольческой армией, он оторвался от непосредственного общения с войсками и всецело подпал под свой тяжелый недуг — запой.

В Великой войне полки на линии огня всегда чередовались друг с другом: после боев их отводили в резерв, на отдых. В Гражданской войне у добровольцев смены не было. Изо дня в день, теряя представление о времени, воевали безостановочно одни и те же люди. Корниловцы в Донецком бассейне, в сущности, отдыхали только в вагонах, во время переброски с места на место.

* * *

Перед изложением деталей обороны Каменноугольного района на участке Корниловского ударного полка считаю необходимым, для ясности, обратить внимание читателей на бедность наших материалов для этого, так как журнал боевых действий 1-го Корниловского ударного полка погиб уже в эмиграции. Основным историческим материалом для полка на этот отрезок времени являются сделанные мною выписки из «Истории Марковской артиллерийской бригады». За отсутствием здесь у корниловцев своей артиллерии им всегда придавались батареи марковцев, которые точно зафиксировали наши совместные действия. Корниловская же артиллерия, как это ни странно, после 2-го Кубанского похода была переброшена на фронт против Грузии, под Сочи и Адлер, и присоединилась к нам только в 1920 году. В боях на подступах к красной крепости Курск у них все же появилась и своя артиллерия.

Характер действий пехоты и артиллерии неодинаков, и на почве этого в оценке боев может быть некоторое расхождение во взглядах, но общность совместных усилий будет выражать полную гармонию.

Радость первых боевых успехов сменилась печалью от своеобразного разрешения командованием вопроса о пополнении наших потерь: для начала было приказано освободить всех не достигших призывного возраста, что сильно ослабило нашу главную ударную силу — пулеметную роту. А казаки должны были отправиться в свою армию. После этого мы снова стали искать пополнений среди пленных. Исключением были крестьяне Ставропольской губернии, которые вступали в наши ряды по нормальной мобилизации.

Наша малочисленность перед противником окупалась излишними потерями, а они, в свою очередь, увеличивались от холода, плохого питания и непрерывных боевых действий, и, как следствие всего, нас косил тиф.

В это тяжелое время был поднят в полку вопрос о посылке в Крым своих представителей для охраны Высочайших Особ Императорской Фамилии, то есть к Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице Марии Федоровне и Великому Князю Николаю Николаевичу. Были посланы я и поручик Андрианов. Я попал в конвой к Ее Величеству во дворце Харакс, а поручик Андрианов был назначен к Великому Князю Николаю Николаевичу во дворец Дюльбер. Пробыли мы там до отъезда Ее Величества и Великого Князя Николая Николаевича за границу и возвратились в полк перед выходом его из Каменноугольного района в мае 1919 года.

Напор большевиков в Донецком бассейне становился все упорнее, и Корниловский полк таял, как горящая свеча. Начальник штаба Май-Маевского слал тревожные донесения. 25 апреля он писал: «Нельзя требовать от людей невозможного… Быть может, Марковцы восстановят положение… быть может, Корниловцы опять, в сотый раз отбивают все атаки… но сохранение остатков корпуса добровольцев возможно лишь в том случае, если корпус своевременно будет выведен из боя… Ставка, занятая в это время крупной операцией под Великокняжеской, не имела никаких свободных резервов и на все просьбы Май-Маевского неизменно отвечала, что директивы о смене его отряда не будет».

Для Корниловского ударного полка вопрос с пополнением стал острым. Влитое в него пополнение в 120 человек 4-го Воронежского полка Южной армии было недостаточным, и командир полка подал рапорт, в котором просил о сформировании Корниловского запасного полка с целью обеспечения в действующем полку как командного состава, так и рядовых бойцов, воспитанных в корниловском духе, которым всегда жил и был грозен врагам Корниловский ударный полк.

В том же докладе приводились данные, быть может более красноречивые, чем все описания боевых действий корниловцев:

«С 1 января 1919 г. по 1 мая полк выдержал 57 боев, сопряженных с постоянными и часто крупными потерями. К 1 января в полку было 1500 человек, это с пополнением из пленных в операции от Ставрополя до с. Овощи. За то же время из полка выбыло убитыми и ранеными 3303 человека. Полагая средний численный состав полка в 1200 человек, видно, что за четыре месяца полк переменил три состава. Убыль командного состава за те же четыре месяца выразилась в следующих цифрах: убыль командиров батальонов —

1-го батальона 3

2-го батальона 6

3-го батальона 3

Итого 12 человек, убыль командиров рот —

1-й роты 7

2-й роты 3

3-й роты 9

4-й роты 3

5-й роты 4

6-й роты 6

7-й роты 4

8-й роты 5

9-й роты 8

10-й роты 4

11-й роты 5

12-й роты 5

Итого 63. Кроме 75 человек командного состава, за это время выбыло из строя 683 офицера, служивших в своем полку в качестве рядовых бойцов».

Ходатайство командира полка было удовлетворено высшим командованием.

* * *

Корниловский ударный полк, Марковский пехотный полк, Марковский артиллерийский дивизион и 1-й конный генерала Алексеева полк составили 1-ю дивизию под командованием генерала Станкевича.

С красной стороны одной из дивизий командовал его брат, бывший генерал Станкевич, который потом, при взятии города Орла, был взят в плен 1-м батальоном 1-го Корниловского ударного полка и повешен по приговору суда. Мне тогда передавали, что у очевидцев создалось впечатление, что он осознал свое преступление и сам себя наказал, накинув на себя петлю.

19 января 1919 года. 3-й батальон капитана Федорова Корниловского ударного полка — на станции Хацепетовка.

20 января он с бронепоездом «Ермак» и одним орудием 1-й генерала Маркова батареи ведет наступление на станцию Дебальцево и к 14 часам занимает ее с боем. Сюда же в распоряжение командира 3-го батальона прибывают и остальные три орудия 1-й батареи, 1-й батальон Корниловского ударного полка — на разъезде Доломит с двумя орудиями.

Оборона Дебальцевского узла была возложена на 3-й батальон Корниловского ударного полка с 1-й генерала Маркова батареей 4-орудийного состава. Направление фронта: Дебальцево — Попасная, Дебальцево — Родаково. Ввиду малочисленности пехоты вся оборона железнодорожного узла сводилась к постоянной охране соседних станций по двум направлениям, для чего туда выдвигались заставы силой до одной роты при одном орудии в каждой. При появлении неприятельских цепей обе заставы отходили на заранее подготовленную позицию в одной версте к северу от станции Дебальцево-сортировочная, куда подтягивались от станции Дебальцево-пассажирская две резервные роты с двумя орудиями, и после этого весь отряд переходил в контратаку, отбрасывая красных и вновь занимая прежнюю линию сторожевого охранения. Когда противник не проявлял активности, корниловцы сами ходили в набег.

21 января 1-й батальон Корниловского ударного полка на разъезде Доломит, на участке к востоку от железнодорожного полотна, с двумя орудиями 3-й Марковской батареи к ночи без сопротивления занимает станцию Роты. С темнотой эшелоны противника отошли на станцию Попасная, бросив часть своей пехоты, которая разбежалась.

22 января 1-й батальон Корниловского ударного полка и 2-й 1-го офицерского генерала Маркова полка заняли станцию Логвиново и после привала подошли к деревне Натальевке, где были встречены огнем противника при поддержке бронепоезда и наземных батарей. После короткого боя деревня была нами занята. Бронепоезд отошел на ст. Попасная. В темноте и наш отряд подошел к станции Попасная, захватив около 150 красных, выдвинутых вперед для охраны. Наше наступление оказалось настолько неожиданным, что, подойдя к станции, отряд обнаружил готовый к отходу воинский эшелон и принудил сдаться в плен 1000 красноармейцев при 2 орудиях и 32 пулеметах, 3-я Марковская батарея сразу стала пятиорудийной с одним запасным орудием в обозе. И конский состав был сразу передан в батарею. Для развития удачного наступления полковника Булаткина{64} 3-му батальону Корниловского ударного полка капитана Федорова было приказано одной ротой с орудием занять станцию Алмазная, чтобы отрезать путь бронепоездам противника, отошедшим от станции Попасная. К вечеру рота без боя заняла станцию Алмазная, где узнали, что бронепоезда уже прошли. Остальные же роты 3-го батальона все время отбивали атаки от ст. Дебальцево со стороны Родаково и после нескольких контратак к вечеру отбросили красных, заняв станцию Баронская.

23 января утром отряд (1-й батальон Корниловского ударного полка и 2-й батальон марковцев) повел наступление двумя колоннами на станцию Камышеваха. Левая колонна — 2-й батальон 1-го офицерского генерала Маркова полка и 1-й взвод батареи, правая — 1-й батальон Корниловского ударного полка со 2-м взводом батареи и 3-й отдельной гаубичной батареей полковника Медведева{65}.

Левая колонна имела направление на станцию, правая — к востоку на ст. Камышеваха и Приволье, имея задачей обойти станцию с северо-востока, одновременно выслав по занятии села одну роту с одним орудием на разъезд железнодорожной линии Камышеваха — Родаково, чтобы отрезать бронепоездам путь отступления. После небольшого боя станция была занята и было захвачено несколько эшелонов с обмундированием и снаряжением. Орудие с ротой 1-го батальона всю ночь простояло на разъезде. Для облегчения передвижения два орудия 1-й офицерской генерала Маркова батареи были поставлены на платформе, что позволило 3-му батальону Корниловского ударного полка продвинуть заставу к станции Баронская.

24 января 1-й батальон Корниловского ударного полка со 2-м взводом 3-й Марковской батареи и отдельной гаубичной — на станции Камышеваха.

6-я рота Корниловского ударного полка с 1-м взводом Марковской батареи выступила с целью удара во фланг группе красных, сосредоточенной к северу от станции Бахмут. В связи с общей обстановкой выдвинутую роту с одним орудием 1-й батареи на ст. Алмазная оттянули назад, постоянная застава на этом направлении также передвинулась с разъезда Бережковка на ст. Мануйловка (3-й батальон Корниловского ударного полка). По линии Дебальцево — Родаково противник с утра вел наступление при поддержке двух бронепоездов. Бой велся весь день и прекратился только после отхода бронепоездов противника под действием нашей артиллерии.

25 января утром на усиление Дебальцевского отряда прибыл штаб Корниловского ударного полка с командой пеших и конных разведчиков и комендантской командой, которые сменили роты 3-го батальона на Родаковском направлении. Весь 3-й батальон Корниловского ударного полка с одним орудием 1-й генерала Маркова батареи выступил походным порядком в тот же день на ст. Алмазная. После продолжительного боя батальон занял станцию, отбросив бронепоезда на восток, в район каменноугольных шахт.

26 января 1-й батальон Корниловского ударного полка обороняет район станции Камышеваха с двумя орудиями 3-й Марковской батареи. 3-я рота с орудием той же батареи стояла на разъезде 454 Северо-Донецкой железной дороги, 1-я рота с одним орудием — к северу от станции, на железнодорожной линии к станции Лисичанск. К полудню противник силой двух полков повел наступление по линии Попасная — Купянск. Ввиду сильного тумана командир батальона, опасаясь за участь рот и орудий, выдвинутых вперед, решил развернуть роты вправо от полотна железной дороги. Однако вскоре выяснилось, что противник, пользуясь туманом, обошел значительными силами правый фланг корниловцев и занял Камышеваху в их непосредственном тылу. Таким образом, под давлением в несколько раз превосходящего численностью противника три роты должны были отступить по полотну железной дороги, 3-е орудие, находясь в пехотной цепи, несколько раз картечью отбрасывало подходившую вплотную цепь красноармейцев. Потеряв половину своего состава убитыми и ранеными, командир 1-й роты решил отходить на станцию Попасная. Для погрузки раненых к цепям подошел паровоз с двумя вагонами. В это время противник бросился в атаку. Паровоз полным ходом двинулся назад и зацепил 3-е орудие, сорвав его со шкворня. Поднять орудие не представлялось никакой возможности, так как красные, быстро заняв полотно дороги, в упор расстреливали его прислугу. Потеряв трех упряжных лошадей, остаток орудийного расчета получил приказание отойти на ст. Попасная. Вечером на станции Попасная пропавшее орудие было заменено запасным, и к рассвету оно вступило на участок 1-го батальона Корниловского ударного полка, занимавшего позицию в 7–8 верстах к северу от ст. Попасная. Оставленные на разъезде 454 Северо-Донецкой железной дороги 3-я рота и 5-е орудие были внезапно атакованы красными. Орудие потеряло четырех упряжных лошадей, и ввиду неблагоприятно сложившейся обстановки было решено оставить орудие, сняв замок и порубив колеса. Обходным путем рота прибыла на станцию Попасная к рассвету 27 января, 3-й батальон Корниловского ударного полка с одним орудием 1-й генерала Маркова батареи занимал ст. Алмазная.

27 января противник повел наступление с востока на ст. Попасная (по линии Попасная — Алмазная). Ввиду отхода 2-го батальона Корниловского ударного полка в район вокзала, выдвинутый на север 1-й батальон полка и 3-е орудие 3-й батареи получили приказание также отступить на станцию Попасная. Вследствие глубокого обхода с востока весь отряд оставил станцию Попасная и перешел на станцию Логвиново, куда поздно ночью прибыл батальон 1-го офицерского генерала Маркова полка с отдельным конным орудием, с боем отступавший в течение целого дня от станции Нырково. 3-й батальон Корниловского ударного полка по-прежнему на станции Алмазная с одним орудием Марковской батареи.

28 января к полудню противник повел наступление при поддержке бронепоездов. Несколькими повторными атаками большевики овладели станцией, стремясь в то же время перерезать линию железной дороги в тылу отряда полковника Булаткина. Путем маневра, сосредоточив большую часть своего отряда в ударную группу, полковник Булаткин отбросил с большими потерями обходную колонну красных и перешел в решительную контратаку на станцию Логвиново, которую занял после упорного боя (при отряде был бронепоезд, который во время боя уходил за снарядами, а потом, с подходом его и батальона Марковского полка, отряд переходит в наступление и занимает станцию Логвиново). К вечеру отряд полковника Булаткина был сменен частями 2-го конного офицерского генерала Дроздовского полка. 28 января противник атаковал и 3-й батальон Корниловского ударного полка с запада, со стороны ст. Попасная, и с востока. Атаки к вечеру были отбиты, но тем не менее отряд немедленно оставил станцию и двинулся на ст. Дебальцево ввиду того, что станция Попасная была уже занята красными, и выдвинутый отряд рисковал быть окруженным, имея на 20 верст в тылу у себя противника, ведущего наступление непосредственно на ст. Дебальцево.

29 января 2-й батальон Корниловского ударного полка был в корпусном резерве на станции Дебальцево, откуда был направлен на ст. Хацепетовка. 3-й батальон Корниловского ударного полка подошел к станции Дебальцево в критический момент боя: противник последовательно занял станции Баронская и Депрерадовская и перешел в решительное наступление на ст. Дебальцево-сортировочная. Исключительно благодаря появлению в его тылу нерастерявшегося 3-го батальона Корниловского ударного полка красные в беспорядке бежали толпой на север. В тот же день в Дебальцево прибыл 1-й батальон Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей.

(С 30 января по 6 февраля положение на фронте остается невыясненным.)

7 февраля 1919 года. Из книги «Корниловский ударный полк»: «11-я и 12-я роты полка под командой капитана Морозова, пользуясь густым туманом, сделали набег на ст. Мануйловка, где под прикрытием красной пехоты стояли два бронепоезда. Красноармейцы были разбиты, бронепоезда захвачены, но вывезти их не могли только потому, что они во время боя потерпели крушение, 2-й батальон Корниловского ударного полка со 2-м взводом 3-й Марковской батареи получил приказание погрузиться на ст. Хацепетовка в эшелон. Ночью они прибыли на ст. Никитовка.

8 февраля к рассвету эшелон 2-го батальона с артиллерией был переброшен на ст. Дылеевка, где разгрузился, и должен был перейти в направлении на ст. Константиновка. Но в момент выхода отряда со станции Дылеевка красные большими силами, при поддержке двух бронепоездов, перешли в наступление первыми. В течение целого дня 2-й батальон Корниловского ударного полка отбивал атаки, сам неоднократно переходил в наступление, и к вечеру все атаки красных были отбиты.

9 февраля рано утром отряд, то есть 2-й батальон Корниловского ударного полка со 2-м взводом 3-й Марковской батареи и с прибывшей из Никитович на подкрепление 3-й ротой 1-го офицерского генерала Маркова полка, перешел в наступление на ст. Никитовка. После упорного сопротивления красные были сбиты и отошли на ст. Константиновка. Артиллерии все время пришлось вести бой с бронепоездами, которые, отойдя к ст. Константиновка, остановились у семафора и в упор расстреливали нашу пехоту, не давая ей возможности идти дальше. Одно орудие, выдвинутое на линию пехоты, заставило бронепоезда отойти. Подбодренная этим пехота перешла в атаку и заняла станцию.

10 февраля 2-й батальон Корниловского ударного полка с приданной ему артиллерией должен был ударом во фланг и тыл красным в направлении на железную дорогу на Бахмут помочь 2-му эскадрону 2-го Дроздовского конного полка, который 9 февраля под давлением красных оставил ст. Курдюмовка. Выступив часов в 7 утра, отряд совершенно неожиданно появился в тылу у красных у деревни Карлович, в 7 верстах от Бахмута, и обратил их в бегство. Положение было восстановлено, и 2-й батальон с артиллерией вечером погрузился на ст. Курдюмовка и через Никитовку 11 февраля утром прибыл на ст. Ясиноватая.

11 февраля 2-й батальон Корниловского ударного полка эшелоном прибыл на ст. Ясиноватая. Противник, имея центр на линии железной дороги Попасная — Дебальцево, с занятием ст. Вергилеевка стремился охватить правый фланг Корниловского ударного полка, расположенного к северу от Боржикова. Обход был ликвидирован ударом 3-го батальона полка со взводом 2-й батареи. В течение дня противник несколько раз возобновлял атаки и к ночи отошел на ст. Мануйловка. 2-й батальон Корниловского ударного полка с 1-м взводом 2-й батареи со ст. Никитовка после короткого боя занял ст. Железная. Отряд продолжал наступление на север, занял ст. Кривой Торец и отбросил красных к станции Константиновка.

12 февраля. На участке Корниловского ударного полка, 2-го взвода 2-й Марковской батареи и 3-й батареи день прошел спокойно.

13 февраля. В районе Дебальцева противник активности не проявлял. 2-й батальон Корниловского ударного полка с приданной ему артиллерией занял ст. Константиновка.

14 февраля утром, пользуясь туманом, большевики стремились развить наступление на флангах 3-го батальона Корниловского ударного полка со 2-м взводом Марковской батареи, оборонявшего деревню Комиссаровку. На левом фланге обходящий с востока противник был после короткого боя отброшен на север, 2-й батальон Корниловского ударного полка со своей артиллерией — на ст. Константиновка.

15 февраля. На участке 2-го батальона Корниловского ударного полка без перемен.

16 февраля. На участке 2-го батальона Корниловского ударного полка противник пытался наступать на ст. Константиновка, но был отбит.

17 февраля 1-й батальон Корниловского ударного полка со 2-м взводом 2-й Марковской батареи произвел разведку и, обнаружив в районе деревни Мануйловки и села Еленовская большие силы красных, вернулся в исходное положение, 2-й батальон Корниловского ударного полка был окружен на ст. Константиновка и, пробившись на юг, отошел на ст. Кривой Торец. Противник продолжал преследование, перебрасывая свою пехоту на бронепоездах. На ст. Кривой Торец 2-й батальон под прикрытием 1-го взвода 2-й Марковской батареи погрузился в эшелон и вышел из-под удара противника. Взвод самостоятельно отошел на ст. Железная, где и присоединился ко 2-му батальону (надо полагать, что пулеметы на тачанках оставались с батареей).

18 февраля 2-й батальон Корниловского ударного полка снова перешел в наступление и занял ст. Константиновка, где в продолжение семи дней стоял почти без боев».

С 19 по 26 февраля положение на участке Корниловского ударного полка не записано.

26 февраля с рассветом 2-й батальон Корниловского ударного полка обнаружил обход ст. Константиновка. Опасаясь окружения, отряд отошел на южную окраину станции, откуда, развернувшись, перешел в контратаку, но цепи его были остановлены огнем подошедшего вплотную бронепоезда «Роза Люксембург». Одно орудие незаметно подошло к бронепоезду и на прицеле 20–30 попаданием повредило его. Подошедший с севера ремонтный поезд прицепил и вывез бронепоезд. Вечером отряд в эшелоне перешел на ст. Ясиноватая.

27 февраля противник энергично повел наступление на участке Корниловского ударного полка. Корниловцы, обойденные слева, отошли на станцию Дебальцево-сортировочная. Ударом во фланг 1-го батальона 1-го Офицерского полка положение было восстановлено.

28 февраля красные снова повели наступление на оба фланга Дебальцевской группы, 3-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 3-й батареи ударом во фланг к полудню восстановил положение.

1 марта 1919 года 2-й батальон Корниловского ударного полка с 1-м взводом 2-й Марковской батареи был погружен в эшелон и отбыл на ст. Никитовка.

2 марта с рассветом противник, совершив глубокий обход с северо-запада, подошел к поселку Дебальцево и после короткого боя занял поселок и станцию Дебальцево-пассажирская. 2-й взвод 2-й батареи, три орудия 3-й батареи и орудие 1-й гаубичной батареи отошли через разъезд Булавин на ст. Хацепетовка вместе с частями Корниловского ударного полка. Одна рота и команда пеших разведчиков полка, стоявшие в заставах впереди ст. Боржиково и деревни Вергилеевки, оказались отрезанными от своего полка и, выслав связь к 1-му батальону 1-го офицерского генерала Маркова полка, донесли о занятии Дебальцева. На рассвете противник неожиданно повел наступление на ст. Никитовка (2-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи).

Отряд разгрузился, перешел в контратаку, отбросил красных и занял ст. Курдюмовка, где снова погрузился в эшелон и к вечеру прибыл на ст. Хацепетовка и соединился с отступавшими частями своего полка от станции Дебальцево. После боя 2 марта Дебальцевская группа отошла по линии: станция Хацепетовка — хутора Никитины, а Корниловский ударный полк с приданной ему артиллерией базировался на ст. Хацепетовка, по линии железной дороги Енакиево — Харцызск.

3 марта. Соприкосновения с противником не было.

4 марта. Положение без перемен.

5 марта. Согласно общей диспозиции части Корниловского ударного полка и 1-го офицерского генерала Маркова полка должны занять ст. Дебальцево и село Чернухино и восстановить прежнее положение, отбросив противника за ст. Вергилеевка и Баронская. После 13 часов 1-й батальон 1-го офицерского полка со взводом 1-й батареи был выдвинут для содействия Корниловскому ударному полку, встретившему упорное сопротивление со стороны красных на окраинах поселка Дебальцево. Особенно большие потери корниловцы понесли от огня бронепоезда. Только после того, как взвод батареи открыл огонь с тыла, последний поспешно отступил по линии Дебальцево-пассажирская. Корниловский ударный полк занял ст. Дебальцево и передовыми частями выдвинулся на ст. Вергилеевка со 2-м взводом 2-й Марковской батареи.

6, 7 и 8 марта противник ведет наступление, но повсюду отбит.

9 марта. Ночью выяснилось, что красные со стороны села Луганского заняли ст. Хацепетовка. Части Корниловского ударного полка были переброшены по железной дороге на рудник Булавин, где на рассвете, вместе с разгрузившимся (под пулеметным огнем) 4-м батальоном 1-го офицерского генерала Маркова полка, 1-й батареей и 1-й гаубичной батареей вступили в бой. Только благодаря туману 2-я и 3-я батареи, получившие ночью приказание двигаться самостоятельно походным порядком на рудник Булавин для присоединения к Корниловскому ударному полку, проскочили мимо подошедших вплотную к железнодорожной насыпи цепей красных. Расстояние между цепями и батарейными колоннами было настолько мало, что сорвавшееся с передка 3-е орудие не успели вновь надеть на шкворень, так как на дорогу бросились красноармейцы с криками: «Стой!» — и, если бы не перешедшая в контратаку подошедшая застава Корниловского ударного полка, орудие погибло бы. После выяснения обстановки боя, который благодаря сильному туману велся, что называется, «ощупью», противник был отброшен к Марковским хуторам.

10 и 11 марта. 11 марта противник атаковал ст. Хацепетовка, но удачной контратакой Корниловского ударного полка был отброшен, и ударники, следуя по пятам за бегущими красными, заняли с налета Марковские хутора.

12 марта. На участке Корниловского ударного полка затишье.

13 марта. У села Ольховатка во время перехода марковцев в контратаку с целью предоставить своей артиллерии и санитарному обозу выход был убит доблестный помощник командира 1-го офицерского генерала Маркова полка полковник Булаткин, один из самых выдающихся пехотных начальников. После неудачного боя на участке 1-го офицерского генерала Маркова полка Корниловский ударный полк получил приказание отойти в район ст. Енакиево. Марковцы отошли на ст. Сердитая.

14 марта. Отошедшие в ночь на 14-е части Корниловского ударного полка заняли оборонительную линию: ст. Монахово — каменноугольные копи — Н. Ханженково. На участке полка спокойно.

15 марта. Вечером 3-я батарея была взята с участка Корниловского ударного полка, погрузилась в эшелон и отбыла на ст. Иловайская.

24 и 25 марта. В ночь на 25-е 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом батареи был погружен в эшелон на ст. Щебенка и отправлен в Енакиево. Немедленно по разгрузке батальон повел наступление на шахты Софиевка и Веровка, и по занятии их две роты с орудием продолжали наступление на рудник № 8, а другие роты со вторым орудием преследовали противника, отступавшего на ст. Хацепетовка. К вечеру части отошли на ст. Енакиево.

26 марта. 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом батареи вновь разделился: две роты с первым орудием повели наступление вдоль железной дороги на север и на ст. Хацепетовка, а две роты со вторым орудием наступали на разъезд Волынцево и, выбив из него противника, заняли деревню Убежище. К вечеру 2-й батальон Корниловского ударного полка с приданной ему артиллерией ночевал на разъезде Волынцево.

27 марта. Противник повел наступление на ст. Енакиево с северо-востока. 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом батареи отбросил его на восток, отойдя на ночь в село Волынцево — деревню Убежище.

1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи с 27 марта по 3 апреля активно оборонял разъезд Волынцево — Убежище, а 3 апреля, будучи отрезанным красными, занявшими в тылу ст. Енакиево, отошел на колонию Иван-Орловку, откуда ночью перешел на ст. Щебенка.

4 апреля 1919 года. Корниловский ударный полк с приданной ему артиллерией к вечеру занял оборонительную линию: Щебенка — каменноугольные шахты — Н. Ханженково.

5 апреля. Батальон Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей переходит со станции Монахово в наступление на село Корсунь и после продолжительного боя занимает его, где и располагается по квартирам.

6 и 7 апреля. Тот же батальон ведет наступление на ст. Пантелеймоновка. К вечеру батарея возвращается в Корсунь.

8 апреля. 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й Марковской батареи выступает на деревню Давыдово-Орловку, откуда, присоединив дивизион 11-го гусарского Изюмского полка, ведет общее наступление на колонию Иван-Горловку.

9 апреля. Батальон Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей вновь переходит в наступление на селение Пантелеймоновка, которое легко занимается пехотой.

12 апреля. 1-й батальон Корниловского ударного полка с 1-м взводом 2-й батареи и с конницей повел наступление вдоль полотна железной дороги на ст. Енакиево и к 20 часам занимает южную окраину города. 3-й батальон Корниловского ударного полка на рассвете выступает на север и с боем продвигается до ст. Енакиево.

13 апреля. С рассветом движение на Енакиево продолжается, и после боя с броневиками противника в районе пассажирского вокзала последние отошли на север, а пехота противника была отброшена на линию рудники Веровские — ст. Волынцево. 3-й батальон Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей продолжал наступление в районе ст. Волынцево, где простоял до 15 апреля, когда по приказанию отошел к Енакиеву, к рельсопрокатному заводу Балтийского общества.

14 апреля. 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи, смененный накануне 2-м Кубанским пластунским батальоном, перешел на левый фланг, атаковал Софийский рудник, занял его после короткого, но упорного боя и продолжал наступление на рудник № 8, но по приказанию отошел на ст. Енакиево, где расположился на ночлег.

17 апреля. Ввиду неожиданного отхода из Давыдово-Орловки частей 1-го конного генерала Алексеева полка, 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи спешно занимает оставленную позицию (деревню).

18 апреля. Те же силы отбивают атаки противника на село Давыдово-Орловка. Имея успех на соседнем с корниловцами участке 2-го офицерского генерала Дроздовского конного полка, противник ударом во фланг с запада отбросил после упорного боя 2-й и 3-й батальоны Корниловского ударного полка на станцию Щебенка. К вечеру, развивая наступление, противник атакует и станцию, но, несмотря на большие потери, понесенные за день, корниловцы в свою очередь переходят в контратаку, и красные прекращают попытки занять станцию.

20 апреля. Вследствие отхода главных сил Корниловского ударного полка 1-й его батальон отходит на хутора Терновские. 19 и 20 апреля противник безуспешно возобновляет атаки на станцию Щебенка.

21–24 апреля. 1-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи занимает позицию у хуторов и вечером 24-го, после отбития атаки на хутора Терновские, согласно полученному приказанию отходит на ст. Зуевка. 21 апреля утром, благодаря оголению левого фланга участка, 2-й батальон Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей отходит на ст. Монахово, где в распоряжение Корниловского ударного полка поступает 2-й взвод 1-й генерала Маркова батареи. Взвод занимает позицию на левом фланге, на участке 3-го батальона Корниловского ударного полка. Вечером противник густыми цепями переходит в наступление в стыке 2-го офицерского генерала Дроздовского конного полка и Корниловского ударного полка на идущее параллельно фронту полотно железной дороги ст. Монахово-Кирпичная. После упорного боя противник отходит в исходное положение, село Корсунь — деревня Крынская. 22 и 23 апреля в районе ст. Монахово идут упорные бои. Днем 23 апреля на ст. Монахово прибывает со ст. Рассыпная 2-й взвод 2-й батареи, который со 2-м батальоном Корниловского ударного полка переходит в село Нижне-Ханженково, где и стоит до 24 апреля.

25 апреля в 15 часов 1-му и 2-му батальонам Корниловского ударного полка со 2-й батареей приказано атаковать хутора Нижняя Крынка и Б. Черновские и, выдвинувшись на север, занять с востока ст. Щебенка. Корниловцы успешно выполнили задачу, но к вечеру получили приказание спешно отойти в с. Зуевка. На участке 3-го батальона Корниловского ударного полка противник с раннего утра перешел в наступление и, после того как примыкавшие с запада части 2-го генерала Дроздовского конного полка отошли, левый фланг корниловцев, 3-й батальон, был неожиданно охвачен с юго-запада и едва успел отступить на село Ханженково, откуда вместе с приданной ему артиллерией 2-й взвод 1-й Марковской батареи и 3-й батареей расположился на ночевку на заводе «Президент».

26 апреля. 3-й батальон Корниловского ударного полка занял позицию к северу от станции Харцызск. 2-й батальон Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи со станции Зуевка наступает на хутора Нижняя Крынка и Терновские, занял их и к вечеру возвратился в село. 3-й батальон со взводом 2-й же батареи наступал на село Нижне-Ханженково и к вечеру отошел в Зуевку.

27 апреля с рассветом противник силой до двух полков атаковал село Зуевка. Сдерживая упорный натиск с помощью интенсивного огня 2-й батареи и 3-го орудия 1-й генерала Маркова батареи, а также тяжелых орудий бронепоездов, стоявших на станции Харцызск, корниловцы с прибытием 3-го батальона 1-го офицерского генерала Маркова полка перешли в решительную контратаку, отбросив противника в исходное положение.

28 и 29 апреля. На участке ст. Харцызск и село Зуевка противник активности не проявлял.

30 апреля. В село Зуевка прибыла походным порядком Кубанская казачья дивизия конного корпуса генерала Шкуро, вместе с которой 1-й и 2-й батальоны Корниловского ударного полка повели наступление на ст. Ханженково — село Ханженково — хутор Нижняя Крынка. К вечеру, заняв Нижне-Ханженково и хутор Нижняя Крынка, корниловцы расположились на ночлег и ночью, получив приказание, спешно отошли в село Зуевка. 3-й батальон Корниловского ударного полка с 3-й батареей, наступая по железной дороге, занял завод «Президент», откуда произвел попытку атаковать село Ханженково.

С 1 по 11 мая 1919 года. После смерти генерала Станкевича, скончавшегося от тифа, 1-ю дивизию принял генерал Колосовский{66}, командир конного полка. Состав дивизии: Корниловский ударный полк, 1-й офицерский Марковский пехотный полк, Алексеевский конный полк, Марковская артиллерийская бригада и Марковская инженерная рота со взводом железнодорожным и телеграфным.

Назначение генерала Кутепова Александра Павловича командиром 1-го армейского корпуса, составленного из 1-й и 3-й дивизий, считалось предвестником нашего перехода в наступление. После выздоровления от болезни прибыл командующий Добровольческой армией генерал Врангель, который тут же, к общему огорчению, был назначен командующим Кавказской Добровольческой армией. Командующим Добровольческой армией стал генерал Май-Маевский.

Переход в наступление поднял дух Корниловского ударного полка, перенесшего четырехмесячную оборону Каменноугольного бассейна, ведя почти ежедневные бои в сильные морозы, малочисленным составом, с плохим довольствием, плохо обмундированным и когда, в довершение всего, помимо убыли в боях, его ряды просто косил сыпной тиф. Заколдованный проклятый круг должен был быть прорван, и этим мы оправдывали все наши потери и невзгоды.

Переход в наступление

Согласно диспозиции, ввиду перехода в общее наступление, 13 мая было приказано: Корниловскому ударному полку со 2-й и 3-й Марковскими батареями занять станцию Щебенка и лежащие к востоку от нее хутора Нижняя Крынка и Терновские, выдвинувшись на южные бугры у города Енакиево. Частями 1-го офицерского генерала Маркова полка с 1-й генерала Маркова батареей и взводом 7-й гаубичной батареи занять села Давыдово-Орловка и Ново-Орловка и, в случае успеха, атаковать селение Новая Ольховатка. 1-му конному офицерскому генерала Алексеева полку со 2-м взводом 7-й гаубичной батареи обеспечить правый фланг движения на север вдоль линии железной дороги Иловайская — Чернухино.

С рассветом 13 мая части полков переходят в наступление: 2-й и 3-й батальоны Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей атакуют ст. Щебенка и с боем занимают ее, преследуя отходящего к ст. Енакиево противника, 1-й батальон Корниловского ударного полка со 2-й Марковской батареей, выступив из Ново-Ханженкова, с боем занимает хутора Нижняя Крынка и Терновские и, войдя в связь со своим 2-м батальоном, совместно с ним занимают к вечеру ст. Енакиево.

1-й офицерский генерала Маркова полк с боем берет Давыдово-Орловку, хутора Михайловские и Ново-Орловку. 1-й конный генерала Алексеева полк у станции Рассыпная был встречен сильным огнем бронепоездов и отошел в исходное положение. На ст. Енакиево в распоряжение командира Корниловского ударного полка прибыла 4-я батарея, а 3-я Марковская ушла на перевооружение.

14 мая. Попытки противника наступать отбивались артиллерийским огнем.

15 мая с рассветом Корниловский ударный полк повел наступление двумя колоннами на ст. Дебальцево. Правая колонна — 2-й батальон и 4-я батарея — двигалась к востоку от полотна железной дороги, имея значительный бой у села Волынцева, по занятии которого батальон и батарея расположились на отдых и вечером, по приказанию командира полка, перешли в Дебальцево. Левая колонна — 1-й и 3-й батальоны Корниловского ударного полка со 2-й Марковской батареей — двинулись вдоль полотна железной дороги, встречая сопротивление только со стороны бронепоездов. У ст. Хацепетовка колонна вступила в бой против значительных сил красной пехоты. На решение боя повлияло удачное попадание 1-го орудия 2-й батареи в неприятельский бронепоезд, который отважно выдвигался вперед за свои цепи, несколько раз отбивая атаки корниловцев. К вечеру колонна вошла без боя в село Дебальцево. На участке Корниловского ударного полка 1-я Марковская батарея занимает участок у ст. Боржиково.

18 мая. Корниловский ударный полк со 2-й батареей, по обнаружении неожиданного отступления противника, выступил походным порядком на север с целью войти в соприкосновение хотя бы с арьергардом красных и после четырехчасового быстрого марша настиг у ст. Алмазная спешно уходящую колонну. С коротким боем корниловцы заняли станцию и расположились на ночлег.

19 мая перед рассветом Корниловский ударный полк со 2-й батареей спешно погрузился в эшелон и был переброшен на ст. Камышеваха, откуда, разгрузившись, продвинулся на север, до ст. Лоскутовка, и к полудню 20 мая через село Мирная Долина повел наступление на село Установка. Отбросив противника на северный берег реки Донец, корниловцы к вечеру взяли деревню. На ст. Камышеваха 1-я генерала Маркова батарея погрузилась в эшелон и отправилась в распоряжение командира Корниловского ударного полка.

21–26 мая. 3-й батальон Корниловского ударного полка со 2-й батареей занимал позицию в районе деревни Установки.

27 мая. На рассвете 3-й батальон Корниловского ударного полка со 2-й батареей прибыл из Установки на ст. Переездная. Противник отошел от левого берега Северного Донца против железнодорожного моста, и части Корниловского ударного полка и 1-го офицерского генерала Маркова полка начали переправу. Корниловский ударный полк со 2-й и 3-й батареями без боя заняли хутор Воеводовка, на левом берегу, у переправы, и через село Беляевка к вечеру продвинулись до деревни Кудряшевки.

28 мая. 1-й и 2-й батальоны Корниловского ударного полка с 3-й Марковской батареей, выступив утром из Кудряшевки, продолжали движение до хутора Попова, 3-й батальон со 2-й батареей, выступив из села Беляевка, к вечеру занял хутор Бутов.

29 мая. Корниловский ударный полк со 2-й и 3-й Марковскими батареями выдвинулся через село Голубовка на хутор Грибков.

30 мая. Корниловский ударный полк с приданной ему артиллерией, пройдя станцию Степная Слободка, вступил в бой с арьергардами противника у села Белоцерковка, после полудня занял село и расположился по квартирам.

31 мая. 1-й и 2-й батальоны Корниловского ударного полка с 3-й батареей из Белоцерковки через ст. Сватово, Гончаровка и Криошеевка переходят в село Куземовка. 3-й батальон полка со 2-й батареей из Белоцерковки через деревню Гончаровку переходит в село Мирная Долина.

1 июня. Взятие города Купянска. Город Купянск был занят Терско-Кубанской конной дивизией. Я, пишущий эти строки, вернулся в свой Корниловский ударный полк перед выходом его из Каменноугольного бассейна из своей вышеуказанной командировки в Крым и теперь, во время наступления конницы на Купянск, был послан с двумя ротами на поддержку терцам, которые продвигались успешно, и мы поэтому участия в бою не принимали. Уже в эмиграции ныне здравствующий участник этого боя есаул Терского войска Воробьев рассказал о том, что произошло с его полком за городом. В нескольких верстах от них, на их глазах, подошел эшелон, откуда выскочили рабочие и стали чинить железнодорожный путь, очевидно для бронепоезда. Лихие терцы решили их атаковать и жестоко за это поплатились: мнимые рабочие оказались красноармейцами, встретили атакующих ружейным огнем и отбили атаку. У терцев было несколько человек убитых и много раненых, а ремонтный поезд красных дал задний ход и ушел.

1-й и 2-й батальоны Корниловского ударного полка с 3-й батареей перешли через хутор Песчаный на хутора Лозовые. 3-й батальон со 2-й батареей из села Мирная Долина прибыл и расположился в городе Купянске.

2 июня. 1-й и 2-й батальоны Корниловского ударного полка с приданной им артиллерией выступили из хуторов Лозовые, прошли через город Купянск и к вечеру прибыли в деревню Шапковку 2-ю. 1-ю дивизию от генерала Колосовского принял генерал Тимановский.

4 июня. Корниловский ударный полк со своей артиллерией перешел через станцию Мопочиновка — деревню Екатериновку в село Большой Бурлук. 1-й взвод 7-й гаубичной батареи передан 3-му батальону Корниловского ударного полка.

5 июня. 3-й батальон Корниловского ударного полка со своей артиллерией переходит на станцию и село Большой Бурлук.

6 июня. Корниловский ударный полк с 3-й батареей и 1-м взводом 7-й гаубичной батареи переходит из села Большой Бурлук на ст. Белый Колодезь, куда прибывают по железной дороге 2-я батарея и 1-й взвод 4-й батареи со 2-м батальоном 1-го офицерского генерала Маркова полка.

После полудня с севера появились бронепоезда противника, начавшие обстреливать станцию. За бронепоездами появился эшелон, высадивший до 1000 человек пехоты, которая немедленно повела наступление. Понеся значительные потери, противник спешно отошел на север. Вечером команда пеших разведчиков Корниловского ударного полка со взводом 2-й батареи была погружена в эшелон и отбыла на ст. Приколотное для ликвидации оставшегося в районе Ольховатки отряда красной пехоты, потерявшего связь с давно отступившими частями.

7 июня. При разгрузке на ст. Приколотное команда пеших разведчиков была встречена пулеметным огнем с северо-западных бугров села Ольховатка. Находившийся в средней группе 2-й взвод 2-й батареи с близкой дистанции открыл огонь по цепям противника. Вскоре, будучи обойденной с обоих флангов, команда пеших разведчиков, неся большие потери, принуждена была прорваться на станцию Приколотное. Для ликвидации противника был послан отряд полковника Наумова{67}, но красные, реквизировав в селе подводы, спешно отошли на север. К вечеру полковник Наумов без боя занял село Благодатное. Корниловский ударный полк с 3-й батареей и 1-м взводом 7-й гаубичной батареи, наступая вдоль железнодорожной линии, после полудня занял без боя город Волчанск.

8 июня. На рассвете прибыли остатки команды пеших разведчиков со 2-м взводом 2-й батареи.

9 июня. Корниловский ударный полк с приданной ему артиллерией с рассветом продолжает движение через ст. Гатище, село Нижняя Таволжанка, село Екатериновка, село Маслова Пристань, подходит к селу Нижний Олыпанец и, отбросив противника, располагается на ночлег.

Согласно диспозиции Корниловскому ударному полку и 1-му офицерскому генерала Маркова полку 10 июня приказано взять город Белгород.

10 июня. 1-й офицерский генерала Маркова полк с 1-й генерала Маркова батареей, взводом 2-й Марковской батареи и 4-й батареей должен был выдвинуться на линию Белгорода в селе Игуменове и с востока атаковать старый город. Корниловский ударный полк с 3-й батареей, взводом 2-й батареи и взводом 7-й гаубичной батареи наносит удар по линии железной дороги.

Имея бой с бронепоездами, Корниловский ударный полк успешно продвигался к Белгороду и, выждав подхода 1-го офицерского генерала Маркова полка, одновременно атаковал город. После короткого боя Белгород был взят.

Мои воспоминания о взятии города Белгорода. Версты за две до Белгорода 1-й батальон Корниловского ударного полка стал разворачиваться. Офицерская рота оказалась правофланговой, и картина предстоящего боя мне представилась так: перед городом, параллельно движению батальона, протекала довольно широкая река, через которую виднелся мост, как раз против правого фланга цепи. Перед центром батальона и его левым флангом — между рекой и цепью — была небольшая роща. Местность для атаки моста была ровная, и перед мостом были видны окопы. По ту сторону реки проходила линия железной дороги, и против моста стоял бронепоезд. Перед рощей цепи остановились в ожидании, как нам тогда говорили, «волчьей сотни» генерала Шкуро, которая должна была одновременно с нами броситься в атаку на мост. Вышеописанная картина обещала, в лучшем случае, большие потери. Наша артиллерия почему-то не била по бронепоезду, и «волчья сотня» не показывалась. Подождав с полчаса, командир роты отдает приказание для атаки моста. Цепи встают и полуоборотом направо, по совершенно ровной местности быстро идут к мосту. Красные открыли ружейный огонь, а бронепоезд — пулеметный. Все благоприятствовало красным в их обороне своей позиции, но тем, что они не хотели уходить из своего предмостного укрепления, они все погубили. Корниловцы с криком «Ура!» уже ворвались в окопы, и через них лихо понеслась в атаку подоспевшая сотня генерала Шкуро. Общая свалка на мосту лишила, по-видимому, красный бронепоезд возможности стрелять, и он тихо двинулся влево по нашему фронту и скрылся. Корниловцы воспользовались нерешительностью бронепоезда и быстро проскочили на другой берег.

Когда на площади в городе собрался весь полк, то среди выстроенных пленных оказался и начальник обороны красных, бывший унтер-офицер Императорской армии. Командир полка приказал тут же расстрелять его, что и исполнил один из стоявших близко ударников, уложив незадачливого «главкома» обороны Белгорода на месте первым же выстрелом. Эта публичная казнь была вызвана тем, что красные угнали 60 видных граждан города в качестве заложников и расстреляли их в 10 верстах от города, по пути своего отступления. На следующий день их тела были доставлены в город и преданы земле в обстановке действительно общего озлобления против диктатуры большевистского интернационала.

2-й Корниловский ударный полк

Как только был сформирован один батальон Запасного Корниловского полка, полковник Скоблин{68} решил развернуть его во 2-й Корниловский ударный полк{69}. Первоначальный кадр для этого был выделен Скоблиным из действующего полка, равно как и вся материальная часть и обоз. Много труднее был вопрос с назначением командира полка. Надо было выбрать офицера не только достойного, но и такого, который перенес бы в новый полк традиции и дух старого Корниловского полка, все то неуловимое, чем отличался этот полк от прежних дореволюционных частей и что вместе с тем давало ему теперь в момент общего развала такую стойкость и жизненность.

Выбор Скоблина остановился на капитане Пашкевиче{70}, кадровом офицере, начальнике учебной команды в Корниловском полку. Этот человек был верный корниловец и прирожденный «отец-командир»: вне своего полка, его спайки и славы он мало чем интересовался. Пашкевич входил во все мелочи полковой жизни и вносил в эту жизнь всю крепость крестьянского хозяйственного быта, унаследованного им от рождения. Как рачительный хозяин, Пашкевич терпеть не мог «разгильдяйства», и не было для него большей обиды, чем увидеть своего корниловца пьяным или хотя бы навеселе. Пашкевич с презрением оглядывал провинившегося и только бросал сквозь зубы одно короткое выразительное русское словечко…..! Особо требователен был Пашкевич в боевой обстановке. Он, памятуя, что малые причины часто рождают великие последствия, не успокаивался до тех пор, пока не убеждался, что его приказание усвоено полностью. Мало того, через некоторое время непременно сам пойдет и проверит, все ли сделано, что нужно.

Всякое дело Пашкевич начинал перекрестясь. Его вера была наивная и трогательная. Однажды он остался заместителем начальника дивизии как раз в то время, когда Корниловские полки должны были на Перекопе устроить прорыв. Общее руководство операцией требовало присутствия Пашкевича в штабе. Когда все распоряжения были уже отданы и наступили томительные часы ожидания сообщений о ходе наступления, Пашкевич заперся у себя в комнате. Наконец пришло известие об успехе прорыва. Пашкевич выскочил из штаба и верхом помчался на фронт. Офицеры вошли в комнату Пашкевича: она была вся усыпана маленькими клочками бумаги, а на каждом из них было написано два слова: «Господи, помоги».

Пашкевич со всей энергией, которую трудно было себе представить в его щупленьком и сухоньком теле, принялся за развертывание полка. Небольшой кадр старых корниловцев, выделенных из действующего полка, Пашкевич, с разрешения Скоблина, дополнил корниловцами, возвращавшимися на фронт после ранения. В Ростове на вокзале был вывешен соответствующий приказ. Этим приказом корниловцы были неприятно поражены: они считали своим неотъемлемым правом служить только в 1-м полку. В полной уверенности, что досадное недоразумение сейчас выяснится, они гурьбой пошли к Пашкевичу. Каждого офицера Пашкевич принял в отдельности. Все выходили от него с вытянутыми лицами. Принимал не прежний боевой приятель по полку, а командир с непререкаемым авторитетом. Никаких разговоров и объяснений не допустил: приказ есть приказ. Назначаетесь в такую-то роту; жить будете здесь в казармах в отведенном для господ офицеров бараке; на занятия ходить аккуратно каждый день утром и вечером, а получать отпуск в город можно только с его, капитана Пашкевича, разрешения.

— Вот тебе и наша «эмблема»! — переговаривались между собой офицеры. — Строгий какой стал, даже на разу не улыбнулся.

«Эмблемой» прозвали Пашкевича за то, что его бледное лицо при улыбке становилось очень похожим на череп, нашитый на рукавах корниловцев.

Офицерскую роту Пашкевич сформировал из офицеров, частью взятых в плен, а частью мобилизованных преимущественно в Мариупольском уезде. Некоторое недоверие, которое первое время питали к ним старые корниловцы, скоро исчезло — офицерская рота стала оплотом полка.

Большую тревогу у командного состава вызывало солдатское пополнение — оно было исключительно из пленных махновцев.

«Батько Махно» был атаман разбойничьей шайки, то разраставшейся в целое войско, то разбегавшейся по домам. Этот воскресший в XX веке, в дни русской смуты, Стенька Разин обосновал свою резиденцию в селе Гуляй-Поле Екатеринославской губернии, откуда был родом и куда вернулся с бессрочной каторги, амнистированный Временным правительством как «политический». В дни своей юности Махно убил урядника. Этот каторжанин, расправившись прежде всего с теми односельчанами, которые свидетельствовали против него на суде, собрал затем вокруг себя буйных и бесшабашных удальцов и стал с ними делать набеги, главным образом на города и богатые села. В этих набегах «расписными челнами» служили тачанки, вооруженные пулеметами и запряженные парой или тройкой лихих коней. После набегов Махно возвращался с огромной добычей, щедро одаривал ею подвластные деревни и устраивал гульбу. Число его последователей росло не по дням, а по часам. Большевистский лозунг — «грабь награбленное» — Махно расширил и углубил; он провозгласил «смерть панам, попам, жидам и коммунистам».

Все их имущество, подразумевалось, должно переходить убийцам.

Вот этих махновцев и предстояло переделать в доблестных корниловцев.

Одной солдатской выправки для этого было мало, ибо внешняя оболочка нисколько не обеспечивала от возможного предательства на фронте: не было ничего легче, как из сторожевого охранения переметнуться ночью к красным, прихватив с собою офицера, в бою сдаться, а на походе отстать и дезертировать. В этой вольнице необходимо было прежде всего пробудить национальное чувство и зажечь пафос борьбы за Россию.

Офицеры жили в казармах и постоянно общались со своими солдатами. Махновцы скоро убедились, что эти «золотопогонники» не страшны — они были молодыми веселыми людьми безо всякого барства и снисходительного отношения высшего к низшему. Большинство корниловских офицеров сами были из крестьянских семейств.

Пашкевич и старые корниловцы неустанно вели с махновцами беседы о России, о ее былом величии и теперешнем унижении, о целях и смысле борьбы, начатой Корниловым. Рассказывали офицеры и про самих себя, почему они пошли против советской власти: в борьбе с большевиками ищут не возврата утраченных поместий и капиталов, которых у них и не было, а борются за свою родину, за счастье России. Говорили просто, горячо и безо всякой внутренней фальши, на что очень чуток русский человек. Что больше всего западало в души махновцев, трудно сказать — одна привитая почка таинственными путями облагораживает весь дичок.

Махновцы вели себя примерно. Не было ни одного случая, чтобы кто-либо из них продал выданную ему пару белья или принадлежность обмундирования, всегда были трезвы, исполнительны и добросовестно несли солдатскую службу. По вечерам они собирались в кружок и распевали песни, из которых некоторые были сочинены Пашкевичем. Часто они пели «Кудеяра», должно быть применяя к себе слова этой песни.

В мае 1919 года 2-й Корниловский ударный полк был сформирован. Своим заместителем капитан Пашкевич обычно оставлял командира пулеметной роты поручика Лысаня{71}; начальник хозяйственной части был капитан Гавриленко{72}, уже зарекомендовавший себя в этой должности в 1-м Корниловском полку; командир 1-го батальона — поручик Левитов; командир 2-го батальона — капитан Щеглов{73}; командир 3-го батальона — поручик Кленовой-Песчанкин{74}.

Настало время полк «вывести в свет». Смотр произвел Май-Маевский. Командующий Добровольческой армией остался настолько доволен видом полка, что охотно согласился на свое зачисление в его списки. После обеда офицеры стали качать командующего. Ударники столпились около окон офицерского собрания и с восхищением смотрели, как грузное тело «Мая» подлетало к потолку. Через открытое окно офицеры перебросили «Мая» ударникам, те его подхватили, и вдруг у офицеров мелькнула мысль, а ну как махновцы «шмякнут» генерала о землю: красные иногда применяли такой способ расправы с пленными офицерами. Бледное лицо Пашкевича стало совсем белым, но махновцы на руках уже вносили в столовую улыбающегося «Мая».

«У всех нас, — вспоминал подполковник Трошин{75}, — так и отлегло от сердца».

15 июня после парада и напутственного молебна 2-й Корниловский полк уехал на фронт на соединение со своим старшим братом, 1-м Корниловским полком. Наталья Лавровна, дочь генерала Корнилова, благословила полк на ратный путь иконой Равноапостольного Князя Владимира, покровителя 2-го Корниловского полка.

За время формирования 2-го Корниловского полка добровольческий отряд, переименованный в 1-й армейский корпус, сломил в Донецком бассейне упорство красных. Преследуя их, корпус в течение 30 дней прошел более 300 верст и после пятидневных жестоких боев с отборными матросскими частями и красными курсантами на подступах Харькова овладел городом. В только что освобожденном от большевиков Харькове и должны были встретиться 1-й и 2-й Корниловские полки.

Встреча вышла торжественная. В центре города на площади выстроился развернутым фронтом 2-й Корниловский полк, тщательно выравнялся и застыл в ожидании. Издали донесся походный марш. Звуки нарастали. Показалась голова колонны. Полк вел командир 1-го батальона полковник Гордиенко.

— Слушай, на краул! — скомандовал Пашкевич.

Винтовки замерли в руках, трубы рванули встречный марш.

1-й Корниловский полк развернулся перед фронтом 2-го полка и тоже взял на караул. Полковник Гордиенко и капитан Пашкевич, держа шашки «подвысь», пошли друг другу навстречу. Обнялись и расцеловались.

Вернувшись на свои места, оба командира скомандовали:

— К ноге, вольно!

Между фронтами сразу началась перекличка: здоровались, справлялись о друзьях. Чаще всего доносилось — ранен, убит…

Та же команда «слушай, на краул!» прервала поток новостей. Явился старший корниловец полковник Скоблин, а вслед за ним и командир корпуса Кутепов. В тот же день после парада 2-й Корниловский полк выступил на позицию. Провожая его, полковник Скоблин сказал небольшую речь:

— Будьте достойны своих старших корниловцев. Храните их традиции и честь. У вас еще нет знамени, вы его, конечно, скоро заслужите, но до этого времени ваше знамя — ваш командир полка капитан Пашкевич…

Уже на другой день 23 июля 2-й полк получил боевую задачу. Всех офицеров тяготила одна и та же мысль: как поведут себя бывшие махновцы в боевой обстановке?

Батальоны рассыпались в цепь. Впереди 2-го батальона только что оправившийся после ранения капитан Щеглов, опиравшийся на палку. Все офицеры тоже впереди своих рот. Рядом с ними по одному или по два ударника для связи с ротами. Цепь двинулась. Сразу раздался знакомый свист пуль. Все чаще и чаще проносились над головой невидимые свистящие стайки. За три месяца жизни в тылу уже отвыкли от этого нежного посвистывания. Головы у некоторых офицеров невольно наклонялись.

— Ну вот, уже кланяться начали! — вдруг бросает на ходу своему офицеру долговязый худой махновец из связи.

«Ах, черт возьми, вот нарезал!» — мелькнуло у офицера, и он сразу выпрямился.

Офицеры шли в атаку без перебежек, не ложась. Махновцы за ними не отставали. Такая атака — молчаливая, без крика и без одного выстрела — была страшна. Казалось, двигается неумолимый беспощадный рок. Красные стали отходить, их выстрелы стихли.

Потери у корниловцев были небольшие. На вечерней перекличке отсталых и сбежавших не оказалось.

— Все это хорошо, — переговаривались между собой офицеры, — но настоящего-то боя еще не было.

Такой бой разыгрался на следующее утро. Было приказано взять железнодорожную узловую станцию Готня, где большевики сосредоточили сильную ударную группу с артиллерией и бронепоездом, вооруженным трехдюймовками и пулеметами.

3-й батальон принял на себя лобовой удар. В цепь корниловцев вынеслась на открытую позицию батарея полковника Петренко. Сразу снялась с передков и вступила в единоборство с красным бронепоездом. Ухали пушки, вскидывалась земля. Как и вчера, ударники шли ровной цепью за своими офицерами. Наклонялись лишь для того, чтобы поднять раненого офицера и вынести его из боя. Готня была взята штыковым ударом.

Уже с легким сердцем пошли офицеры в сторожевое охранение на всю ночь вместе с бывшими махновцами.

К. Васильев{76}

Необыкновенный геройский подвиг корниловца-первопоходника прапорщика Л. И. Васильева{77}

В начале марта месяца 1919 года Корниловский ударный полк с боями занял Дебальцевский бассейн, удерживая за собой важные стратегические пункты для обороны, как, например, железнодорожную станцию, депо, разные постройки и другие укрепленные пункты.

Ввиду еще малочисленности состава полков сплошного фронта не было. Пополнение наших частей добровольцами шло довольно медленно. С продвижением нашей армии вперед и расширением занятых районов увеличивалось и поступление добровольцев. Медленно, но верно наша армия увеличивалась и крепла.

Мой старший брат, после довольно тяжелого ранения в 1-м Кубанском походе, находился в Новочеркасском госпитале и после полного выздоровления опять вступил в строй в свой Корниловский ударный полк. В Дебальцевском районе он находился в одной из рот полка, командной должности не занимал, а был рядовым бойцом. В то время я был назначен помощником начальника хозяйственной части Корниловского ударного полка, которая стояла в поселке Ханженково. Начальником хозяйственной части полка был полковник Врублевский, уже пожилой человек, лет около 65. Будучи сам 25 лет, я считал его стариком. Поэтому все поездки по всем интендантским и другим учреждениям я совершал, конечно, по его распоряжению. Часто, не менее двух-трех раз в месяц, я наезжал и в штаб полка по хозяйственным делам, когда присутствие самого начальника хозяйственной части не требовалось.

В каждый мой приезд в штаб полка, по выполнении всех дел, я просил у помощника командира полка разрешение на свидание с моим братом, на что тот охотно давал разрешение, сообщая мне место нахождения роты, где брат служил.

В одну из таких поездок в полк по хозяйственным делам я посетил моего брата. Его рота была на правом фланге полка и занимала железнодорожную станцию. Командир роты, к которому я обратился за разрешением повидать брата, поведал мне, что на днях мой брат совершил необыкновенно смелый до дерзости, геройский подвиг, о котором брат сам расскажет.

— Сейчас он в моей роте герой, — сказал командир роты, — и за этот подвиг командир полка представил его в следующий чин подпоручика. Сейчас я попрошу вызвать к вам вашего брата.

Вскоре явился мой брат, и мы, тепло поздоровавшись, уединились в укромное место. Вот что рассказал мне брат.

«Видишь ли, — сказал брат, — на днях я чуть было не погиб, но Господь Бог не дал мне погибнуть, а спас меня и сделал героем. Дело в том, что правее нашей роты, приблизительно в 8 верстах от нас по другой железнодорожной ветке, находится другая небольшая станция. Ее занимала рота, кажется, Марковского полка. Командиры рот установили между собою связь и условились в случае боя одной из рот против красных немедленно после боя сообщить командиру другой роты, кто занимает эту станцию. Как полагается, мы всегда выставляем сторожевые посты во все стороны для предупреждения внезапного нападения красных. Особенно мы бдительны ночью, ведь у нас нет сплошного фронта, а всюду прорывы.

На днях утром красные превосходными силами повели наступление на станцию, занимаемую ротой Марковского полка. Разыгрался сильный бой. Наблюдать этот бой нам не представлялось возможным из-за большого расстояния. Судили мы лишь по интенсивности ружейного и пулеметного огня.

Вначале долгое время продолжался частый ружейный огонь, сопровождаемый все время пулеметными очередями. Потом огонь стал уменьшаться, но все же периодически раздавались пулеметные очереди, сменяемые частым ружейным огнем. Так продолжалось несколько часов. Затем огонь стал стихать, наконец прекратился, и все стихло.

Мы стали гадать, кто теперь занимает эту станцию. Прошло уже больше двух часов, но никто к нам не появлялся с сообщением о бое. Солнце уже стало заходить, командир роты да и все мы начинаем волноваться. На всякий случай командир роты усилил сторожевой пост в направлении к станции, занимаемой Марковской ротой. Вдруг командир роты обращается ко мне и говорит:

— Прапорщик Васильев, возьмите свою винтовку и пойдите на станцию узнать, кто там находится. Приближаясь к станции, будьте осторожны и начеку. Вы можете нарваться на красную заставу.

Взяв винтовку, я отправился на станцию. Стало уже темнеть, но все же еще хорошо было видно впереди меня. Иду и внимательно осматриваю дорогу впереди и по сторонам. Прошло уже больше часа, и наконец я увидел вдали станцию, примерно на расстоянии полуверсты от меня. Хотя уже сильно стемнело, но я все-таки различил там какие-то фигуры, которые входили и выходили из помещения вокзала. Думаю, ну, это наши удержали все-таки станцию. Стало уже совсем темно, и только на очень близком расстоянии можно было с трудом узнать, кто свой, а кто чужой, то есть красный. Предполагая, что командир роты может быть только внутри станции, я иду прямо к ней, не спрашивая никого, кто попадался мне на пути, и они тоже меня не останавливали. Подойдя к станционному помещению, я спокойно открываю дверь. Внутри хорошо освещено. И вдруг, к моему великому изумлению, я увидел, что все помещение полно красными: одни лежат на полу, другие сидят на подоконниках окон, и все пьют чай, очевидно, после ужина. Еще больше меня были изумлены красные, внезапно увидев перед собой корниловца в полной форме с эмблемами на рукавах и с винтовкой в руках. Они так обалдели и перепугались, что даже не сдвинулись с места, только сильно побледнели, и глаза их стали круглыми. Все взгляды устремились на меня. Своим внезапным появлением я их всех загипнотизировал, как удав свою жертву.

В голове у меня мысли мелькали страшно быстро. Что делать? Как выйти из такого безвыходного положения? Ведь красных полно внутри и снаружи. Живым уйти невозможно. Единственный выход — начать бой и дорого продать свою жизнь. Удрать же просто невозможно, я окружен со всех сторон, и они меня быстро пристрелят. Все это длилось несколько секунд. Вдруг шестое чувство подсказало мне один план. Быстро приоткрываю дверь станции и громко кричу: „Корниловцы, сюда за мной! Бей красных!“ Как только они это услышали, поднялось вавилонское столпотворение. Все красные сразу повскакивали со своих мест и бросились к окнам, повыбивали рамы и стали выбрасываться наружу с криком: „Корниловцы заняли станцию!“ Чтобы еще больше навести панику, я два раза выстрелил в красных, а сам выбежал наружу через дверь. Принимая меня за своего, ко мне бросилось человек 15 красных и спрашивают меня:

— Товарищ, что такое случилось на станции?

А я, продолжая бежать, кричу им, что корниловцы заняли станцию, „спасайтесь и бегите к поезду“, что они и сделали. В это время к станции подходил красный эшелон, вероятно с подкреплением. Все красные бросились к поезду с криком: „Корниловцы на станции!“ — и на ходу вскакивали на площадки вагонов. Поезд внезапно обдался паром, забуксовал и дал задний ход, все ускоряя движение, и исчез в темноте. Запоздавшие группы красных бросились вслед за поездом.

Итак, казавшееся мне безвыходным положение превратилось в победу. Я очистил от красных станцию и прогнал подходящий к ней эшелон. Невероятно, но все это так.

Принимая во внимание, что, может быть, не все красные удрали сразу, я, перезарядив винтовку, приготовился ко всем могущим случиться неожиданностям. Чтобы случайно не попасть им в руки, я удвоил внимание и осторожность. Быстро проскочив опасные места, я бегом направился к своей станции. Придя на станцию, еще сильно взволнованный, я немедленно разыскал своего командира роты и подробно доложил ему, что произошло со мной на станции. Выслушав мой доклад, командир роты сказал, что это просто фантастически невероятный боевой подвиг.

— Вы один очистили станцию от красных, заставили также удрать и красный эшелон, это просто невероятно. Сердечно поздравляю вас и очень рад, что вы остались невредимы, прапорщик Васильев. — И он крепко пожал мне руку. — Мы слышали здесь несколько выстрелов из винтовки и подумали, что вы натолкнулись на красных и они вас пристрелили. Сейчас я по телефону доложу командиру полка о вашем подвиге и попрошу его связаться с Марковским полком предупредить командира их полка, что станция, взятая в бою красными, сейчас уже свободна. Благодаря необыкновенному подвигу нашего корниловца красные бежали в панике. Сейчас же немедленно надо занять станцию, пока красные еще не пришли в себя. Одной роты будет недостаточно, так как к красным прибыло подкрепление, вероятно, на рассвете красные большими силами атакуют станцию, и нужно приготовиться их встретить как следует…»

Поговорив еще с братом о наших делах, я уехал в свою хозяйственную часть полка.

Через две недели я получил из штаба извещение от командира полка, в котором он сообщил мне, что мой брат доблестно погиб в бою с красными. Так Судьба играет человеком.

А. Долгополов{78}

Мои приключения в Совдепии{79}

В тот решающий 1919 год, когда Добровольческая армия рвалась к Москве, я был послан штабом главнокомандующего курьером в город Харьков для передачи секретных бумаг подпольным антикоммунистическим организациям.

Почему, собственно говоря, я и подобные мне юнцы добровольно шли на эти отчаянные, полные смертельной опасности командировки в пасть врага, врага беспощадного, жестокого и хитрого? Обыкновенная служба в армии, бесконечные бои и походы, недосыпания уже не вызывали ничего, кроме сознания неизбежности. Хотелось сделать что-то необычайное, как-то прославиться, ускорить победу над врагом. Лишняя пуля, выпущенная или полученная, не играла никакой роли.

Жажда необычайных приключений и подвигов — захватить в плен Троцкого, убить Ленина, взорвать красный бронепоезд — волновала пылкие головы идейной молодежи. Фронт и тыл Красной армии усиленно охранялся, и ЧК арестовывала всех, захваченных в прифронтовой полосе. Тысячи русских патриотов погибли в попытках пробраться в Добровольческую армию, десятки разведчиков погибли, не выполнив своих заданий, но для молодости нет ничего невозможного!

Сама жизнь и наблюдательность научили, как нужно было действовать, когда нужно было быть налегке, без каких бы то ни было вещей, а когда нужно было изображать мешочника. Нужно было подражать виду и поведению красных: наглый вид, заломленная набекрень шапка, насыщенный ругательствами разговор были самым надежным рецептом для успеха.

В мае 1919 года я явился к командиру Марковской офицерской роты, занимавшей участок фронта по Северному Донцу. Предъявив ему документы, объяснив, кто я и куда иду, я просил его совета и помощи для перехода фронта. На его участке фронта большевики не проявляли особой активности, почему я и избрал этот участок как самый подходящий для перехода.

Командир роты вызвал двух рослых марковцев и объяснил им, в чем дело. Оба они с большим энтузиазмом принялись обсуждать со мной детали предстоявшего действия. Оказалось, что они нашли и починили затопленную лодчонку и уже готовились для разведки на красный берег. Есть одно место, по их предположению, наиболее безопасное для перехода, где река сужается и делает изгиб, где стоит только один красный пулемет, а берег покрыт кустарником и мелким лесом.

Легли спать не раздеваясь, прямо на полу; встали задолго до рассвета, выпили чаю с хлебом. Мне дали винтовку и пару ручных гранат. Командир роты пожелал нам удачи. Я передал ему все свои добровольческие документы, с тем чтобы он переслал их в разведывательное отделение штаба главнокомандующего с пометкой, что я перешел фронт там-то и там-то, а в случае неудачи «погиб при переходе». Душегубка, в которую мы втроем еле поместились, вполне соответствовала своему названию, данному ей моими спутниками, борт едва на ладонь возвышался над водой.

Была темная, тихая, теплая ночь, чуть журчала вода, квакали лягушки, булькала рыба. Согнувшись, почти лежа в лодке, мы оттолкнулись от берега; один марковец греб, стараясь не шуметь веслами. Мы вдвоем, держа винтовки наготове, слились с лодкой, стараясь, чтобы красные не заметили наших силуэтов.

Но все было тихо. Лодка бесшумно скользила по реке. Вот и вражеский берег, заросли кустарника и мелкого леса; вытаскиваем лодку в кусты и осторожно идем вперед, стараясь, чтобы не хрустело под ногами. Пройдя шагов сто, марковцы, пожелав мне счастливого возвращения, повернули к реке; я передал им винтовку и гранаты. Тьма кромешная. Осторожно иду по лесу, выхожу на проселочную дорогу, иду лесом параллельно дороге, шагах в пяти от нее. Идти трудно, кусты, заросли, болотистые места, много валежника. Начинает светать, рассчитываю, что отошел уже на 3–4 версты от реки. Иду по дороге, обошел кругом какое-то село. Равнина, издали видно, если кто-либо едет верхом или в телеге. Забираюсь в траву и лежу, пока они не проедут.

За селом нагнал какой-то обоз, едут беженцы, многие идут пешком; пристал к ним и благополучно дошел до большого села. Заночевал в избе крестьянина на окраине села. Обычные расспросы: откуда, куда идешь и т. д. Крестьянин боится прихода белых, я его успокаиваю, что белые мирных жителей не трогают. Легли спать. Изба — одна комната, хозяева в углу на кровати, а я на лавке лег не раздеваясь. Как я ни устал, прошел более 30 верст, прошлую ночь почти не спал, но возбужденное состояние и чрезмерная усталость не давали спать. Ночь была бесконечно долгая. Вдруг слышу шепот, крестьянин говорит своей дочке, девке лет восемнадцати:

— Беги в сельсовет и скажи комиссару, что у нас ночует «кадет».

Девка осторожно закрыла за собою дверь. Я тотчас же поднялся и вышел. На дворе уже светало, я видел, куда она пошла, и двинулся за нею. Оглядываюсь и вижу: крестьянин вышел из избы и наблюдает, куда я пошел. Скрывшись за углом, я пошел в противоположную сторону. Обойдя село стороной, шел полями, балками, проселочными дорогами, держась направления на северо-запад. Опять вышел на большую дорогу, по которой двигались обозы, беженцы гнали скот. К вечеру я был в Купянске и отправился прямо к вокзалу железной дороги.

У вокзала базар. Закусил на ходу и стал ходить по железнодорожным путям, подальше от вокзала. Нашел, что мне надо: составляется товарный поезд, собирающий угольные вагоны углярки. Вижу, как какие-то типы карабкаются в эти вагоны, спрашиваю, куда идет поезд. Шепотом отвечают: «Харьков, лезь сюда!» Через несколько минут я засыпан углем, торчит только голова, и разобраться, где голова, а где кусок угля, в темноте невозможно. Через полчаса поезд уже уходил. С потерей Донбасса красные испытывали недостаток угля и эвакуировали его скорыми поездами.

Когда мы проезжали мимо эшелонов матросов, отправляемых на фронт, слышны были пьяные крики, выстрелы, залихватски играли на гармошках «Яблочко». «Ну, — думаю, — пока что все идет хорошо. Нужно только держать язык за зубами». Мои спутники пытаются завязать со мной разговор, но я притворяюсь спящим. Поезд мчится без остановки. К утру поезд замедлил ход, мои спутники зашевелились и начали прыгать с поезда. Говорят мне:

— Подъезжаем к станции Мерефа, 18 верст от Харькова, там заставы, Чека, всех задерживают. Прыгай!

Я последовал их примеру и скрылся в густой траве, не желая продолжать с ними дальнейший путь. Обходя мосты, населенные места, пришел в Харьков под вечер. Добрался до вокзала, поел у лотков и пошел искать место для ночлега. Все пути были забиты составами бегущих большевиков. Найдя полуразбитый вагон в тупике, я влез в него и прекрасно выспался.

На другой день в условное время и место подошел к человеку, державшему в руке газету «Правда», который ежеминутно смотрел на часы. Я спросил его, который час, он сказал: «Ровно двенадцать». Я спросил его, могу ли я посмотреть его газету на несколько минут. На газете была сделана пометка — условный знак. Я отошел в сторону, будто читая газету, и, вложив в нее привезенное важное и секретное сообщение, вернул газету, поблагодарил, и мы разошлись в разные стороны. А документ этот на вид был совершенно безобиден: письмо к какой-то Марии Ивановне от ее подруги, сообщающее ей массу семейных новостей: у кого родились дети, когда, какие, их имена, кто куда из знакомых уехал и т. д. Письмо было зашифровано, и без ключа невозможно было понять, что в нем заключалось.

Согласно инструкции теперь я был свободен собирать сведения, которые могли быть полезны Добровольческой армии. В течение нескольких дней я обошел весь город вдоль и поперек, выяснил местоположение всевозможных советских учреждений. По городу были развешаны огромные плакаты. Троцкий призывал укреплять и защищать до последней капли крови «Красный Верден Харьков». Из газет я узнал, что учрежден Штаб Обороны и что организуется «Позиционное Строительство» и все специалисты призываются явиться в Штаб. Это дало мне идею.

Я отправился в Штаб Обороны, который помещался в здании Губисполкома. Впускают только по пропускам, опрашивают каждого посетителя, стоит очередь, главным образом, родственники справляются о судьбе арестованных.

Обхожу очередь и громогласно спрашиваю сидящего за столиком:

— Здесь помещается Штаб Обороны?

— Да, а что вам угодно, товарищ?

— Я желаю служить по постройке укреплений города.

— Очень приятно. Вот вам пропуск, третий этаж.

Дает клочок бумаги с печатью Чека.

Охрана пропускает беспрепятственно. Нахожу политического комиссара Позиционного строительства Харьковского укрепленного района. Тов. Френкель меня подробно расспрашивает. Я техник-чертежник, служил на Кавказском фронте по постройке позиций и составлению топографических карт, после войны служил на железной дороге в Донбассе, теперь белогвардейцы захватили город, где я работал, мне пришлось бежать, в чем был, и я хочу работать по обороне Харькова.

Френкель говорит, что главный инженер по укреплению Харькова Б. вызван в Москву для получения директив от Совнаркома. Услышав знакомую фамилию, я спрашиваю: а кто это Михаил или Александр Б.?

Комиссар изумлен, откуда я знаю М. Б.? Я пояснил, что служил под его начальством на фронте и он меня очень хорошо знает.

— Ну, тогда, конечно, вы можете считать себя на службе, как только вернется М. Б.

Решив действовать смелее, я говорю комиссару, что я никого в городе не знаю и у меня нет места для ночлега.

— Ну, это очень просто. Когда вы будете на службе, я вам реквизирую комнату, а пока вот вам разрешение ночевать в общежитии для приезжающих. Спуститесь этажом ниже, и начальник караульной команды вас устроит.

Я долго не мог заснуть, в голове роились всевозможные мысли: вот я работаю чертежником в Штабе, у меня все планы укреплений, тайком я делаю копии на кальке; когда все готово, перехожу фронт и передаю планы всех укреплений командующему Добровольческой армией… Молниеносным ударом добровольцы берут город, захвачены все комиссары, огромные склады оружия, десятки тысяч пленных…

Утром встречаю начальника караульной команды, он осведомляется, сколько времени я собираюсь здесь ночевать. Я объясняю ему, что меня приняли на службу в Штаб Обороны и, как только М. Б. вернется из Москвы, тов. Френкель обещал реквизировать для меня комнату.

Начальник, видимо бывший унтер, деловито говорит мне, что караульная команда сменяется каждые 24 часа, представляет меня заменяющему его и советует вернуться в комнату, в которой я спал, и прикрепить к кровати записку: «Занято X., служащим Штаба Обороны». Поблагодарив его, я быстро исполнил его совет и отправился изучать город.

Большевики уже эвакуировали город, спешно грузились подводы, железные дороги были забиты составами, улицы кишели народом, солдатами, дезертирами; по городу начались облавы, аресты, расстрелы, особенно отличалась в этом банда головорезов под названием «Чертова сотня». И мне один раз пришлось спасаться бегством от их облавы.

Каждый день я являлся к тов. Френкелю. М. Б. все еще не вернулся, комиссар, видимо, нервничал, и в один прекрасный день я застал его лихорадочно собирающим бумаги: белые подходят к городу и Штаб эвакуируется.

— Сегодня вечером в 8 часов быть на вокзале!

Я предложил помочь ему по сбору материалов, но он сказал, что все уже уложено… До города доносились отдаленные раскаты орудий. Город опустел.

Наступило 11 июня, был чудный летний день. Я был уже с утра на железной дороге и узнал, что поезда на север уже не идут, и железнодорожники говорили, что Белгород занят казаками, то есть путь отступления по железной дороге был отрезан. Эта новость меня сильно обрадовала, а когда я поднялся на Павловскую площадь, загремели выстрелы, застрекотал пулемет.

По Старо-Московской поднимались добровольцы, мелькали малиновые фуражки и погоны дроздовцев. На площадь из-за угла вылетел дымящийся броневик, и пулеметы открыли огонь вниз по Московской. Расстояние было не более двух кварталов, через несколько минут на середине улицы стояло орудие, которое открыло огонь по броневику. Броневик отошел. Все это я наблюдал, сидя в кустах у какого-то дома. Добровольцы медленно продвигались вверх по Московской улице, выбивая засевших большевиков из каждого дома, и, как только броневик вылетал на Московскую, по нему открывали орудийный огонь. Броневик, видимо, был в ловушке, он бросался во все боковые улицы, ища спасения, и возвращался на площадь.

Броневик остановился в 20 шагах от меня, из него шел дым и пар, видимо, радиатор был пробит, мотор кипел и чадил. На боковой стороне я прочел надпись красными буквами: «Товарищ Артем». Дверцы открылись, и озверевшие физиономии матросов высовывались, осматриваясь кругом, ища выхода с площади.

Меня внезапно осенила мысль: выход с площади был, матросы его только не знали! Я должен что-то сделать, чтобы броневик не ушел. Узкий кривой переулок шел с площади между домами к каменной лестнице, которая шла к вокзалу. Лестница была широкая и очень пологая, каждая ступенька фута три, и броневик мог легко по ней спуститься.

Броневик с грохотом помчался дальше. Перебегая от подъезда к подъезду, я добрался до переулка. На нем ни души. Вот и моя цель — задний двор пожарной команды. Тяжелые железные решетчатые ворота были заперты, во дворе, в нескольких саженях от ворот, стояла огромная пожарная телега; отодвинув засов, я распахнул ворота на улицу, они были сделаны так, что открывались и вовнутрь, и на улицу. Открытые ворота почти преградили проход по переулку. Подбежав к телеге, я пытался вытолкнуть ее на улицу, но сдвинуть тяжелую телегу с места оказалось мне не под силу: как я ни старался раскачивать ее, она двигалась в обратную сторону — двор имел скат от ворот. На пожарном дворе ни души, да и вряд ли кто-либо помог бы мне!

Пулеметная стрельба усиливалась, и я услышал шум мотора броневика, нашедшего, наконец, переулок. Выглядываю из-за стены и вижу, что броневик остановился, издали увидев преграждавшую путь решетку, и начал пятиться назад. Они не заметили, что это были только распахнутые ворота!

Я снова пробрался на площадь. Дымящийся броневик стоял у сбитого фонаря, дверцы распахнуты, убитый матрос лежал в нескольких шагах. Остальные, видимо, бежали. С горечью смотрел я на Георгиевскую ленту бескозырки, лежавшей на земле, в крови. Невольно я поднял ее. Золотыми буквами надпись: «Черноморский флотский экипаж». Какая жестокая несправедливость! Гордость России, покрывший себя неувядаемой славой Черноморский флот, а матрос этого флота был самым лютым врагом России и меня! Сняв ленту с бескозырки, я сунул ее в карман. На Московской все еще шел бой с засевшими большевиками. Решив, что город уже взят добровольцами, я быстро, почти бегом бросился к Губисполкому, который находился на Епархиальной, 29, улице, параллельной Сумской, главной улице города.

Около театра шел бой, и я попал в перекрестный огонь, мне пришлось спасаться в каком-то не то ящике, не то собачьей конуре. Разгоряченный, я не замечал, что улицы пусты и шум боя затихает. Добежав до огромного здания Губисполкома, я нашел его покинутым: разбросанная мебель, масса порванной в клочки бумаги.

Бросился к подвалам Чека. Кругом трупы, кровь и стоны! Всех заключенных большевики пристрелили, некоторые из них еще живы.

Как сумасшедший я выскочил из этого ада и бросился бежать к Сумской.

У ворот каменного особняка стояла пара часовых-кубанцев в бурках. Обрадованный, я подбежал к ним и торопливо спросил, где их командир. Они указали на дом. Вот, думаю, орлы наши кубанцы уже захватили эту часть города и устроились в богатом особняке. По широкой лестнице я вбежал на террасу, у дверей меня встретил огромного роста кубанец, очевидно офицер, в бурке. На мой вопрос, он ли командир, отвечает утвердительно. Торопясь, объясняю ему, что в квартале отсюда, в здании Губисполкома, большевики перебили всех заключенных, многие из них еще живы, но истекают кровью, нужно немедленно послать доктора и санитаров, некоторых еще можно спасти.

Кубанец ничего не отвечает и смотрит на меня подозрительно. Я в одежде мастерового, на фуражке у меня клочок белой бумаги.

— А кто вы такой?

— Я корниловец, разведчик штаба главнокомандующего.

Вижу, что кубанец чем-то озабочен и оглядывается в комнату, откуда он вышел. Невольно и я, следуя его взгляду, смотрю в комнату. С яркого солнечного дня я смотрю в темную комнату и неясно вижу большой длинный стол и сидящих за ним военных; некоторые из них встают.

Кубанец смотрит на меня и громко спрашивает:

— Вы знаете, кто я?

— Нет, — отвечаю и думаю: «Видимо, один из новоиспеченных кубанских генералов, и сейчас здесь происходит какое-то важное заседание».

Снова он спрашивает:

— А вы знаете, кто я? — и с этими словами раздвигает полы бурки, и на груди его алеет красная звезда. — Я командир советского Южного Стрелкового полка!..

Если бы подо мной разверзлась земля, я был бы менее поражен. В течение следующих нескольких секунд у меня в голове промелькнуло столько мыслей, что единственный раз в жизни я был готов умереть от стыда за себя. Как глупо попался! И в последнюю минуту!

Как я не сообразил, почему кубанцы в бурках в летний жаркий день? Погон-то я не видел! Считая, что бой на Павловской площади кончен, я решил, что город уже взят добровольцами. Я чувствую себя ошалелым.

Кубанец вталкивает меня в дом. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я вижу красных командиров, поднимающихся с мест, отстегивающих кобуры и направляющихся ко мне.

Сознание, что мне осталось жить несколько минут, не мешало мне наблюдать за каждым движением моих врагов, инстинктивно я прижался спиной к стене, страшась удара сзади. Мысли работали ускоренно, я уже пришел в себя и только рассчитывал, как я смогу ударить ногой в место ниже живота моего убийцу.

Вижу, что нашлись другие командиры, которые удерживают особенно ретивых, держат их за руки и не дают им возможности тут же прикончить меня. Ага, думаю, очевидно, они хотят меня допросить, а потом выведут во двор.

Кубанец что-то говорит, в комнате среди военных происходит еще большее смятение. Так же как и я, кубанец наблюдает за происходящим в комнате, подходит ко мне ближе; мне стоило большого усилия не ударить его, но он не проявляет никакого намерения убить меня.

Убедившись, что казнь на время отсрочена, я опять сосредоточиваю свое внимание на кубанце.

— Так вы говорите, что вы корниловец, а знаете ли вы, что вас ожидает?

— А знаете ли вы, что вас ожидает? — с отчаянием кричу я. — Павловская площадь взята добровольцами, «Товарищ Артем» разбит, вот лента с матроса! Город окружен добровольцами, отсюда живыми вы не уйдете! Что вы здесь делаете?

— Мой полк в засаде, десять пулеметов расставлены по улице на крышах, за заборами; они только ждут сигнала от меня!

Мне стало противно жить! На секунду я задумался… Конец… Кубанец, видимо, забавляется моим отчаянием, смотрит на своих, кивает головой и, показывая на себя, снова вопрошает:

— А вы знаете, кто я?

Я молчу и только с ненавистью смотрю в его глаза, но, странное дело, я вижу серые, добрые глаза, с лукавым огоньком смотрящие на меня.

— Я сотник Канков, офицер Текинского полка{80}, вывезший генерала Корнилова из Быхова, и я, и мой полк желаем перейти на сторону Добровольческой армии…

Что я пережил в этот момент, могут понять только воскресшие из мертвых! В комнате поднялась свалка, крики, шум. Раздались выстрелы, кого-то били по голове револьверами, и те, которые несколько минут назад хотели быть моими палачами, были сами прикончены.

Что произошло в течение следующих нескольких минут, не поддается описанию. Меня окружили со всех сторон, мне жали руки, хлопали по плечу, обнимали, у многих были слезы на глазах; но вбежал часовой и закричал:

— Добровольцы идут!

Канков схватил меня за руки и изменившимся голосом говорил:

— Теперь дело за вами, переводите нас на сторону добровольцев!

Кричу:

— Давайте мне белую простыню или скатерть!

Через минуту у меня в руках была огромная белая скатерть.

Канков говорит:

— У нас есть кое-что получше!

И из распоротой подушки вытаскивается трехцветный флаг. Присутствующие все страшно заняты: из самых невероятных мест вытаскиваются погоны и торопливо прицепляются, прикалываются к плечам. У многих их нет, я советую прикреплять белые повязки на фуражки, шапки, рукава. Нельзя терять ни одной минуты, пробегают последние красные.

Решаем, что наступил момент, распахиваем ворота, и четыре человека выбегают на середину улицы: Канков и его сводный брат Б. держат трехцветный флаг, я и сестра милосердия размахиваем скатертью.

Просвистели последние пули, и наступило жуткое молчание. В полуквартале от нас идут добровольцы, краснеют погоны на плечах, жмутся к стенкам. Вижу к нам идет по середине улицы молодой офицер: загорелое, потное, пыльное лицо, в руках наган. Я выхожу вперед, отдаю честь и представляюсь:

— Разведчик штаба главнокомандующего такой-то. Командир советского стрелкового полка сотник Канков, бывший офицер Текинского полка, вывезшего Корнилова из Быхова, перешел со всем полком на нашу сторону!

Лицо поручика расплывается в радостную улыбку. Все жмут ему руку. Подошедшие цепи добровольцев, улыбаясь, наблюдают происходящее. Поручик уже деловито спрашивает, из кого состоит полк. Офицеры, казаки, вольноопределяющиеся — Канков ручается за каждого из них. Несколько коммунистов, политруков и командиров уже ликвидированы. Я подтверждаю этот факт.

Спрашиваю поручика, какого он полка и его фамилию.

— Сводного стрелкового, поручик X.

Он спрашивает Канкова:

— Сколько человек вы можете выставить сейчас?

— Человек сто, остальные сидят на крышах и в подворотнях с десятью пулеметами. Я пойду впереди ваших цепей во избежание каких бы то ни было несчастных случаев.

Пулеметчики радостно приветствуют своего командира и добровольцев. Красные бежали, не задерживаясь. Город был взят.

Канков поручил двум своим офицерам не отходить от меня ни на шаг.

— Он наш живой свидетель.

Вечером в особняке был устроен пир. Все, что было на складе полка, было выложено на стол: водка, вино. Я сидел рядом с Канковым, тут же были офицеры-добровольцы, встретившие своих однополчан.

Я невольно смотрел на пол: ковры были убраны и только темные пятна на полу напоминали мне, что, если бы судьбе было угодно, от меня также осталось бы только мокрое пятно…

Канков оживленно рассказывал, как в течение долгого времени он собирал всех, кто ненавидел большевиков. Собрал их в полк, ввел дисциплину. Его полк считался одним из самых надежных советских полков, хотя занимался главным образом охраной сахарного производства и ни в одном бою против добровольцев не участвовал, а только ждал удобного случая для перехода на нашу сторону. Когда ворвался к ним, он принял меня за подосланного коммунистами для проверки их надежности. И только убедившись, что перед ним настоящий доброволец, он решил, что момент для перехода наступил. Он говорил мне:

— Вы с такой гордостью заявили, что вы корниловец, что я убедился, что вы настоящий доброволец. Но если бы вы могли посмотреть на самого себя, когда я заявил, что я командир советского полка! У вас в глазах было такое отчаяние, что я еле смог удержаться, чтобы сказать вам правду. Только после того, как все коммунисты были обезврежены, я открылся вам, и вы засияли, как будто воскресли из мертвых! Жаль, что вы не пришли на десять минут раньше, мы захватили бы главковерха Межлаука и главу Чека Саенко. Они ушли через заднюю калитку за несколько минут до вашего появления!.. Да, забыл вам сказать: я послал сестру милосердия и нескольких санитаров, но они смогли спасти только двух человек из подвалов Губисполкома…

Канков интересовался, остался ли в живых кто-либо из офицеров Текинского полка. Я сообщил ему, что хан Хаджиев{81}, ротмистр Арон{82}, корнет Мистулов{83} и несколько всадников-текинцев были в конвое генерала Корнилова в Кубанском походе. О походе они ничего не знали. Он рассказывал, как погиб Текинский полк и как он и остатки 1-го эскадрона попали в плен к красным, как над ними издевались, но теперь он им отомстит за все.

Дня через два Канков получил предписание явиться к генералу Витковскому{84}. Канков, его сводный брат, я и еще один офицер отправились в гостиницу, где находился штаб Дроздовской дивизии. Генерал интересовался составом полка и его боеспособностью, расспрашивал о советских частях и т. д. Наконец Канков доложил генералу, как произошел их переход на сторону Добровольческой армии, описал мое причастие к этому и просил генерала представить меня к награждению Георгиевским крестом. Генерал с любопытством осматривает меня, задает несколько вопросов и, слегка улыбаясь, говорит, что за такое дело в Добровольческой армии Георгиевских крестов не дают.

Спустя несколько лет, находясь в Константинополе, я случайно ночью на Пера встретил брата Канкова, который меня узнал и встретил как старого друга. Много интересного рассказал он о своем брате, который погиб в бою под Сумами, несколько недель спустя после перехода; много говорил об их подрывной работе в Красной армии, но об этом, может быть, напишет кто-нибудь из оставшихся в живых участников этой эпопеи.

И много лет спустя в разных городах Европы и Америки, когда я посещал русские церкви или присутствовал на общественных собраниях, иногда ко мне подходили совершенно незнакомые мне люди, крепко жали руки и на мои недоумевающие взгляды шептали:

— А помните 19-й год? Харьков, Канков, Южный стрелковый полк?!

Много лет спустя адъютант генерала Корнилова, хан Хаджиев, бывший офицер Текинского полка, подтвердил, что Канков был в полку и после боя 26 ноября 1917 года с остатками 1-го эскадрона сдался большевикам.

Прошло почти полстолетия, многое изменилось в жизни, исчезли великие империи, великие потрясения изменили лицо мира, ушла молодость, ушли в невозвратные походы друзья… Неумолимое время затуманило целые годы жизни, но то, что произошло в 1917–1918 — 1919–1920 годах, ярко живет в памяти.

Недавно мне, как представителю одной из старейших организаций бывших военных, пришлось присутствовать на празднике Георгиевских кавалеров. На банкете неожиданно встретил генерал Витковского, напомнил ему свой случай и его отрицательное отношение к предложению наградить меня Георгиевским крестом. С еле уловимой улыбкой генерал вспомнил нашу встречу в Харькове, заинтересовался судьбой Канкова:

— Кажется, он плохо кончил?

— Был убит в бою под Сумами!

P. S. Из офицеров Текинского полка осталось в живых за границей три человека: поручик хан Хаджиев, корнет Г. Мистулов и поручик Бровчинский.

Марковцы в Донбассе{85}

Занятые на Северном Кавказе, марковцы не знали не только о том, что творилось в мире или на всей территории России, но не знали и о происходящем на Юге. Доходили лишь скудные известия, и то «по слухам», об образовании противобольшевистских фронтов на Западе, Севере и Востоке. Говорили об адмирале Колчаке, ставшем во главе власти в Сибири, свергнув социалистическое правительство. Говорили о восстаниях Ярославском и других, о какой-то борьбе Чехословацкого корпуса с большевиками. Эти слухи радовали и вселяли надежды.

Но доходили и другие: донцы отходят; на Украине, с бегством гетмана и уходом немцев, развивается анархия, результатом которой безусловно будет захват ее большевиками; судьба Украины не может не отозваться на положении Крыма. Все это волновало, и у марковцев было одно стремление: скорей на Украину!

Наконец, узнали, что 3-я дивизия уже переброшена в Донбасс и послан отряд в Крым. Но особенно оживились марковцы, узнав, что генерал Тимановский с большой группой марковцев уехал в Одессу на формирование там частей Добрармии. В Одессе высадились союзники. Марковцы радовались: Добрармия начинает развивать действия на широком фронте; союзники оказывают существенную помощь; теперь, когда гетман покинул Украину, быть ей в лоне единой и неделимой России.

Но, безусловно, предстоит серьезная борьба, и основной вопрос стоит о численном составе Добрармии. Поможет ли ей народ и главным образом офицерство и интеллигенция? Марковцы что-то не слышали, чтобы с Украины, охваченной анархией и после 28 декабря, когда красные перешли ее границы, офицерство и интеллигенция устремились бы на Дон. Однако была вера в силу армии и казаков, была полная уверенность, что красные будут биты, Родина будет постепенно освобождаться, а армия увеличиваться мобилизацией, в первую голову офицеров.

Картина предстоящих боев рисовалась так: вначале враг будет обескровлен, морально разбит, а затем порыв вперед и… победа.

На широкую Московскую дорогу

С этой, звучащей в душе каждого, мыслью собирались марковцы в новый поход, когда им 7 января 1919 года объявили о погрузке в эшелоны. 9–10–11 января побатальонно уезжали они на север. За ними следовали их батареи.

Ехали в теплушках с разбитыми стенками, проломанным и прожженным полом. Погода стояла сырая, холодная. Однако в вагонах был налажен «уют»: навалена солома, забиты дыры, на пол положены кирпичи и на них зажжены небольшие костры. Дым ел глаза. Но веселье, песни, шутки… Со здоровыми разделяют путешествие и недомогающие, не желающие расстаться с полком.

В Армавире, Кавказской, Тихорецкой эшелоны встречались криками «Ура!». Это марковцы, узнавшие о проезде полка, едва поправившиеся от ран и болезней, собрались, чтобы присоединиться к своим и с ними начать новый поход. В полк вернулись полковники Булаткин, Блейш{86}, Наумов. В Армавире батальоны приветствовались «чашкой чая» с закуской; в Ростове обедом. И все это на чистых, накрытых скатертями столах с радующей душу сервировкой. Тем, кто не мог по слабости или нездоровью оставить вагоны, дамы-патронессы приносили угощение туда. К общей радости было объявлено, что эшелоны простоят в Ростове два дня и разрешены отпуска в город. Выдача жалованья, 3000 рублей на офицера и 450 на рядового, поднимала настроение. Ростов особенно интересовал первопоходников, сохранивших о нем нелестную память. Некоторые посетили пожарную команду, лошади которой реквизировал генерал Марков. Брандмейстер был незлопамятным и оказал широкое гостеприимство бесстрашным бойцам. Офицеров в городе стало значительно меньше, чем год назад.

Головной эшелон, простояв на станции два дня, выехал на Новочеркасск и далее в Воронежском направлении. Говорили: «Едем на поддержку донцов». Донцы на станциях приветствовали проходивший эшелон и выражали радость, что им на помощь идут офицерские части. Однако поезд дошел только до ст. Шахтная, откуда вернулся в Ростов. Других батальонов полка он уже не застал и тронулся вслед за ними на ст. Матвеев Курган и далее в центр Донецкого бассейна.

После степей Дона и Кубани и редко расположенных громадных станиц и сел, после гор, глубоких балок и долин Ставрополя, где глаза напрасно искали редкие, расположенные в низинах населенные пункты, тут повсюду слегка волнистая местность с близко расположенными поселками. После хлебородных районов заводы с высокими трубами, массивными зданиями; какие-то вышки и высокие конусообразные кучи угольного шлака. После редких железнодорожных линий и небольших сонных и спокойных станций и разъездов густая железнодорожная сеть с часто расположенными станциями, массой подъездных путей, забитых высокими платформами для перевозки угля. После свежести гор и степей везде густой налет угольной пыли. Царство каменного угля и заводов. «Золотое дно России».

16–17 января выгрузившиеся из вагонов батальоны стали по квартирам: один в Юзовке, другой в 7 верстах в рабочем поселке Балтийского завода, третий в 40 верстах к северу у ст. Горловка, также в рабочем поселке, в ближайшем резерве недалеко проходившего фронта.

Расквартирование полка резко отличалось от того, что было на Кубани и в Ставрополье: оно стало скученным, как по числу помещенных в доме бойцов, так и по общей площади из-за густого расположения зданий. Но со стесненностью как-то справились обоюдным соглашением с хозяевами по правилу: «В тесноте, да не в обиде». Досадным отличием нового расквартирования от старого был вопрос о добавочном к казенному питании. Рабочие и горожане не крестьяне, имеющие у себя запасы всякого продовольствия. То немногое, что у них есть, — небольшой придомовой участок земли с огородом и постройками для домашней птицы, одной-двух свиней, иногда корова — рассчитано только для своей семьи, как добавок к закупаемому в лавке и на базаре. Пришлось мириться и удовлетворяться почти исключительно казенной пищей, если не выручали наличные деньги. Но и в этом вопросе отчасти помогало то же обоюдное соглашение.

В несравненно худшем положении оказались роты, размещенные в школах: людям приходилось самим заботиться обо всем, спать на тонком слое соломы, которой здесь тоже было мало, и под головы класть сумки или сапоги и укрываться шинелями.

Как бы там ни было, но все быстро устроились. Однако одно обстоятельство заставляло марковцев задуматься и обсудить его. Едва батальоны разместились по квартирам, как последовали распоряжения: назначать дежурные роты; по ночам высылать усиленные дозоры; чинам не удаляться далеко от своих квартир и всегда быть при оружии, а с наступлением ночи не ходить иначе как группами не менее трех человек; назначались наряды для производства арестов и обысков. Ничего подобного на Кавказе не было. Это заставило марковцев присмотреться внимательно к населению, его настроениям, и было замечено, что за внешним радушием скрывались если не прямая враждебность, то, во всяком случае, сильное и глубокое недоверие.

Открылось и нечто новое: коммунисты здесь не отдельные люди, а целые организации, связанные с населением. На Кавказе приходили добровольцы и местные коммунисты уходили, а здесь они оставались. Понятно: район шахтерский, промышленный, густо населенный рабочими. Ожидать здесь можно всего.

Но это пока мало тревожило марковцев, занявшихся своими делами: бельем, обмундированием, обувью, снаряжением, вооружением. Надеяться на хозяйственную часть не приходилось, да она еще не прибыла с Кавказа. В роты было влито небольшое пополнение из пленных красных; его нужно было вооружить марковским духом. Прибыли на пополнение и офицеры из германского плена.

О них нужно сказать. На границе они были встречены новыми властителями Родины не без торжественности и обильно снабжены продовольствием, что было особенно важно для проголодавшихся людей. «Поезжайте, куда хотите», — было им сказано. Эшелон шел через Смоленск и далее на Харьков. В пути многие высаживались. В Харькове, где уже была советская власть, офицерам снова сказали: «Поезжайте, куда хотите, — но добавлено: — Если на юг, то нам потом не попадайтесь». Многих поезд привез в Донбасс, где уже стояли части Добрармии. Для приехавших это не было неожиданным: они знали о шедшей борьбе и приехали, чтобы принять участие в ней. Всем прибывшим был дан длительный отпуск и право выбора части, в которой каждый хотел бы служить. Около 20 офицеров зачислились в Офицерский генерала Маркова полк и назначены были в 1-ю генерала Маркова роту. К ним сразу же все прониклись большим уважением уже за то, что они, кадровые офицеры 1-й пехотной дивизии, попавшие в плен в августе 1914 года, проезжая Смоленск, где в мирное время стояла их дивизия и где у некоторых были их семьи, не остались там. Свое решение вступить в борьбу с большевиками они привели в исполнение несмотря на то, что большинство офицеров их дивизии сошли в Смоленске.

Пополнившиеся роты имели теперь по 50–60 штыков, 1-я до 80, а 7-я и 9-я офицерские до 150 штыков. Общий состав полка возрос до 800 штыков при 20 пулеметах.

Оборона Донбасса

На передовой линии от ст. Дебальцево, которую занимал дивизион л. — гв. Атаманского полка{87}, как левый фланг Донской армии, через Бахмут и далее к югу до Азовского моря стояла 3-я дивизия в составе Дроздовского, Самурского пехотных и Дроздовского конного полков. (2-й Офиц. стр. и 2-й Офиц. кон. полки, приведенные полковником Дроздовским из Румынии, после смерти последнего получили шефство имени «генерала Дроздовского».)

В начале января прибыл Корниловский полк, за ним Марковский, Марковский артиллерийский дивизион и 1-й конный генерала Алексеева, составившие 1-ю дивизию под командованием генерала Станкевича.

Все собранные здесь части образовали отряд генерала Май-Маевского, начальника 3-й дивизии. Несколько позднее на левом фланге отряда стали кубанские пластуны, и тогда весь отряд был переименован в Добрармию, командовать которой был назначен генерал Врангель, но он был болен, и его временно заменял начштаба, генерал Юзефович. Красные сосредоточивали свои силы, и со дня на день ожидалось их наступление на стык Добровольческой и Донской армий.

19 января наступление красных началось. Дроздовцы отходили к ст. Никитовка, лейб-атаманцы к Дебальцеву. В этот день марковцы проснулись в благодушном настроении и, ничего не зная, что творится на фронте, не торопясь занимались своими делами, и вдруг после обеда распоряжение: быть готовыми к выступлению. Сразу рушились все планы и у всех появилась бездна хлопот. Шум, возня, сборы… «Отдохнули 3 дня, и достаточно!» — без всякого неудовольствия шутили марковцы.

С наступлением ночи 2-й, а за ним 3-й батальоны, погруженные в железнодорожные составы, тронулись в неизвестном для бойцов направлении. Холодно, сыро в вагонах; соломы нет; уснуть невозможно. И как назло, поезда шли медленно, подолгу останавливаясь на слабо освещенных станциях.

20 января. Красные наступают и берут Дебальцево и ст. Доломит перед Никитовкой. Части Добрармии переходят в контрнаступление. Батальон корниловцев с 1-й Марковской батареей и атаманцы с бронепоездом «Ермак» берут Дебальцево, после чего атаманцы уходят на присоединение к своей армии и разграничительная линия между добровольцами и донцами передвигается на 40 верст к востоку от Дебальцево, к ст. Колпаково. В этот разрыв вводится Алексеевский конный полк.

Перед ст. Никитовка

Головной эшелон со 2-м батальоном марковцев, не доезжая до ст. Доломит, попадает под артиллерийский обстрел бронепоезда красных. Он немедленно выгружается и идет в наступление. Левее батальон корниловцев. Батальоны под командованием полковника Булаткина наступают без поддержки артиллерии и бронепоезда. (Начальником обороны Никитовского района был командир полка генерала Маркова, полковник Сальников{88}.) Не обращая внимания на огонь бронепоезда, марковцы обратили в бегство цепи красных. Перед самой станцией они смели и свежие их цепи, только что выгрузившиеся из поезда. Перед пехотой марковцев и корниловцев отошел и бронепоезд. Ст. Доломит была взята, но ценой больших потерь: одна офицерская рота потеряла до 40 человек.

21–22 января отряд полковника Булаткина продолжал наступление, но уже имея четыре орудия и бронепоезд. Он берет ст. Роты, ст. Логвиново и наступившей ночью узловую ст. Попасная, захватив там не успевший разгрузиться эшелон с красными. Взято было в плен до 1000 человек, 32 пулемета и 2 орудия с упряжками.

23 января на Попасную приехал генерал Май-Маевский, благодарил полковника Булаткина за блестящее дело и приказал продолжать наступление с целью перерезать Северо-Донецкую железную дорогу, служившую единственным путем связи с тылом для сильной группы красных, стоявшей против донцов у Луганска. Полковнику Булаткину придавался другой батальон марковцев, на который легла задача обеспечивать отряд с востока.

Красные задержались на ст. Камышеваха, где стали окапываться. Наступление началось в этот же день: батальон марковцев на ст. Камышеваха, батальон корниловцев правее. Предварительно офицерская рота взяла деревню Викторовку, верстах в пяти к западу от станции, потеряв 25 человек, и среди убитых свою сестру милосердия Дагмару. Батальон перешел в наступление на станцию уже в темноте с обходом ее офицерской ротой. Массу красных спасла ночь, но они не успели вывезти со станции два состава, в некоторых вагонах которых оказались сапоги, продовольствие, снаряжение. Захвачен был и поезд командующего группой красных Кожевникова.

24 января. Марковцы с утра были готовы продолжать наступление: оставалось всего 10 верст, чтобы пересечь Северо-Донецкую железную дорогу, но произошло что-то непонятное: два батальона марковцев из отряда полковника Булаткина сменялись подвезенными батальоном корниловцев и 1-м батальоном марковцев и грузились в освобожденные ими составы, чтобы быть переброшенными в район города Бахмута, где красные перешли в наступление, угрожая слева тылу отряда полковника Булаткина. Было непонятно, для чего понадобилась полковнику Сальникову подобная смена, вызвавшая притом задержку наступления?

Лишь вечером отряд полковника Булаткина в новом составе, имея шесть орудий (придана Дроздовская гаубичная батарея), обеспечив себя с востока одним батальоном корниловцев, двумя перешел в наступление и пересек Северо-Донецкую железную дорогу: батальоном марковцев у ст. Нырково, батальоном корниловцев правее.

25 января две роты марковцев с четырьмя пулеметами и орудием поездом выехали в налет на узловую ст. Яма в 30 верстах к западу.

Ст. Яма соответствовала своему названию. Красные не ожидали нападения. На станции стояло три эшелона с войсками, 4-й отъезжал на юг к Бахмуту.

1-я рота, 80 штыков, пошла в обход справа. Неожиданное для красных нападение сначала привело их в полное расстройство, но… атаковавшая станцию 1-я рота встретила препятствие: стоявший перед нею во всю длину железнодорожный состав. Красные из-за вагонов оказали ей сопротивление. Против другой роты они рассыпались в цепь. Орудие не могло обстреливать составы, чтобы не поражать 1-ю роту. Противник охватил роту среди вагонов, и ей пришлось отходить. Отошло всего 25 человек. Красные ринулись преследовать, но были остановлены огнем пулеметов и орудия. В отчаянной контратаке было взято до 30 красных в плен. Роты успели погрузиться и вернуться назад. Из 120 человек в них осталась едва половина.

26 января красные обрушились на корниловцев с востока, принудив их к отходу. Липкая черноземная грязь. Брошены два орудия. Ночь. У марковцев прерывается связь с начальником отряда.

27 января. Полковник Блейш вынужден отводить батальон к югу, но, так как железная дорога уже перехвачена противником, ведет его западнее.

Полковник Булаткин спешит собрать свой отряд у ст. Попасная. За одной из корниловских рот, стоящей на ст. Марьевка, в 15 верстах к востоку, он посылает офицера:

«Бери паровоз! Рота поместится на тендере!»

«Вон ваши!» — говорит машинист, увидев приближающуюся цепь. Но она настолько велика, что не может быть Корниловской ротой. Из железнодорожной будки офицер звонит на Марьевку, и ему отвечает бранью красный.

Назад! В Попасную!

Офицер один. Он не доверяет машинисту и его помощнику.

«Не бойсь, браток! Не брошу тебя!» — говорит машинист.

На Попасной уже красные. Пули щелкают по паровозу. Машинист ведет паровоз, его помощник, соскакивая, переводит стрелки. Паровоз догоняет отходивший отряд — всего пять Корниловских рот, около 200 штыков, 3 орудия, бронепоезд. Ночью присоединились оторвавшиеся три роты корниловцев.

28 января. Густые цепи красных наступают с поддержкой своего бронепоезда и занимают ст. Логвиново. Отряд не в силах сдержать их. Кончаются снаряды, за которыми уезжает бронепоезд. Красные обходят глубоко справа. Возвращается бронепоезд со снарядами. Сопротивление крепнет, но единственная надежда у полковника Булаткина на батальон марковцев, с которым установлена связь и которому приказано спешить к железной дороге.

А батальон изнурен тяжелым отходом, растянулся. Полковник Блейш уже с бронепоезда наблюдает поле сражения и понимает задачу своего батальона в 154 штыка. Подходят первые 15–20 человек, и он направляет их сдерживать обход красных; собрав остальных, ведет их в атаку на внутренний фланг обходящих цепей. Красные сбиты; обходящие их цепи поворачивают назад. Батальон, напрягши последние силы, преследует и скоро оказывается на фланге цепей противника, напирающего на корниловцев. Весь отряд переходит в наступление, наносит красным большие потери, берет много в плен и занимает Логвиново.

Смененный дроздовцами, отряд полковника Булаткина отводится в резерв.

В районе Бахмута красные наступают с запада от Славянска и с севера от ст. Яма. Их наступлению помогают отряды шахтеров, действующие в тылу, используя хорошо знакомые им шахты.

24 января с Попасной выехал 3-й батальон марковцев и, выгрузившись на ст. Декановка, пошел на ст. Ступки и на Бахмут, которые и занял еще до прихода красных, рассеяв лишь шахтеров. Вечером 2-й батальон с двумя орудиями, подъехав к Декановке, обнаружил, что она уже занята противником. Роты, выгрузившись, ночной атакой взяли станцию.

25 января красные вынудили 3-й батальон оставить ст. Ступки и Бахмут и отойти к югу. 2-й батальон, перейдя в наступление, занял с боем ст. Соль, на линии Яма — Бахмут, оказавшись под ударом с севера и юга. Оба батальона были разобщены на 30 верст.

26 января они перешли в наступление с целью отбросить красных от Бахмута; с 3-м батальоном наступали рота корниловцев и бронепоезд «Генерал Корнилов». Чрезвычайно рискованно было наступление 2-го батальона, на который с севера давил противник. Ст. Ступки и Бахмут были взяты; батальоны соединились. Отбив наступление красных с севера, шесть рот направились в направлении на Славянск с задачей отбросить красных возможно дальше.

Роты выступили ночью. Шли балкой, поросшей лесом, сбивая заставы противника. Поднялись из балки. В двух верстах большой завод и за ним, верстах в двух, ст. Часов Яр, в 12 верстах от ст. Ступки. Невдалеке хутора… Все пункты заняты противником, уже знавшим о готовящемся на него нападении. Без задержки роты обходом завода и потом станции взяли оба пункта, захватив при этом около 100 пленных, принадлежащих полку «немцев-колонистов», но состоящему почти исключительно из пленных немцев.

27 января роты оставили Часов Яр и перешли в Бахмут, на который красные наступали с севера. Ст. Ступки несколько раз переходила из рук в руки, обороняемая двумя ротами, но к вечеру оставленная ими. Наступившей ночью красные атаковали город и были жестоко отбиты.

28 января. С утра спокойно. Сообщено: марковцы сменяются дроздовцами и уходят в резерв. Но радость была омрачена тяжелым событием.

В Бахмут добрел раненый офицер-дроздовец и сообщил, что минувшей ночью к северу от города погибла его офицерская рота, которая была заблаговременно послана на ст. Ступки, куда наутро должны были прийти другие роты дроздовцев. Она шла в колонне, когда в темноте увидела выходящую на дорогу какую-то большую колонну. «Марковцы!» — была мысль. Но это были красные, отходящие от Бахмута, после их неудачной атаки. Они всей массой обрушились на роту. Немедленно на место столкновения был послан взвод марковцев с подводами, и там было подобрано 37 убитых офицеров. Всюду разбросанные патроны говорили, что офицеры упорно отбивались. Спасся раненый случайно: он не был замечен в глубокой меже. Убитые были привезены в Бахмут и переданы пришедшим на смену дроздовцам. Марковцы выехали в резерв в Енакиево.

Оба батальона довольно свободно расположились по квартирам в Енакиеве и рабочем поселке при большом металлургическом заводе. Третий батальон полка стоял у ст. Горловка. Каких-либо изменений в сравнении с предыдущей стоянкой в Юзовке не было. То же радушие, искреннее или неискреннее; те же взгляды, пытливые, строгие, то же уклонение от откровенных разговоров. Вникать в настроение жителей, их отношение к белым и красным не было поводов. Остались те же удобства и неудобства, то же скудное питание, почти исключительно казенное. Для всех великим наслаждением была отличная заводская баня: с Екатеринодара не мылись так хорошо. С удовольствием проводили часы в заводском клубе с библиотекой, разными играми…

Наученные опытом прежней стоянки в резерве, марковцы сразу же занялись приведением себя в порядок, что требовало теперь еще больше хлопот и забот. На этот раз отдых протекал в более спокойной обстановке, хотя и высылались дозоры и группы для вылавливания коммунистов.

Минувшие бои показали, что красных бить можно. Однако чувствовался их численный перевес и непрерывно подходящие к ним свежие пополнения из их тыла, теперь уже беспредельно глубокого и широкого. И с этой силой придется серьезно считаться и тем более, что свои силы численно слабы. За 9 дней боев полк потерял до 300 человек, треть своего состава, правда, в том числе было и немало заболевших.

Марковцы видели себя, свои роты и батальоны, когда в первые дни резерва представлялись начальнику дивизии, генералу Станкевичу. Мало их, а впереди нелегкий марш по широкой Московской дороге. Будет ли поступать пополнение? Из запасного батальона прибыло только около 200 человек. В ротах изыскивали собственные способы пополнения: выбирали из пленных; в одной из рот поручик Бремпель{89}, говоривший по-татарски, набрал целый взвод пленных татар, ставших отчаянными и верными бойцами; командир 3-й роты, капитан Большаков{90}, откровенный социал-революционер по убеждению, когда его рота ходила против отрядов шахтеров, успел пополнить свою роту даже несколькими десятками шахтеров, найдя с ними общий язык и взаимопонимание и сделав из них отличных солдат. Прибывали в полк небольшие партии из расформированных отрядов Богучарского и др., бывших на фронте Донской армии и сформированных из бежавших от красных. И полной неожиданностью для полка оказалось пополнение в 400 штыков, прибывших из Южной армии, как сводный батальон из Кабардинского и Сибирского полков, ставших 4-м батальоном в полку.

Полк уже сила: в нем до 1500 штыков при 30 пулеметах. Но опять отдохнуть не пришлось: 2-й и 3-й батальоны через 6 дней, а 1-й через 10 выступили на фронт.

Снова в боях

Красные готовили Добрармии «кровавую баню». Их цель была охватить Донскую армию слева, для чего провести наступление на правый фланг Добровольческой, занять Дебальцево и прервать соединяющую обе армии железнодорожную линию Лихая — Дебальцево. Они тем более надеялись на успех, что расстояние в 40 верст от Дебальцева до Колпакова наблюдалось лишь одним конным Алексеевским полком, а в резерве армии один Марковский, и то без 3-й роты, которая была в боях у Бахмута вместе с батальоном корниловцев.

4 — 8 февраля все четыре батальона полка были переброшены на Дебальцево, Чернухино, Штеровку. Колеса эшелонов прогромыхали по ст. Дебальцево, громадному узлу пяти железных дорог, имеющему 115 верст путей, массу стрелок, строений. Начальником узла был от Донской армии капитан Коломзин, которого затем сменил капитан Марковского железнодорожного взвода Зайцев{91}. Холодная, сырая погода, серый вид… Безрадостная картина.

8–10 февраля. Красные начали наступление, устремившись наперерез железной дороги восточнее Дебальцево. Батальоны контратакуют, преследуют, меняя направление то вправо, то влево. Между ними теряется связь; теряется и со штабом полка. Динамитный завод у Штеровки атакует и берет 4-й батальон; 3-й, преследуя красных, отходивших к этому заводу, едва не вступил в бой с 4-м батальоном. Красные, пройдя между ними, повели наступление на ст. Петровеньки, где стоял штаб полка. Адъютант, капитан Образцов{92}, рассыпав в цепь всех чинов штаба, сдерживал натиск, пока в тыл противнику не ударил 4-й батальон. Полк отбросил красных, нанес им большие потери, но и сам понес немало. Был убит командир 4-го батальона, полковник Никулин.

11 февраля красные повели сильное наступление на ст. Баронская на линии Дебальцево — Луганск, где 1-й батальон только что сменил корниловцев, и теснили его.

А в это время на ст. Чернухино, где стояло две роты, происходила знаменательная для марковцев церемония. Роты выстроены. К станции подходит короткий состав пассажирских вагонов. Из него выходит небольшого роста, просто одетый, без каких-либо внешних отличий, вида весьма невоинственного, генерал Май-Маевский, начальник обороны Донбасса. Поздоровавшись с ротами, он поздравил их с годовщиной основания полка, коротко сказал о его славных делах в течение минувшего года и провозгласил ему «Ура!». Марковцы ответили долго не смолкавшим громким «Ура!» в честь своего полка. После этого полковой адъютант прочел краткую реляцию о боях полка и привел приблизительную цифру потерь за год: 11 000 убитых и раненых.

Церемония была очень короткой под аккомпанемент орудий перед Дебальцевом, где красные нажимали на 1-й батальон. Туда уже шли две роты, и прямо с торжества на подводах помчались туда и роты, представлявшиеся генералу. Красные были остановлены, выбиты из двух деревень, но ст. Баронская осталась в их руках.

В спокойный час в селе Городище в присутствии помощника командира полка, полковника Булаткина, отметил годовщину полка и 3-й батальон, который от имени всего полка вручил полковнику Булаткину Георгиевское оружие, заслуженное им в Великую войну. Батальон и полк были счастливы и горды иметь в своих рядах такого исключительного начальника, кавалера Ордена и Оружия, каким был полковник Булаткин.

С 12 февраля непрерывные бои. У красных в воздухе висит змейковый аэростат; у них два и три бронепоезда против одного. Основной фронт полка село Городище — ст. Баронская, всего верст 12, но он высылает роты к востоку вплоть до ст. Штеровка на помощь конному полку. В селе Городище отряд полковника Булаткина: 3-й батальон, команда разведчиков, конная сотня. 1-й батальон берет ст. Баронская, но не может удержать ее и отходит. Отряд полковника Булаткина отбивает атаку красных и преследует их 10 верст, заняв село Адрианополь, почти на линии следующей за Баронской ст. Мануиловка. Красные вынуждены оставить Баронскую. Но слабый отряд полковника Булаткина не может держаться на слишком выдвинутой вперед линии и отходит в исходное положение.

Он, как и весь полк, лишь отбивает атаки противника, ведомые ежедневно, становящиеся более и более дерзкими. Полк несет потери. Отряду полковника Булаткина уже придаются роты других батальонов. У него на весу правый фланг, он не имеет покоя ни днем ни ночью. Красным помогают партизаны-шахтеры. Командир одной из рот, капитан Пиллер, ночью пошедший проверить посты, был найден убитым.

Красные почти ежедневно наступают на ст. Баронская. 1-й батальон выработал особую тактику: сдерживая красных двумя ротами, другими двумя он занимает позиции к югу от станции и, когда головные роты оставляют станцию и ее занимают красные, батальон переходит в контрнаступление. Эта тыловая позиция батальона находилась на линии железнодорожной выемки: если красным бронепоездам удавалось выдвинуться вперед, то они, попав в эту выемку, не могли поражать своим огнем занявшие позиции роты.

Однажды… У красных три бронепоезда против одного «Офицера». Батальон оставляет станцию и останавливается на тыловой позиции. Головной бронепоезд красных в выемке. Ближайшие к ней цепи марковцев бегут в тыл бронепоезду и заваливают полотно дороги. Следующий бронепоезд красных, видя это, открывает по ним огонь. Снаряды рвутся на полотне в тылу своего бронепоезда. Этот последний ведет бой с «Офицером». Вдруг «Офицер» полным ходом мчится вперед. И произошло неописуемое: команда головного поезда красных оставляет свой состав и спасается бегством. «Офицер» под огнем двух других красных бронепоездов, прицепив брошенный состав, идет назад. К счастью его, подошел тяжелый бронепоезд «Иван Калита», который и отогнал красных. Перешедший в наступление батальон взял станцию.

Захваченный бронепоезд «Карл Маркс» имел две орудийные и две пулеметные площадки, совершенно исправные. На его паровозе красовалась надпись: «Мир хижинам, война дворцам»; на площадках красные звезды и разные лозунги.

У «Офицера» оказались поврежденные снарядами две площадки, но на следующий день он снова в бою с двумя площадками, на которых красные звезды. А через несколько дней, когда были починены площадки «Офицера», на фронте Добрармии появился новый поезд «Слава Офицеру» из площадок «Карла Маркса».

В один из ближайших дней красные вели наступление столь быстро, что цепь 1-го батальона была их бронепоездом застигнута до спасительной выемки. Пулеметный огонь скосил 1-ю роту. Она потеряла до 60 человек, из них 20 убитыми, и осталась в составе 10–12 человек. Ее отвели на формирование в тыл.

Напор противника продолжался и усиливался. В жестоком бою участвует весь полк. Атака одного батальона окончилась неудачей: в рукопашной схватке среди каменоломен он потерял убитыми 16 человек. Противник удержался и на ночь остался на поле боя. В первый раз и марковцы ночевали в поле на холоде.

Едва рассвело, красные перешли в наступление, открыв сильный орудийный огонь. Снаряд попадает в дом и выводит из строя 11 человек. Целый день боя «вничью» и опять ночевка на позиции. И только на третий день красные не выдержали, стали отходить и оставили ст. Баронская. Отряд полковника Булаткина мог лишь отбиваться — так ничтожны стали его силы.

В часы случайно выпавшего отдыха бойцы имели возможность согреться в теплых домах, скромно подкрепить силы едой и поделиться мыслями. Главный вопрос у всех: что же дальше? Если так будет продолжаться, не удержаться нам. Говорили о пассивных действиях полка, о пассивной обороне, отбитии атак и контратаках с целью всего лишь удержания позиций. Красные наступают, а мы обороняемся. Почему бы нам не наступать, хотя бы с целью обороняться активно, как показал однажды полковник Булаткин? Говорили о том, почему действия конного полка и марковцев обособлены и не связаны. Сколько раз они отбрасывали красных, но у них уже не было сил добить их, а добить могла бы кавалерия.

Об этом офицеры говорили своим начальникам. Говорили и полковнику Булаткину, и тот ответил: «Какими силами? Наш отряд наполовину уменьшился в численности. Вот, дали бы мне роты две…»

Итак, тут воля командира полка. А его воля такова, что он держит своего помощника в отдалении и избегает вызывать к себе на совещание и его, и командиров батальонов. Полковник Сальников знал, что им недовольны наиболее энергичные офицеры: полковник Булаткин, полковник Блейш и даже полковник Николаев{93}, начальник хозяйственной части; знал, что недовольны офицеры его штаба, что о нем и в штабе дивизии плохого мнения. Ведь кто-то приезжал для производства дознания. Он в штабе нервно говорил о саботаже против него целой группы штаб-офицеров и десятка старых марковцев. Знал и не выходил из штабного поезда, а распоряжения передавал только по телефону. Частей своего полка он никогда не навещал.

«Тает наш полк!» — с тревогой говорили марковцы. Свирепствовал и тиф. Много заболевших умирало. Умерла сестра Ксения Бакитько. Вскоре умер от тифа начальник дивизии, генерал Станкевич. Конечно, причины тому: погода, санитарные условия, нелегкая служба, быть может, питание и, конечно, скверное состояние обуви и обмундирования.

В записях марковцев читаем: «Полковник Николаев (нач. хоз. части) проявлял большую изобретательность в добывании продуктов и обмундирования. Я сам по его приказанию ездил в Новороссийск добывать ботинки прямо с парохода, снабженный самыми невероятными документами. Но ботинки оказались „мифом“. Здесь нет места рассказывать, как получалась на Кубани мука и провозилась под сеном в Донбасс для снабжения полка, как вывозились оттуда же сало и мясо через „таможенные рогатки“ в Кущевке, на границе Кубани и Дона. Со стороны это не было видно, а в Донбассе „подножным кормом“ снабдиться было почти невозможно». (У марковцев тогда не могла даже возникнуть мысль, что «Единая Россия» имела на своей земле внутренние таможни.)

Как на людах, погода и прочее сказывались и на лошадях. До крайности тяжело приходилось Марковскому артиллерийскому дивизиону. Три его батареи — 12 орудий должны были обслуживать поначалу два полка, потом три. Редко когда один взвод из шести отправлялся на отдых на несколько дней. Лошади измаривались. 1-я батарея, бывшая с корниловцами у Дебальцева в самом начале боев, должна была поставить два орудия на две железнодорожные платформы, назвав их «Генерал Марков» и «Полковник Миончинский», для того, чтобы и быстро направлять орудия к угрожаемому месту, и чтобы беречь силы лошадей, изнеможенных недостатком корма.

Тиф косил людей. За период боев в Донбассе только в дивизионе умерло 11 человек офицеров. Из-за выбытия людей приходилось снимать с позиций орудия. Вот картина: едет в тыл орудие; на передней паре упряжки сидит артиллерист, на средней железнодорожный сторож, а на корне корниловец с винтовкой за плечами. Выручило дивизион пополнение из Южной армии: орудие с упряжкой и прислугой.

Тает полк. Пополнений нет, а прибывающие по выздоровлении от ран едва ли восполняли потери от тифа. Тревожно на душе у марковцев. Но есть еще полная решимость биться: будет пополнение, будет помощь и должен же наступить поворотный момент к лучшему. А пока…

28 февраля. Полк отбил атаки, но правее его красные пересекли железную дорогу и отряд полковника Булаткина отошел на ст. Фащевка. На следующий день отбил атаку на эту станцию, однако положение кажется определенно тревожным, а из штаба полка нет ни освещения обстановки, ни распоряжений. Полковник Булаткин узнает, что штаб выехал со станции Чернухино на юг. Он скачет на ближайший разъезд, где и застал штаб в тот момент, когда состав трогается дальше на юг: на разъезд наступала с востока цепь, которую сдерживали 14 чинов, явно оставляемых штабом. Полковник Булаткин останавливает состав, приказывает втащить на крышу имеющиеся при штабе два пулемета и огнем поддерживает сдерживающих красных 14 человек. Поезд штаба стоит под обстрелом. Но подходят две роты 4-го батальона, вызванные ранее штабом, и отбрасывают красных. На поле подбирают тела семи убитых, которых вместе с уцелевшими полковник Сальников обрек на гибель, спасая себя. Полковник Булаткин вошел в вагон командира полка. Короткий разговор и… состав штаба возвращается на Чернухино.

Ненормальные отношения между командиром полка и полком в целом стали принимать враждебный характер. Полк стал считать своим командиром полковника Булаткина и ждал только решения свыше. В ожидании его в самом штабе полка произошел «бунт». Начался он так.

Возмущенный одним офицером штаба за невыполнение его личных (частных) требований, в то время как этот офицер был занят отправкой патронов в батальоны, полковник Сальников обрушился на него с грубыми выражениями и заявил: «Откомандировываю в 7-ю роту». Присутствующий при этом капитан Образцов сейчас же заявил: «Разрешите и мне откомандироваться в 7-ю роту». За капитаном Образцовым то же заявили и другие офицеры штаба. «Все в 7-ю роту!» — кричал в исступлении он. Не заявил об отчислении лишь оперативный адъютант, как было условлено раньше, дабы не нарушить оперативную работу штаба.

Капитан Образцов, испросив краткий отпуск в обоз, чтобы подготовиться к строевой службе в 7-й роте, командиром которой он назначался (рота как раз потеряла третьего своего командира раненым), с одним из офицеров явился к начальнику хозяйственной части, полковнику Николаеву, и вместе с ним отправился к начальнику дивизии. Генерал Станкевич обещал немедленно сообщить обо всем высшим инстанциям.

Бои продолжались. Красные давили своей массой. У полка фронт и на восток. Большими силами красные повели наступление на Дебальцево с северо-запада и, сбив корниловцев, заняли станцию. С помощью подошедшего 4-го батальона марковцев и бронепоезда «Генерал Алексеев» положение было восстановлено. Но красные заняли ст. Хацепетовка. 4-й батальон идет туда на помощь корниловцам. Станция взята, но снова оставлено Дебальцево. Высылается 3-й батальон марковцев. Полковник Булаткин объединяет командование 3-ми 4-м батальонами.

Марковский полк оказался в двух группах, разобщенным не только вклинившимся противником, но и огромной глубокой лощиной со многими меньшими, входящими в нее, заросшими лесом и кустарником. Десять верст разделяли батальоны. Выпал густой снег. Настали сильные морозы.

Ежедневные бои. Красные обходили полк с востока и заняли Никишины хутора. Два батальона, стоявшие на ст. Фащевка и Чернухино, пробились на юг. Штабу полка пришлось оставить свой состав и сесть на коней. Красными далеко в тылу полка занято село Приют. 1-й батальон с эскадроном в трескучий мороз, когда замерзала вода в пулеметах, повел наступление на Приют. Красные оставили село, однако батальону приказано вернуться на ст. Рассыпная. Батальон понес небольшие потери, но был ранен его командир, полковник Блейш.

Наконец-то красным удался глубокий прорыв между донцами и Добрармией. Ликвидировать его у последней сил не было. Марковский полк имел едва 500 штыков, а с подошедшей после формирования 1-й ротой 600 штыков.

На следующий день 1-й и 2-й батальоны все же перешли в наступление с поддержкой бронепоезда «Офицер». У Никишиных хуторов они захватили бронированный поезд, вооруженный пулеметами. Отчаянно рванувшись вперед, взяли и ст. Фащевка и Чернухино. Им помогли два донских бронепоезда и наступавшие с востока донские части. Но с уходом последних красные перешли в контрнаступление и принудили батальоны отойти к Н. Орловке и Рассыпной. В течение всех дней два батальона с полковником Булаткиным вели тяжелые бои к югу от Дебальцева. Марковцами овладевала апатия.

13 марта. 1-му и 2-му батальонам противник дал некоторую передышку, но вел наступление на 3-й и 4-й. Сильный туман. Пересеченная лощинами местность. Батальоны вынуждены оставить село Ольховатка. Но нет 9-й офицерской роты. Слышна стрельба на окраине села. Полковник Булаткин с ординарцем скачет туда и… нарывается на красных, падает с лошади. Ординарец успевает ускакать и сообщить о происшедшем отходящим ротам и командиру полка, бывшему невдалеке. Роты остановились; подошла и 9-я рота. Они готовы ринуться обратно в село, но полковник Сальников остается совершенно безучастным к судьбе полковника Булаткина: он приказывает отходить…

Гнетущее настроение овладело всеми: погиб любимый начальник, надежда всего полка. Не было слышно никаких команд, никакого руководства; бесформенные цепочки рот, просто групп, отходили в глубоком унынии куда глаза глядят. Командира полка среди них уже не было. Ночью 3-й и 4-й батальоны пришли в какие-то хутора. Все молча заснули, даже не выставив охранения. Утром узнали, что они около Енакиева; привели себя в порядок и только теперь вполне осознали, какую невознаградимую потерю понесли они. Что будет теперь с полком?

14 марта 2-й, 3-й, и 4-й батальоны были отведены в резерв в район ст. Сердитая. 1-й батальон оставался на ст. Рассыпная. Нужен был отдых марковцам, находившимся непрерывно в боях с 8 февраля. Но он может быть полным тогда, когда они спокойны за полк. «Убрать командира!» — говорили все. И только через несколько дней марковцы с радостью узнали: Сальников отрешен. Командиром полка назначен полковник Блейш, за ранением которого командование временно принял командир 2-го батальона, полковник Трусов.

Отход марковцев принудил отойти и корниловцев; отвести и 3-ю дивизию. Теперь лишь небольшой район Донбасса занимался армией. На фронте некоторое затишье. На Рассыпную, где стоял 1-й батальон, прибыли два поезда Май-Маевского и генерала Шкуро. Генералы с группой офицеров стояли на платформе и о чем-то беседовали. Со стороны Дебальцева слышна была орудийная стрельба. Оттуда прискакали два кубанца. Генерал Шкуро, выслушав доклад одного из них, возбужденно сказал генерал Май-Маевскому:

— Говорил я тебе, что в лоб нельзя взять Дебальцево!

Вскоре генералы уехали.

«На фронт прибыла кавалерия», — заговорили марковцы с радостью и надеждами. Узнали также, что правее их занял участок Кубанский пластунский полк. Через день узнали о взятии шкуринцами ст. Дебальцево. Надежды стали осуществляться, но… красные атаковали 1-й батальон и пластунов и заставили их отойти на линию ст. Чистяково. Недоумение: Дебальцево занято, а красные продолжают наступать. Марковцы не знали, что шкуринцы пошли рейдом по тылам красных в юго-западном направлении.

19 марта в районе ст. Чистяково сосредоточился весь полк. За пять дней он несколько пополнился, отдохнул.

20 марта ночным налетом группа полковника Наумова в 250 штыков при двух орудиях взяла Рассыпную, а с утра два батальона повели наступление вдоль железной дороги, дошли до Чернухина и только здесь встретили сильное контрнаступление красных, остановленное с приходом всех батальонов.

21 марта полк переходит в наступление, имея четыре орудия и бронепоезд «Дмитрий Донской», и опять неудача, хотя во время боя к нему подошел Донской пластунский батальон. Ночью Донской батальон ушел к селу Ольховатка, где красные перешли в наступление, а с утра марковцы наступали третий раз и в следующий день четвертый, но сломить врага, имевшего четыре бронепоезда, не смогли.

Ночь. Убирают раненых и убитых. Их много. Полк отошел к Никишиным хуторам. Пришлось свести его в три батальона: 1-й и 4-й батальоны слились в один, по 60 штыков в роте; 2-й и 3-й по 30–40 штыков. На следующий день один батальон ходил к Ольховатке, где помог донским пластунам восстановить положение и взять село.

Ольховатка. Она памятна. Там марковцы не могли спасти полковника Булаткина, и он там оставлен. Как только село было взято, стали выяснять его судьбу. Узнали. Полковник Булаткин, упав с лошади, вскочил на сани проезжавшего крестьянина. На повороте он не удержался на них и свалился. К нему подбежали красные. Он стрелял из револьвера, был убит и зверски обезображен. В течение нескольких часов тело его оставалось на улице. Проходившие красноармейцы издевались над ним, били ногами, приговаривая: «Виноват, Ваше Высокоблагородие». Ночью священник похоронил его и, боясь мести красных, уехал из села. Место погребения указал староста. Тело откопали и отправили в Ростов в сопровождении трех офицеров.

В Ростове гроб с останками Героя с вокзала в собор, на последнее отпевание, сопровождали взвод в пятьдесят марковцев из раненных, могущих нести винтовки, и до ста раненных более серьезно. В соборе прощание. Сквозь стекло в гробе едва узнавали бойцы лицо своего доблестного начальника. На кладбище салют: пять ружейных залпов.

С 26 марта по 5 апреля было сравнительно спокойно. Но это не значит, что боевые действия не велись и что та и другая сторона не ожидали внезапного удара.

«Куда пропали кубанцы Шкуро?»

«Мало, очень мало осталось нас!»

Нервничали все. Замечался сильный упадок духа; среди солдат, в большинстве пленных, в особенности. Произошел показательный случай. Красные как-то вяло начали наступление. Против них был выслан взвод в составе трех офицеров и двенадцати солдат с пулеметами «Максим» и «Люис». Когда красные подошли на близкое расстояние, было приказано открыть огонь, но… стрелял лишь «Максим». Тогда командир взвода приказал отходить, а ему ответили: «Г-н поручик! Вы отходите, а мы остаемся». Отошли три офицера и пулемет «Максим», на тачанке которого лежал его убитый начальник, ст. унтер-офицер Бабенко. Сдался также внушавший полное доверие смельчак вольноопределяющийся со своим «Люисом».

С падением духа было трудно бороться. Рядовые выдвигали мотив: «Красных много, нас мало». Уверения, что скоро подойдут новые части, кавалерия и даже танки, о которых носились слухи, не всех утешали. Началось дезертирство. Полковник Наумов, человек прямой и в делах, и на словах, объявил своим: кто хочет сдаться красным, то пусть открыто заявит, он даст тому рубль и отпустит на четыре стороны. Заявлений не поступило.

В самом деле, какую силу представлял собой Марковский полк в начале апреля? В 1-м батальоне немногим более 150 штыков; во 2-м около 90 (в офицерской роте 7 офицеров и десяток солдат); в 3-м около 100 штыков (в офицерской роте 25 офицеров, 5 татар и 10 китайцев; в 10-й 10 штыков; в 11-й до 15 и в 12-й до 35). Была еще сильная команда пеших разведчиков около 100 штыков. Всего до 500 штыков, 25 пулеметов и конная сотня в 50 шашек. И это все.

Приходилось радоваться каждому вернувшемуся в строй. Однажды в 7-ю роту вернулось сразу пять офицеров. Громкое «Ура!» пронеслось по хутору. Кричали семь офицеров, получившие пополнение в пять человек. Тяжела была служба при такой ничтожной численности и при разбросанности рот. И опасна: красные проводили налеты на хутора; не раз по случайной тревоге роты оставляли свои места, чтобы через короткое время спокойно занять их. Не оставались в долгу и марковцы. Группа полковника Наумова одной ночью провела налет на ст. Фащевка. Несмотря на слабость полка, две его роты были отправлены в общий резерв на ст. Иловайская, откуда они однажды выезжали для поддержки корниловцев.

5 апреля красные перешли в наступление на полк, выбили его из хуторов и только перед Рассыпной, 6 апреля, потерпев неудачу, отошли. Был канун праздника Святой Пасхи.

Святая ночь. В эту ночь всегда была тишина и полный покой природы. Так и теперь. Мысли всех, где бы кто ни находился, направлены к наступающему Великому Празднику. Мистический смысл Его захватывает души и сердца. В данной обстановке особенно. Радостно и то, что позаботилась о бойцах хозяйственная часть, прислав куличи, яйца, сало.

На перроне ст. Рассыпная устанавливается аналой, здесь будет отслужена Пасхальная Заутреня. Выстроились три роты. Пришло немало местных жителей. Торжественные возгласы полкового священника:

— Христос Воскресе!

И громкий радостный ответ:

— Воистину Воскресе!

Бойцы и жители, забыв обстановку, поздравляли друг друга и расходились по своим домам. Христосовались и на постах, где царило также полное спокойствие. А затем разговлялись.

7 апреля. День Святой Пасхи

Совершенно спокойно. Сообщили, что красноармейцы вынесли постановление, вопреки воле начальства, в этот день ни наступать, ни стрелять. Приходившие из района красных жители с грустью говорили, что там запрещены богослужения.

— А вот у вас же молились, — добавляли они.

Скромен был бы пасхальный стол у бойцов, если бы жители с радостью не разделили с ними свой, если бы крестьяне соседних хуторов не принесли им свое угощение. Отрадно встретили Праздник марковцы. Хуже было тем двум ротам, которые стояли на ст. Иловайская. Им запрещено было оставлять вагоны. Они оставались в холоде и должны были удовлетвориться казенной дачей, впрочем увеличенной щедрыми кубанцами стоявшего рядом состава. Их оживила и согрела водка, которой также поделились кубанцы.

8 апреля, на второй день Святой Пасхи, красные перешли в наступление на полк и стоявший правее Алексеевский пехотный и принудили их на следующий день отойти на линию ст. Чистяково. В последующие дни, до 20 апреля, шли каждодневные бои. Наступали красные, но наступали и марковцы, алексеевцы и Конный полк. Красные заметно слабели, главным образом морально: их расстраивали рейды батальонов марковцев, иногда довольно глубоких (на село Хрустальное). Ослабление противника позволило полк отвести в резерв в село Алексеево-Орлово, куда пришли и две роты со ст. Иловайская.

21–29 апреля полк в резерве. Но он стоит как на позиции: орудия, пулеметы готовы в любой момент открыть огонь. До противника всего верст десять, и перед ним лишь легкая завеса от Конного полка. Но батальону полковника Наумова пришлось спокойно простоять только три дня: он был вызван на фронт для поддержки корниловцев.

Первый его бой у ст. Криничная. Он не сдержал красных и ночью отошел к ст. Макеевка, где вошел в связь с дроздовцами. На следующий день атакованный красными, потеряв пулемет, он отошел к ст. Харцысск, где на какой-то платформе стал немедленно грузиться в вагоны. Состав тронулся сразу же. Была ночь.

Проезжая мимо главного Харцысского вокзала, ярко освещенного, все были поражены, услышав игру духового оркестра и царившим на станции полным спокойствием. Поразило их еще и то, что на путях стояли составы, груженные орудиями, повозками, фуражом, будто станция была где-то на значительном удалении от фронта, а не в нескольких верстах.

Узнали, в чем дело: на станции был приехавший после выздоровления от тифа генерал Врангель. Узнали также, что он в этот день, где-то между Алексеево-Орловом и Зуевом, смотрел 1-й и 2-й батальоны полка и говорил им о скором переходе армии в наступление, а пока приказал стоять твердо и держаться на месте наличными силами, какие бы они ни были. Как ни казалась всем обстановка отчаянной, но генерал Врангель поднял уверенность бойцов в скором решительном переломе борьбы.

3-й батальон, вопреки ожиданию его чинов, не выгрузился на ст. Сердитая и не вернулся к полку, а поехал на ст. Чистяково, от которой ночью совершил набег на хутора к западу от Рассыпной и только после этого присоединился к полку, продолжавшему стоять в резерве. Между прочим, пленные красноармейцы, и крестьяне это подтверждали, говорили, как они трепещут при мысли о появлении у белых танков; каждый случайный дымок они принимали за танк. И, как ни странно, разговоры о танках только теперь получили реальное основание и у марковцев.

30 апреля, отдохнув всего два дня, батальон полковника Наумова, имя которого в полку произносилось с гордостью, опять направлен в дело. Он выступил с двумя орудиями в северном направлении, выбил красных из Давыдово-Орлова, затем Иваново-Орлова и остановился в 8 верстах не доходя до Енакиева с обеспечивающими его фланги эскадронами конного полка.

1 мая. Для красных знаменательный день. Пролетарский праздник. В охранении 9-я рота. Ей ясно виден город и большое оживление на окраине: воинские части, толпы народа, красные флаги… Бесспорно, проводился первомайский митинг. Забавное зрелище, но и беспокоящее, большевики подымают настроение и красноармейцев, и жителей. А в это время остальные роты батальона выстроились за селом для встречи генерала Шкуро.

Галопом приближалась большая группа всадников. Впереди казак с национальным флагом, по бокам два других; за ними генерал со штабом, далее сотня казаков со значком, на котором изображена волчья голова. Генерал, поздоровавшись с ротами, сказал, что в ближайшем будущем он со своим корпусом нанесет противнику сокрушающий удар и облегчит переход в наступление всей армии. Поговорив с полковником Наумовым, он ускакал. На этот раз марковцы не сомневались в помощи казаков. А пока…

В 16 часов густые цепи красных с красными флагами перешли в наступление на батальон. Сначала находившаяся в охранении 9-я рота, а затем, уже за селом, и весь батальон с двумя орудиями и десятком пулеметов оказали им упорное сопротивление. «Вперед. За революцию!» — неслось из красных цепей. Но не сдвинулась с места редкая цепь. Упорство ее было необычайное, и это упорство вызывали красные флаги. Противник отхлынул в село, понеся огромные потери. Но и батальон понес большие: одна 9-я рота потеряла 17 человек, почти половину своего состава.

Батальон на ночь отошел к Давыдово-Орлову. На следующий день он уже не мог остановить красных и отошел к Рассыпной, которую в этот день взяли 1-й и 2-й батальоны полка.

С 3 по 12 мая полк стоит на линии станции и отбивает ежедневные атаки красных. Уже слабые, без всякого порыва. В полк вернулся командир полка, полковник Блейш, и с ним десятки выздоровевших от ран и болезней. Влито было небольшое пополнение из запасного батальона. Поступило в полк и несколько офицеров, прибывших из Русского экспедиционного корпуса, бывшего во Франции. Роты постепенно достигли состава в 30–40 человек и казались, после всего пережитого, достаточно сильными. Силен был полк числом пулеметов и отличными испытанными пулеметчиками.

О скором наступлении говорили факты: возвратившиеся в полк своими глазами видели направляемые на фронт танки; артиллеристы говорили о вызове их недавно сформированной 4-й батареи и о приказании иметь в батареях не только полный комплект снарядов, но и возимый запас.

Марковский артдивизион был переименован в бригаду в составе четырех легких и двух гаубичных батарей. 1-ю дивизию, после смерти генерала Станкевича, принял командир конного полка, генерала Колоссовский; ее состав: Корниловский, Марковский, Алексеевский пехотные и Алексеевский конный полки; Марковская артбригада{94} и Марковская инженерная рота{95} со взводами железнодорожным и телеграфным. Предвестником перехода в наступление было и назначение генерала Кутепова командиром 1-го армейского корпуса, составленного из 1-й и 3-й дивизий{96}.

Настроение марковцев крепло. В успехе не сомневались. «Вперед!» — был их клич. Сама погода, сменившая дожди и холод на солнце и тепло, поднимала уверенность. Одно лишь печалило: генерал Врангель назначен командующим Кавказской Добрармией, действующей на Царицынском направлении; его заместил генерал Май-Маевский.

12 мая днем полк получил приказ о переходе 13 мая в наступление. Общая радость и ликование. Когда в январе марковцы ехали в Донбасс, думали, что, как говорил генерал Деникин, они выступают на «Широкую Московскую дорогу», но оказались не на дороге, а в каком-то лабиринте шахт, заводов, железных дорог, балок… Четыре месяца сражались они, понеся потери до 2000 человек, так и не выйдя еще на дорогу. Наконец-то они выйдут на нее и пойдут вперед к заветной цели.

В тылу

Марковцы в тылу — это почти исключительно раненые, больные, инвалиды, какая-то часть выздоравливающих, получивших 2–3-недельный отпуск. Их тысячи. Ими заполнены госпитали, военные общежития. Уезжая в тыл, они, пережившие физические и моральные испытания в боях, мечтали там не только поправиться, но и отдохнуть физически и морально. Они отправлялись в тыл, испытывая радость, думая, что там они найдут всяческое сочувствие и содействие. Но в тылу они вынуждены были быстро разочароваться.

В первый раз марковцы, как и все добровольцы, познали тыл эгоистичный и трусливый, когда они до ухода в 1-й Кубанский поход вели борьбу в районе Ростова и Новочеркасска. Потом во время 2-го.

В воспоминаниях записи: «Страшно радовали трехцветные флаги на станциях, старорежимные вахмистры-жандармы, порядок. Но вот и ложка дегтя. Поезда наполнены беженцами. Как саранча набрасывались они (а большинство интеллигентных) на съестное, покупая все, очевидно не стесняясь в деньгах. Даже бабы были недовольны. „Дайте хоть что-нибудь купить военному“».

«На нас, ехавших на фронт, смотрели испуганно и зло. Я пробовал поговорить… куда там. „Вы вот воюете все, не даете покоя; только вызываете большевиков на репрессии“».

«Итак, виноваты. И это говорят спасающиеся у нас за спиной. Очень много офицеров отлично одетых, здоровых, веселых, ходивших по всяким учреждениям Екатеринодара, особенно благотворительным. Из них можно было свободно составить офицерскую дивизию».

«Фронтовики вели себя скромнее и достойнее. Одеты были явно хуже. Мы и они друг друга не понимали. „Черт вас несет на фронт. Не ухлопали, опять хотите?“ И в первый раз услышали фразу: „Ловченье свет, неловченье тьма. Я не преувеличиваю“».

«Вернулись наши роты, загорелые, небритые. Встретились как братья. Говорили о полке. Еще усилие, и мы пойдем на Москву, добьем гада, опозорившего Родину. Пасть может и великий народ, погибнуть же может только подлый».

Ложек дегтя было немало. В богатой семье, искренно и радостно приветствовавшей и принимавшей у себя добровольцев, когда был отдан приказ о мобилизации, без стеснения и возмущенно говорили: «Какое право имеет генерал Деникин проводить мобилизацию?» В семье видного судейского просили посодействовать, чтобы их сын избежал мобилизации, и если это нельзя, то хотя бы устроить его на какое-либо безопасное место. На фронте марковцы забывали про такие ложки дегтя и сталкивались с ними снова, когда попадали в тыл.

Бои в Донецком бассейне вывели из строя многие сотни, и на этот раз большинство из них размещалось в Ростове. Марковцы были нетребовательны, удовлетворялись скромными госпиталями, скудным питанием; были благодарны за внимательный уход, за милое отношение как медицинского персонала, так и «волонтерок» женской молодежи, заменявших санитаров и доставлявших светлую радость. Но стоило несколько поправиться и выйти из госпиталя в город, как снова омрачалось их настроение. Они встречали надменных офицеров, отлично одетых, смотревших на них свысока и часто в отношении их пренебрегающих элементарной этикой; элегантных дам и господ, отказывающихся оказать раненым хоть долю внимания и уважения. Даже… даже когда марковцы хоронили своего любимого командира-героя, полковника Булаткина, ростовчане в массе проявили полное равнодушие и лишь отчасти любопытство.

Сильно возмущало марковцев и отношение тыловых военных властей к раненым, когда, как казалось бы, они должны были быть особенно внимательны к фронтовикам и снисходительны к их поступкам. Комендант госпиталя грубо отчитывал офицеров даже за короткое опоздание из отпуска. Но такому отношению был положен конец самими ранеными. Выписанный из госпиталя офицер получил 3-недельный отпуск, но ему негде провести его, и он просил оставить его еще на неделю. Грубый отказ. Офицер теряет самообладание, и комендант приказывает связать его; вскакивают с коек раненые и требуют оставить офицера вплоть до полного выздоровления. Требование удовлетворяется.

Трое марковцев, едва ставших на ноги, пожелали наконец-то развлечься, сходить в театр. У кассы большая очередь; стоят в ней и комендантские офицеры. Марковцы сочли, что они имеют полное право получить билеты вне очереди, и один из них подошел к кассе.

— В очередь! — закричали стоявшие.

— Мы раненые, — отвечают им.

Особенно горячо требовал стать в очередь комендантский полковник.

— Если хотите получить удовольствие, то потрудитесь иметь удовольствие постоять в очереди, — выпалил он и, подойдя к стоявшему у кассы комендантскому поручику, приказал следить, чтобы кассир не выдал билетов.

Марковцев это взорвало, и, несмотря на крики стоявших «в очередь!» и несмотря на предложение одной дамы купить им билеты, они, поблагодарив ее, продолжали настаивать на выдаче им билетов вне очереди. И билеты им были даны, но только когда к кассе подошел кто-то из администрации театра и сказал:

— Господа! Раненые имеют полное право получить билеты вне очереди.

Таков был даже «военный» тыл армии.

Дама-патронесса одного из госпиталей Ростова пригласила к себе на пасхальный обед 12 офицеров марковцев и корниловцев. Помимо их, в гостях оказалось еще человек 16 штатских и военных: старший врач какого-то Донского корпуса, блестящий адъютант и какие-то «тузы». После обеда в гостиной разговорились на разные темы. Важные гости подняли вопрос об «ориентации» Добрармии и считали ошибкой генерала Деникина, что он в свое время принял «ориентацию» на союзников, а не на немцев, как Дон. Давно бы большевики были разбиты, утверждали они. Говорили и о другой «ошибке»: поход Добрармии на Кавказ, а не к Царицыну, как предлагал атаман Краснов. Был затронут и больной вопрос об офицерах, которые держались на рядовом положении — «офицеров нужно беречь». Ни по одному из затронутых вопросов у беседующих фронтовиков и тыловиков не нашлось общего мнения. Так и разошлись. Дама сделала красивый жест в отношении раненых, но для нее своими были люди тыла. С душевной горечью ушли с обеда добровольцы. И было чем им серьезно возмущаться и беспокоиться. Что мог дать армии такой тыл?

Но были, как исключение, и отрадные случаи. Вот один. Молодой подпоручик-марковец после выписки из госпиталя жил в общежитии при комендантском управлении. Спал на соломенном тюфяке и такой же подушке; полуголодным оставался и после обеда, и после ужина, невкусно приготовляемых на казенной кухне. У него нет ни копейки денег. О культурных и духовных запросах комендантское управление не беспокоилось. Черная тоска была у подпоручика. Он мог бы поехать отдыхать в хозчасть полка, но так хотелось остаться в городе, хотя бы на несколько дней.

Однажды он сидел в сквере. Мимо проходили дамы, мужчины, окидывая его мимолетным равнодушным взглядом. Но вот две дамы внимательно посмотрели, остановились и, подойдя, спросили о здоровье, о том, что ему, вероятно, скучно, и предложили пойти к ним. Не сразу согласился подпоручик. Дома обе дамы, мать и дочь, сделали все, чтобы развлечь офицера. Его угостили; дочь играла на рояле, а потом расспрашивали его о семье, о полку, о бойцах… о многом. Уговорили остаться ночевать. А на следующий день сказали, что решили предоставить четыре комнаты для пять-шесть легко раненных и нуждающихся в поправке, обещая полный уход за ними. Свое решение они выполнили, и в течение нескольких месяцев у них перебывало немало марковцев. Очень ценно было доброе участие к бойцам, но еще более ценно было их полное безоговорочное сочувствие идее борьбы и понимание духа и настроения добровольцев. Светлое исключение в тылу армии. И, говоря об обеих дамах, марковцы делали вывод: биться за таких людей радость. И как больно, что тыл в массе не желает думать о нуждах фронта и живет своей эгоистичной жизнью.

В конце апреля Ростов переживал очередную панику. Красная армия подошла к нему с юго-востока на один переход. Марковцы считали это приближающимся ему возмездием. Они с любопытством смотрели на волнующихся граждан, а те избегали смотреть на них. Но иные все же спрашивали: «Как вы думаете?» Они отвечали спокойно: «А мы думаем, что вот нас куда-то эвакуируют». Поезда с ранеными уходили из Ростова на юг, главным образом на Минераловодскую группу. Раненых провожали со скрытым равнодушием, уезжали виновники их грядущих несчастий. Марковцы с благодарностью помнили лишь волонтерок и сестер госпиталей, двух дам и немногих других, провожавших их со слезами и благословениями.

Вероятно, не было города на Юге России, где бы в лазаретах не лежали марковцы, корниловцы, дроздовцы, алексеевцы. Все жили мыслями и беспокойством за свои части. Всех объединяло сознание принадлежности к старым добровольческим частям. Все ревниво оберегали честь и славу их. Были споры о степени их доблести. Вызывали на это статьи и заметки в газетах. Но поспорят и успокоятся. Братство частей крепилось не только на фронте, но и в тылу, в госпиталях.

Но как ни покойно и удобно жилось в госпиталях, как ни приятно было отдохнуть от боевой страды и развлечься, все же мысли бойцов непрерывно направлялись к их «боевым семьям», к борьбе, долгу служения Родине. И не выдерживали они даже в таких прекрасных местах, как Геленджик, Минеральные Воды, в расцвете весны. Еще не залечены раны, еще не восстановлены силы, а они просят выписать их из лазаретов. Для окончательного поправления здоровья есть этап — хозяйственная часть, которая ближе к полку и где необходимо провести последние приготовления, касающиеся обуви, белья, обмундирования — вечной заботы добровольцев.

«Человек нервный, но добрый» (записано о начальнике хозчасти, полковнике Николаеве) выдумывал все, что мог, чтобы снабдить возвращающихся в полк хоть каким-либо обмундированием, бельем, сапогами. Но требовательность, быть может и законная со стороны возвращающихся в строй, наталкивалась на действительное отсутствие всяких запасов, но кое-что, хотя бы починка, проводилось. В хозчасти узнавали новое о тыле, о рогатках-таможнях, границах. Не обвинять же в этом генерала Деникина? Да. В тылу далеко не все благополучно.

Обстановка в середине мая 1919 года

С начала 1919 года Красная армия вела наступление на всем фронте Вооруженных сил Юга России. Но она потерпела поражение на своем левом фланге, где Кавказская Добрармия перешла в наступление с линии реки Маныч и подходила уже к Царицыну. Все усилия сбить воспрявшую духом Донскую армию окончились полной неудачей. Не удались и беспрерывные атаки на Добрармию в Донбассе. Зато на Украинском фронте красные добились полного успеха, дошли до Черного моря и захватили большую часть Крыма.

Наступление Красной армии к востоку от Днепра сдерживали слабые отряды, которые смогли организоваться на разлагающейся Украине, усиленные затем малочисленными частями Добрармии в Крыму и отступившей от Екатеринослава группой офицеров в 400 человек. Собравшиеся в Северной Таврии части составляли Крымско-Азовский корпус, который, не удержавшись на Крымских перешейках, откатился на Ак-Манайские позиции, недалеко от Керчи, где при поддержке флота союзников и нескольких малых судов, переданных ими в распоряжение Добрармии, упорно оборонялся.

В марте красные захватили и Одесский район. Здесь союзники в полной мере и наглядно показали свое отношение к драме своей недавней союзницы России, к драме Украины, которой они обещали помощь, и к Добрармии.

Десант союзников в Одессе был постепенно доведен до 3½ дивизий: 1½ французских и 2 греческих под французским командованием. Последнее разрешило формирование и РУССКИХ отрядов под своим контролем, и добровольческих частей, подчиненных генералу Деникину. Прибывший в Одессу генерал Тимановский энергично начал вербовку с большой надеждой на успех. В городе проживали тогда десятки тысяч офицеров из местных жителей и осевших здесь с начала революции, из нежелающих ехать в районы, занятые красными, а также недавно бежавших с Украины от анархии и большевиков под защиту штыков союзников. Был план сформировать в Одессе 4-ю «Железную» стрелковую дивизию, в мирное время здесь стоявшую, которой командовал на фронте генерал Деникин и офицером которой был генерал Тимановский.

Но формирование продвигалось слабо. Однажды был устроен смотр отряду и прохождение церемониальным маршем. Впереди шли 40 марковцев в своей форме. Громкое «Ура марковцам!» неслось со всех сторон. А потом в газете появилась статья писателя Брешко-Брешковского, возносившего дух и славу марковцев до небес. «Нам, читавшим эту статью, было как-то не по себе», — записал капитан Савельев.

После этого парада отряд стал быстро расти и к марту насчитывал 5000 человек. Переименовавшись в бригаду, он частично занимал участок на фронте, частично нес гарнизонную службу в Одессе, где скрывалось немало анархического элемента. Бригада была сильна дисциплиной и порядком; готова была начать наступательные действия, но союзники бездействовали и сдерживали ее порыв тем, что грозили лишить всякого снабжения.

Активные действия начали красные, и даже не их регулярные части, а партизанские отряды. Они разгромили на одном участке франко-греческий отряд, захватив его танки. Французское командование срочно стало эвакуировать Одессу, приказав генералу Тимановскому прикрывать эвакуацию. Бригада оказалась брошенной французами. Все русские формирования распались, и только бригада, сохраняя порядок, стала отходить к румынской границе и перешла ее, но в половинном составе, слабые духом и волей оставили ее.

Румыны и французы потребовали ее разоружения, но генерал Тимановский отказался, сдав лишь ту часть вооружения, которая не могла быть погружена на пароход, прибывший из Новороссийска. Вывод ясен для всех: нужно рассчитывать только на свои силы.

Вперед к Москве!

13 мая в 3 часа утра полк поднят. Мгновенно все на ногах, бодры, оживлены; съедают приготовленный горячий обед с «запасом» для поддержания сил на целый день, а то и более.

Полк выступил двумя колоннами с шестью орудиями, но не было ни танков, ни бронеавтомобилей. Красные оказали упорное сопротивление, и только на третий день они были отброшены за большую лощину и на пятый была взята ст. Баронская. Здесь красные провели чрезвычайно сильное контрнаступление, но, благодаря смелым и удачным действиям батарей, были отброшены. На шестой день один из батальонов полка дошел до ст. Алчевская, не встретив сопротивления.

Из штаба передали: красные отходят по всему фронту. Всеобщее ликование. «Где-то сделали свое дело танки и кавалерия». Свою долю в общем успехе марковцы могли лишь измерить 40-верстным продвижением и… потерями в 150 человек — четверть состава полка.

19 мая погрузка в вагоны. «Очевидно, походным порядком не догнать!» — весело шутили в ротах. На Чернухино один батальон и команда разведчиков перед погрузкой выстроены для представления генералу Май-Маевскому. Его, командующего армией, считали заслужившим славу и в обороне Донбасса, и в успехе начавшегося наступления. Генерал говорил слабым, вялым, волнующимся голосом. Воздав должное, он заявил, что с такими частями нельзя не победить врага и что враг уже сломлен и быстро отступает, что он считает себя недостойным командовать такими частями. Говорил, и слезы лились из его глаз. Речь была покрыта громким «Ура!». Марковцы верили искренности генерала, но все ощутили какой-то недостаток, какую-то слабость в нем. Генерал Марков и генерал Врангель не так и не то сказали бы своим бойцам. Они зажгли бы сердца.

20–21 мая эшелоны марковцев минуют Дебальцево, Никитовку, Попасную. На ст. Никитовка на платформе несколько черных гробов, покрытых зеленью и национальными флагами. В них убитые танкисты. У полотна железной дороги два подбитых танка. На Попасной эшелон марковцев перегнал эшелон с корниловцами. Неслось «Ура!» и крики: «Догоняйте красных!»

22 мая полк пересек Северо-Донецкую железную дорогу и высадился на ст. Лоскутовка. В течение четырех дней он, уже с боями, взял Лисичанск, ст. Несветовичи и очистил от красных значительный район на южном берегу Северного Донца. Его задача — подготовиться к переходу на северный берег реки и не дать красным взорвать железнодорожный мост.

Стояла теплая погода. Все в веселом настроении пользуются и теплом, и рекой; купаются и стирают белье, несмотря на риск быть подстреленным. Переговариваются с красными, предлагая им «кончать войну» и переходить на нашу сторону. В ответ днем ругань, а ночью переход к марковцам одиночками и группами, даже с желанием немедленно вступить в их ряды. С радостью удовлетворялось такое желание. Как изменилась обстановка! Армия уже вышла, действительно, на широкую Московскую дорогу. Кругом простор, поля, леса и не ручейки в балках, а широкая река. Появился и «подножный корм» и для лошадей, и для людей. Походные кухни стали привозить густые супы и борщи. И вдруг ночью сильный взрыв на железнодорожном мосту. Недосмотрели посты. К счастью, подорвано лишь полотно, а не самый мост.

27 мая полк, после короткой, но сильной артиллерийской подготовки, в ряде мест перешел неглубокий Донец и стал развивать наступление вдоль железной дороги. За три дня он продвинулся на 30 верст к ст. Хрипково, рассеивая пытавшегося сопротивляться противника, забирая пленных, пулеметы. На ст. Хрипково узнали, что красные подвезли свежие силы.

30 мая. Чудесное солнечное утро. 1-й и 2-й батальоны выступили и вскоре вошли в большой лес, «прочесывая» его редкой цепью. 5–6 верст шли по лесу. Пьянил густой сосновый запах. А в это время на Хрипково прибыл с четырьмя товарными вагонами бронепоезд «Офицер».

«3-й батальон. По вагонам!» В батальоне около 150 человек. «Офицер» сразу же взял полный ход, гремя своей сталью по сосновому лесу. Он обогнал цепи 1-го и 2-го батальонов, когда те выходили из лесу, и продолжал несколько замедленным ходом идти вперед. Из своих вагонов марковцы увидели впереди станцию, село и бронепоезд красных, а затем по обе стороны движущуюся им навстречу густую цепь пехоты. Еще немного, и вокруг их бронепоезда стали рваться снаряды; загремел своими орудиями и «Офицер».

И вдруг скрылось солнце и стало темно. Небо застлала безграничная черная туча, из которой сверкали молнии. Раскаты грома слились с грохотом артиллерийской стрельбы и разрывами снарядов. До станции оставалось с версту; уже затрещали пулеметы «Офицера», когда разразился огромной силы ливень. «Офицер» остановился. Марковцы выскочили из вагонов, рассыпались в цепь по обе стороны пути и устремились вперед. Ливень заливал им глаза. Сквозь пелену дождя только на мгновение показались фигуры красных. Батальон продолжал идти вперед, никого не встречая.

Туча прошла, дождь перестал, засветило снова солнце. Вот ст. Сватово и село Ново-Екатеринославль, но и в них уже не было красных. Через час подошли 1-й и 2-й батальоны.

Поразительный бой. В сущности, «громами и молниями» его провела природа. Бой без потерь. Правда, все вымокли до нитки, но и это неудобство было быстро устранено жарким солнцем. Возбужденное настроение марковцев улеглось не скоро. Здесь им впервые попали в руки прокламации-листовки, разбросанные повсюду и розданные жителям. В них был призыв к населению «дать отпор зарвавшимся белогвардейцам, несущим на своих штыках рабство, нищету, голод», и заканчивались они утверждением о несомненной в ближайшем будущем победе рабоче-крестьянской власти и Красной армии.

Из разговоров с жителями становилось многое ясным. Население радо уходу красных, но не уверено, что они не вернутся. На митингах ему говорили: «Мы, может быть, и отступим, но мы вернемся, и тогда берегитесь». — «Их много, а вас мало», — добавляли собеседники. Ясно, что они боялись не столько возвращения красных, как их угроз. И другое интересовало народ, то, о чем предупреждали красные: не несут ли белые в самом деле рабство? И осторожно задавали вопрос: что даст Белая армия?

На эти сомнения и вопросы ответы находились. «Да. Нас мало, но найдутся и среди вас добровольцы для борьбы с красными, и, кроме того, будет объявлена мобилизация. А рабства мы никакого не несем, а наоборот». Над этим глубоко задумывались. Задумывались и марковцы. Какая огромная сила в этих красных листовках, в пропаганде, в лозунгах. Они прямо не мешают им сражаться с врагами, но косвенно определенно. С населением пришлось лишь обмениваться короткими общими фразами.

Прибыл поезд и привез полку давно ожидаемое английское обмундирование и обувь; все новое и в достаточном количестве. Началась примерка, разборка. Все хорошо, но вот только… ботинки с обмотками… Ботинки, может быть, годны для английских дорог, но никак для своих родных и тем более ходить в них по мокрым от дождя черноземным полям. Те, кто вынуждены были взять эти ботинки с длинными обмотками, скоро убедились ценой потертых ног в полной их непригодности. И стали их называть «танками», «подарком английского короля», предпочитая им свои русские сапоги. Но все же марковцы приоделись и их строй принял более однообразный вид. Возня с полученным заняла немало времени. Теперь у каждого появился багаж, который нужно упаковать и сдать в обоз. Завтра ведь продолжение наступления, а сейчас уже вечер и сделан наряд в охранение.

В роты, помимо всяких распоряжений, передано и предупреждение: красные проводят засылку своих людей в ряды армии под видом «добровольцев» с целями шпионажа, морального разложения и для того, чтобы из рядов самой Добрармии население слышало бы разговоры о слабости и обреченности ее. Приказывалось быть бдительными и принимать добровольцев в роты, даже из пленных, только после серьезной проверки.

И как раз наступившей ночью произошло следующее. Разведчики полка выдвинулись далеко вперед и залегли на опушке леса. И вот они видят приближавшийся тихо поезд, который, не дойдя до леса, остановился и, когда из него выскочили люди, ушел назад. Разведчики притаились, и, только красные цепью вошли в лес, они без выстрела захватили их целиком — 60 человек. «Мы не хотим служить у красных, а хотим воевать против них», — заявили они.

Партию привели в штаб, где опросили каждого в отдельности. Все как один заявляли: они посланы в разведку и, сговорившись, решили сдаться и проситься в ряды белых. Но выяснены были детали: партия сборная и многие совершенно не знали друг друга; она состоит из специально отобранных людей, смелых, с «хорошо подвешенным языком». Они заявляли, что в разведку выступили пешком. Их уличили во лжи. Некоторые признались: попав к белым, в боевых ли частях или запасных и даже став дезертиром, всюду и всегда они обязаны вести агитацию и пропаганду, как они были обучены на особых курсах. Вся партия была расстреляна.

31 мая полк наступал, почти не встречая сопротивления, постепенно удаляясь от железной дороги к западу. Влево тянулись массивы лесов, за которыми в 40 верстах по западной их опушке наступала 3-я дивизия. Вправо от полка наступали другие части 1-й дивизии и Терская казачья. Переход в 30 верст и ночевка в селе Сенькове, где узнали, что терцами и корниловцами занят Купянск.

1 июня полк вышел на линию Купянск — Харьков и остановился в 15 верстах от Купянска в селе Староверовка. В пути от него отделились 7-я и 9-я офицерские роты и направились в город. В направлении на Харьков пошла Марковская инженерная рота, которая дня через два, заняв Чугуев, занялась починкой железнодорожного моста.

7-я и 9-я роты пришли в Купянск вечером и были встречены толпами народа с радостью и цветами. В городе уже не было ни корниловцев, ни терцев, первые продолжали наступать вдоль железной дороги, вторые ушли в обход Харькова с севера.

На следующий день приехал генерал Тимановский и принял от генерала Колосовского дивизию. Радовались марковцы возвращению своего генерала, радовался и сам генерал. «Довольно мне заниматься формированиями без марковцев. Теперь я навсегда останусь с вами. Мы вместе приступим к формированию 2-го и 3-го полков, основным кадром которых будут ваши роты», — говорил он.

С генералом Тимановским приехал и бывший с ним в Одессе полковник Морозов{97}, ставший начальником гарнизона в Купянске. Им было дано распоряжение о регистрации находящихся в городе и уезде офицеров. Их зарегистрировалось около 100 человек, и через два дня они явились в полной походной форме для зачисления в полк.

Выстроились 7-я и 9-я роты, каждая по 50–60 штыков, и против них строй новых офицеров. Полковник Морозов, обратившись к последним, сказал, что они зачисляются в полк генерала Маркова, но что право называться марковцами они должны заслужить достойной службой. «Вы вольетесь в ряды этих рот и увеличите их силы вдвое», — добавил он. После этого в расступившиеся ряды рот вошли новые бойцы. Громким «Ура!» церемония закончилась. Увеличение числа офицеров в ротах позволило их командирам влить в них некоторое количество пленных.

На обе роты была возложена задача охраны громадных трофеев, захваченных на железнодорожном узле Купянска. Трофеи были самые неожиданные. Наряду с военным имуществом были машины типографские, швейные, сапожные и даже сельскохозяйственные; масса частного добра, включая и крестьянский. Составы осаждались крестьянами и горожанами. «Большевики нас грабили, и мы хотим забрать свое добро», — говорили все.

В Купянске 7-я рота скромно отметила годовщину своего сформирования в Новочеркасске. «Именинниками» была не только рота, но и те 22–23 офицера, которые находились в ней с первого дня. Говорилось на этом торжестве о походах и боях за год. Прочитаны были сведения о движении состава роты. Рота дважды имела 250 офицерских штыков (Новочеркасск и Екатеринодар), но был день в Донбассе, когда в ней оставалось только 7 офицеров. За год через роту прошло около 600 офицеров, 70 кубанских казаков и до 200 солдат. В офицерском составе потери выражались так: убитыми около 120 (20 %), раненными по два раза и более до 300, раненными по разу около 160, пропавшими без вести 5–6. Из раненых 30 офицеров остались полными инвалидами.

Рота потеряла одного командира, полковника Цената, убитым, одного полным инвалидом и 7 ранеными. Только один офицер не был ни разу ранен. Все переболели тифом и испанкой. Около 25 человек ушли в другие части, как и многие из поступивших в роту уже мобилизованными, после ранений и болезней.

Вставанием, крестным знамением и молчанием была почтена память ушедших в мир иной: шефа генерала Маркова, всех марковцев и 120-ти 7-й роты. Новые офицеры теперь знали, ценой каких жертв только одной роты были они освобождены от красного ига.

На Белгород

Заняв Купянск, корниловцы продолжали наступление на Белгород. Влево от них тянулись большие леса, оставшиеся вне контроля; связи вправо с далеко отстоявшим 1-м Конным полком у них не было. И тут и там оставались отряды красных. Для обеспечения корниловцев был послан батальон марковцев, вошедший в отряд генерала Третьякова. 6 июня на ст. Белый Колодезь прибыли и остальные батальоны (без 7-й и 9-й роты), спокойно простоявшие до того в Староверовке.

7 июня отряд взял город Волчанск и продвинулся вперед. Для обеспечения тыла была оставлена 5-я рота марковцев. У командира ее произошел с генералом короткий разговор.

— Сколько штыков в роте?

— 26 штыков. 28 со мной и моим заместителем.

— Отлично! Вы перейдете в Волчанск и обеспечите тыл отряда. Внимание в сторону лесов. Вы будете представлять там всю власть как в городе, так и в уезде. Желаю благополучия!

8–9 июня отряд теснил упорно сдерживающего его наступление противника. Марковцы обходом с востока вышли ему в тыл и заняли ст. Разумная.

10 июня наступление на Белгород: корниловцы вдоль железной дороги, марковцы в обход с востока, с задачей перерезать железную дорогу на север. Пришлось с боем переходить болотистое верховье реки Северный Донец. На их глазах несколько поездов успели проехать на север.

К моменту взятия Белгорода на разъезд Крейда прибыли из Купянска 7-я и 9-я роты. Впереди бой. На платформе 5–6 убитых корниловцев. Тревожное ожидание развязки. Наконец эшелон тронулся. По обе стороны дороги густой лес, и он еще краше в эту отличную солнечную погоду. Лишь только лес кончился, как открылся дивный вид: верстах в пяти город с его 25 церквами с золотыми главами. У марковцев вырвалось невольное «Ура!», пошло пение добровольческих песен. Кто-то запел: «Здравствуй, Кремль, всей России сердце. Тяжкий плен окончен твой».

Эшелон переезжал реку Донец. Радостное настроение снова омрачилось при виде сотни трупов, лежавших на берегу. Кто они? Нет, это не корниловцы. По одежде, это крестьяне, торговцы, служащие… Они расстреляны большевиками, как расстреляно было ими 40 жителей Волчанска. За что? Зачем? Впрочем, давно уже жестокий враг показал, что он считает своими врагами не только борющихся против него с оружием в руках, но и мирных жителей, осмелившихся порицать его деяния.

Эшелон остановился у вокзала. Сотни народа громкими криками приветствовали прибывших, несмотря на то что на окраине города еще шла стрельба.

Корниловцы преследовали красных, а марковцы тесно расположились в районе вокзала, выслав разъезды и выставив охранение с батареей в сторону Харькова, который еще не был занят частями 3-й дивизии. Полк, кроме 5-й роты, был в сборе. За период наступления из Донбасса он потерял едва 300 человек.

Пятая рота в Волчанске

28 штыков. Впрочем, еще сестра милосердия, вестовой командира роты, два санитара и вытребованные из обоза три хозяйственных чина. Задание — обеспечение тыла и, как сказал генерал Третьяков: «Вы вся власть в городе и уезде». Задача понятна, но «вся власть»?.. Раз это было сказано, следовательно, требуется расшифровать эти слова, вложить в них содержание и осуществить. Ночью над этим вопросом бились командир роты и его заместитель.

Но прежде всего решение боевого задания наличным составом роты. Город небольшой; вокзал от него в версте; с севера к нему вплотную подходит лес, а на западе, верстах в пяти, видна темная полоса огромного леса. Что в городе? Что в лесах? Да и состав роты очень молодой, верный, но в военном отношении неопытный: 4 офицера Великой войны, 10 из юнкеров и кадетов, произведенных в течение Гражданской войны, остальные юнцы учащиеся. Тревожно.

5-я рота в полку со времен 1-го Кубанского похода, уже по традиции самая молодая рота; и теперь она в полку самая малочисленная, но поразительно сплоченная боевая семья. В юношах горел пламень любви к Родине. Душой роты была ее сестра милосердия, прошедшая с ней все походы, Ксения Францевна Кочан-Пустынникова, народная учительница из станицы Ст. — Леушковской Кубанской области. «Мальчики», как она называла юношей, ее боготворили. Она оказывала исключительно благотворное влияние на них. Имела две Георгиевские медали и была два раза ранена.

Рота расположилась в женской гимназии. Ночью выслала дозоры. А утром здание оказалось окруженным горожанами, пришедшими ее приветствовать, выразить радость освобождению. Горожан поразила молодость чинов роты, а «мальчики» уже тормошили городскую молодежь, передавая ей пыл собственной души… Тут же и сестра Ксения, она знала, что говорить юношам и взрослым.

Днем в нескольких местах города было вывешено рукописное распоряжение, подписанное: «1-го Офиц. ген. Маркова полка кап. Павлов». В нем говорилось:

1. Жители города и уезда призываются к мирной жизни и труду;

2. К сдаче оружия и заявлению о местах нахождения как оружия, так и военного имущества, оставленного большевиками;

3. О регистрации офицеров города и уезда для зачисления их на службу в 1-й офицерский генерала Маркова полк;

4. О предложении поступать на службу в Добрармию для борьбы с большевиками.

На следующий день результаты распоряжения превзошли все ожидания. У штаба роты толпился народ, приносилось и привозилось оружие, даже привезена была походная кухня, которой у роты не было, сгружались подарки населения — картофель, хлеб, сало, масло… даже сено для лошадей; записывалось, где что было оставлено красными, записывались жалобы одних жителей на других; шла регистрация офицеров, которым говорилось в двухдневный срок явиться в роту. Сбились с ног и устали все.

Каждый день вывешивались новые распоряжения касательно всех возникавших вопросов, ничего общего не имеющих с задачей роты даже военно-административной, но глубоко связанных с гражданско-административными, как раз областью «всей власти в городе и уезде». Это не смущало, ведь таковое требование жизни, откладывать решение которого великое упущение.

Забот и дел оказалась такая масса, что решено было провести распределение их. Командир роты оставил за собою ведение гражданских дел — «власть в городе и уезде». Своему помощнику он передал командование ротой, которую предстояло сколачивать и обучать. Фельдфебелю роты было поручено дело снабжения «гарнизона» вооружением, снаряжением, продовольствием и вообще всем необходимым.

Сестре Ксении поручена была новая и необычайная роль: ввиду ее успехов в разговорах с жителями на тему о Добрармии, ее целях и задачах, ввиду ее действительно мудрых советов ротной молодежи, она назначалась «пропагандистом» Белой армии для «обрабатывания» местной молодежи, хотя это слово тогда не произносилось.

На третий день в роту стали поступать офицеры. На шестой день в роте уже числилось до 150 человек, и среди них юноши добровольцы и даже добровольцы солдаты. На восьмой день в ней стало до 180 человек. Организация ее приняла такую форму: 1-й взвод офицерский 40 штыков, 2-й Добровольческий, сплошь из юной молодежи с офицерами на отделениях 50 штыков, 3-й и 4-й взводы солдатские, по 40 штыков в каждом.

Совещание в «штабе». Вопрос: считать ли поступивших в роту «прикомандированными» без права ношения формы полка или сразу же считать их марковцами? Решено не следовать примеру, поданному в Купянске офицерам, надеть марковские погоны. Другой вопрос о добровольцах солдатах. Доверять ли им, составлявшим половину роты? Решение: так как все они служили в старой армии, все знали друг друга и почти всех их знали местные офицеры и так как все они при поступлении мотивом своего решения выставляли то, что большевики принесли с собой насилие и несправедливость, а «белая власть», на поданных уже примерах, несет свободу и справедливость, то решено и к солдатскому пополнению отнестись с полным доверием.

Работа в гарнизоне кипела, и ее объем все нарастал. «Штаб» хронически недосыпал. С нарядами стало легче. Со взводом «мальчиков» велись занятия. Рота была оставлена без копейки денег, но помогали крестьяне своими добровольными приношениями; мясники, бившие оставленных красными волов на мясо для роты, булочники, типография, взявшаяся печатать распоряжения и т. д., согласились получать за все лишь расписки. Производились обыски, аресты, дознания; просмотр документов, оставленных в красных учреждениях. Обстоятельства принудили и к учреждению военно-полевого суда, который разбирал дела и вынес четыре смертных приговора скрывавшемуся комиссару, случайно опознанному чекисту и к тому же бывшему офицеру, и двум бандитам, отцу и сыну.

Общественное мнение города было злобно настроено против двух женщин — пожилой и молодой девушки, которые ходили вооруженными и производили аресты. Они были арестованы, но дознание показало их непричастность к расстрелам, и обе были освобождены. Однажды встретили эту девушку.

— Здравствуйте. Успокоились? — спросили ее.

— Какая я большевичка? Дура я. Простите меня, — говорила она, плача навзрыд. Она раскаивалась в своих поступках.

На фоне всего отрадного был и неприятный случай. На улице командир роты встречает офицера со значком студенческой школы прапорщиков в сопровождении дамы. Этого офицера он в роте не видел.

— Вы зарегистрировались?

— Нет. Я счел возможным не регистрироваться, так как это связано с обязательством зачисления в стоящую здесь роту. Я жду приказа о мобилизации, исходящего от верховной власти, — был твердый ответ.

— В таком случае на каком основании вы в офицерской форме? Потрудитесь сегодня же явиться в роту.

Приказание было исполнено. Поразительный пример «сознательности».

В городе за время стоянки роты произошли два события. Одно печальное. Город хоронил 40 человек горожан, уведенных красными и расстрелянных ими. Взвод юных «волчан» отдал им воинские почести. И второе: был устроен бал, на котором присутствовал приезжавший генерал Тимановский.

Устроить бал просила волчанская молодежь роты. Командир роты не соглашался, ведь в городе должен быть траур. И только выслушав почтенных граждан, сказавших: «Наша радость, что вы освободили нас, побеждает наше горе», согласился. К приходу генерала Тимановского чины роты выстроились по обе стороны лестницы женской гимназии. Городской оркестр играл Преображенский марш. Молодежь и люди старших возрастов приветствовали генерала, поднесли ему цветы, некоторые целовали ему руку. Закусив и сказав несколько слов роте и гостям, он уехал на станцию.

На 11-й день, 18 июня, 5-я рота получила приказание срочно выехать на присоединение к батальону, находившемуся в боях у ст. Солнцево. Имея 180 штыков вместо 28, ставшая самой большой в полку и по составу исключительной, она уезжала с полным сознанием сделанного ею достойного и важного дела в освобожденном городе, дела нужного для Добрармии, для борьбы. Ее провожал чуть ли не весь город. Играл оркестр.

В Белгороде

Белгород был первым городом на пути Добрармии уже вне пределов бывшей Украины, где с первых дней советской власти царствовали ее произвол и «строительство новой жизни». Поэтому понятна радость, с которой жители встретили армию. Конечно, у части населения было сомнение в полноте благ, которые приносили с собой освободители; тут сказывалось и влияние пропаганды большевиков.

Но всякие сомнения быстро исчезали под влиянием самой жизни. Большевики трубили о дарованных ими свободе, равенстве и пр., которые якобы хотят отнять белые, а жизнь при них замирала. Пришли белые, принесли освобождение от большевиков, от их «свободы», и жизнь воскресла. На второй-третий день это стало всем совершенно очевидно. Базары, лавки полны продуктами первой необходимости. Скверный хлеб, который при красных стоил 27 рублей фунт, исчез, и появился белый по цене 3 рубля. Появилось мясо, дичь, яйца, овощи. На базарах жаровни с дешевыми жареными гусями, курами. Вопроса о продовольствии больше не было: крестьяне спокойно и свободно везли в город продавать свои продукты. Жители занялись своими делами без всякого с чьей бы то ни было стороны вмешательства. Свобода и безопасность передвижения полная. В город стали возвращаться жители, которые его покинули по причинам недостатка продуктов, страха за жизнь и здоровье детей, боязни репрессий и насилий со стороны большевиков.

— Как ты доехала? — задают вопрос своей дочери с внуком родители, обрадованные неожиданным ее приездом.

— Как? Свободно и просто. Мне помогли добровольцы. Теперь всюду порядок. Пойдите посмотрите хотя бы на вокзал: чистота и даже буфет. Мы соблазнились и съели по пирожному.

Этот разговор слышали марковцы, стоявшие на квартире. Они были рады радости приехавшей с ребенком женщины, не имевшей от родителей вестей и не могшей дать знать о себе в течение многих недель. Марковцы были рады и похвале порядкам, которые они принесли с собой. Однако восторги этих людей были так велики, что сейчас же пошли лично убедиться во всем, и прежде всего на вокзал. Вокзалы и станции вообще всегда привлекали к себе: на них как будто бы бился пульс жизни не только данного района, но чуть ли не всей страны. Особенно это сказывалось в военное время. По ряду признаков можно было определить, как идут дела на фронте, и побывавшие на вокзале уходили оттуда или с чувством душевного покоя, или с беспокойством.

На вокзале образцовая чистота и порядок. Национальные флаги; полное спокойствие; публика спокойно пьет чай и закусывает; по перрону прохаживается марковский часовой; эшелон штаба дивизии; в стороне бронепоезд еле дышит… Чисто на вокзале, чисто и в городе. Спокойно на вокзале, спокойно и в городе. Следов пребывания здесь красных, запущенности и грязи на улицах и в зданиях как не бывало. Вот разнесся по городу звон колокола монастыря, в котором почиют мощи святого Иосафа Белгородского, и как-то еще светлее становится на сердце.

Крестился проходивший народ. Многие спешили в монастырь. Пошли туда и марковцы. А ведь всего лишь несколько дней назад, идя в церковь или перекрестясь, можно было нарваться на злое слово коммуниста-безбожника.

На следующий день после занятия города у вокзала остановился состав штаба 1-й дивизии. Генерал Тимановский сразу же пошел на городскую площадь, где выстроились части дивизии — полк генерала Маркова, почти в полном составе, часть корниловцев, батареи. Начальник дивизии обошел фронт, поздравил с боевыми успехами и распустил части по квартирам.

12 июня марковцы снова построились на площади, но на этот раз на панихиду по своему шефу, генералу Маркову, годовщина смерти которого исполнялась в этот день. Как ни тяжело было у них на сердце, но они, памятуя слова генерала Маркова: «Ис малыми силами можно делать великие дела», переживали радостное сознание, что оправдывают эти слова.

Через день полк стал размещаться по квартирам более широко. Конечно, это стесняло хозяев, но они мирились, а через день-два, убедившись, что их постояльцы спокойны, вежливы, аккуратны, уважают чужую собственность и ничего не позволяют себе трогать, не получив их разрешения, сживались с ними и сами шли им на помощь. Были и исключения, «ложки дегтя».

Командир роты обходит отведенный для нее район и распределяет своих людей.

— У вас будут помещаться шесть офицеров, — сказал он хозяевам одной богатой квартиры.

Последовало возражение:

— Это много. Мы можем принять одного-двух.

— В таком случае приготовьте место для десятерых.

Поздно спохватились хозяева, но, поняв свою ошибку, в дальнейшем делали все, чтобы загладить ее.

Огромное оживление вызвало известие о приезде генерала Деникина. Его ожидали не только части 1-й дивизии, но и население. Ореол главнокомандующего В. С. Ю. России стоял очень высоко, и он поднялся к тому времени еще в связи с тем, что генерал Деникин признал адмирала Колчака как Верховного правителя освобожденных от большевиков земель России и как верховного главнокомандующего всех борющихся с ними сил.

25 июня полк без 5-й роты, бывшей в командировке, выстроился на городской площади. Одетый, хотя и не полностью, в английское обмундирование, он производил хорошее впечатление. В пешем строю по взводу от каждой батареи Марковской бригады, развернувшейся уже в восемь батарей. На правом фланге офицерская рота Корниловского полка и полковой оркестр марковцев. Громкое «Ура!» многочисленной толпы неслось по улицам, когда генерал Деникин подъезжал к площади. Войска взяли «на караул». Оркестр заиграл полковой марш офицерского полка — марш 13-го Белозерского, он же 7-го гренадерского Самогитского полка.

Генерал Деникин с большой свитой, в которой были генералы Май-Маевский, Кутепов, Тимановский, прошел перед фронтом частей, здороваясь с ними. Ответив на приветствие, части кричали «Ура!». Затем молебен, который служило все духовенство города во главе с епископом. После него генерал Деникин сказал слово о борьбе Добрармии, об «открытой широкой Московской дороге», о задачах и долге не только армии, но и всего народа и закончил выражением полной уверенности в успехе дела освобождения Родины. Его речь покрыло могучее «Ура» войск и народа. Короткие речи произнесли и другие генералы.

Церемониальный марш. После него генерал Деникин со свитой направился на поклонение чтимым народом мощам и святыням в Белгородский монастырь, находившийся тут же на площади. Войска ждали его выхода, и снова неслось «Ура!». Приезд Вождя был для марковцев большим праздником, поднявшим их настроение с беспредельным желанием: «Скорей вперед! В Москву!»

Со взятием Белгорода Марковский полк числился в резерве 1-го корпуса, называвшегося «Добровольческим», так как его части были сформированы из добровольцев до того, как была объявлена мобилизация; и «цветным» из-за красочности форм, установленных в его частях. Полк находился в резерве два месяца, в течение которых наступление на фронте корпуса было приостановлено. Главная причина — чрезмерно увеличившееся протяжение фронта, как его, так и всей армии, требовало формирования новых частей и, конечно, увеличения численности состава частей самого корпуса.

Но боевые действия продолжались, и инициатива их была у красных, имевших резервы уже сформированных частей. Бросая их в бой, чтобы не дать Добрармии спокойно усилиться, они вынуждали к выводу в бой из резерва частей Марковского полка. За два месяца полк только 4–5 дней целиком стоял в Белгороде и 25 дней все его батальоны были в бою. На полный отдых каждого батальона оставалось немного дней. И эти дни они старались провести не только для занятий с прибывающими пополнениями, отметить праздники, но так или иначе развлечься в городе.

Справляла свой праздник 3-я рота. После официальной части рота со всем батальоном (2-й и 3-й батальоны были в бою) обедала в великолепном саду железнодорожного клуба. Среди почетных гостей были генерал Кутепов, бывший первым командиром 3-й роты, генерал Тимановский, полковник Блейш. Пили за Родину, армию, полк, роту и всех ее чинов. Неслось «ура», гремел туш полкового оркестра. Генерал Кутепов поднял тост за командира роты, капитана Большакова, и оба командира, бывший и настоящий, горячо пожимали друг другу руки под несмолкаемое «Ура!». Оба они добровольцы в борьбе за Россию, и их не разъединили их политические убеждения: один был монархист, другой республиканец, социал-революционер. Оба Русские Солдаты, и обоим им суждено отдать свои жизни за Родину — генералу Кутепову через 12 лет, капитану Большакову через два месяца.

Но что такое? Прибывший из штаба дивизии адъютант докладывает что-то генералу Тимановскому, тот генералу Кутепову; затем генерал Тимановский что-то говорит полковнику Блейшу, а последний капитану Большакову.

— Третья рота. Построиться! — приказал капитан Большаков и под марш оркестра и крики «Ура!» увел роту. Рота получила боевое задание.

Так же торжественно справляла свой праздник и 9-я офицерская рота. На обеде присутствовали офицеры 2-го и 3-го батальонов (1-й батальон в бою) и те же почетные гости. Генерал Тимановский говорил об исключительной доблести роты и напомнил о спасении ею положения в бою у станицы Екатериновской 6 июня 1918 года. За обедом играл полковой оркестр. В первый раз он исполнял фанфарный марш, приведший всех в неописуемый восторг. Четыре фанфариста, по два с каждой стороны оркестра, четко ввысь поднимали свои фанфары, с которых свешивались, черного бархата с серебряной оторочкой и кистями, полотнища с серебряными вензелями полка «Г. М.» (генерал Марков). Поразительно красив был оркестр. Великолепна была его игра. Общий восторг вызвало исполнение им попурри из кавказских мелодий, ставших близкими душе и сердцу марковцев за время походов по Кубани. А когда в мотив «Наурской» влились четкие выстрелы, тут уж марковская душа не выдержала: раздались бешеные аплодисменты, крики «Ура!» и пение кубанского гимна:

«Эх, Кубань, ты наша Родина, Вековой наш богатырь…»

На следующий день в здании женской гимназии марковцы устроили бал. Классные комнаты были распределены между ротами, и каждая убирала их по своему вкусу. Национальные флаги, добровольческий нарукавный угол, значки полка, батальонов, рот, вензеля полка «М.» и «Г. М.», изображения орденов и знака 1-го Кубанского похода. На столах были фотографии, снятые в походах, картины, рисунки. Гимназию посетила не только молодежь, но и ее родные. Все с глубоким интересом и расспросами рассматривали все, знакомясь с боевой службой офицерского полка. Молодежь веселилась, танцевала… Давно, с конца 1917 года, местная молодежь не веселилась так беззаботно и искренне, в чем она признавалась и благодарила.

А. Леонтьев{98}

Марковцы-артиллеристы в боях в Донбассе{99}

Прибытие наших батарей и полков 1-й пехотной дивизии и наступательные операции в конце января 1919 года

К 15 января передовые части 1-й пехотной дивизии генерала Станкевича начали прибывать в Каменноугольный район и вместе с 3-й пехотной дивизией образовали отряд, переименованный затем во 2-й армейский корпус генерала Май-Маевского. Красные, подтянув свои регулярные части со стороны Харькова через Изюм и со стороны Купянска на Камышеваху, начали продвигаться к линии ст. Никитовка — ст. Дебальцево. Дивизии приказано было остановить наступление противника перед ст. Дебальцево и, перейдя в наступление из района ст. Никитовка — север и северо-восток, выйти на линию Северо-Донецкой железной дороги между ст. Яма и ст. Родаково.

1-й легкий артиллерийский дивизион (полковник Машин{100}) в составе: генерала Маркова (вр. команд, шт. — капитан Князев{101}), 2-й (полковника Михайлова{102}), 3-й (полковника Аепилина{103}) батарей и отд. конного орудия (полковник Айвазов[1]) сосредоточился в городе Енакиево Екатеринославской губернии между 17 и 19 января.

Стояла зима с морозами, сильными туманами и периодическими оттепелями. Местность сильно пересеченная, с многочисленными глубокими оврагами, полное отсутствие лесов, изредка небольшие рощицы, отдельные деревья и мелкий кустарник по долинам маленьких речонок и в оврагах. Многочисленные железнодорожные линии, подъездные пути с частыми станциями и шахты с вышками и конусообразными холмами угольных отбросов. Среди населения преобладающим элементом были рабочие многочисленных рудников и промышленных предприятий, в большинстве давно уже прекративших всякие работы.

18 января прибывшая 1-м эшелоном генерала Маркова батарея получила приказание погрузить и отправить одно орудие на ст. Дебальцево в распоряжение полковника Жукова (дивизион л. — гв. Атаманского полка и взвод генерала Дроздовского батареи), где противник к вечеру заставил отойти наши части к ст. Хацепетовка. Позднее остальные три орудия генерала Маркова батареи получили приказание погрузиться и следовать на ст. Хацепетовка в распоряжение командира 3-й батареи корниловцев, который должен был сменить атаманцев. Но так как ст. Дебальцево была взята обратно 20 января к 14 часам корниловцами, 1 орудием генерала Маркова батареи и бронепоездом «Ермак», то эшелон с тремя орудиями генерала Маркова батареи проследовал на ст. Дебальцево, где разгрузился, и вся батарея расположилась по квартирам.

3-я батарея, прибывшая в город Енакиево 19-го и ставшая по квартирам 20-го, вновь погрузилась в составе трех орудий (четвертое было оставлено при обозе за отсутствием конского состава) и того же числа прибыла на ст. Никитовка, где поступила в распоряжение начальника войск Никитовского района полковника Сальникова. 21-го эшелон батареи отбыл в направлении на ст. Попасная, но версты за полторы до разъезда Доломит, который обстреливался бронепоездом красных, батарея разгрузилась с высокой насыпи и поступила в распоряжение полковника Булаткина. Его отряд в составе 3-й батареи, 2-й батареи офицерского генерала Маркова полка и 1-го батальона корниловцев, не встречая сильного сопротивления, к ночи занял ст. Роты.

В течение дня 3-я батарея, следуя вдоль железнодорожной линии, по обе стороны ее, вела бои с бронепоездами и обстреливала эшелоны красных, которые подвозили подкрепления. Один эшелон был разбит и принужден был бросить часть своего состава. Красные, не успевшие погрузиться в уходящий эшелон, были брошены и разошлись по окрестным рудникам и деревенькам.

22-го отряд, продолжая наступление, занял ст. Логвинова, деревню Натальевку и, позднее вечером, ст. Попасная, после артиллерийского боя с бронепоездом и легкой батареей красных. На станции небольшой группой корниловцев и артиллеристов 3-й батареи был захвачен готовый к отходу эшелон. Были взяты два орудия образца 1902 года с запряжками, 32 пулемета и около 1000 пленных, главным образом татар из центральных губерний.

Сопротивления не было. После нескольких ружейных выстрелов с нашей стороны красноармейцы начали выпрыгивать из вагонов и сдаваться. Взятые орудия пошли на переформирование и укомплектование 3-й батареи. Утром 23-го батарея имела четыре орудия, пятое за отсутствием личного состава было оставлено при обозе, а шестое находилось в городе Енакиево.

23-го наступление продолжалось, и для усиления артиллерии отряду была придана 3-я отдельная легкая гаубичная батарея полковника Медведева. После незначительного боя, главным образом с бронепоездами, отряд занял ст. и село Камышеваха, а одна рота корниловцев (около 40 штыков, из них 40 % захваченных накануне в плен татар) и одно орудие 3-й батареи вышли на линию Северной Донецкой железной дороги и заняли разъезд 454-й версты.

24 января 1-й взвод 3-й батареи погрузился на ст. Камышеваха вместе со 2-м батальоном офицерского генерала Маркова полка для следования на ст. Бахмут, но был выгружен на ст. Попасная и 25-го с ротой корниловцев двинулся походным порядком вдоль железнодорожной линии на Бахмут с целью ударить во фланг группе красных, сосредоточенной к северу от ст. Бахмут. После тяжелого перехода отряд заночевал на ст. Деконская, утром 26-го занял ст. Соль на железнодорожной линии Бахмут — Яма и, повернув на юг, после небольшого боя взял ст. Ступки и к вечеру вместе с прибывшим 2-м батальоном офицерского генерала Маркова полка вошел в город Бахмут.

Находившийся на правом фланге расположения 1-й пехотный дивизии отряд капитана Федорова в составе генерала Маркова батареи и 3-й батальон Корниловского ударного полка с 20-го активно оборонял Дебальцевский железнодорожный узел. Батарея повзводно занимала позиции в направлении железнодорожных линий Дебальцево — Алмазная и Дебальцево — Родаково, ведя каждодневные бои с противником. Все передвижения пехоты производились в эшелонах, а артиллерии походным порядком, что сильно выматывало конский состав батареи. Имея некоторый опыт ведения борьбы по железнодорожным линиям еще со времени партизанского отряда есаула Чернецова{104}, шт. — капитан Шперлинг предложил установить два орудия на угольные платформы с обыкновенными паровозами и, быстро передвигаясь, поддерживать действия пехоты.

22 января в связи с действиями отряда полковника Булаткина 1-му орудию генерала Маркова батареи и роте Корниловского ударного полка было приказано занять ст. Алмазная, дабы отрезать бронепоездам красных путь отступления со ст. Попасная, по рудничным линиям, на ст. Родаково. Отдельные роты батальона с 4-м орудием генерала Маркова батареи весь день вели бой с наступающим противником вдоль железнодорожной линии Родаково — Дебальцево и к вечеру заняли ст. Баронская.

23-го утром два орудия закончили установку на платформы и выехали: 3-е орудие на ст. Алмазная, а 2-е на ст. Баронская, 1-е орудие возвратилось походным порядком на ст. Дебальцево. Для облегчения путевых маневров, производимых железнодорожными служащими, временно дали название каждой орудийной платформе: 2-е орудие «Генерал Марков» и 3-е орудие «Полковник Миончинский».

24 января платформа «Полковник Миончинский» имела удачный бой с двумя бронепоездами красных, после которого оба они, получив повреждения, отошли на ст. Мануйловка, но платформа «Генерал Марков» и рота корниловцев, в связи с общей обстановкой, оставили ст. Алмазная и вернулись обратно. В этот же день 2-я батарея с конным орудием погрузилась на ст. Енакиево и через ст. Никитовка, где было выгружено конное орудие, проследовала на ст. Бахмут. Батарея, выгрузившись, присоединилась к 3-м батальону офицерского генерала Маркова полка.

25 января утром отряд выступил на север для занятия станций Ступки и Соль. К вечеру в районе ст. Соль отряд был обойден с обоих флангов и начал отход к ст. Бахмут, где под ружейным огнем противника спешно погрузились в эшелон и отошли на ст. Курдюмовка.

На рассвете 26-го отряд в составе 1-го орудия и 1-й роты занял ст. Часов Яр, но после контратак красных снова вернулся на ст. Курдюмовка, где батарея оставалась в эшелоне до 28-го, когда через ст. Никитовка прибыла на ст. Енакиево, где разгрузились и стали по квартирам в городе.

Конное орудие вместе с 1-й батареей офицерского генерала Маркова полка 24-го было направлено на ст. Попасная и, войдя в подчинение полковника Булаткина, заняло ст. Нырково Сев. Донецкой железной дороги, откуда две роты и орудие 25-го сделали налет на ст. Яма и, взяв пленных, отошли в село Николаевка, расположенное к северу от линии железной дороги. К ночи 25-го весь батальон с орудием собрались на ст. Нырково, где оставались до 26 января.

25 января к полудню красные перешли в наступление вдоль железнодорожной линии Купянск — Камышеваха. Стоял сильный туман.

1-я батарея Корниловского ударного полка и 3-е орудие 3-й батареи занимали позицию по насыпи Сев. Донецкой железной дороги, которая в этом месте проходит почти перпендикулярно над линией Камышеваха — Купянск. Но обойденные с флангов принуждены были спешно отходить. К отходящим цепям подошел паровоз с двумя вагонами для погрузки раненых. Орудие, стрелявшее с линии наших цепей, взялось на задки и начало отходить по полотну железной дороги. В это время красные бросились в атаку; паровоз полным ходом рванул назад, зацепив проходящее орудие, сорвал его со шкворня и отбросил в сторону. Поднять орудие не представлялось никакой возможности, часть лошадей была перебита, остатки орудийной прислуги и ездовых отошли на ст. Камышеваха и дальше на ст. Попасная. При орудии была лишь полурота корниловцев, понесшая большие потери.

Правее оставленные на разъезде 454 версты одно орудие 3-й батареи и рота корниловцев в ночь с 25-го на 26-е были внезапно атакованы в густом тумане противником. Часть роты (главным образом татары, взятые в плен на ст. Попасная) разбежалась, а остатки вместе с артиллеристами, сняв замок с орудия, кружным путем, избегая населенных мест, прибыли на ст. Попасная к полудню 26-го.

В ночь на 26-е находившееся при обозе одно орудие 3-й батареи было пополнено людьми и лошадьми и на рассвете 26-го заняло позицию на участке 1-й батареи Корниловского ударного полка, к северу от ст. Попасная, вдоль железнодорожной линии на ст. Камышеваха. Вследствие глубокого обхода с востока весь отряд оставил после полудня ст. Попасная и, присоединив к себе 1-ю батарею офицерского генерала Маркова полка и конное орудие, отошедшие с боем со ст. Нырково, перешел на ст. Логвиново.

День 27-го прошел спокойно. Лишь только вдали виднелись дымки красных бронепоездов, за которыми наблюдала наша артиллерия с приданной отряду гаубицей.

28 января поздно утром противник большими силами при поддержке нескольких бронепоездов начал наступление на ст. Логвиново, пытаясь охватить наше расположение то своим правым флангом, то левым. Отряд полковника Булаткина в составе орудия 3-й батареи, конного орудия, гаубицы 3-й отд. батареи, 1-го батальона Корниловского ударного полка, 1-го батальона офицерского генерала Маркова полка и подошедшего с боевыми припасами бронепоезда «Генерал Корнилов» блестящими маневрами своего начальника отбрасывал противника с большими для него потерями. Станция несколько раз переходила из рук в руки, красные пытались даже атаковать наш бронепоезд, но были отбиты орудийным и пулеметным огнем последнего. До темноты орудия отряда перебрасывались через полотно железной дороги с одного фланга на другой и из пехотных цепей в упор расстреливали густые цепи противника. Особенно эффектны были разрывы 48″ бомб нашей гаубицы, подбившей еще в начале боя головной бронепоезд красных, который заблокировал железнодорожный путь и не дал возможности остальным принять участие в бою с близкой дистанции.

Полковник Булаткин лично руководил боем с открытой орудийной площадки бронепоезда «Генерал Корнилов», который все время находился на линии наших цепей. Командир 1-го батальона марковцев полковник Блейш, в офицерском пальто мирного времени и белой марковской фуражке, с револьвером в руке, стоял на единственном переезде через железнодорожную линию, находившемся в сфере действительного ружейного огня, по которому происходила переброска с одного фланга на другой; подбадривал замешкавшихся и заставлял быстро опомниться слишком нервных. Силы отряда не превышали 300–350 человек, к концу боя, для усиления отряда, со ст. Роты подвезли снаряды и в двух вагонах батальон бывшей Южной армии, около 100 штыков. С наступлением темноты противник с тяжелыми потерями отошел на ст. Попасная. Вечером отряд полковника Булаткина был сменен частями офицерского генерала Дроздовского полка.

29-го утром орудие 3-й батареи и конное орудие погрузились на ст. Роты и отбыли на ст. Никитовка, где орудие 3-й батареи соединилось с 1-м взводом, который с 27-го оборонял подступы к городу Бахмут, и вся 3-я батарея (4-е орудие прибыло из города Енакиево) через ст. Зацепетовка прибыла на ст. Дебальцево, где 1-й взвод разгрузился и стал по квартирам в поселке Дебальцево, а 2-й взвод остался в эшелоне и совместно со 2-м батальоном корниловцев перешел на ст. Хацепетовка, составив подвижной резерв корпуса.

Сильно развитая железнодорожная сеть Каменноугольного района позволяла делать быстрые переброски резервов к угрожаемым участкам фронта в эшелонах. Вместо долгих переходов, требовавших больших усилий, особенно со стороны слабого конского состава батарей, пребывание в эшелоне являлось отдыхом, и перевезенные часто за ночь за десятки верст батареи или взводы могли сейчас же принять участие в выполнении новых оборонительных или наступательных задач.

Конное орудие проследовало на ст. Енакиево, где было расформировано 1 февраля.

В связи с активными операциями отряда полковника Булаткина правый фланг дивизии, усиленный штабом Корниловского ударного полка и командами конных и пеших разведчиков, 25 января вновь начал наступление на ст. Алмазная, которая и была занята 1-м орудием генерала Маркова батареи и 3-м батальоном Корниловского ударного полка после продолжительного боя с бронепоездами красных.

26, 27 и 28 января противник безуспешно атаковал ст. Алмазная при поддержке бронепоездов, которая в связи с общей обстановкой была оставлена нами в ночь на 29-е, и 29-го, уже окруженный красными, отряд подошел к ст. Дебальцево в критический момент боя, так как противник, заняв ст. Баронская и ст. Депрерадовка, перешел в наступление на ст. Дебальцево-сортировочная. Неожиданное появление в тылу противника отходившего отряда от ст. Алмазная вызвало панику, и красные в беспорядке бежали на северо-восток.

30 января на ст. Дебальцево прибыл бронепоезд «Генерал Корнилов» и установленные на платформы 2-е и 3-е орудия генерала Маркова батареи были разгружены. К этому дню закончились все наступательные операции 1-й пехотной дивизии и началась активная оборона Каменноугольного района.

Оборона Дебальцевского железнодорожного узла

Корниловский ударный полк (без 2-го батальона) с генерала Маркова батареей и 1-м взводом 3-й батареи получил задачу оборонять Дебальцевский железнодорожный узел. 1-й офицерский генерала Маркова полк и 2-я батарея находились в резерве в городе Енакиево, и начавший подходить с Северного Кавказа 1-й конный генерала Алексеева полк должен был наблюдать район между ст. Дебальцево и ст. Колпаково на железнодорожной линии Дебальцево — Зверево, где находились части Донской армии.

С прибытием батарей в Каменноугольный район появились заболевания сыпным тифом, привезенным с Северного Кавказа, и «испанкой», свирепствовавшей тогда по всей Европе, принявшие к концу января повальный характер. Особенно страдала генерала Маркова батарея, где заболело до 50 процентов личного состава. В то же время личный и конский составы батарей влачили полуголодное существование, так как доставка продовольствия и фуража из богатых районов Северного Кавказа по железным дорогам совершенно не была налажена, а на местные средства рассчитывать не приходилось. В продовольственном отношении район был очень бедный, и части располагались главным образом по железнодорожным станциям и в прилегающих к ним станционных поселках, вдали от немногочисленных деревень и хуторов, где все же можно было достать кое-что. Позже интендантство стало понемногу снабжать части хлебом и солониной из захваченных где-то старых запасов Кавказского фронта. Фуражный вопрос стоял всегда остро. Теплое обмундирование отсутствовало. Обувь у большинства пришла в полную негодность. Приходилось проявлять невероятную изобретательность, чтобы все это еще чинить, латать и штопать. Для пополнения батарей в дивизион был влит личный состав 2-й стрелковой артиллерийской бригады бывшей Южной армии с одним 3″ орудием образца 1900 года. Из оказавшихся таким образом в резерве дивизиона двух легких орудий 1900 года был сформирован 3-й резервный взвод генерала Маркова батареи. Весь офицерский состав выделен из генерала Маркова батареи, и формирование началось 4 февраля.

Первые дни февраля в районе ст. Дебальцево прошли спокойно. Генерала Маркова батарея с позиций в районе станций Боржиковка и Депрерадовка вела ежедневные бои с бронепоездами красных, а 1-й взвод 3-й батареи стоял по квартирам в поселке Дебальцево.

8 февраля 2-й взвод 3-й батареи вместе со 2-м батальоном Корниловского ударного полка были переброшены со ст. Хацепетовка на ст. Дылеевка, где выгрузились и должны были наступать на ст. Константиновка. Но поддержанные огнем своих двух бронепоездов красные сами перешли в наступление, и в течение всего дня отряд отбивал многочисленные атаки противника и на ночь остался на ст. Дылеевка. 9-го утром прибыла 3-я рота марковцев, и весь отряд перешел в наступление на ст. Константиновка. После упорного боя взвода с бронепоездами противника на близкой дистанции красные начали быстро отходить, и станция была занята нами.

В ночь на 10-е отряд был спешно брошен на помощь батальону офицерского г. Д.[2] полка, который оставил ст. Курдюмовка и отходил назад. Выйдя в тыл наступающему противнику на ст. Курдюмовка у деревни Карловки, отряд атаковал красных и обратил их в бегство. Поздно вечером отряд погрузился на ст. Курдюмовка, через ст. Ясиноватая, где взвод вышел из корпусного резерва, прибыл на ст. Дебальцево и, разгрузившись, присоединился 11 февраля к батарее. В подвижной корпусный резерв прибыл из города Енакиево 1-й взвод 2-й батареи.

К этому времени были получены сведения о переброске красными значительных сил в Дебальцевский район для нанесения удара в стык между 1-й пехотной дивизией и Донской армией.

9 февраля на ст. Дебальцево прибыл офицерский генерала Маркова полк, и генерала Маркова батарея была передана в распоряжение командира полка. 2-й взвод батареи с 1-й батареей занял позицию в районе ст. Баронская; 1-й же, поорудийно, с другими батальонами стал на ст. Чернухино и в селе Городище. Прибывший из города Енакиево 2-й взвод 2-й батареи и 3-я батарея остались в распоряжении командира Корниловского ударного полка и занимали позиции в районе станций Боржиковка, Вергилевка и Дебальцево-сортировочная. Бои шли главным образом вдоль железнодорожных линий Дебальцево — Алмазная и Дебальцево — Родаково. Полевой артиллерии у красных почти что не было, и ее заменяли многочисленные и хорошо и дерзко действующие бронепоезда. Пехотные же части подвозились эшелонами в ближайшие тылы, разгружались и вступали в бой. Беспрерывные бои с переменным успехом продолжались до 26 февраля.

11 февраля большевики тремя колоннами повели наступление к ст. Дебальцево. Правая колонна, наступая на станцию вдоль железнодорожной линии Алмазная — Дебальцево, оттеснила корниловцев от ст. Вергилевка к ст. Боржиковка, но была атакована во фланг подвезенными резервными ротами и 2-м взводом 2-й батареи и была отброшена в исходное положение. Упорные бои продолжались до темноты. 3-я батарея главным образом вела артиллерийскую дуэль с бронепоездами красных, продвижение которых вперед или назад полностью меняло картину боя.

Левая колонна, силой до двух полков, при поддержке двух бронепоездов, атаковала ст. Баронская. Отбросив красных, 2-й взвод генерала Маркова батареи с 1-м батальоном офицерского генерала Маркова полка отошли на ст. Депрерадовка, так как были обойдены. Средняя колонна наступала на ст. Депрерадовка и Чернухино. 2-е орудие генерала Маркова батареи и два батальона офицерского генерала Маркова полка вышли в тыл наступавшей колонне, и противник бежал на ст. Баронская. Батальон остановился на окрестных рудниках, а орудие отошло на ночлег на ст. Депрерадовка.

12 февраля 1-й и вновь сформированный 4-й батальоны полка и 2-й взвод генерала Маркова батареи должны были атаковать ст. Баронская, а 2-й батальон со 2-м орудием ударить во фланг противнику и способствовать продвижению 1-го и 4-го батальонов. Но внезапно атакованный с тыла 2-й батальон начал отходить на ст. Чернухино. 2-е орудие, подходившее со ст. Депрерадовка и заметившее красных в тылу 2-го батальона, открыло огонь во фланг наступающих цепей. В то же время противник, занимавший ст. Баронская, перешел в контратаку на 4-й батальон, наступавший головным.

Услышав еще и стрельбу в своем тылу, 4-й батальон начал быстро отступать. Получилась полная неразбериха, и находившийся со 2-м орудием временно командующий генерала Маркова батареей по собственной инициативе бросился к отходящей цепи, остановил ее и приказал занять стрелковую позицию, где собрались отходившие роты 2-го и 4-го батальонов. Одновременно 1-е орудие с конной сотней полка наступали из села Городище на село Адрианополь и после занятия его, к вечеру, отошли обратно. К ночи 12-го противник по всему фронту 1-й пехотной дивизии отошел в исходное положение.

Все следующие дни упорные бои местного характера продолжались с прежним успехом. Генерала Маркова батарея, 2-й взвод 2-й батареи, 3-я батарея и бронепоезд «Офицер» действовали повзводно и часто по-орудийно, ведя постоянную борьбу с бронепоездами красных, и останавливали своим огнем, часто с открытых позиций, многочисленные атаки противника. В одном из боев одно из орудий 2-го взвода 3-й батареи было разбито огнем красных и вышло из строя.

23 февраля противник, высадив свои части на ст. Мануйловка и ст. Кипучая, при поддержке полевой артиллерии начал наступление через село Ивановка и село Адрианополь в направлении села Городище, пытаясь вклиниться между правым флангом офицерского генерала Маркова полка и конным генерала Алексеева полком. Находившийся в этом районе отряд полковника Булаткина был усилен 2-м взводом генерала Маркова батареи и частями генерала Маркова полка, но вследствие глубокого обхода должен был оставить село Городище и отойти в район ст. Фащевка. После четырехдневных упорных боев в тяжелых условиях положение было восстановлено.

К 25 февраля 1-й конный генерала Алексеева полк полностью сосредоточился в Каменноугольном районе и занял район ст. Петровенька, обеспечив правый фланг дивизии. 27-го одно орудие генерала Маркова батареи было временно придано конному полку для отражения атак красных со стороны села Уткина. К концу февраля конный полк был потеснен у ст. Петровенька и в связи с этим правый фланг офицерского генерала Маркова полка отошел на ст. Фащевка.

18 февраля прибыла с Северного Кавказа 1-я легкая гаубичная батарея полковника Левикова, которая усмирила на реке Тереке непокорные ингушские и кабардинские аулы. Там, в немецких колониях, она набрала лошадей, и на радость всех своих чинов закончился ее исторический воловий поход. В составе двух гаубиц она поступила в распоряжение командира офицерского генерала Маркова полка, заняв позиции в районе станций Депрерадовка и Дебальцево-сортировочная. 25-го полку было придано еще одно орудие 3-го, резервного, взвода генерала Маркова батареи, но ввиду полной изношенности материальной части, отсутствия личного состава и полной непригодности конского взвод был вскоре расформирован.

28 февраля красные вновь повели наступление на оба фланга нашего расположения, но после контратак, поддержанных бронепоездами, противник вновь отошел в исходное положение.

1 марта противник возобновил наступление по всему фронту, как всегда, при энергичной поддержке своих бронепоездов, один из которых в районе ст. Баронская был подбит огнем 3-го орудия генерала Маркова батареи и уведен с поля боя подошедшим вспомогательным паровозом красных.

2 марта с рассветом, совершив глубокий обход с северо-запада, красные заняли поселок и ст. Дебальцево и заставили Корниловский ударный полк с приданной ему артиллерией после короткого боя отойти на разъезд Булавин и дальше на ст. Хацепетовка. Во время этого боя погиб наш аэроплан, неизвестно почему появившийся в туманное утро в этом месте, единственный, который нам удалось видеть за почти что четыре месяца боев в Каменноугольном районе. Из-за порчи мотора он опустился на снежное поле перед советскими цепями. Летчику, кажется, удалось спастись, но аэроплан погиб, окруженный и захваченный тотчас же красными.

Офицерский генерала Маркова полк со своей артиллерией отошел вдоль железной дороги Чернухино — Иловайская в район Никишиных хуторов, причем 2-й взвод генерала Маркова батареи и одна гаубица гаубичной батареи, двигаясь самостоятельно на сборный пункт, около ст. Дебальцево-сортировочная были встречены ружейным огнем противника и понесли потери, главным образом в конском составе.

Находившийся в подвижном корпусном резерве с 11 февраля 1-й взвод 2-й батареи и 2-й батальон Корниловского ударного полка вели бои у станций Константиновка, Кривой Торец и Железная и вновь у ст. Константиновка, где 26 февраля взводом с близкой дистанции был подбит красный бронепоезд «Роза Люксембург», который был вывезен подошедшим бронепоездом «Генерал Корнилов» к нам в тыл. Вечером того же дня отряд эшелоном перешел на ст. Ясиноватая, где 27 и 28 февраля орудия по очереди стояли на позициях.

2 марта на рассвете отряд отбил наступление красных на ст. Никитовка, преследуя противника, занял ст. Курдюмовка, где снова погрузился в эшелон, и к вечеру прибыл на ст. Хацепетовка, где взвод соединился с батареей.

В первых числах марта временно командующий генерала Маркова батареей шт. — капитан Князев получил приказание сдать батарею шт. — капитану Шперлингу, отправиться в город Армавир в учебно-подготовительную артшколу и приступить к формированию 4-й батареи. Из генерала Маркова батареи были выделены: старшими офицерами поручики Боголюбский 1-й{105} и Карпов; офицер подпоручик Черняев{106} и прапорщики Коновальчуков{107}, Решке{108}, Целибеев 1-й{109}, Хренов 2-й, Сурин{110} и Садовский с канониром Чернокаловым.

После отхода 2 марта части дивизии занимали линию: ст. Хацепетовка (Корниловский ударный полк) — Никишины хутора (офицерский генерала Маркова полк) — район села Красный Кут (1-й конный генерала Алексеева полк).

3 и 4 марта противник активности не проявлял, но вел огонь с дальней дистанции тяжелым бронепоездом по ст. Хацепетовка.

2-я батарея (четыре орудия), 3-я батарея (три орудия) и взвод 1-й гаубичной батареи (одна гаубица) на участке офицерского генерала Маркова полка несли дежурства на позициях, наблюдая за бронепоездами и разведывательными группами противника. Взвод 2-й батареи подбил бронепоезд красных у разъезда Булавин, который был оставлен командой, но потом вывезен на ст. Дебальцево подошедшим бронепоездом противника.

5 марта дивизия после тяжелого боя в предместьях поселка Дебальцево восстановила прежнее положение и заняла старые позиции обороны Дебальцевского железнодорожного узла.

6, 7 и 8 марта противник безрезультатно и с большими потерями атаковал наше расположение, и только к вечеру 7-го нами было оставлено село Городище и правый фланг офицерского генерала Маркова полка отошел к ст. Фащевка. Каждодневно батареи вели упорные бои с бронепоездами и способствовали своим полкам при отражении многочисленных атак.

В Армавире шт. — капитан Князев явился по начальству и узнал: никаких приказаний относительно формирования батареи не получено. Сама школа находилась в периоде формирования, и чины батареи были в нее зачислены как переменный состав. Пришлось нести усиленные караулы и секретные дозоры, настолько положение кругом было непрочно. Только в конце марта пришло приказание приступить к формированию.

Оставление Дебальцевского железнодорожного узла и бои в районе города Енакиево, ст. Монахово, села Ольховатка, ст. Рассыпная, сел Грабово, Приют, Красный Кут

С 7 марта красные начали накапливаться в прорыве между офицерским генерала Маркова полком и 1-м конным генерала Алексеева полком, 9-го, отбросив части конного полка к селу Красный Кут, заняли село Фащевка и, продолжая свое движение на юго-запад к реке Миус, заставили части офицерского генерала Маркова полка очистить ст. Фащевка и отойти к ст. Чернухино.

В ночь на 10 марта противник перешел в наступление и со стороны села Луганского, и в обход расположения дивизии (Корниловский ударный полк), в направлении железнодорожной линии Хацепетовка — Булавин — Дебальцево. Как только было получено известие о продвижении противника к реке Миус, 2-й взвод генерала Маркова батареи погрузился в эшелон с 1-м батальоном офицерского генерала Маркова полка на ст. Чернухино и спешно отбыл на ст. Рассыпная. 4-й батальон генерала Маркова полка со 2-м орудием генерала Маркова батареи перешел на ст. Дебальцево-пассажирская, где, присоединив к себе 1-й взвод гаубичной батареи — одну гаубицу, погрузились в эшелон для следования на ст. Хацепетовка, и 3-й батальон выступил со ст. Чернухино в село Дебальцево.

1-е орудие генерала Маркова батареи поступило в распоряжение командира офицерского генерала Маркова полка и со 2-м батальоном, конной сотней и полковыми командами оставались до утра 10-го на ст. Чернухино. 2-й взвод гаубичной батареи (одна гаубица), ввиду порчи ее, был погружен на ст. Дебальцево и отправлен для починки на ст. Енакиево.

Только благодаря сильному туману и снежной вьюге 2-я и 3-я батареи, получившие на рассвете 10-го приказ двигаться самостоятельно на разъезд Булавин и далее на ст. Хацепетовка для присоединения к Корниловскому ударному полку, эшелоном переброшенному туда для ликвидации обхода, проскочили мимо красных, подошедших почти что вплотную к железнодорожной насыпи и идущей рядом проселочной дороге. После выяснения обстановки, которая благодаря сильному туману была совершенно неопределенная, так как стреляли со всех сторон и неизвестно кто, и после того как туман рассеялся, противник был отброшен к Марковским хуторам.

К вечеру Корниловский ударный полк, 2-е орудие генерала Маркова батареи, 1-й взвод 2-й батареи, 3-я батарея и одна гаубица сосредоточились в районе ст. Хацепетовка. 2-й взвод 2-й батареи был придан 3-му батальону генерала Маркова полка, который занимал разъезд Булавин, и к вечеру совместно с 4-м батальоном с боем взяли село Ольховатка. 2-й взвод генерала Маркова батареи и 1-й батальон генерала Маркова полка, выгрузившись в ночь на 10-е на ст. Рассыпная, вошли в связь с конным генерала Алексеева полком, атаковали и взяли село Приют. На ночь они вернулись на ст. Рассыпная, где и расположились в окрестных хуторах. 1-е орудие генерала Маркова батареи вместе со 2-м батальоном и штабом полка перешли днем 10-го со ст. Чернухино на ст. Рассыпная.

11 и 12 марта продолжались бои местного значения, тяжелый бронепоезд красных сильно обстреливал Хацепетовку, а взвод 2-й батареи с частями Корниловского ударного полка занял Марковские хутора, но наступление противника со стороны ст. Чернухино на Никишин хутор было отбито 1-м орудием генерала Маркова батареи и 2-м батальоном генерала Маркова полка.

13-го красные опять, воспользовавшись густым туманом, атаковали Никишины хутора и оттеснили 2-й батальон генерала Маркова полка и 3-е орудие генерала Маркова батареи, которое сменило только что 1-е орудие, к селу Ольховатка, где уже находились два орудия г. М.[3] и 2-го взвода 2-й батареи и остальные батальоны генерала Маркова полка. Благодаря пересеченному рельефу местности противник вскоре охватил с трех сторон расположенное на дне глубокого оврага село Н. Ольховатка, и нашим частям ничего не оставалось, как начать отход из почти что окруженной ямы. Шел снег, и стоял сильный мороз. Во время этого отхода был убит доблестный помощник командира офицерского генерала Маркова полка полковник А. С. Булаткин, один из самых выдающихся пехотных начальников, кавалер ордена Святого Георгия 4-й ст. и Георгиевского оружия. К вечеру артиллерия полка после тяжелого отхода расположилась в колонии Гануровка.

После неудачного боя на участке офицерского генерала Маркова полка Корниловский ударный полк получил приказание в ночь на 14-е оставить ст. Хацепетовка и отойти через город Енакиево на ст. Монахово. 2-е орудие генерала Маркова батареи, 1-й взвод 2-й батареи, 3-я батарея (три орудия) и взвод гаубиц (одна) походным порядком перешли на ст. Енакиево, где 2-е орудие генерала Маркова батареи, 1-й взвод 2-й батареи и взвод гаубичной батареи соединились с находившимися здесь частями своих батарей.

14 марта все легкие батареи дивизиона по непролазной грязи походным порядком прибыли на ст. Монахово, а гаубицы тоже походом, через ст. Криничная, перешли в город Харцызск, куда прибыли 15-го и оставались до 18-го.

В середине марта на помощь 2-му армейскому корпусу с Сев. Кавказа стали подходить Кубанские конные корпуса. Передовые части корпуса генерала Покровского прибыли в район ст. Ровеньки, но вскоре корпус был переброшен в район Маныча, где красные перешли в наступление на город Батайск. Части конного корпуса генерала Шкуро сосредоточивались в районе ст. Иловайская. Корниловский ударный полк с 1-м взводом 2-й батареи и 3-й батареей занял оборонительную позицию ст. Монахово — село Н. Ханженково.

15 марта генерала Маркова батарея и 2-й взвод 2-й батареи погрузились на ст. Монахово и были отправлены на ст. Иловайская, откуда 2-й взвод 2-й батареи отбыл на ст. Чистяково в распоряжение командира конного генерала Алексеева полка, но на рассвете 16-го в эшелоне перешел на ст. Скосырская.

17 марта генерала Маркова батарея прибыла на ст. Сердитая, где поступила в распоряжение командира стрелкового полка 2–1 Кубанской казачьей дивизии (корпус генерала Шкуро). 19-го генерала Маркова батарея и 2-й взвод 2-й батареи с двумя батальонами генерала Маркова полка перешли на ст. Чистяково. 17-го Корниловский ударный полк, конные части генерала Шкуро, 1-й взвод 2-й батареи и 3-я батарея после небольшого боя заняли станцию и город Енакиево, где и стали по квартирам, имея наблюдение за железнодорожной линией на ст. Хацепетовка.

19 марта взвод 3-й батареи стал на позицию в районе разъезда Волынцево. В то же время бронепоезд «Офицер» под командой шт. — капитана Петропавловского вышел для обычного наблюдения за железной дорогой на участке Енакиево — Хацепетовка. День был спокойный. Продвигаясь вперед, «Офицер» вдруг увидел, что в 1½ — 2 верстах перед ним на повороте из-за железнодорожной выемки показался бронепоезд красных. Головное морское орудие «Офицера» немедленно же открыло огонь и несколькими прямыми попаданиями в бронепоезд разбило паровоз и пулеметную площадку и повредило другие. Оставшаяся в живых команда бросила начавший гореть бронепоезд и бежала к своим. Разбитый бронепоезд назывался «2-й Сибирский». Чины 3-й батареи, орудия которой находились на дежурстве поблизости, имели возможность осмотреть взятый бронепоезд, который оказался постройкой еще Великой войны и имел иной профиль и много усовершенствований, о которых не смели даже и мечтать наши бронепоезда постройки «на скорую руку» в последнее время. На ст. Енакиево «Офицеру», который подошел к станции со взятым «на буксир» подбитым бронепоездом, была устроена торжественная встреча с оркестром музыки и почетным караулом. Взятый бронепоезд был отремонтирован заново и вскоре вступил в строй ВСЮР под названием «Слава Офицеру».

20 марта 3-я батарея получила приказание походным порядком перейти на ст. Монахово, где погрузиться в эшелон и на ст. Иловайская войти в подвижной резерв корпуса, но 26-го она вернулась на ст. Енакиево, разгрузилась и вновь присоединилась к Корниловскому ударному полку. 1-я гаубичная батарея, стоявшая в городе Харцызске, 19 марта погрузилась в эшелон и тоже перешла в подвижной резерв на ст. Иловайская. Этот усиленный корпусной резерв был создан специально для того, чтобы содействовать, в случае необходимости, возвращению из ближайших тылов красных конных частей генерала Шкуро, которые после занятия с Корниловским ударным полком станции и города Енакиево прошли в ближайший тыл к красным, между городом Енакиево и ст. Дебальцево, и начали ряд рейдов по их тылам, дабы дезорганизовать их, вызвать в войсках панику и этим уменьшить давление противника на части 2-го армейского корпуса.

В ночь на 21 марта 2-й взвод генерала Маркова батареи с 3-м батальоном генерала Маркова полка заняли ст. Рассыпная и, продолжая преследовать разбитого противника, через хутора Никишины подошли к ст. Чернухино. Подошедшие в эшелонах 1-й взвод генерала Маркова батареи и другие роты полка выдвинулись на линию наших цепей, но эшелон взвода батареи попал под артиллерийский огонь и, лишенный возможности маневрировать, ввиду закупорки железнодорожной линии другими эшелонами и бронепоездом «Димитрий Донской», понес значительные потери; вся батарея на ночь отошла на Никишины хутора.

22 марта генерала Маркова батарея с частями офицерского генерала Маркова полка выдвинулась на позиции к 106-й версте Екатерининской железной дороги. Туда же прибыл 2-й взвод 2-й батареи с 4-м Донским пластунским батальоном. Весь отряд перешел в наступление на ст. Чернухино и к полотну железной дороги Дебальцево — Колпаково. После сильного боя в течение целого дня, с участием четырех бронепоездов, с превосходными силами противника весь отряд к вечеру отошел в исходное положение.

23-го 2-й взвод 2-й батареи с 4-м Донским пластунским батальоном атаковал село Ольховатка, и, когда красные вышли во фланг, взвод, стоявший без прикрытия, был атакован противником, но после 10-минутного беглого огня взвода на прицеле 15–20 красные быстро отошли. В тот же день генерала Маркова батарея с офицерским генерала Маркова полком вновь безуспешно и с большими потерями атаковали ст. Чернухино.

К вечеру 26 марта генерала Маркова батарея и 2-й взвод 2-й после упорных боев сосредоточились на Никишиных хуторах, где до 1 апреля с частями генерала Маркова полка вели бои в районе деревни Давыдово-Орловка, хутора Никишины и 99-я верста Екатерининской железной дороги.

С 26 марта по 3 апреля 1-й взвод 2-й батареи, 3-я батарея и пришедшая из корпусного резерва 27 марта 1-я гаубичная батарея вели бои с переменным успехом на участке Корниловского ударного полка, в районе разъезд Волынцево, рудник Веровка, Софиевка, и после упорного боя 4 апреля у рудника Веровка в ночь на 5-е отошли на линию ст. Щебенка и расположенный при ней поселок Садки — село Ханженково — село Зуевка. 1-я гаубичная батарея с частями 1-го Конного генерала Алексеева полка перешла в село Алексеево-Орлово, куда и прибыли к 6 апреля.

4 апреля приказом главнокомандующего ВСЮР 1-й отдельный легкий артиллерийский дивизион был переименован в 1-ю артиллерийскую бригаду, а 1-я отдельная гаубичная батарея — в 7-ю батарею той же бригады. Командиром бригады был назначен генерал-майор Третьяков, а командирами дивизионов: 1-го — полковник Машин, 2-го — полковник Михайлов, 3-го — полковник Роппонет (дивизион должен был формироваться) и 4-го — полковник Айвазов{111}; 2-ю батарею принял полковник Иванов.

В феврале и марте батареи вновь понесли значительные потери убитыми, ранеными и заболевшими. Тиф свирепствовал по-прежнему. Батареи с трудом могли пополнять свой орудийный расчет до 4–5 номеров. Особенно тяжелы были потери в конском составе. Реквизиции строго преследовались, а из тыла лишь одна гаубичная батарея получила мулов. Если бы не перевели все, что можно было, на перевозки по железной дороге, то батареи оказались бы небоеспособными. Продовольствие и фураж доставались на месте с большим трудом. Хозяйственные части батарей, стоявшие в районе города Таганрога, делали все возможное, чтобы улучшить быт своих боевых частей, но интендантство отпускало все ту же солонину и хлеб. Самостоятельные же закупки в богатых селах и станицах Северного Кавказа для батарей были почти что невозможны, так как ассигновки денег на хозяйственные нужды были столь незначительны, что при существовавших ценах на съестные продукты и фураж их даже не хватало на самое минимальное количество.

Вопрос с обмундированием еще ухудшился, но приближавшаяся весна не ставила больше задач относительно теплой одежды. Материальная часть батарей тоже постепенно приходила в негодность. Особенно страдала гаубичная батарея, которая имела одну гаубицу системы Шнейдера и другую Круппа, которые постоянно требовали починок. Из полученных в начале апреля из тыла еще двух гаубиц тех же систем были развернуты два взвода по две гаубицы одной системы каждый. Но сразу же одну из гаубиц пришлось вновь отправить в починку.

Легкие трехдюймовки образца 1902 года были в лучшем состоянии, но были сильно изношены и при стрельбе давали большое рассеивание, что сказывалось при боях с бронепоездами красных. Бывшие еще в некоторых батареях орудия образца 1900 года пришли в полную негодность. Только к концу марта начало прибывать пополнение из мобилизованных в Ставропольской губернии. В полках убыль была гораздо больше, и, несмотря на прибывавшие время от времени пополнения из запасных батальонов полков, батальоны редко насчитывали в своих рядах 100–120 штыков, а временами доходили и до 50 штыков.

В тылу началась разруха. Бродила масса здоровых и молодых мужчин в военной форме, по тем или иным причинам не желавших отправляться на фронт, а старавшихся «примазаться» к каким-нибудь новым формированиям или Освагу. Санитарная часть не могла справиться на всей территории с эпидемией тифа, не хватало ни лазаретов, ни медикаментов, ни персонала. Часто санитарные поезда с больными из Каменноугольного района не проходили дальше ст. Ростов-Екатерининский, а оставались там на запасных путях без всякого медицинского присмотра. Выздоравливающие либо сами добирались до города, либо бродили в привокзальном районе в поисках еды и оставались в холодных вагонах на путях, стараясь чем можно помочь своим более тяжело больным. Кое-кто выживал, а для некоторых эти вагоны стали временными могилами. Поэтому часть чинов батарей так и пропали бесследно после их сдачи в поезда.

Временно командовавший Добровольческой армией генерал-лейтенант Юзефович в своем письме от 30 марта 1919 года писал главнокомандующему генералу Деникину: «С правого берега Дона надо убрать ядро Добровольческой армии корниловцев, марковцев, дроздовцев и другие части этих великих страстотерпцев, босых, раздетых, вшивых, нищих, великих духом, на своих плечах, потом и кровью закладывающих будущее нашей Родины. Сохранить для будущего. Всему бывает предел… И эти бессмертные могут стать смертными…»

В первых числах апреля противник вышел на линию реки Миус, между хутором Струков и хутором Малопокровским, и угрожал станциям Рассыпная и Чистяково. 2-й взвод 2-й батареи с 4-м Донским пластунским батальоном отошел от села Ольховатка на хутор Н. Петропавловский. 2-й взвод генерала Маркова батареи вместе с 3-м батальоном генерала Маркова полка был переброшен на ст. Чистяково, где и простоял на позиции 5, 6 и 7 апреля.

1-й взвод генерала Маркова батареи и 2-й взвод 2-й батареи 5 и 6 апреля вели бои в районе ст. Рассыпная, причем 1-е орудие генерала Маркова батареи для демонстрации было направлено к селу Грабову самостоятельно, при поддержке батарейных пулеметов смешанная команда батарейных разведчиков и телефонистов выбила противника из деревни и вошла в связь с батальоном партизанского генерала Алексеева полка, части которого начали прибывать в Каменноугольный район. Вечером 2-й взвод 2-й батареи с 4-м Донским пластунским батальоном были эшелоном переброшены на ст. Чистяково. После отхода Корниловского ударного полка в ночь на 5 апреля на линию ст. Щебенка — село Нижне-Ханженково с 3-й батареей, после боев в этом районе 5 и 6 апреля, 3-я батарея стала в деревне Корсунь, а 1-й взвод 2-й батареи с 1-м батальоном Корниловского ударного полка — в селе Нижне-Ханженково.

7 апреля, день Святой Пасхи, на всем фронте прошел спокойно. Где была возможность, была отслужена Пасхальная заутреня, и из хозяйственных частей были присланы куличи и красные яички с водкой.

С 8 по 14 апреля все батареи бригады вели бои на фронте дивизии с крупными частями наступавшего противника: 1-й взвод 2-й батареи и 3-я батарея с Корниловским ударным полком в районе ст. Щебенка, деревня Пантелеймоновка, село Давыдово-Орловка и Ивано-Орловка. 7-я батарея (три гаубицы) с дивизионом изюмских гусар в районе села Давыдово-Орловка и хутора Терновские, но один взвод (две гаубицы) 10-го через ст. Сердитая перешел на ст. Чистяково. Генерала Маркова батарея с офицерским генерала Маркова полком в районе ст. Рассыпная и село Алексеево-Орлово; с партизанским генерала Алексеева полком у села Приют 2-й взвод 2-й батареи, где в бою был тяжело ранен командир батареи полковник Иванов. После этого боя взвод отошел в резерв в село Алексеево-Леоново и поступил в распоряжение кубанских пластунских частей.

14 апреля Терская казачья дивизия конного корпуса генерала Шкуро с 2 взводом 7-й батареи и Корниловским ударным полком и 2-й Кубанский пластунский батальон с 1-м взводом 2-й батареи и 3-й батареей атаковали и взяли станцию и город Енакиево и, продолжая свое наступление 15-го, вышли на линию разъезд Волынцево — рудник Веровка, где оставались до 19 апреля. За этот период красные ежедневно, но безрезультатно атаковали наше расположение. Генерала Маркова батарея с частями генерала Маркова полка заняла хутора Никишины, но после упорного боя и глубокого обхода флангов отряд 18-го отошел к ст. Рассыпная. 2-й взвод 2-й батареи, прибывший из Алексеево-Леоново с 2-м батальоном генерала Маркова полка, с темнотой совершил набег на село Хрустальное и утром 19-го отошел на ст. Чистяково. 2-й взвод 7-й батареи ночью на 16-е погрузился на ст. Щебенка и был переброшен на ст. Скосырская для очередной починки своих гаубиц. 1-й же взвод 7-й батареи 15-го, с частью конного генерала Алексеева полка, после боя в районе села Ивано-Орловка отошли к ст. Чистяково, откуда взвод перешел к ст. Рассыпная, где вел бои с бронепоездами до 22-го.

20 апреля 2-й взвод генерала Маркова батареи и 22-го 2-й взвод 2-й батареи были погружены в эшелоны и переброшены через ст. Иловайская на участок Корниловского ударного полка, а 22-го 7-я батарея (четыре гаубицы) прибыла в село Алексеево-Орлово, где находились части офицерского генерала Маркова и 1-го конного генерала Алексеева полков и 1-й взвод генерала Маркова батареи. 1-й взвод 2-й батареи с 1-м батальоном Корниловского ударного полка с 19-го по 24-е вели бои в районе села Давыдово-Орловка, хутора Терновские и вечером 24 апреля отошли в село Зуевка.

19-го 3-я батарея с 1-ми 3-м батальоном Корниловского ударного полка отошли на ст. Щебенка, где 20-го и 21-го шли упорные бои. К вечеру 21-го 3-й батальон отошел в резерв к штабу полка на ст. Монахово, а 2-й батальон, который имел не более 50 штыков, остался оборонять ст. Щебенка. На ночь 3-я батарея перешла в деревню Пантелеймоновку, в 1½ верстах в тылу. Батальон был расположен на станции, а застава стояла в будке у входной стрелки. Ждали ночную атаку. Было ясно слышно, как красные чинили взорванный железнодорожный путь, чтобы дать возможность своим бронепоездам продвинуться вперед. С рассветом 22 апреля густые цепи противника, подтянутые за ночь в исходное положение, двинулись в атаку на ст. Щебенка и деревню Корсунь.

Проскакали несколько тачанок и повозок, и за ними быстро отступила на деревню Пантелеймоновку небольшая цепь батальона. Батарея осталась одна. Быстро заняв открытую позицию, на широких интервалах на возвышенном берегу реки Корсунь три орудия и батарейный пулемет открыли огонь по наступавшему широким фронтом противнику. За 20 минут беглого огня орудия выпустили более 200 снарядов. Красным удалось лишь занять ст. Щебенка, а перед деревней они были остановлены артиллерийским огнем. Батарея понесла потери от ружейного огня.

Вдали, по дороге со ст. Монахово, показался спешивший на помощь 3-й батальон, а по железнодорожной линии приближался бронепоезд «Офицер». Вместе с подошедшим «Офицером» батарея останавливала все попытки противника перейти в наступление до подхода 3-го батальона. К вечеру батальон перешел в контратаку, и после упорного боя вновь занята нами ст. Щебенка. Красные с большими потерями отошли на Енакиево. Прибывший на батарею офицер штаба Корниловского ударного полка привез собственноручное письмо командира с благодарностью за лихую работу батареи и две четверти спирта, дабы все чины батареи могли отметить этот день.

23 апреля день прошел спокойно, а 24-го батальон и 3-я батарея, в связи с обстановкой на участке 3-й пехотной дивизии, отошли на ст. Монахово.

Отход на линию Харцызска, сел Зуевка, Алексеево-Орлово и ст. Чистяково

25 и 26 апреля корниловский ударный полк с приданными ему 2-м взводом генерала Маркова батареи, 2-й батареей и 3-й вели тяжелые бои с бронепоездами и многочисленными частями красных в районе село Зуевка — ст. Ханженково — ст. Монахово и к вечеру 26-го отошли на линию село Зуевка город Харцызск. 26-го одно орудие взвода генерала Маркова батареи испортилось и было отправлено в город Таганрог, а в ночь на 27-е другое орудие перешло в село Зуевка.

С утра 27-го противник крупными силами атаковал село Зуевка, но, встреченный сильным артогнем орудия генерала Маркова и 2-й батарей, как тяжелого бронепоезда, стоявшего на ст. Харцызск, продвинуться не мог. Корниловцы с прибытием 3-го батальона марковцев совместно перешли в контратаку и отбросили красных в исходное положение. Стрелявшие с открытых позиций 1-е орудие генерала Маркова батареи и 1-й взвод 2-й батареи понесли потери от ружейного огня.

К концу апреля положение 2-го армейского корпуса в Каменноугольном районе было очень трудное, и 25-го начальник штаба доносил в штаб армии: «Положение на фронте такое, что Комкор накануне решения об общем отходе. Считается, что сохранение остатков корпуса возможно лишь в том случае, если корпус своевременно будет выведен из боя. Время наступило. Нельзя требовать от людей невозможного».

28 и 29 апреля на участке Зуевка — ст. Харцызск наблюдение и редкая артстрельба.

30-го в село Зуевка прибыла 2-я Кубанская казачья дивизия генерала Шкуро; совместно с конным ударным полком и 2-й и 3-й батареями перешли в наступление и заняли село Н. Ханженково, село Нижняя Крынка и завод «Президент» у ст. Ханженково, но в ночь на 1 мая отошли обратно. С 1 по 9 мая на всем участке 1-й пехотной дивизии были лишь бои местного значения. 1-й конный генерала Алексеева полк со 2-м взводом 7-й батареи обеспечивали правый фланг, имея базой ст. Чистяково и наблюдая район ст. Рассыпная и село Приют. Офицерский генерала Маркова полк с генерала Маркова батареей и 1-м взводом 7-й батареи занимали район ст. Сердитая и село Алексеево-Орлово и с 26 апреля вели бои в районе село Давыдово-Орловка и хутора Михайловские.

9 мая противник начал наступление на село Давыдово-Орловка. К вечеру наступление было отбито, но противник отошел всего на 5 верст и начал подготовлять свои резервы. Ждали ночную атаку, но ночь прошла спокойно.

С рассветом 10 мая противник сплошным фронтом перешел в атаку. Подпустив красных к пристрелянному рубежу, генерала Маркова батарея и 1-й взвод 7-й батареи открыли «беглый огонь». Красные были отброшены, но в течение дня несколько раз переходили вновь в наступление, которое каждый раз останавливалось артогнем. К вечеру контратакой офицерского генерала Маркова полка, поддержанной нашей артиллерией, противник был совершенно разбит и обратился в бегство.

Корниловский ударный полк со 2-й и 3-й батареями базировался на город Харцызск, село Зуевка и по 9 мая наблюдал район ст. Ханженково — село Н. Крынки, а 3-я батарея вела бои с бронепоездами на железнодорожной линии Криничная — Харцызск.

Казалось, что красные были остановлены. Уже с конца апреля установилась хорошая весенняя погода. Эпидемия тифа сильно уменьшилась, и в батареи и полки начали возвращаться из госпиталей поправившиеся от ранений и болезней. Начали прибывать пополнения, главным образом в полки; и батальоны уже насчитывали до 150 штыков.

Еще в апреле из всех легких батарей бригады были посланы офицеры в учебно-подготовительную артиллерийскую школу в город Армавир для ознакомления с английской материальной частью (18-фунтовые орудия) и приема ее для перевооружения. Наши легкие орудия образца 1900-го и 1902 годов окончательно износились, и стал остро чувствоваться недостаток в снарядах.

Только что поправившийся после тифа командующий Добровольческой армией генерал Врангель объезжал части корпуса, благодарил за службу и доблесть и говорил о скором переходе армии в наступление. 8 мая генерал Врангель посетил стоящую на позиции перед городом Харцызск 3-ю батарею, которая незадолго перед этим вела огонь по разведывательным партиям противника, сама была обстреляна ружейным огнем и понесла потери, среди раненых поручик Иссов.

9 мая на ст. Харцызск прибыл эшелон с танками. 10-го, когда в центре и на правом фланге расположения дивизии еще продолжались бои оборонительного характера, 3-я батарея со 2-м и 3-м батальонами корниловцев и части 2-го офицерского г. Д. полка со своей артиллерией и танками перешли в наступление вдоль железнодорожной линии Харцызск — Криничная, корниловцы справа, а дроздовцы слева.

Тяжелые бои в течение почти что четырех месяцев в Каменноугольном районе закончились. Одни и те же станции, селения и хутора переходили из рук в руки по нескольку раз. Пали на поле брани, умерли от болезней или были ранены многие, достойнейшие из достойных и храбрейшие из храбрых. Красные бросали сюда все новые и новые части, бронепоезда, которым активно помогали местные рудокопы и бродячие шайки всевозможных атаманов. Здесь дрались нормально один против десяти, а иногда и против двадцати. Часто были случаи, когда в подкрепление посылалась рота в 20 штыков, а под ст. Дебальцево взвод офицерской роты в составе 7 штыков перешел в контратаку и задержал наступавшие цепи красных.

Все батареи делали все, что было в силах человеческих, не жалея себя, чтобы своим огнем прикрыть, поддержать и способствовать атакам и контратакам своих полков. Уже казалось, что сильно поредевшие в боях и от болезней наши части не выдержат и будут прижаты к Азовскому морю и устью Дона.

Но большевики разбились о доблесть и стойкость малочисленных добровольческих частей. Их многочисленные соединения не выдержали такого напряжения и начали отступать. Лишь дальнейшие события, развивавшиеся с невероятной быстротой, затмили собой и не позволили отдать должное одному из самых героических и жертвенных периодов Белой борьбы. О нем как будто даже и забыли.

Наступление и занятие городов Белгорода и Корочи

11 мая Корниловский ударный полк со 2-й и 3-й батареями продолжал свое наступление и с упорными боями к вечеру 12-го вышел на линию ст. Монахово — село Н. Ханженково. С утра 13-го началось общее наступление 1-й пехотной дивизии в направлении на ст. Дебальцево.

В ночь на 14 мая на ст. Енакиево в распоряжение командира Корниловского ударного полка прибыла вновь сформированная 2-я батарея штабс-капитана Князева. Она формировалась в городе Армавире. После различных предложений о приеме в батарею нескольких штаб-офицеров, отказ от которых повлек за собою оппозиционное отношение со стороны школьного состава, штабс-капитан Князев получил после Пасхи четыре однофунтовых английских орудия, четыре зарядных ящика и полный комплект конной амуниции на восемь запряжек. Личный состав солдат был назначен из 1-й школьной батареи (120 человек), и из местной ремонтной комиссии было получено 54 лошади.

В конце апреля батарея закончила курс стрельбы и двинулась в город Таганрог, в деревню Вареновку, дабы закончить формирование у себя в бригаде. После напутственного молебна и поднесения 1-й школьной батареей 7 мая иконы Богоявления батарея погрузилась в эшелон, причем из 120 солдат 60 было возвращено в школу. В деревне Вареновке батарея получила из команды пополнения бригады 80 солдат, 60 мулов, телефонную двуколку и походную кухню. Положение на фронте было тяжелое, и, минуя все препятствия, батарея по железной дороге прибыла 13-го на ст. Щебенка и далее походным порядком в городе Енакиево. С прибытием 4-й батареи 3-я перешла в деревню Пантелеймоновку, где перевооружилась 18-фунтовыми английскими пушками.

15 мая корниловцы со 2-й и 4-й батареями после незначительных боев с пехотными частями противника заняли ст. Дебальцево. Главное сопротивление оказывали бронепоезда красных, из которых один был подбит 2-й батареей.

Офицерский генерала Маркова полк с генерала Маркова батареей и 1-м взводом 7-й батареи на рассвете 16 мая, заняв село Чернухино, выдвинулись к ст. Баронская, где встретили упорное сопротивление пехоты и бронепоездов. 2-й взвод 7-й батареи, наступавший с 1-м конным генерала Алексеева полком вдоль железнодорожной линии Чистяково — Чернухино и дальше на ст. Фащевка, был передан в распоряжение командира партизанского Алексеевского полка и перешел в село Городище.

Закончив свое перевооружение, 3-я батарея в ночь с 16 на 17 мая прибыла на ст. Дебальцево и присоединилась к корниловцам. 17-го 4-я батарея перешла на ст. Фащевка, где один взвод остался при 1-м конном Алексеевском полку, а другой проследовал в село Городище к партизанскому генерала Алексеева полку.

17 мая все батареи бригады обстреливали разведывательные группы и многочисленные бронепоезда красных.

18 мая противник без давления с нашей стороны начал отходить перед фронтом 1-й пехотной дивизии. К вечеру передовые части дивизии заняли ст. Алмазная, ст. Алчевская, деревню Уткино, где 1-й конный генерала Алексеева полк и взвод 4-й батареи 22-го вошли в связь с наступавшими частями Донской армии. Перед 1-м армейским корпусом отступали части 13-й и 8-й советских армий.

С 19 по 22 мая происходили переброски частей дивизии на новое направление. К вечеру 20-го Корниловский ударный полк и 2-я батарея вышли к реке Северный Донец и заняли деревню Установку. 22-го офицерский генерала Маркова полк и 3-я батарея после упорного боя овладели городом Лисичанск, на правом берегу Северного Донца. Во время переброски около ст. Попасная можно было видеть наш первый сгоревший танк, с близкой дистанции разбитый бронепоездом, который, в свою очередь, был тут же разбит подошедшим бронепоездом «Единая Россия».

23 мая в Лисичанск прибыл 1-й взвод 7-й батареи. В тот же день генерала Маркова батарея стала на позицию у села Белая Гора. Во время артиллерийского боя 24 мая батарея понесла потери и был убит доброволец и участник 1-го похода, подпрапорщик Егоров. Вечером батарея перешла в город Лисичанск в распоряжение командира генерала Маркова полка.

25 мая в село Белая Гора прибыл 1-й взвод 4-й батареи с частями 1-го конного г. А.[4] полка. 2-й взвод 4-й батареи и 2-й взвод 7-й батареи с партизанским генерала Алексеева полком 23 мая заняли село Нижнее. 24-го 2-й взвод 4-й батареи перешел на ст. Щипилово, где погрузился и был переброшел в город Лисичанск, присоединившись к 1-му взводу, пришедшему из села Белая Гора.

3-я батарея перешла на ст. Переездная, войдя в подчинение командиру Корниловского ударного полка. К утру 26-го вся дивизия сосредоточилась на правом берегу Северного Донца: офицерский генерала Маркова полк, 4-я батарея и взвод 7-й в районе село Шипилово — село Рубежное — город Лисичанск; Корниловский ударный полк со 2-й и 3-й батареями в районе ст. Переездная — деревня Установка; партизанский генерала Алексеева полк со 2-м взводом 7-й в селе Нижнем и 1-й конный генерала Алексеева полк в районе города Славяносербск.

27 мая утром дивизия начала переправляться на левый берег Северного Донца и к вечеру заняла ст. Кременная, деревню Краснянку, деревню Кудряшевку и ст. Ново-Астрахань. 28-го с утра противник атаковал на фронте ст. Кременная, деревню Куряшевку, но был отбит пулеметным и артиллерийским огнем и, понеся большие потери, отошел. Генерала Маркова батарея получила приказание расположиться по квартирам в районе ст. Кременная для перевооружения 18-фунтовыми английскими пушками.

С 29 мая дивизия, не встречая серьезного сопротивления, продолжала наступление на город Купянск: офицерский генерала Маркова полк с 4-й батареей вдоль железнодорожной линии Лисичанск — Купянск; Корниловский ударный полк со 2-й и 3-й батареями восточнее, через село Варваровка, хутор Попов, деревню Белоцерковку, село Ново-Екатеринослав и деревню Куземовку; партизанский полк с 1-м взводом, 7-й еще восточнее, через село Булгаковка, Мостки, Рудеево, Варваровка и Олыпана, и 1-й конный генерала Алексеева полк со 2-м взводом 7-й батареи 29 мая, после короткого боя, вступил в город Старобельск. В прорыве между 1-й пехотной дивизией и Донской армией наступала Терская казачья дивизия, которая 1 июня заняла город Купянск.

Офицерский генерала Маркова полк с генерала Маркова и 4-й батареями стали по квартирам в селе Староверовка на железнодорожной линии Купянск — Чугуев — Харьков. Корниловский ударный полк с 3-й батареей, пройдя через город Купянск, 2 июня заняли деревню Шпаковку. 2-я батарея осталась в городе Купянск для перевооружения английскими пушками. Здесь 1-ю пехотную дивизию принял генерал-майор Тимановский. 2 июня Терская казачья дивизия ушла на Чугуев — Харьков.

Стояла чудная погода. Временами налетали грозы. Потом опять яркое солнце. Кругом леса. Большие селения. Много продовольствия и фуража. Части дивизии двигались большими переходами; пехота часто перевозилась бронепоездами на контрольных платформах.

4 июня Корниловский ударный полк с 3-й батареей перешел в село Большой Бурлук, где полку был придан еще 1-й взвод 7-й, который вышел из подчинения командиру партизанского Алексеевского полка. Продолжая наступление вдоль железнодорожной линии Купянск — Белгород, полк со своей артиллерией 6-го с боем занял ст. Белый Колодезь. После полудня станция была атакована бронепоездами красных и отрядом пехоты, высадившимся из эшелона. Атака была отбита. Вечером эшелоном на станцию прибыл отряд полковника Наумова, в составе 3-го батальона офицерского генерала Маркова полка с генерала Маркова батареей и 2-м взводом 4-й батареи, который перешел в село Северные Гнилицы; вторым эшелоном прибыла после перевооружения 2-я батарея и 1-й взвод 4-й со 2-м батальоном офицерского генерала Маркова полка.

7 июня отряд полковника Наумова был направлен через село Благодатное в район села Ольховатка для уничтожения оставшейся здесь группы противника. Но красные после успешного для них боя с командой пешей разведки Корниловского ударного полка и взводом 2-й батареи реквизировали у местных жителей повозки и поспешно ушли на север. В тот же день 2-й батальон офицерского генерала Маркова полка со взводами 2-й и 4-й батарей со ст. Белый Колодезь выступили на село Шебекино, находящееся на большой дороге Волчанок — Короча.

Корниловский ударный полк со своей артиллерией, продвигаясь вдоль железнодорожной линии, без боя вступил в город Волчанок, где перед своим уходом красные расстреляли около 50 местных жителей. На рассвете 8-го в город прибыли взвод 2-й батареи и отряд полковника Наумова.

9-го Корниловский ударный полк, с боем продвигаясь вперед, дошел до села Нижний Олыпанец, а 1-й и 2-й батальоны офицерского генерала Маркова полка со взводами 2-й и 4-й батарей к ночи заняли ст. Разумное, после упорного боя под селом Гураевом и селом Крутой Лог. Станция Разумное оборонялась пятью бронепоездами красных. Отряд полковника Наумова к ночи перешел в село Крутой Лог.

Корниловскому ударному полку с приданной артиллерией было приказано 10 июня занять город Белгород. С утра 10-го корниловцы с 3-й батареей, взводом 2-й, 1-м взводом 7-й батареи наступали вдоль железной дороги через густой сосновый лес и только при подходе к городу были встречены огнем бронепоездов, с которыми начали артиллерийский бой. В 3-й батарее был убит прапорщик Полуэктов.

Офицерский генерала Маркова полк с генерала Маркова и 4-й батареями и взводом 2-й атаковали город со стороны села Игумново. После короткого боя город был взят. 3-я батарея и 1-й взвод 7-й заняли позицию в районе Сумского вокзала, взвод 2-й в направлении на город Харьков. Один батальон генерала Маркова полка с генерала Маркова батареей был временно оставлен в селе Игумново, до выяснения обстановки в направлении на Корочу. 11 июня батарея перешла в город, где в казармах 31-й артиллерийской бригады был захвачен полный комплект музыкальных инструментов.

1-й конный генерала Алексеева полк со 2-м взводом 7-й батареи переходят из города Старобельска в село Тарасовка и 1 июня со стрелковым дивизионом полка с боем занимают село Покровское, откуда переходят на ст. Двуречная, где и остаются до 4-го. С 5-го по 9-е полк со взводом через ст. Тополи, ст. У разово и ст. Мандрово с боем занимают деревню Козинку (к северо-западу от города Валуйки), где стояли до 14-го. С 15-го по 17-е, продвигаясь вперед через деревню Землянки, село Артельное, село Ивица, заняли город Короча. 11 июня части 3-й пехотной дивизии заняли город Харьков.

Маленький, пыльный уездный город Белгород зажил шумной жизнью. Веселая, оживленная толпа на улицах; открывающиеся после освобождения от национализации магазины и кафе; всеобщее приподнятое настроение. Белгород был первым городом на нашем пути, где советская власть существовала с конца 1917 года. Время Белгородского стояния казалось добровольцам раем после лишений боевой жизни. В частях началась большая работа: формировались новые, разворачивались старые. Войскам нужен был отдых. В 1-й артиллерийской бригаде заканчивалось формирование 3-го дивизиона в составе 5-й и 6-й батарей и 8-й гаубичной батареи полковника Джаксона. Значительный прилив добровольцев за время наступления пополнил батареи. Генерал-майор Третьяков получил пехотную бригаду в нашей же дивизии, и бригаду нашу принял полковник Машин, 1-й дивизион полковник Иванов, а 2-ю батарею капитан Тишевский.

25 июня в Белгород прибыл генерал Деникин, восторженно встреченный населением. Генерал Деникин поздравил части 1-го армейского корпуса с выходом на большую Московскую дорогу и высказал полную уверенность в успехе дела освобождения Родины. С занятием города части нашей дивизии перешли к активной обороне.

В. Ларионов{112}

Первая Марковская батарея в Донбассе{113}

Первая Марковская батарея и офицерский полк, погрузившись в теплушки при 18-градусном морозе, в середине января 1919 года проезжали станции Донецкого бассейна, миновав Таганрог и Дебальцево. Для зимнего похода все мы были слишком легко одеты, но почти у всех было кавказское оружие, у многих были белые папахи, с коими гармонировал черный бархатный погон, с нашитыми на нем буквами «Г. М.» — генерал Марков. Все еще мы были юнкерами-поручиками на солдатских должностях. Продолжали существовать те же тесные товарищеские отношения, создавшиеся у орудий. Капитан Шперлинг оставался для нас любимым старшим товарищем и боевым авторитетом. Он все так же любил покушать и бывал в злом настроении, если был голоден: он мог тогда изругать не только каждого из нас, но и неудачно подвернувшегося начальника. Вскоре капитан Шперлинг был назначен командиром 1-го взвода, а наше 1-е орудие получил капитан Михно — «Старый гренадер». Командир юнкерской батареи и потом дивизиона, полковник Миончинский, еще в районе Ставрополя был смертельно ранен большим осколком гранаты в живот и умер в течение нескольких минут. На его должность был назначен не очень любимый юнкерами бывший заведующий хозяйством батареи полковник Машин.

Марковская батарея недолго простояла в городах Донбасса на отдыхе: враг надвигался с запада и с севера. Шахтеры Донбасса были первым авангардом частей Красной армии. Осиротевшие дроздовцы (их вождь полковник Дроздовский, раненный в бою на Кубани, скончался в ростовском госпитале) были брошены западнее нас, а корниловцы пополнялись еще на Кубани.

Жутко было в те дни на Донбассе: переплет железных дорог давал широкий простор многочисленным советским бронепоездам… Шахтерское население держалось по отношению к нам недоверчиво и даже враждебно. Мы должны были бегать с пушками за отдельными ротами марковцев и за вскоре прибывшими корниловцами, передвигавшимися в разных направлениях по железным дорогам Донбасса в теплушках. Боясь окончательно загнать наших лошадей, мы решили также стать на рельсы: лошадей сдали в обоз, нашли в Дебальцеве пульмановскую платформу, втащили на нее орудие и выехали таким самодельным «бронепоездом» на позицию к северу от Дебальцева.

В это время красные начали наступление на Донбасс уже регулярными частями.

Бои на Донбассе были тяжелые. Бывших с нами корниловцев красные бронепоезда засыпали гранатами. Когда наши орудия вышли им на поддержку на линию огня, то советский бронепоезд «Черноморец», вооруженный морскими 75-мм скорострельными пушками на неподвижных установках, с наводчиками — морскими артиллеристами, открыл по нашему «бронепоезду» такой точный огонь, что мы, выстрелив два раза, вынуждены были отойти на Дебальцево, с повреждением паровоза. Наши попытки помочь корниловцам успеха не имели. Ночью мы сняли нашу пушку с платформы и, получив запряжки, рано утром заняли закрытую позицию, влево от полотна дороги, за гребнем. Ждали «Черноморца»…

Еще не было и 6 часов утра, как озаренный первыми лучами февральского солнца, выпуская клубы белого пара, блистая сталью, «Черноморец» осторожно стал продвигаться к нашей вчерашней позиции. Пушка наша подпрыгнула, выпустив первую гранату. Клуб серого дыма от разрыва встал перед бронепоездом. «Черноморец» сразу же остановился, перестав дымить. Через несколько секунд три его скорострелки заблистали вспышками. То место, где вчера стояла наша платформа, сплошь покрылось дымом разрывов. Летели лишь щепки от шпал, телеграфных столбов, деревьев и будки стрелочника. Но тут наша пушка, скрытая покатым гребнем, тявкнула снова, и теперь уже перед самым паровозом «Черноморца» вырос бурый дым. «Черноморец» снова заблистал выстрелами, но быстро пошел назад. Отойдя на пару километров, его зоркие комендоры-моряки, конечно, быстро рассмотрели, что у будки никого нет, и вот «Черноморец» вновь заблистал выстрелами своих скорострелок, посылая тучу снарядов за наш гребень. Сотни гранат и поставленной на удар шрапнели вспахали все поле вокруг, но цели из бронепоезда не видели, и у нас никто не пострадал. Зато стрельба нашего орудия, редкая, но точная, окончательно отогнала в тот день назойливого «Черноморца».

Три долгих месяца мы дрались в Донбассе против значительно превосходящих нас сил противника, наступавшего ежедневно на всех участках «фронтов». Чтобы не позволить красным развернуться и маневрировать, наши части уже с рассвета переходили в наступление и тем сковывали инициативу красного командования.

Это было нелегко — идти в бой на рассвете, зная заранее, что к вечеру придется все равно вернуться в свои хаты… усталыми, голодными и злыми. Чернухино, Ольховатка, Никишины хутора, Немецкая колония, недалеко от Дебальцева, были обычным театром наших боевых действий. Мы танцевали ежедневно взад и вперед и ругали командование, не понимая цели и смысла этих упорных, утомительных и ничего не решающих боев.

Вскоре приехал новый начальник группы Генерального штаба, полковник Сальников, назначенный командиром Марковского полка еще в декабре. Он начал заводить в полку порядки, привезенные из Екатеринодара, где Сальников работал при Главной квартире. С собой он привез двух красивых сестер и не собирался менять свои екатеринодарские привычки.

Утром 26 марта разведка сообщила о наступлении значительных сил большевиков на Ольховатку, где стоял в это время Марковский батальон полковника Булаткина, два орудия капитана Шперлинга и штаб полковника Сальникова.

Полковник Сальников в это время был «занят» своим гаремом и сказал офицеру связи, что «с этого направления наступления быть не может». Полковник Булаткин все же приказал батарее выехать на позицию. К сожалению, на окраине Ольховатки «позиции» не было. Надо было: или подниматься на высокую гору за Ольховаткой (не менее двух километров), но этот подъем в гору был бы смешон, если наступления красных не последовало бы, или оставаться на окраине села, откуда в сторону противника не было никакой видимости, ибо в этом месте был легкий подъем, не дававший вести наблюдение дальше чем на четверть километра.

Капитан Шперлинг все же выбрал эту позицию. Впереди была лишь слабая пехотная застава, вскоре начавшая стрелять по невидимому нам противнику и затем начавшая бегом отходить к селу. Пехота все еще не выходила из хат, а красные шли к селу, они шли без выстрела и почти бегом. Когда густые красные цепи широким фронтом побежали в атаку и оказались у первых хат Ольховатки, пришлось быстро сниматься с позиции. Мимо отходивших орудий, около церковной площади, проскакал полковник Булаткин навстречу отходившей заставе, тяжело, по-пехотному облегчаясь. Пехотинцы выскакивали из хат, собираясь по взводам и отделениям, и спешили к окраине села. Но было поздно: большевики уже были на окраине села и открыли сильный огонь. Пули защелкали по заборам и по стенам домов, поднимая пыль по улицам. Наши пушки поскакали в гору и, поднявшись на ее склон, стали хорошей мишенью для вошедшей уже в Ольховатку красной пехоты. Все ринулись к вершине горы. Лошади понесли орудия и ящики галопом, с передков сыпались притороченные лопаты, винтовки, вещи ездовых… Пули щелкали вокруг. Мы все же благополучно выскочили из-под жаркого обстрела и собрались уже за горой на окраине хутора. Туда же подходили и успевшие бежать из села марковцы-пехотинцы. Провожаемый нашими злобными взглядами, проехал франтоватый, испитой полковник Сальников во главе своих конных разведчиков. Среди пехотинцев поднялся ропот: «Булаткина оставили раненного на площади около церкви… Это он бросил!» Требовали контратаки, чтобы вынести полковника Булаткина, но Сальников приказал отходить.

Полковник Булаткин, герой Марковского полка, погиб в Ольховатке: оставленный на площади, он был добит красными. Когда Ольховатка была вновь занята марковцами, там был найден его труп. Не стало еще одного героя Белого движения. Мы продолжали пляску взад и вперед от Ольховатки до Никишиных хуторов, оттуда на станцию Чернухино или на Днепрорадовку, затем опять в Ольховатку или в Немецкую колонию. Так проходили дни. Дебальцево защищали корниловцы. Издалека было видно, как там кипят напряженные бои, но при более сильном артиллерийском огне. Теперь там действовали несколько советских бронепоездов, из коих некоторые имели тяжелые дальнобойные орудия.

Холода сменились оттепелью и грязью на дорогах. Лошади выдыхались. Юнкера сохраняли еще бодрое настроение, хотя одичали и огрубели, но почти никто не хотел ехать в Таганрог в хозяйственную часть, чтобы не заработать кличку «обозника», несмотря на то что одежда на многих уже висела клочьями.

Наконец, на фронт Донбасса начали прибывать долгожданные эшелоны кубанской конницы генерала Шкуро. Полные ряды в сотнях, многочисленные пулеметы на тачанках, бодрые кони — все это не походило на поредевшие ряды рот офицерского Марковского полка и утомленных бойцов. Первое наступление кубанской конницы на район Дебальцева было отбито жестоким огнем советских бронепоездов, и конница Шкуро понесла большие потери, но через несколько суток конница обошла группу красных бронепоездов и полностью разгромила тыл советского фронта. На фронте стало после этого тихо… Наступал перелом. Снова начались разговоры о походе на Москву.

Приезжающие из тыла говорили о предстоящем прибытии новых формирований, об английских танках, присланных в Новороссийск (эти слухи о прибытии танков проникли и к большевикам, и на одном участке был случай, что пехота их обратилась в паническое бегство, приняв подъезжающую к цепям кухню за английский танк), об успехах на Царицынском фронте, где гремело имя Врангеля.

Настал день общего наступления на растянутом фронте. Полковник Кутепов объезжал части и говорил о предстоящем походе. От него веяло уверенностью в победе. «Не надейтесь на танки, — говорил он, — дело не в технике, а в силе духа»… И действительно, уже на следующий день и без помощи заморских танков корниловцы, марковцы и дроздовцы отбили красных. Конница генерала Шкуро гнала красных повсюду, и корпус Кутепова быстро продвигался на Харьков.

Н. Прюц{114}

Донецкий бассейн{115}

В январе 1919 года я отправился из города Армавира, где временно пребывал, в свою батарею, находившуюся тогда в городе Дебальцево, в Донецком бассейне. Здесь я явился капитану Князеву, впоследствии убитому в одном бою в должности командира 2-й Марковской батареи, и получил от него назначение в 3-ю Марковскую батарею, которой командовал полковник Лепилин, погибший позже в Чехословакии. Шло разворачивание наших частей, и формировалась Марковская артиллерийская бригада.

Еще до нового назначения я поместился в Дебальцеве в одном доме с офицером нашей батареи Николаем Беляевым{116}, который много лет спустя трагически погиб в Праге, в Чехословакии. Николай Беляев тоже был из юнкеров 2-го курса Константиновского артиллерийского училища, учился в Праге на философском факультете Карлова университета. С ним и с Всеволодом Суриным{117}, также из юнкеров Константиновского артиллерийского училища, я встречался в Праге. Оба были первопоходниками.

Однажды мы посетили в Праге бывшего командира чехословацкого саперного батальона, принимавшего участие в Первом Кубанском походе вместе со своим батальоном. Фамилия его была Немечек{118}. Полковник Немечек скончался в Праге еще до Второй мировой войны. В Праге в 20-х годах, по желанию двух генералов Генерального штаба, в помещении Галлиполийского землячества имело место небольшое собеседование о Белом движении. От нас присутствовали Александр Беляев{119}, я и еще один первопоходник. Генералы живо интересовались историей Марковской артиллерийской бригады.

Вернусь опять к изложению нашей будничной и боевой работы в Донецком бассейне в 1919 году, в городах Дебальцеве, Енакиево, в поселках Попасная и др. Как я уже говорил, первое время в Дебальцеве я жил с Николаем Беляевым. У нас была хорошо обставленная, теплая, удобная комната с многими цветами в больших горшках. Хозяйкой была милая, симпатичная пожилая поповна. Почему уже не знаю, но она намеренно каждую ночь ставила нас в очень неудобное положение. Ее комната была проходной, и она нас двоих просто запирала на ключ. Была зима, окна были крепко закрыты, и в случае неожиданного отступления нашей батарее было бы трудно держать с нами связь.

Офицерский строевой состав 3-й Марковской батареи, в которую я был переведен, состоял из: полковника Аепилина Александра Михайловича, командира батареи, в прошлом офицера 3-й гвардейской артиллерийской бригады, первопоходника; подполковника Стадницкого-Колендо, старшего офицера батареи, первопоходника; подполковника Шемберга, командира взвода, первопоходника; поручика Макаревича Семена Петровича, младшего офицера, первопоходника; поручика Афанасьева Валентина{120}, младшего офицера, первопоходника; поручика Николая Прюца, младшего офицера, первопоходника; поручика Леонтьева Александра Михайловича, начальника команды разведчиков батареи; подпоручика Сорокина Леонида{121}, младшего офицера, из вольноопределяющихся; подпоручика Кашинцева, младшего офицера, из вольноопределяющихся.

Наша 3-я Марковская батарея работала в этот период, весной 1919 года, с Корниловским ударным полком. Помощником командира полка был полковник Пешня, у которого однажды я был в связи от батареи. Полковник, потом генерал-майор Пешня был впоследствии командиром Марковской пехотной дивизии. Противником в Донецком бассейне была 13-я советская армия. Шли длительные бои с переменным успехом.

Разрешу себе вспомнить несколько эпизодов. Однажды я был послан наблюдателем от батареи. Я выбрал себе наблюдательный пункт на небольшой гряде холмика с отличным кругозором. Рядом находился пехотный пулемет «Максим». Пулеметчиком был неизвестный мне есаул Корниловского ударного полка. Впереди нас на фронте было затишье, и я беседовал с есаулом. Затем для удобства наблюдения за противником я отполз 10–15 саженей в сторону от есаула.

Неприятель вел легкий ружейный огонь. Показалась разведывательная цепь противника. Есаул-корниловец открыл огонь из пулемета. В ответ противник покрыл нас артиллерийским огнем. Стреляли две пушки. Снаряды шли очень низко и холодили спину. Нас взяли в вилку и открыли по нам огонь на поражение. В общем, неприятель выпустил по нам 10–12 снарядов (гранат). Я увидал, как от попадания снаряда корниловский пулемет вздыбился. Пулеметчик-есаул был убит. Позже я видел тело убитого есаула в пулеметной двуколке. Осколок гранаты пробил ему сбоку голову.

От станции Попасная шло разветвление железнодорожных линий. На некотором расстоянии, где железнодорожные пути уже значительно расходились, в промежуток между ними была положена рота силой приблизительно в двадцать человек, а за ней на пахоте стояла одна пушка нашей 3-й Марковской батареи. Это была наша линия обороны на этом участке.

В одном бою у нас оказался недостаток снарядов на батарее. Командир батареи полковник Лепилин послал меня на ближайшую станцию в тылу, где были запасы снарядов в вагонах. Я поскакал туда. Мне с большим трудом удалось уговорить коменданта станции дать паровоз для отправки вагона со снарядами к батарее. Это должно было быть выполнено срочно. На станции почему-то оказался поручик Иссов Валентин{122}, который попросил у меня разрешения ехать со мной.

Машинист довел вагон со снарядами почти до самой батареи, которая вела огонь, стоя недалеко от железнодорожного пути. Снаряды были быстро выгружены. Противник по паровозу, великолепной цели, почему-то не стрелял. У одной станции, кажется X., наша батарея стояла в резерве. Вдоль пути тянулись кирпичные одноэтажные сплошные дома железнодорожников. В одном таком доме сидели за обедом командир батареи полковник Лепилин, капитан Харченко, я и еще два офицера, а кто именно, сейчас не могу вспомнить.

Мы услышали стрельбу из тяжелых орудий бронепоезда противника, но продолжали мирно обедать. Внезапно что-то произошло. Капитан Харченко, сидевший за столом против меня, оказался в соседней комнате на четвереньках, воздух был черный, посуда на полу. Наш обед кончился! Мы выбежали. Выяснилось, что тяжелый снаряд с бронепоезда пробил стену над нами, вышел в переднюю, где спряталась семья железнодорожников, разорвался там и вынес эту семью. С нами, кроме незначительных ушибов от кирпичей, ничего не случилось.

Проходя во время одного боя через небольшой лес с нашим взводом, я увидел тяжелую сцену. Тяжело раненный казак-корниловец лежал на спине. Вокруг него ходила сестра милосердия, чтобы перевязать его. Раненый страшно ругался, не подпуская ее к своей разбитой ноге.

Среди конных разведчиков нашей 3-й Марковской батареи было несколько кубанских казаков. Однажды приехал старый казак, тесть одного из наших казаков, и привез свою дочь, жену нашего казака. Старик нам прямо сказал, что ему дома с дочкой уже было невмоготу! Молодому казаку с женой была отведена хата, из которой они не выходили неделю. Потом старик увез свою дочь опять домой.

За период боев в Донецком бассейне ряды нашей батареи поредели, особенно от всяких болезней. Я три раза получал командировку в города Новочеркасск и Ростов за пополнением. В Новочеркасске я посетил несколько лазаретов, чтобы найти среди выздоравливающих желающих поступить в артиллерию. Я собрал человек десять. Среди них оказалась одна очень интересная фигура бывшего провинциального стражника, который потом рассказал мне много интересного из своей жизни.

В другую поездку я получил пополнение в восемь человек очень хороших солдат ставропольцев-артиллеристов. Они служили в одном артиллерийском управлении в Ростове как караульная команда. Узнал я об этом случайно. Мне с большим трудом удалось убедить служащего в этом управлении полковника в том, что эти солдаты-артиллеристы Великой войны нам очень нужны на фронте.

Во время этой поездки в Ростов я остался в городе два дня. В отделе квартирования войск мне дали разрешение ночевать в одной частной квартире, где была реквизирована одна комната. Когда я прибыл в эту квартиру, мне указали холодную комнату, где я должен был спать на полу. Хозяева немедленно заперлись от меня. Они принадлежали к интеллигентной семье. Невольно хочется сравнить такую ночевку с ночевками в крестьянских хатах, где бедные крестьяне в средней России часто разделяли с нами чуть ли не свой последний суп и отводили нам лучшие места для ночлега.

В третью поездку я увидал на одной станции большой эшелон с пополнением из Ставропольской губернии для какой-то пехотной части. Я обратился к офицеру — начальнику эшелона — с просьбой разрешить мне расспросить солдат, есть ли среди них артиллеристы. Обрисовал офицеру наше тяжелое положение на фронте из-за недостатка солдат на батарее, а также просил разрешения взять артиллеристов с собой. Я получил человек 25 солдат. К глубокому сожалению, вскоре на фронте весь этот привезенный мною взвод погиб, когда временно он был выдвинут, по необходимости, как пехотная часть. Уцелели лишь командир взвода поручик К., фельдфебель и один старший фейерверкер.

Население в Каменноугольном районе относилось к нам хорошо. Помню случай, когда к нашей группе офицеров, стоявших с батареей и ожидавших квартирьеров для размещения по квартирам, подошла пожилая женщина с просьбой поместиться у нее. Это указывало на доверие населения к нам, а также желание встать под нашу защиту. В Дебальцеве в то время был кинематограф, который я посетил и где пытался поухаживать за местными девицами.

В апреле старший офицер батареи подполковник Стадницкий-Колендо и я были командированы в город Армавир для прохождения короткого курса артиллерийской школы с целью ознакомления с английскими 18-фунтовыми пушками. За недостатком русских пушек и снарядов артиллерия перевооружалась на английские орудия. С нами в Армавир отправилось семь человек солдат батареи. Вначале подполковник Стадницкий-Колендо и я поместились в городе на одной квартире, но затем для нашего удобства мы уже жили отдельно. Солдаты были размещены в помещении школьной батареи. Сколько я помню, школьной батареей тогда командовал капитан Григорьев, а одним из младших офицеров был поручик Желковский. С последним впоследствии я встречался в Праге.

В Армавире подполковник Стадницкий-Колен до посещал курс, организованный для штабных офицеров, я же посещал курс младших офицеров. Курс был очень короткий, всего двухнедельный, но серьезный. Мы много занимались. По окончании курса я держал экзамен. Выдающимся руководителем-артиллеристом был полковник Лашков{123}, окончивший в свое время артиллерийскую академию. Практическую стрельбу из английских пушек с нами не проходили, но на полигон, где производилась стрельба из минометов, нас пригласили. Руководил и здесь полковник А.

Развлечений было немного, главным образом из-за отсутствия денег. Посетили один раз театр. Но в общем и свободного времени было мало, так как я должен был заниматься с нашими солдатами, дабы ознакомить их с материальной частью английской пушки. По окончании курса мы приняли четыре английские пушки, четыре снарядных ящика и полный комплект амуниции. Погрузили пушки на железнодорожной платформе, и я отправился с эшелоном в свою батарею на фронт. Наши солдаты были со мной, а подполковник Стадницкий-Колендо временно еще остался в Армавире.

Э. Гиацинтов{124}

Записки белого офицера{125}

В Екатеринодаре я, с отросшей бородой, из-за слабости еле-еле сошел с вагона и пошел по платформе. К моему удивлению, увидел своего брата Юрия{126}, который тоже служил в Добровольческой армии, но не помню, в какой части. Приехав домой, я нашел дома и мать и отца, а сестра моя была около Екатеринодара, в селе Горячий Ключ. Я, конечно, принужден был лежать в постели, так как был очень слаб от перенесенной только что болезни. Но как будто стал поправляться… Потом через несколько дней вдруг у меня снова подскочила температура выше 40 градусов. В это время в Екатеринодаре находился в должности, кажется, инспектора санитарной части наш родственник Юревич Дмитрий Александрович, он был доктор медицины и профессор Военно-медицинской академии. Он был брат жены дяди Эраста. Юревич явился, осмотрел меня, взял кровь на анализ и в тот же вечер объявил, что у меня возвратный тиф и что необходимо ввиду моей чрезвычайной слабости принять срочные меры. Срочные меры были приняты, и мне вспрыснули сальварсан, который сейчас же вызвал очень сильный кризис. В ту же ночь у меня появилась страшная испарина и температура упала сразу до 35 градусов. Так что я лежал совершенно как беспомощный ребенок. Но это вспрыскивание предотвратило повторение припадков возвратного тифа, которые часто кончаются смертельным исходом.

Я поправился, и, когда уже мог немножко двигаться, меня отправили к Кате в Горячий Ключ, это приблизительно верстах в шестидесяти на юг от Екатеринодара. Там я застал Катю с ее дочкой Ксенией и нашу няню Елену Васильевну Воронову. Прописали мне ванны, потому что там было много минеральных вод, которые вытекали из земли в горячем виде, откуда и название Горячий Ключ. Я довольно быстро поправился и в общем к февралю месяцу 1919 года уже почувствовал настолько в себе сил, что решил опять возвращаться в действующую армию, хотя ноги у меня еще были беспомощны. Я провел там еще некоторое время и продолжал принимать ванны, а когда уже совсем окреп, то вернулся в Екатеринодар и явился в штаб Артиллерийского управления.

Там встретил заведующего этим управлением нашего полубатарейного командира из Константиновского артиллерийского училища уже в чине генерал-майора, Невадовского Николая Дмитриевича{127}. Он потом в очень скором времени погиб в бою. Мы очень радостно с ним встретились, и я попросил его, потому что из-за слабости ног не мог еще ездить верхом, назначить меня на бронепоезд. Это мое желание он удовлетворил, и я был назначен на бронепоезд «Генерал Корнилов», который в это время находился на направлении к городу Харькову. Через несколько дней (движение поездов и вообще движение по дорогам было чрезвычайно затруднено ввиду обилия войск и малого количества свободных поездов и даже свободных подвод, запряженных лошадьми) я покинул Екатеринодар.

Я с удовольствием оставил тыл, так как Екатеринодар на меня произвел отвратительное впечатление: масса офицеров, шляющихся без всякого дела по улицам (которые числятся в каких-то штабах, в каких-то управлениях). Одним словом, впечатление ужасное!

Добрался я через несколько дней до своего бронепоезда, явился к командиру, капитану артиллерии, фамилии я не помню, знаю только, что впоследствии он тоже погиб. Наш бронепоезд участвовал во взятии города Харькова, и база наша была в самом Харькове, на станции. База — это поездной состав из нескольких вагонов, в которых размещалась вся команда бронепоезда. Я получил назначение командовать площадкой, вооруженной одним трехдюймовым орудием, но не нашего полевого типа, а морской дальнобойной пушкой. Мы стали выезжать из Харькова, главным образом в направлении города Богодухова, который был в это время занят красными. Выезжали мы через день: один день боевой выезд, другой день проводили на базе, могли ходить в город и вообще чувствовать себя в более-менее мирной обстановке.

Эти боевые выезды обходились нам довольно дорого, и почти каждый день привозили один или два трупа из команды нашего бронепоезда. Нужно сказать, что бронепоезд этот был очень далек от своего названия. Брони никакой не было, а были мешки с песком, которые окружали поставленные на товарную площадку вагона орудия. Вот и вся «броня» была! Посередине поезда был пулеметный вагон, который был более-менее защищен какими-то кусками железа. С нами ездил вспомогательный поезд, задача которого была в случае нужды поправлять разрушенный железнодорожный путь. Часто мы выезжали далеко вперед наших пехотных цепей на разведку и там встречались с красными разъездами или с самими красными передовыми цепями, с которыми и вступали в бой…

В Харькове у меня случилось два больших удара. Во-первых, как только мы въехали на станцию города Харькова, я увидел афиши, что в городе дает спектакли Московский Художественный театр. Я, конечно, окрылился надеждой, что Софочка среди этих актеров, которые находятся в Харькове. В один из свободных дней я разыскал одного из актеров Художественного театра Подгорного и, к сожалению, узнал, что Софочка осталась в Москве, так как она теперь уже главным образом играет в 1-й студии Московского Художественного театра, одной из основательниц которой она и является. Вот это было для меня первым ударом. А второй был более трагичным.

На бронепоезде «Генерал Корнилов» служил брат моего друга, Петра Алексеевича Корбутовского{128}, с которым я бежал из Москвы. Он был кадет, звали его Владимиром. Он был номером около трехдюймового орудия. К нам в Харьков приехал его брат Петр Алексеевич, и мы несколько дней провели вместе. В один прекрасный день я должен был выехать на боевую позицию, но вместо этого, проснувшись утром, увидел приколотую к одеялу записку: другой офицер, который командовал тоже трехдюймовой площадкой, самовольно, без моего разрешения заместил меня и поехал вместо меня на боевой выезд, так как ему завтра необходимо быть в Харькове…

Завтра для него никогда не наступило, так как в тот боевой выезд он был убит прямым попаданием артиллерийского снаряда, разорван на куски. Фамилию этого офицера я не помню. Но тем же снарядом был ранен в голову очень тяжело Володя Корбутовский. Его брат, Петр Алексеевич, был ранен в губу. Он, собственно говоря, не должен был ехать, потому что он не состоял в нашем бронепоезде, но он поехал так, «любителем» посмотреть. Приехали вечером, вернулся наш бронепоезд, и мы поместили Володю Корбутовского, который был без сознания, в госпиталь. Ему сделали операцию, но из этого ничего не вышло, и в ту же ночь он умер.

Хочу сказать несколько слов о структуре Добровольческой армии. Собственно говоря, ядро армии состояло из четырех дивизий: Корниловская, Марковская, Алексеевская и Дроздовская. Было два конных полка: 1-й Алексеевский и 2-й Дроздовский. В эти полки входило много эскадронов и даже взводов, которые символизировали собой старую русскую конницу. Вот это было ядро Добровольческой армии, впоследствии получившей название Вооруженных сил Юга России, а потом, при Врангеле уже, Русской Армии.

Было еще несколько соединений, которые часто менялись. Помню главным образом Самурский пехотный полк, который очень долго существовал и воевал вместе с нами. Остальные части были более-менее преходящие. Старых добровольцев, то есть офицеров, которые исполняли солдатские должности, почти не осталось, почти все были выбиты. И эти офицеры уже занимали командные должности.

Наши дивизии получили название «цветные войска», и большевики довольно-таки побаивались нас, когда знали, что против них стоит какой-нибудь «цветной» полк. Цветные погоны носили только старые добровольцы, то есть те, которые участвовали в очищении Кавказа. Все остальные офицеры, которые переходили к нам из Красной армии или просто оставались в тех местах, которые занимала наша армия, носили обыкновенные офицерские погоны и только потом, уже по прошествии довольно долгого времени, они удостаивались чести носить цветные погоны.

Должен сказать теперь о своем друге, Петре Алексеевиче Корбутовском, он не так давно умер в Париже. Мы с ним сдружились, как я говорил уже, находясь в 3-й гренадерской артиллерийской бригаде. Потом вместе проводили время в Москве, потом в его имении, потом вместе бежали и вместе начали сражаться. Впоследствии нас разделили. Когда я вернулся с бронепоезда опять в пешую артиллерию, Корбутовский попал в Корниловскую артиллерийскую бригаду, а я был в Марковской артиллерийской бригаде.

Петр Алексеевич был необыкновенно скромный человек, очень религиозный. Тогда мы мало еще думали о религии и вообще о высших материях, а он неизменно, если только имел возможность, посещал церковь. Потом, уже в эмиграции, он поступил в Духовную академию, которую и окончил. Помню его как очень скромного и малозаметного офицера. Роста был маленького, наружность у него была не очень блистательная, но он отличался совершенно необычайной храбростью.

Опишу только один из его подвигов. Это было еще на Кавказе, когда мы защищали после взятия город Александровск в Ставропольской губернии. Он расстрелял все свои снаряды (он командовал орудием), и осталась только одна граната. И вот когда красные цепи уже подходили к орудию, чтобы захватить его, он опустил дуло орудия и выстрелил гранатой в ноги наступающим цепям. Конечно, те остолбенели, отступили, и ему удалось вывезти орудие к главным силам, которые уже отступали от Александровска.

Впоследствии он был в Корниловской бригаде и с этой бригадой попал в Болгарию. Кончил там Духовную академию, был преподавателем и остался в Болгарии во время Второй мировой войны. Когда Болгарию захватили советские войска, он был ими арестован и провел 10 лет в концентрационном лагере где-то на Севере России. Потом его вернули как иностранного подданного (он принял, очевидно, болгарское подданство). И поехал из Болгарии во Францию, откуда собирался перебраться в наш Свято-Троицкий монастырь. Он был большой приятель архиепископа Аверкия, с которым вместе был в Духовной академии в Болгарии. Но не доехал до Америки, скончался в Париже, где и погребен.

А. И. Деникин

Э. Н. Гиацинтов

М. Н. Левитов

В. А. Ларионов

В. М. Кравченко

П.Н Шатилов

Барон П. Н. Врангель

А. В. Туркул

А. Г. Шкуро

Похороны генерала М. Г. Дроздовского в Екатеринодаре

Вступление Добровольческой армии в Харьков

Белая кавалерия на улицах Харькова

Генерал А. П. Кутепов на смотре войск в Харькове

Чествование генерала Кутепова в Харькове

Генерал В. З. Май-Маевский на панихиде по павшим воинам

Генерал А. Г. Шкуро прикладывается к кресту

Здание Харьковской ЧК

Генерал барон П. Н. Врангель на параде в Царицыне

Командование ВСЮР в Царицыне

В. Кравченко{129}

Дроздовцы в боях зимой и весной 1919 года{130}

К концу января Донской фронт на севере представлял из себя прерывчатую линию, каждый день менявшуюся, шедшую от Луганска через Миллерово в направлении на Царицын. Уже на многих участках фронта донцы оказывали достойное сопротивление красным. Возле Миллерова части генерала Фицхелаурова{131} медленно отходили на юг вдоль железной дороги. Обозначился, вследствие измены донских частей и переходящих на сторону красных станиц, прорыв фронта на расстоянии до 150 верст. Создалась угроза тылу частей генерала Мамонтова, находящихся под самым Царицыном. В помощь Донской армии стали перебрасываться из района Ставрополя части Добровольческой армии под командой генерала Май-Маевского. В первую очередь отправлялась 3-я дивизия в составе 2-го офицерского стрелкового полка, Самурского пехотного и 2-го конного полков при легкой и гаубичных батареях. Туда же отправлялся и 3-й бронеавтомобильный отряд капитана Нилова{132} в составе «Верного», «Добровольца» и «Кубанца». 6-й эскадрон и 7-я черкесская сотня 2-го офицерского конного полка двинулись из Ставрополя 14 декабря и разгрузились на станции Волноваха 19 декабря. Штаб дивизии расположился в эшелонах на станции Криничная. Части 2-го офицерского стрелкового полка были расположены на север в сторону города Бахмута, а в районе Юзовки были расположены: в самом местечке Юзовке командир Самурского полка со своим штабом, 1-я легкая батарея капитана Туцевича{133} и 3-й бронеавтомобильный отряд капитана Нилова. Самурский полк получил задачу наблюдать и оборонять район к западу от линии железной дороги Авдеевка — Рутченково — Волноваха.

Разгрузившись на ст. Волноваха, эскадроны 2-го конного полка 23-го перешли в немецкую колонию Грунаум и до 29 декабря вели разведку скопившихся в этом районе банд Махно. 29 декабря полк с пехотой участвовал в наступлении на ст. Пологи. 6-й эскадрон полка с ротой пехоты двинулся южнее железной дороги для нанесения удара со стороны Токмака. 4-я Донская сотня с отрядом немецких колонистов 30 декабря после короткого удара занимает село Гайчур севернее железной дороги, а остальные наступающие части, после упорного сопротивления, занимают станцию Царево-Константиновка. 1 января нашей пехотой и 1-м Литовским эскадроном была занята деревня Гусарка. 3 января, без 6-го эскадрона, весь 2-й конный полк переходит в село Гайчур и 5 января ведет наступление на село Федоровка, занятое значительными силами красных. Под командой полковника Шумова{134} 3-й эскадрон повел наступление спешенным, а остальные эскадроны атаковали красных в конном строю. Несмотря на упорное сопротивление, противник был выбит из села и поспешно отступил, частично на Пологи, а частично на Гуляй-Поле. Полк потерял выбывшими из строя трех офицеров и свыше десяти всадников. 6 января полк перешел на Чернышевские хутора и в ночь на 7 января был атакован значительными силами красных, но своей контратакой, нанеся противнику тяжелые потери, обратил красных в паническое бегство в сторону Полог. На рассвете 7 января 6-й эскадрон ротмистра Малиновского двинулся на Пологи с юга. Ударом пехоты и 2-го конного полка станция и поселок Пологи были взяты, а разбитый противник бежал на Гуляй-Поле. Трофеями были восемь орудий, десятки пулеметов, паровозы и железнодорожные составы на станции, а также были взяты пленные.

8 января батальон пехоты и 6-й эскадрон повели наступление на Гуляй-Поле вдоль железной дороги и, подходя к хутору Минцева, были встречены артиллерийским огнем красных бронепоездов. Оставив свою наступающую пехоту, эскадрон разворачивается и в конном строю атакует красных. Изрубив свыше 100 красноармейцев, эскадрон врывается на станцию, несмотря на усиленный огонь бронепоездов красных. Бывшие же там эшелоны и вслед за ними бронепоезда оставляют станцию и улетучиваются на север. Заняв станцию, эскадрон расположился возле нее и около полудня, когда заметил приближающуюся из Гуляй-Поля колонну красной пехоты, атаковал ее. Изрубив свыше 160 человек, захватил остальных в плен с несколькими пулеметами. Подошедший батальон 2-го офицерского стрелкового полка занял станцию, а эскадрон перешел в экономию Яйцева, где и заночевал. На другой день, поведя большими силами наступление, красные выбили нашу пехоту со станции, а также заставили отступить с экономии Яйцева 6-й эскадрон.

В это самое время разъезды полка подошли к самому Гуляй-Полю и разъезд от 3-го эскадрона под командой поручика Подушкина{135} вскочил в село. Встретив сильное сопротивление и понеся потери, выскочил из села. Полк отошел к железнодорожной будке в 6 верстах от Полог. Следующий день наши части пытались вновь наступать на Гуляй-Поле. 7-й эскадрон и 4-я Донская сотня, атаковав красных, выбили было их из окопов, но в дальнейшем, встретив упорное сопротивление, отошли назад, понеся также потери. В полку осталось в строю только 78 шашек, и полк был отведен на пополнение в еврейскую колонию Меднеречь, all января перешел в село Воскресенка, в котором командира полка, полковника Шумова, заменил ротмистр Поспелов{136}.

В декабре 1918 года и в январе 1919 года зима была очень суровая. Морозы часто доходили до 20 градусов по Реомюру. Теплых вещей не было. Солдаты и офицеры очень страдали от морозов.

Для борьбы с бандами Махно, орудовавшими в Бердянском, Мелитопольском и Александровском уездах Екатеринославской губернии, в десятых числах января 1919 года был выдвинут отряд под командой полковника Витковского на ст. Пологи. Отряд состоял из батальона 2-го офицерского полка полковника Черткова с приданным к нему взводом от 3-й батареи под командой капитана Самуэлова{137}, 2-го офицерского конного полка, в строю которого было около 80 шашек (полк не успел пополниться), и бронепоезда. Всего в этом отряде было около 400 штыков и сабель.

Между Волновахой и Пологами добровольческих частей не было. Связь поддерживалась «оказией» в виде редких поездов, которые всегда приходилось отправлять с усиленной охраной, состоящей из пехоты с пулеметами, так как дорога была под угрозой махновцев. Ее также часто портили и местные крестьяне.

После ухода с Украины немцев и падения власти гетмана на местах вообще, можно сказать, отсутствовала власть. Большевистские части еще не подошли, и многочисленные банды вроде банд «батьки Махно» бродили по Украине, грабя направо и налево население.

Штаб полковника Витковского расположился, вместе со 2-м конным полком, в селении Пологи, а в хутор, на полпути между Пологами и «столицей» Махно Гуляй-Полем, был выдвинут 2-й батальон 2-го офицерского полка со взводом артиллерии. Бронепоезд базировался на Пологи. В этом районе махновские банды насчитывали в своем составе несколько тысяч человек и имели даже бронепоезд. Почти ежедневно они пытались наступать на хутор, занятый 2-м батальоном 2-го офицерского полка, но каждый раз их отбрасывали назад в Гуляй-Поле. 17 января в Пологи из Юзовки прибыл броневик «Верный», а 19 января махновцы большими силами повели наступление на хутор, занятый 2-м батальоном, и стали сильно нажимать в этом районе. Для защиты Полог с северо-востока утром в этот день в село Федоровка был направлен 2-й конный полк с броневиком «Верный».

2-й конный полк остался в районе села Федоровка, а броневик «Верный» продолжил путь на северо-запад и, не имея при себе карты местности, неожиданно для себя вкатил в большое село, занятое махновцами и оказавшееся их «столицей» Гуляй-Полем. Махновцы не знали и не предполагали, что это броневик противника. Команда броневика «Верный» стала мирно с ними беседовать и от них узнала последние новости: махновцы сообщили им, что «наши здорово зажали кадет». Из Гуляй-Поля броневик «Верный», не задерживаясь там долго, двинулся на юг к хутору, занятому 2-м батальоном, действительно окруженному, почти со всех сторон, махновцами. Выйдя махновцам в тыл, «Верный» почти в упор открыл огонь из всех своих пулеметов, и таким образом теперь «здорово зажатыми» оказались уже не «кадеты», а махновцы, которые, неся громадные потери от пулеметного огня броневика и перешедшего в контратаку батальона подполковника Черткова, бросились в беспорядке бежать назад в Гуляй-Поле.

В конце января 2-й батальон 2-го офицерского полка и взвод 3-й батареи сменили гвардейцы отряда генерала Тилло{138}. Отряд генерала Тилло при начальнике штаба, полковнике Зайцеве{139}, состоял из четырех сводных гвардейских батальонов большого состава, при двух легких 4-орудийных и одной гаубичной батареях, то есть почти в 10 раз по численности был больше 2-го батальона подполковника Черткова{140}. Гвардейские солдаты прекрасно были обмундированы. В ротах только по три-четыре офицера, остальные держатся в тылу. Дисциплина внешняя, показная. Спайки никакой, и солдаты оказались ненадежными.

Не успел 2-й батальон 2-го офицерского полка, уже находившийся в пути, доехать до станции Цареконстантиновка, как гвардейцы, атакованные махновцами, сдали не только хутор к северу от Полог, но и самые Пологи. 2-й батальон с места был возвращен обратно и, выгрузившись из эшелона, немедленно контратаковав махновцев, вновь занял Пологи. После этого боя 2-й батальон 2-го офицерского полка со взводом 3-й батареи опять погрузился в эшелон и отбыл на присоединение к своему полку. 2-й конный полк и броневик «Верный» остались в районе, занятом гвардейским отрядом генерала Тилло.

В январе месяце в Донецкий Каменноугольный район стали прибывать части 1-й дивизии Добровольческой армии под командой генерала Станкевича. Прибыли: Корниловский ударный полк, Марковский пехотный полк, 1-й офицерский конный полк, Марковский артиллерийский дивизион и конно-горная батарея капитана Колзакова{141}. Все эти части, вместе с частями ранее прибывшей сюда 3-й стрелковой дивизии, образовали отряд под командованием начальника 3-й дивизии, генерала Май-Маевского. Когда же, значительно позже, в этот район прибыли кубанцы и пластуны и заняли позиции на левом фланге отряда, отряд был переименован в Добровольческую армию, а командующим был назначен генерал Врангель, но вследствие болезни его на этом посту заменил начальник штаба генерал Юзефович. На левом фланге Донской армии в это же время, в январе месяце, в районе ст. Дебальцево находился дивизион лейб-гвардии Атаманского полка. 19 января, сосредоточив большие силы, красные повели наступление на стык Добровольческой и Донской армий и имели успех. Донцами был оставлен район станции Дебальцево, а части 3-й дивизии отошли к станции Никитовка. Красные 20 января занимают станцию Дебальцево и перед Никитовкой станцию Доломит. Батальон корниловцев с 1-й Марковской батареей и атаманцами переходят в контрнаступление, поддержанные огнем бронепоезда «Ермак», и вновь занимают ст. Дебальцево. После этого атаманцы и бронепоезд «Ермак» уходят на присоединение к Донской армии, а на их место вводится 1-й офицерский генерала Алексеева конный полк с конно-горной батареей капитана Колзакова. После этой перегруппировки стык между добровольческими частями и Донской армией передвинулся к востоку, от станции Колпаково. В бой были введены прибывшие марковцы, и ст. Доломит вновь была занята. 21 и 22 января отряды полковника Булаткина (марковцы и корниловцы) с бронепоездом и четырьмя орудиями продолжили наступление и заняли ст. Роты и ст. Логвино, а уже ночью 22 января и станцию Попасная, где был захвачен не успевший там разгрузиться эшелон красных. Было взято в плен около 1000 красноармейцев, захвачены 32 пулемета и 2 орудия в полных упряжках. 23 января отрядом занимается ст. Викторовка, где были захвачены: поезд командующего группой красных «товарища» Кожевникова, два эшелона с продовольствием, снаряжением и обувью. В отряде состояла и принимала участие в бою и гаубичная батарея подполковника Медведева. 24 января отряд полковника Булаткина пересек Северо-Донецкую железную дорогу у ст. Нырково. В этом районе все время потом продолжались бои с переменным успехом. 27 января красным удалось занять ст. Попасная, а 28 января добровольцами занята ст. Логвиново. Здесь части полковника Булаткина были сменены частями 2-го офицерского стрелкового полка. В это приблизительно время красные вели наступление со стороны Славянска и от ст. Яма, а в районе Бахмута красным усиленно помогали действующие в тылу добровольцев отряды шахтеров. Бои разыгрались в районах станций Соль и Ступки. Станция Ступки несколько раз переходила из рук в руки, но все же осталась в руках красных. Но зато добровольцами был занят город Бахмут. В этих боях принимали участие части Корниловского, Марковского и 2-го офицерского стрелкового полков при поддержке бронепоезда «Генерал Корнилов». 28 января марковцы ушли в резерв и в Бахмуте остались дроздовцы.

Под ст. Ступки отходившие после неудачной атаки на город Бахмут красные всей своей массой обрушились на 2-ю роту Дроздовского полка, которая была окружена и с большими потерями все-таки пробилась к своему полку.

В районе Полог, Волновахи и во всем Каменноугольном районе шли бои с переменным успехом. В районе Полог, вскоре после смены дроздовцев, гвардейцы 23 января сдали махновцам не только Пологи, Воскресенку, Конские Раздоры, но и село Кирилловка. 2-й конный полк отходит также и 29 января задерживается в селе Гусарка, где и остается до 3 февраля в отряде полковника Андерса{142}, участвуя в упорных боях с переменным успехом. Броневик «Верный» находился в конце января в Большом Токмаке и получил приказание двигаться в Юзовку на присоединение к 3-й дивизии. Прибыв на ст. Верхний Токмак, броневик «Верный» был задержан генералом Тилло, который добился от командира Крымско-Азовского корпуса генерала Боровского передачи броневика «Верный» в состав Гвардейского отряда. Броневик «Верный» участвовал в наступлении гвардейцев на Кирилловку. Когда «Верный» уже прошел Кирилловку и выдвинулся версты две на север от села, гвардейцы не только дальше не пошли, но неожиданно стали отходить назад. Наступление сорвалось.

10 февраля 2-й конный полк принял полковник Гаттенбергер{143}, и полк через ст. Бельманка и село Черниговка отходит на ст. Стульнево, где должен был сосредоточиться весь отряд генерала Шиллинга для дальнейшего отхода в Крым. 16 февраля отряд генерала Шиллинга вечером отходит в колонию Гнабенфельд и 17-го двигается к Мелитополю. Уже наступила оттепель. Дороги страшно развезло, и, отходя с гвардейцами, броневик «Верный» завяз в грязи. Помощи, чтобы вытащить из грязи броневик, гвардейцы не оказали и оставили его на произвол судьбы. Медленно тащили его на лямках чины команды, но при таком способе передвижения он отстал от отходящих гвардейцев на несколько десятков верст. В арьергарде гвардейцев отходили эскадроны 2-го конного полка, уничтожая мосты. На ночлег полк остановился в селе Астраханка. Броневик «Верный» был спасен случайно на него ночью наткнувшимся 6-м эскадроном полка, под командой ротмистра Малиновского. Эскадрон помог команде «Верного» дотащить броневик до окраины города Мелитополя, занятого небольшим отрядом «батьки Махно». 6-й эскадрон и «Верный» выбивают махновцев из города и, погрузившись на станции, поставив «Верный» на платформу, изображая из себя бронепоезд, пробиваются к станции Сальково, где находятся части Гвардейского отряда.

Остальные эскадроны 2-го конного полка 28 февраля двигаются к переправе на реке Молочная южнее села Константиновка и к вечеру становятся на ночлег в селе Радионовка. В селе Радионовка был смотр Гвардейскому отряду командующим Крымско-Азовским корпусом генералом Боровским. 2 марта, будучи арьергардом гвардейского отряда, 2-й конный полк отходит в село Ново-Григорьевка и утром 4 марта переходит на хутора Люца и Айка, западнее станции Фрицино, где и задерживается до 6 марта, ведя разведку на села Петровское и Рождественское. Утром 6 марта два эскадрона были посланы на станцию Юскуп, где они выбивают из станции отряд повстанцев. Посланные на ст. Юскуп эскадроны располагаются на ночлег на хуторе Баклановском, а остальные части полка на станции Рыково. 7 марта дивизион из хутора Баклановского перешел в Геническ и 8-го был сменен 1-м эскадроном полка. 1-й эскадрон остается в Геническе, а 2-й конный полк сосредоточивается 9 марта у станции Ново-Алексеевка и 10 марта, прикрывая отход пехоты, под напором противника отходит за проволоку Сальковских позиций. Оставив 2-й эскадрон, конно-саперную команду и четыре пулемета в окопах на поддержку пехотных частей, полк занимает линию охранения по северному берегу Чангарского полуострова.

В ночь на 13 марта красные, воспользовавшись темнотой, подошли вплотную к проволоке и, не встретив сопротивления со стороны гвардейской пехоты, стремительно прорвав проволоку, занимают окопы и распространяются по всему нашему плацдарму. 2-й полк должен был также с боем отходить, потеряв убитыми трех офицеров, шесть ранеными и 18 всадников. Пехота едва успела занять 2-ю линию укрепленной позиции у ст. Джебулук. 2-й эскадрон и саперная команда сменяются 7-м и 3-м эскадронами. 16 марта утром красные повели наступление и прорвали 2-ю линию обороны. Наши части стали отходить в Крым двумя колоннами. 3-й и 7-й эскадроны прикрывали отход по деревянному мосту, а остальные части полка — отход колонны полковника Слащева{144} по Чангарскому мосту. Эта колонна задержалась у ст. Сиваш. Полк перешел в Крым по Чангарскому мосту и 16 марта сосредоточился в Таганаше. 17 марта перешел в немецкую колонию Тюб-Джанкой и 18 марта через Богемку — Юшунь двинулся на Армянский Базар, куда и прибыл 20 марта. 22 марта красные переправились через Сиваш правее Перекопа и против них был отправлен 2-й конный полк. Лихой атакой 2-й конный полк разбил 4-й советский пехотный полк, загнал его в Сиваш, захватив много пулеметов и оставшихся в живых красных. К вечеру полк отошел к Юшуни, так как наша пехота оставила и Перекоп, и Армянский Базар.

23 марта полк принял новый командир полка полковник Барбович{145}. Полковник Барбович, как известно, прибыл в Добровольческую армию с отрядом, который в конце 1918 года выступил из города Чугуева и, пройдя с боями, прибыл в район колонии Нью-Йорк, где присоединился к Добровольческой армии. Отряд был расформирован, и позже полковник Барбович был назначен командиром 2-го конного полка. Днем 23 марта полк с приданной ему батареей выступает в район Красного озера. Весь день полк вел упорный бой с наступающей пехотой и конницей противника, и даже наступившая ночь не прекратила боя. В этом бою был ранен штыком в голову командир полка полковник Барбович. Утром 24 марта согласно полученному приказанию полк отходит по направлению Симферополя, прикрывая отступление нашей пехоты. Не доходя до станции Сарабуз, меняет направление и двигается на Карасу-Базар. Ночует в экономии Дика, где простоял целый день 28 марта и перешел 29 марта в село Катанка. 30 марта полк стоял в селе Карабай, ведя разведку в сторону железной дороги, а 1 апреля, после дневки 31 марта, стал отходить по шоссе на Феодосию, прикрывая отступающую пехоту. 2 апреля 2-й офицерский конный полк провел в болгарской колонии Есен-Эки, а утром вел бой с пехотой противника, наседавшей на нашу 4-ю пехотную дивизию. В этом бою захватил пленных и вечером отошел в немецкую колонию Пиринтель. 4 апреля вновь ведет бой с наседавшими красными и на ночлег отходит в село Карагез. 5 апреля полк в селе Настикой. Оттуда переходит 7 апреля в село Ново-Николаевка. Из последней уходит 8 апреля и располагается в Дальних Камышах, выставив сторожевое охранение в 4 верстах от станции Владиславовка.

Только 8 апреля к полку присоединился 1-й эскадрон, который отступил в Крым из Геническа по Арабатской стрелке. 9 апреля, наконец, полк смог отойти на отдых, расположился в селе Арма-Эли и до 14 апреля в боях не участвовал, находясь в тылу за проволокой и окопами Ак-Манайских позиций.

Оставим на время 2-й конный полк отдыхать и вернемся к нашим частям, оперирующим в Донецком бассейне. Малочисленному отряду генерала Май-Маевского все время приходилось, находясь в Донецком бассейне, вести бои и сдерживать во много раз превосходящие силы красных, и по численности, и по вооружению, стремящихся захватить бассейн. В составе частей красных, кроме обычных красноармейцев, было немало матросов, китайцев, латышей и даже бывших пленных немцев. Все части красных входили в состав 1-й советской армии при многочисленной артиллерии и большом числе бронепоездов.

Сплошного фронта здесь не было, и велась в этом районе чисто маневренная война. Обе стороны действовали отдельными отрядами, а благодаря тому, что в Донецком бассейне очень густая железнодорожная сеть, она использовалась в полной мере. Как правило, большевистские части воевали только днем, а свои наступательные операции проводили тогда, когда их численно собиралось большое количество, и почти всегда при поддержке бронепоездов. С нашей же стороны силы были небольшие и, по словам полковника Петрова, представляли из себя «миф один», но наше положение спасали умелое руководство, способность частей маневрировать при всяких условиях, выдержка, стойкость и храбрость.

Действовали мы небольшими отрядами, а артиллерия очень часто даже поорудийно. На ночь батарейцы обычно снимались с позиций и уводили орудия в ближайший тыл. С рассветом, а иногда и немного раньше, орудие, взвод или батарея вновь появлялись на своем месте на позиции. Расход снарядов и патронов был ограничен. В то же самое время красные, имея громадные запасы снарядов и патронов, расходовали их в неограниченном количестве. Меткость их стрельбы была весьма слабая, что также спасало наше положение в Донецком бассейне.

Ввиду малочисленности наших войск были нередки случаи, когда для обороны отдельных пунктов оставались отряды всего лишь в 10–20 человек с пулеметом и, при наступлении на них красных, из резерва отправлялся отряд. Наши бронепоезда также принимали деятельное участие в обороне Каменноугольного района. Главная же тяжесть боев пала на так называемые цветные полки (Дроздовский, Корниловский, Марковский и Алексеевский), Самурский и Белозерский полки. В рядах цветных полков было много юных добровольцев: студентов, гимназистов, кадет и реалистов. В строю шли вместе в огонь офицеры, солдаты, бывшие красноармейцы, взятые ранее в плен, молодежь и даже дети-добровольцы.

В течение целого февраля шли с переменным успехом тяжелые бои в районе Дебальцево — Юзовка. Красные все время пытались наступать, сосредоточивая крупные силы. Кроме частей 3-й дивизии, в боях принимали участие корниловцы, марковцы, Алексеевский 1-й офицерский конный полк с приданной к нему конно-горной батареей капитана Колзакова, донцы и бронепоезда: «Иван Калита» и «Офицер». В одном бою бронепоездом «Офицер» лихим налетом был захвачен красный бронепоезд «Карл Маркс», имевший по две орудийных и пулеметных площадки. Появился в строю Добровольческой армии бронепоезд «Слава Офицеру». Части Добровольческой армии в боях несли большие потери, и ряды все время уменьшались. К довершению всего появилась эпидемия сыпного тифа, уносящая много жертв. От сыпного тифа умер начальник 1-й дивизии генерал Станкевич.

Дроздовские части базировались и вели бои в районе Никитовка, Харцызск и Юзовка. 24 февраля части Дроздовского стрелкового полка вели бои в районе станции Железная. На другой день красные стали нажимать крупными силами, но с подошедшими корниловцами наши части перешли в контрнаступление, и 25 февраля были заняты Нелеповка, Щербиновка, станция Кривой Торец и Плещевка. Ночь дроздовцы провели в Кривом Торце. На другой день коротким ударом наши части вновь заняли Константиновку, захватив там бронепоезд красных, носящий имя «Роза Люксембург», с бронированным паровозом от бронепоезда «Карл Либкнехт», изготовленного рабочими Краматорского завода, вооруженный четырьмя орудиями и пятнадцатью пулеметами.

В этот же день в дневнике капитана Н. Ф. Соловьева, офицера 1-й Дроздовской легкой батареи, описано торжество по случаю первой годовщины похода Яссы — Дон: «26-го февраля, в Юзовской церкви, в присутствии всех собравшихся поход ников, состоялось торжественное Богослужение и панихида по нашему шефу генералу Михаилу Гордеевичу Дроздовскому. После Богослужения в церковной ограде был скромный парад походников-Дроздовцев, принятый генералом Май-Маевским. В кафе-ресторане для солдат был приготовлен сытный обед с обильным возлиянием. В 3 часа дня в обширном зале гостиницы „Гранд Отель“ для офицеров и гостей был устроен банкет, на котором присутствовал генерал Май-Маевский. Торжества затянулись далеко за полночь». Кадром 1-й батареи была группа офицеров 26-й артиллерийской бригады, прибывшая в Скинтею, когда там уже была сформирована Конно-горная батарея капитана Колзакова. В своем дневнике капитан Соловьев вспоминает о том, как протекало формирование отряда в Румынии, и о том, что в поход ушли не только офицеры, но и солдаты, которые героически сражались в рядах дроздовцев и, оставшиеся в живых, ушли в изгнание.

На фронте не прекращались бои. Все операции с нашей стороны, как правило, велись небольшими отрядами. Если занимался какой-либо важный пункт, то там оставался лишь небольшой гарнизон, так как выделить значительные силы не представлялось возможным. Так было и после занятия Константиновки. Под натиском красных 1 марта была оставлена Константиновка. Там оставался всего лишь небольшой отряд в 18 человек при одном пулемете. В районе Юзовки был захвачен броневик «Товарищ Троцкий». 2 марта была оставлена Плещевка и красные стали сильно нажимать на Леонидовку, стремясь отрезать Кривой Торец от Железной. 3 марта дроздовцы силою около 130 человек, из которых было 40 конных при одном орудии, повели наступление и, заняв колонию Родионовку, двинулись на Екатериновку, не заняв предварительно Смоляниново, что дало возможность красным обойти левый фланг наступающих. Красных было около 600 человек пехоты при шести пулеметах. Пришлось небольшому отряду дроздовцев отойти.

4 марта, наступая от Никитовки, дроздовцы вновь заняли Константиновку, а вечером, перейдя в наступление, красные со стороны Очеретина подошли к Ново-Бахмутовке и стали обстреливать артиллерийским огнем станцию Скотоватая. Таким образом, оказались под угрозой нападения с тыла дроздовцы, бывшие в Кривом Торце. В 6 верстах в тылу Железной, на разъезд Петруньки, к сторожу явились местные большевики и требовали, чтобы он разобрал железнодорожный путь, а накануне в том же районе было произведено три взрыва, не вызвавшие значительных повреждений полотна дороги. В своем дневнике за этот день капитан Орлов так записал о положении на их участке: «…будь большевики порасторопнее и посмелее, они могли бы нас захлопать здесь уже не раз… но, зная, что в военном отношении они не представляют из себя особо грозной силы, все время остаешься спокойным, несмотря на то что положение наше сейчас не из важных, если не удастся завтра же ликвидировать прорыв на Скотоватую». 5 марта наши части, нажав из Авдеевки, заняли Очеретино и отрезали наступающую группу большевиков на Скотоватую. Теперь в окружение попали уже большевики. Здесь была исключительно маневренная война и велась с нашей стороны отдельными отрядами, причем если в отряде около 100 пехотинцев и человек 50 конных при о дном-двух орудиях, то это уже считалось внушительной силой. Потери все время увеличивались, так как, кроме потерь от огня противника, убывали из строя заболевшие тифом. Со стороны же красных всегда действовали большие группы, нередко свыше тысячи и больше человек. Вечером 6 марта пришлось оставить Константиновку, красные подошли к Кривому Торцу и стали обстреливать его ружейным огнем, но огнем наших орудий их отогнали. Днем над нашими позициями пролетел, в первый раз в этом районе, аэроплан красных, сбросивший три бомбы и обстрелявший позиции пулеметным огнем. 8 марта погода испортилась и после почти весенних дней выпал снег вершка в два. Для обуви зарез. Опять все ноги были мокрые. Нашими частями опять занята Константиновка. В этом районе все время происходит своего рода топтание на месте. Здесь же действуют и части Белозерского полка, на долю которого достался участок фронта весьма солидный — расстояние между четырмя станциями, а в полку всего лишь четыре роты, а в двух ротах даже только по 11 человек. Поэтому немудрено, если приходится все время топтаться на одном месте.

Очень часто попадались советские газеты, из которых узнали, что на Западном и Сибирском фронтах положение у большевиков неустойчивое, а о добровольцах они пишут, что, дескать, придут в себя они в последнюю минуту перед расстрелом. Но тон их газет стал более умеренный и не столько нахальный, и меньше ругательств по адресу Добровольческой армии.

9 марта был воскресный день, по своему обычаю большевики повели наступление и заняли вновь Константиновку, незадолго перед этим отбитую от красных, Плещевку и Кривой Торец, находящиеся впереди Железной, а обойдя справа и слева, в тылу заняли Ново-Бахмутскую и станцию Скотоватая, перерезав железную дорогу. В свою очередь наши части ночью 10 марта повели наступление из Авдеевки и заняли Ново-Бахмутскую в тылу большевиков, занимавших станцию Скотоватая. После короткого боя красные оставили и Скотоватую. Этим маневром был ликвидирован прорыв красных и наши части вышли из почти безвыходного положения. Это был четвертый воскресный большевистский поход на Железную с двумя обхватами, и на сей раз обошелся дроздовцам довольно дорого. Хотя потери и исчислялись всего несколькими убитыми и десятками двумя раненых, но для тех сил, которыми мы располагали, были весьма чувствительными. Если бы наше командование в Донецком бассейне располагало большим количеством войск, оно могло бы здесь одержать крупную победу и каждый раз, когда большевики, собрав ударную группу не менее чем в 1000 человек, вели наступление, можно было бы их всех, окружив и обхватывая, ликвидировать. Пока же приходилось только, отбрасывая их в исходное положение, восстанавливать свои позиции. К вечеру рота Дроздовского стрелкового полка вновь заняла Кривой Торец. Одновременно был исправлен железнодорожный путь и на фронте на время водрузилась опять тишина. Погода вновь переменилась, и целый день пришлось мокнуть под довольно сильным дождем. Во время прорыва большевиков жители Железной выражали радость по поводу нашего тяжелого положения, говоря, что «теперь кадеты в бутылке», а поэтому неудивительно, что многие дроздовцы говорили, что надо бы круче поступать с «мирным» населением, чем это практиковалось нашими частями на самом деле в этом районе.

11 марта части Белозерского полка ушли на пополнение и формирование, так как в полку осталось в строю только 76 человек. Дроздовцы очень жалели, что ушел и бронепоезд «Белозерец», который хотя и был весьма примитивно оборудован, но на этом участке фронта приносил очень чувствительную пользу, являясь большой поддержкой тем незначительным силам, которые держали довольно большой участок фронта. Конечно, о наступлении пока что не приходилось даже думать, важно было хотя бы удержаться в этом районе и не допустить красных в Каменноугольный район. В последнее время обнаружился сильный нажим красных в районе Иловайской, и для усиления артиллерии туда отправилась 4-я Дроздовская батарея. Красные нажали и заняли Дебальцево и Чистяково. Лабинский полк с одним орудием отправился в тыл для ликвидации восстания. Там этот наш отряд наткнулся на организованную крупную банду, руководимую опытными начальниками, имеющую много пулеметов, свою артиллерию и даже прожектор. Все время в Каменноугольном районе велись весьма напряженные бои с тысячными отрядами красных, против которых наше командование могло выставить весьма небольшие по численности отдельные группы своих войск. Спасало положение умелое маневрирование, стойкость и храбрость наших частей, которые все время были в движении, что сильно изматывало их. Все операции с обеих сторон, как правило, велись в этом районе, базируясь на весьма густую железнодорожную сеть и при участии, очень часто, бронепоездов. 1-й офицерский конный полк с конно-горной батареей, совершая небольшие рейды по тылам красных, был все время в движении. Бывали просто невероятные эпизоды, как, например: однажды ночью полк с батареей прошел через селение, расположенное в глубокой балке и частично занятое пехотой противника. На подъеме застряло несколько подвод со снарядами, и вытягивать их из грязи разведчикам батареи в кромешной темноте помогали красные пехотинцы, принявшие наш полк и батарею за своих.

Помню и такой случай. Была оттепель. Маленькие ручейки превратились в речки с бурлящей мутной водой. К тому же часто до полудня бывали столь густые туманы, что в 10–20 шагах почти ничего нельзя было разобрать. Вот в такое утро Конный полк с конно-горной батареей, будучи в тылу красных, подошел к бурлящему ручью. С трудом переправились через него, причем мутная вода заливала подводы, а наши горняшки вообще не были видны из воды. Вскоре подошли к мирному и, на первый взгляд, незанятому хутору. Длинная, широкая улица, по сторонам которой хорошие дома. Головной эскадрон и за ним батарея втягиваются в хутор. Возле домов стоят старшего возраста жители и приглашают зайти погреться. Раздается команда: «Стой, слезай, можно оправиться». Туман настолько густой, что противоположная сторона улицы едва видна. Некоторые оставляют коней и идут к домам. Вдруг из-под крыш, с чердаков, загремели выстрелы. Без всяких команд сразу же все вновь очутились верхом и эскадрон и батарея вынеслись из хутора, а оставшиеся позади эскадроны окружили его со всех сторон, спешились и с криками «Ура!» атаковали. Ворвавшись в хутор, стали обыскивать каждый дом, сарай. Всех пойманных с оружием, с патронами и молодых на чердаках арестовывали. С ними поступок был короткий: всех их расстреляли. В этом хуторе уцелели лишь старики, женщины и дети. Забрали кур, гусей, скот и лошадей. За свое вероломство хутор был соответственно наказан. Благодаря сильному туману и неметкой стрельбе красных потери были не столь значительные, как могло бы быть, но, конечно, были раненые люди и лошади. Самые ощутительные потери были в батарее: убит вахмистр батареи капитан Мей (походник) и ранен полковник Малявин. Красные просчитались, предполагая, что весь наш отряд состоял только из эскадрона конницы и батареи. Убитого капитана Мея и раненых на другой день отправили в тыл. К сожалению, название хутора уже не помню.

Поведя наступление, красные 12 марта заняли Кривой Торец и подошли к Нелеповке, где их задержали дроздовцы и, в свою очередь перейдя в наступление, к вечеру восстановили положение. Кривой Торец был вновь в руках дроздовцев. Наступление поддерживал бронепоезд «Дмитрий Донской», команда которого исключительно офицеры-моряки. Красным сильно досталось от пулеметного огня бронепоезда в одной балке у деревни Леонидовки. Неожиданно в час ночи на 13 марта было приказано оставить Кривой Торец и Железную и отойти к Скотоватой, как потом выяснилось, в силу прорыва красных на стыке донских и добровольческих частей. В Скотоватую отступившие части пришли уже днем. По дороге тянулись за отступающими жители из колонии Нью-Йорк. Красные очень осторожно продвигались за отходившими частями, хотя, конечно, от местных жителей отлично знали о нашем отходе. Частями Дроздовского стрелкового полка были заняты позиции перед Скотоватой. 14 марта стало известно, что нашими частями вновь без боя заняты Авдеевка, Никитовка и Горловка. Появились сведения, что в тыл пробрался со своей конницей генерал Шкуро и что имеется связь с адмиралом Колчаком, возглавляющим Сибирскую армию.

Утром 15 марта к Скотоватой подошли большие силы красных при семи орудиях и стали нажимать на дроздовцев. С нашей стороны действовало только одно орудие. Красные, после того как артиллеристы израсходовали весь свой запас снарядов (а было их всего 44), заставили нашу пехоту отойти и оставить Скотоватую. Орудие также снялось с позиции и отошло к Ясиноватой, так как, не имея снарядов, своим пребыванием на позиции пользы принести не могло, а в Ясиноватой была надежда достать снаряды. Подошедший к Скотоватой наш бронепоезд помог нашей пехоте вновь занять Скотоватую, в которой большевики задержались всего лишь полчаса. Пополнившись снарядами, вернулось и наше орудие и утром 16 марта стало на позицию у Скотоватой. Вместе с отошедшими красными из хуторов, расположенных около станции Скотоватая, ушли 15 марта и жители, главным образом молодежь, и там остались лишь старики, женщины и дети. Несмотря на это, у нас очень мягко обращались с теми домами, члены которых сражались в рядах большевиков. Больше того, когда красным приходилось туго или этим новоявленным красноармейцам надоедало воевать, по их собственным словам, они «бросают винтовку, возвращаются домой в деревни, занятые нашими частями, снимают сапоги, ложатся на печь и никто их не трогает». Таким образом, благодаря этому очень много лиц остается ненаказанными за свою деятельность. В районе Авдеевки наш бронепоезд «Иван Калита» в этот день очень удачно и много стрелял по красным из своих шести дюймовых, наводя на них панику. В течение двух дней 17 и 18 марта шел бой под Скотоватой. Красные не жалели снарядов, ведя обстрел станции Скотоватая из бронепоезда, находившегося у разъезда Петруньки. С нашей стороны в бою принимал участие бронепоезд «Генерал Алексеев».

3-й бронеавтомобильный отряд, в составе броневиков «Кубанец», «Доброволец» и пушечного «Артиллериста», до весны все время находился в районе Юзовки, поддерживая наши пехотные части белозерцев, самурцев и других, а также наводя порядок среди рабочих Юзовского рельсопрокатного завода и шахтеров, настроение которых было пробольшевистское.

Ввиду того что запасы снарядов в Добровольческой армии были весьма ограниченные, последовал приказ экономить их и расходовать из расчета не больше семи ежедневно на одно орудие. В этом районе очень легко было подслушивать все распоряжения красных по телефону, так как они не портили телефонных линий. 17 марта наши телефонисты подслушали распоряжение красных о наступлении на Новоселовку, которое действительно и началось в 6 часов утра 18 марта. Деревню Новоселовку защищала небольшого состава рота самурцев, которую, после короткого боя, красные выбили из села. Подошло подкрепление в этот район пехотой с бронепоездом «Князь Пожарский», вооруженным четырьмя легкими и одной шестидюймовой пушками. Красных наступали тысячи, густыми цепями, и спасти положение не удалось. Только на одном левом фланге было свыше 4 тысяч наступающих большевиков. Кроме того, обнаружились большие силы противника и со стороны Железной. Двигаясь полукругом верст в 20, красные вели наступление на Ново-Бахмутовку, которую и заняли к 2 часам дня. Наши части отходили очень медленно, так как было приказано во что бы то ни стало удержаться у Скотоватой, но это было превыше всех возможностей при том числе наших сил, и Скотоватую заняли красные. Ночью на 19 марта дроздовцам удалось было занять ст. Скотоватую после контратаки, но утром красные, при поддержке бронепоезда, выбили их оттуда. Возле Авдеевки также целый день шел упорный бой. 20 марта была эвакуирована Ясиноватая и штаб дивизии перешел в Макеевку. Генерал Шкуро со своей конницей в это время занял Никитовку и Горловку. В боях у Скотоватой наши части потеряли свыше 100 человек и самодельный бронепоезд «Белозерец». Получилось это потому, что «Белозерец» был на одной колее впереди бронепоезда «Князь Пожарский», у которого во время стрельбы сорвалась передняя предохранительная платформа, покатившись под уклон, налетела и опрокинула «Белозерца». Опрокинутый бронепоезд пришлось бросить, так как в это время красные уже занимали станцию Скотоватая, но с «Белозерца» успели еще снять пулеметы, панораму и замок с орудия, которое привели в негодность.

21 марта к 12 часам дроздовцами была вновь занята ст. Скотоватая, но бугры впереди нее оставались свободными, и красные, заняв доминирующий бугор, начали сильно обстреливать вначале станцию, прогнав оттуда все наши эшелоны и пехоту, а после — и орудие дроздовцев. Наш бронепоезд, попав под сильный огонь четырехорудийной красной батареи, быстро ушел назад. Большой переполох был, когда была замечена большая колонна конницы, спускающаяся с бугров в Скотоватую, так как вначале никто не знал, кто это, свои или красные, генерал Шкуро со своим отрядом или большевики, отходящие от Горловки. Красные с утра пустили несколько снарядов по этой колонне, но потом успокоились. Видимо, и на них этот отряд произвел солидное впечатление, а вошел в селение с оркестром музыки. Наконец, выяснилось, что это конница генерала Шкуро при батарее горных и взводе легких орудий. 23 марта стало известно, что Дебальцево и Юзовка опять в руках красных и что в район Юзовки пойдет генерал Шкуро в обход красных, чтобы восстановить положение. Красные в течение всего дня 23 марта вели наступление крупными силами. У Петруньки появилось два красных бронепоезда, которые стали усиленно обстреливать Скотоватую, а около 5 часов красная кавалерия, обойдя наш правый фланг, вышла справа лощиной, несколько сзади, и стала уже спускаться и входить в Скотоватую. Поднялась сильная ружейная и пулеметная стрельба. Стреляли и из домов. Орудие 3-й Дроздовской батареи только через полчаса смогло, отходя полем, выйти из-под обстрела. Ночь застала наши части в районе Землянки. На станции от стрельбы шестидюймовки бронепоезда «Князь Пожарский» повылетали не только стекла, но и рамы из окон. 24 марта прибыло еще одно орудие 3-й батареи и дроздовцы, атаковав красных, около 11 часов заняли Скотоватую и бугор впереди нее. Генерал Шкуро со своей конницей занял Очеретино. На участке дроздовцев он не задержался. На Благовещение, 25 марта, с утра была только перестрелка, но в 4 часа дня наши части перешли в наступление и к вечеру подошли к Железной. В течение ночи и станция, и селение были нейтральными. Утром 26 марта Железная была занята и наши части стали было продвигаться дальше, но красные, подтянув значительные силы, упорно сопротивлялись, а потом перешли в наступление, обходя нашу пехоту, причем на левом фланге появилась их конница. Наши цепи стали отходить. Обход был настолько глубокий, что не только мы оставили Железную и Скотоватую, но едва удержались у Землянок.

На другой день, 27 марта, дроздовцы, поведя наступление, вновь занимают Скотоватую, которую 28 марта под нажимом громадных сил красных оставляют. 29 марта опять повторение наступления на Скотоватую. Взяв Ново-Бахмутовку, наша пехота несколько раз подходила к Скотоватой и только уже поздно вечером, заняв ее, продвинулась вперед и заняла пресловутый «желтый» бугор впереди нее. Все удивлялись, как удалось нашим частям вновь занять и теперь Скотоватую, так как у красных на этом участке было много пехоты, три бронепоезда и две батареи. Имея много снарядов, они расходовали их без всякого стеснения, но в конечном счете, благодаря удачному маневру дроздовцев, принуждены были поспешно отступить, и 30 марта на этом участке у дроздовцев было особенно как-то тихо. Красные только изредка посылали очередной подарок в виде артиллерийского снаряда, но из района Авдеевки доносились звуки большого артиллерийского обстрела. За две с лишним недели упорных и непрерывных боев на участке фронта в районе Скотоватая — Железная, занятого частями Дроздовского полка, побывали бронепоезда «Белозерец», который здесь и погиб, «Дмитрий Донской», «Князь Пожарский», «Генерал Корнилов», «Генерал Алексеев», «Иоанн Калита» и «Единая Россия», а также и одна площадка бронепоезда «Офицер». Бронепоезда все время менялись, наши же стрелки и орудия оставались бессменно на позициях, защищая участок протяжением до 20 верст, и к концу марта здесь осталось в строю лишь немногим свыше 50 стрелков при одном орудии 3-й Дроздовской батареи. Мобилизованные местные жители оказались ненадежными бойцами и постоянно дезертировали, уходя назад в свои деревни, которые занимались красными. В ночь на 31 марта дезертировало 23 мобилизованных.

Все время, находясь в Каменноугольном районе, части Дроздовского стрелкового полка, как правило, действовали следующим образом: обычно батальон или отдельная рота располагались в железнодорожных вагонах, вперед высылая дозоры и наблюдателей. Особенно этого образа действий придерживался генерал Туркул{146}, командуя в то время батальоном. Он держал свой батальон в кулаке и этим кулаком наносил, где было нужно, сокрушительные удары противнику. Конно-горная батарея действовала с офицерским конным полком. Отдельные взводы и даже орудия Дроздовской артиллерийской бригады часто придавались другим частям не только 3-й дивизии. Конный Дроздовский полк, находясь на левом фланге Добровольческой армии, с гвардейскими частями весной отошел в Крым, где и участвовал в боях на Ак-Манайских позициях.

С наступлением весенних дней частые дожди превращали дороги и пахоть в липкую, вязкую грязь, очень мешающую при маневренной войне. На всех полях в районе боев, после многочисленных сражений, валялись в большом количестве осколки от гранат, шрапнельные стаканы и ружейные гильзы. Все кругом было густо покрыто воронками от разрывов снарядов. По полям носились, после выстрелов или разрывов, как угорелые зайцы, бегали и выли раненые собаки. В воздухе, с начала перелета, пролетали утки, гуси, дрофы, лебеди.

К 1 апреля красные подтянули на участок фронта, занимаемого 3-й дивизией, много артиллерии, среди которой было немало орудий крупного калибра, и с начала апреля вели постоянно весьма сильный артиллерийский обстрел, после которого обычно пытались, сосредоточив крупные силы пехоты, наступать, но без особого успеха. Особенно подобные их действия были в районе Скотоватая — Ясиноватая. Возле станции Каменская донцы вновь имели успех, захватив 20 орудий, 52 пулемета и взяв в плен до 1000 человек. Генерал Шкуро со своим отрядом взял город Мариуполь, где в числе военной добычи оказались 27 орудий и бронепоезда красных.

4 апреля, в теплый и ясный весенний день, когда в воздухе раздавались трели скворцов и летали жаворонки, загремели орудия красных и они большими силами повели наступление на участке дроздовцев. Красная конница вскоре стала справа обходить наши части, которые принуждены были отойти, но на другой день дроздовцы сами перешли в наступление. Удачным попаданием гранаты 4 8-линейной гаубицы в площадку бронепоезда красных на ней произошел взрыв снарядов, и она начала гореть. Красные отцепили ее, и поврежденная площадка, на которой продолжались взрывы снарядов, покатилась под уклон к Авдеевке, вызвав там у красных громадную панику. К вечеру и станция, и село Авдеевка были заняты дроздовцами. 6 апреля многим удалось побывать в церкви на заутрене.

На Пасху обозначилось наступление красных на Юзовку, которая и была ими занята 9 апреля. Под Горловкой также разыгрался бой, в котором солидно попало немцам, бывшим военнопленным, сражавшимся на стороне красных.

Весь месяц апрель продолжался танец на месте. В конце апреля красные сильно нажали, наши части стали медленно отходить и одно время даже была под угрозой Иловайская. 27 апреля приезжал в Иловайскую командующий Кавказской Добровольческой армией генерал Врангель и, обращаясь к войскам, он, кроме другого всего, сказал:

«Я слыхал ваш стон. Я знаю, как тяжело вам приходится в этой борьбе, но помните, что врагу еще тяжелее, потому что этот враг — презренный враг. Он за своей спиной имеет разоренную страну, которая его проклинает. Вы же имеете за собой родные села и станицы, которые вас поддержат. Держитесь, орлы. Через короткое время я обещаю сменить вас новыми, свежими силами…»

4 мая, опять наступая, красные отрезали было путь отступления нашему бронепоезду «Генерал Алексеев», заняв Моспино, но нашим ответным контрнаступлением они были выбиты из Моспина, и тем самым бронепоезд был спасен. На участках фронта были обнаружены части, состоящие из китайцев.

Наметился перелом в нашу пользу, и уже 9 мая добровольцы начали медленно продвигаться вперед и днем 10 мая заняли Дмитриевск. Красные отходили, оказывая упорное сопротивление. 12 мая наши части повели наступление на многих участках фронта, а генералом Шкуро в тылу противника были заняты станции Юзовка и Авдеевка. После этого наши части без всякой особой задержки вышли на линию Ясиноватая — Скотоватая. Красные, не ожидая нашего наступления, не успели эвакуировать Ясиноватую, от которой отходили густыми колоннами. Зайдя в тыл, наши наложили на рельсы железной дороги кучу шпал и рельс. Поезда двинулись из Ясиноватой, но, когда 3-я батарея дроздовцев открыла по первому уходящему поезду огонь, он ускорил ход и, не видя баррикады на рельсах, налетел на нее. Передние колеса паровоза перескочили через первые шпалы, потом все там перепуталось. Поезд дальше не мог двигаться ни вперед ни назад. Вслед за ним вскоре со станции двинулись бронепоезда красных и, подойдя к месту аварии поезда, стали метаться взад и вперед. Они отстреливались еще часа два-три, но потом принуждены были сдаться. Один матрос стрелял до последнего, и его из револьвера убил полковник Манштейн, будущий командир 3-го Дроздовского стрелкового полка и в Крыму командующий Марковской дивизией, при прорыве Буденного. На одном из захваченных бронепоездов, а именно на «Военных моряков Балтийского флота № 2», была следующая надпись: «Никто не даст нам избавления, ни Бог, ни царь и не герой. Добьемся мы освобождения своей лишь собственной рукой». Довольно оригинально для моряков-коммунистов.

Всего было захвачено в Ясиноватой три бронепоезда и семь больших железнодорожных составов, груженных имуществом, а на платформах одного из них и два броневых автомобиля. Там же в Ясиноватой попал в плен штаб одной из частей красных. Продвигаясь дальше, наши части к вечеру заняли деревню Землянку, а на другой день, 13 мая, днем вошли в Скотоватую, и теперь знаменитый «желтый» бугор впереди нее был занят почти без сопротивления. 14 мая была занята Горловка, а 15 мая в руках дроздовцев оказалась и Никитовка.

Никитовка — большая узловая станция. Большевики здесь успели взорвать два железнодорожных моста и тем самым преградили путь на несколько дней нашим бронепоездам. Под влиянием поражений красные стали метаться и дух в их частях упал. По всему видно было, что они решили отступать до Харькова. Наши продолжали наступление в направлении на Бахмут, и к вечеру разведка дошла до станции Курдюмовка. В последующие дни наступление велось по всему фронту, причем наши части все время, выходя в тыл противника, наводили на красных большую панику. Вскоре и Константиновка была в наших руках. Таким образом, в течение десяти дней части Добровольческой армии, наступая, вернули почти всю ту территорию, которую в течение трех месяцев медленно, с упорными боями оставляли.

Красные в дни нашего наступления, кроме бомб с аэропланов, разбрасывали прокламации с обращениями к офицерам, в которых они указывали на безнадежность нашего положения, что, дескать, мы приперты к морю и окружены со всех сторон. Тогда мы все смеялись, читая эти прокламации, продолжая наступать и гнать красных. Заканчивались же прокламации словами: «Всякому честному офицеру найдется достойное место в Красной армии и что, если вы не потеряли способность, то вы должны понять, что вас обманывают…» и т. п.

Наступая в направлении Бахмута, к вечеру 15 мая мы заняли станцию Майорское, а 18-го уже прошли и Бахмут. 20 мая красные попытались наступать на Константиновку, но были отбиты. После этого наши части, перейдя в наступление на этом участке, заняли Новоселовку и Кондратьевку. В наступлении с нашей стороны участвовали также пластунские батальоны и при них орудия Дроздовских батарей.

23 мая занята была станция Краматорская, где находилась бронебаза красных, а на Краматорском заводе изготовлялись бронепоезда красных, в том числе и уже захваченные добровольцами бронепоезда «Карл Либкнехт», «Роза Люксембург».

* * *

Части, находящиеся на Керченском полуострове в Крыму, были пополнены и переформированы. Образовался 3-й армейский корпус во главе с генералом Добровольским. В состав 3-го корпуса вошли 5-я пехотная дивизия и Сводная конная дивизия. Последняя состояла из сводно-Кирасирского полка, 2-го офицерского конного генерала Дроздовского полка, 2-го Таманского казачьего полка, Гвардейского Сводно-кавалерийского дивизиона, Гвардейской конно-артиллерийской батареи и Сводного полка Кавказской кавалерийской дивизии в пешем строю. Тыловые части корпуса находились на Таманском полуострове в станице Старо-Титоровской. Части 3-го армейского корпуса вели весьма упорные бои с красными, защищая Ак-Манайские позиции. Там фронт имел вид почти ровной прямой линии длиною в 75 верст. Он начинался у Арабатской стрелки на севере и спускался почти перпендикулярно к югу на побережье Черного моря. Все снабжение наших частей шло через порт в Керчи. Этот район Крыма очень пересечен многими оврагами, балками и ярами, а сама степь очень бедна хорошей питьевой водой. Всюду много соленых, железистых и серных источников. Оба фланга позиции наших частей упирались в море (Азовское и Черное), где все время находились суда англо-французской эскадры с приданными к ней нашими небольшими военными кораблями. Все эти суда своим огнем имели подавляющее значение при отбитии бесконечных попыток красных выбить наши части из Керченского полуострова. Позиции занимала наша окопавшаяся пехота, а конные части были резервом корпуса.

14 апреля 2-й офицерский конный полк, под командой полковника Барбовича, участвовал в рейде конницы 3-го армейского корпуса. Было сосредоточено 1500 шашек, и в рейде участвовали, кроме 2-го конного полка, Сводно-Кирасирский полк, Свод но-Гвардейский полк и дивизион Таманского полка. Под прикрытием могучей судовой артиллерии английского дредноута наша конница, имея в авангарде 2-й конный генерала Дроздовского полк, двинулась вдоль берега Черного моря в тыл красных. Боевые заставы все время вели перестрелку с разъездами красных. Лихой атакой 3-й эскадрон 2-го конного полка занимает село Дальние Камыши и, не задерживаясь, доходит до предместья города Феодосии. В городе у красных сильная паника. В то же самое время 4-я Донская сотня атакует охвативший наш фланг батальон красной пехоты, изрубив свыше 100 красноармейцев. Одновременно громоподобный орудийный гул морских гигантов потрясает воздух и эскадроны 2-го полка, развернувшись в боевой порядок, стремительно ведут наступление на станцию Владиславовка, сметая на своем пути красных, тщетно старавшихся прикрыть собой станцию. Наша пехота атакует красных в лоб и занимает станцию. В этом бою был тяжело ранен начальник 5-й пехотной дивизии генерал Шиллинг. Согласно полученному приказанию отойти за проволоку наша конница прекращает преследование противника, собирается на шоссе Феодосия — Керчь и под прикрытием 1-го эскадрона 2-го конного полка отходит за проволоку. Результатом этого рейда было уничтожение трех полков красных и полнейший разгром всех их сил, сосредоточенных против наших войск, занимавших Ак-Манайские позиции.

30 апреля красные в свою очередь повели наступление под покровом сильного тумана. Выбив нашу пехоту из окопов, красные было уже заняли в нашем тылу деревни Ак-Манай и Огуз-Тобэ, но вызванная из резерва конница, при поддержке судовой артиллерии, быстро погнала их обратно, и положение на фронте было восстановлено. 1 мая красные вновь пытались наступать и, захватив с налета наши окопы севернее железной дороги на Керчь, пытались проникнуть в наш тыл. Опять конные части, при поддержке судовой артиллерии, восстановили положение, нанеся противнику сильные потери. Это была последняя попытка красных выбить наши части на Ак-Манайских позициях. Красные успокоились, и только изредка их разведка появлялась в незанятой деревне Джантори, куда также часто ходила и наша разведка. Жителей в деревне не было, но было много домашней птицы, которую ловили разведчики.

До 14 мая 2-й конный полк стоял в деревне Арма-Эли, высылая в глубокую рекогносцировку свои эскадроны впереди нашей укрепленной линии.

В районе Керченского полуострова сохранилось еще с древних времен множество каменоломен и они протягивались под землей на много десятков верст. Выходы в то время из каменоломен имелись у старой турецкой крепости Ени-Кале, возле Ак-Маная, возле Хаджи-Мушкая, возле Нового Карантина, возле Брянского завода и даже в самом городе Керчи. Во время Гражданской войны эти каменоломни служили притоном для местных большевиков и для всяких бандитских шаек. В то самое время, когда наши части героически защищали позиции у Ак-Маная, в каменоломнях засели большевистские банды, возглавляемые матросом Денисенко, терроризировали город и частыми вылазками и набегами грабили обозы, прерывая сообщение. Несмотря на все меры, принятые и комендантом города Керчи, генералом Ходаковским, и стараниями воинских частей, находящихся как в тылу, так и на фронте, положение в тылу наших Ак-Манайских позиций не улучшалось, а, наоборот, ухудшалось. Тогда командование решило снять с фронта 2-й конный полк и поручить ему ликвидацию этой постоянной угрозы тылу, фронту и городу.

14 мая полк был погружен на станции Семь Колодезей и тремя эшелонами отправился в Керчь. Прибыв в Керчь, полк расположился на Карантинной улице. Вся операция по ликвидации банд матроса Денисенко, засевших в каменоломнях, была поручена полковнику Барбовичу. До 18 мая велась разведка и подготовка к штурму засевших в каменоломнях красных. К рассвету 18 мая полк занял исходное положение, охватив широким кольцом Хаджи-Мушкай вместе со сводным полком Кавказской Кавалерийской дивизии. В 6 часов утра раздались первые залпы судовой артиллерии и спешенные всадники бодро двинулись вперед. Под градом пуль невидимого врага, засевшего в каменоломнях в их подземных ходах, наши цепи продвигались вперед, и к 12 часам штурмующее кольцо сузилось до 2 верст. Много входов было занято и тут же взорвано доблестными чинами конно-саперной команды полка. К вечеру оставался незанятым главный вход в каменоломни и несколько малых выходов, близко к нему расположенных. На ночь в оцеплении остались 1-й, 3-й и 6-й эскадроны полка, а остальные части расположились в Карантинской слободке. Красные делали вылазки, но бдительные эскадроны каждый раз заставляли их прятаться в свои норы. Всю ночь гремели залпы морских орудий и шла перестрелка. За этот день полк потерял 71 человека убитыми и ранеными.

Следующие три дня кольцо все суживалось, входы взрывались и засыпались. В ночь на 22 мая бандиты под командой матроса Денисенко по известным только им одним ходам вылезли из Хаджи-Мушкайской каменоломни сзади нашего оцепления и, проникнув в город, с налета заняли железнодорожный вокзал, почтамт и Центральную гостиницу, в которой помещался штаб корпуса, чины которого едва успели спастись, отойдя на Митридатский холм, где и стали обороняться. Туда же сбежались и все чины Добровольческой армии, бывшие в городе. Бандиты Денисенко напали и на обоз 2-го полка. Захваченный врасплох, обоз все же сумел отбить красных, взяв у них два пулемета. Проникнув в город, бандиты подняли восстание. Целый день в городе гремели выстрелы. Красные старались захватить Митридатский холм. Стоящие в Карантинской слободке эскадроны полка были двинуты в город. Смяв и отбросив восставших к горе Митридат, эскадроны в пешем строю стремительной атакой отбрасывают их от горы, окружают и уничтожают, покрыв их трупами все ее склоны к Керченскому проливу. Душа бандитов матрос Денисенко был захвачен в плен и ликвидирован. Вскоре были захвачены и каменоломни на Хаджи-Мушкае. После этой попытки красных захватить город все обнаруженные выходы из каменоломен были забиты, предварительно закуренные серой. 28 мая 2-й конный полк возвратился на станцию Семь Колодезей и стал готовиться к решительному наступлению корпуса, которое и началось 5 июня 1919 года.

4 июня 2-й конный полк стоял в резерве в селе в 5 верстах юго-восточнее станции Алибой. В окопах находились части пехотной дивизии. В 2 часа ночи полк выступает и переходит на правый фланг укрепленной Ак-Манайской позиции. Конная дивизия полковника Миклашевского{147} получила задание сбить противника у ст. Ак-Манай, прорвать фронт, действовать во фланг и тыл красных, чем способствовать общему наступлению.

На рассвете загремела судовая артиллерия, и после часового массивного артиллерийского обстрела позиций красных конная дивизия, имея в авангарде 2-й конный полк, пошла вперед. Пройдя незанятую деревню Джантори, бывшие в передовой линии 4-й и 6-й эскадроны 2-го полка лихой атакой прорывают фронт красных у станции Ак-Манай и, изрубив массу их, преследуя отступающих, занимают села Арбат и Тулунчак. Красные, отбив атаку нашей пехотной дивизии, переходят в контратаку, атакуя 2-й конный полк, теснят его к Сивашу. Лихая конная атака 2-го полка спасает положение и решает исход боя на этом участке. Красные отходят, оказывая упорное сопротивление. В сумерках стремительной атакой, при раскатах грома приближавшейся грозы, 2-й полк занимает станцию Ислам-Терек. В тот же день Сводно-Кирасирский полк и полк Кавказской кавалерийской дивизии выбивают красных из колонии Барак, а Сводно-Гвардейский дивизион занимает село Киет. 2-й Таманский полк, наступающий на левом фланге конной дивизии совместно с пехотной дивизией в направлении Феодосии, также имел успех. Красные оставляют Феодосию.

В бою 5 июня из строя полка выбыло убитыми и ранеными 87 человек. Начальник конной дивизии, полковник Миклашевский, был ранен, и в командование вступил полковник Барбович, а 2-й конный полк принял временно полковник Гаевский{148}.

На другой день, 6 июня, красные значительными силами перешли в контрнаступление и конные полки в течение дня отбивали в пешем и конном строю атакующих красных. К вечеру порыв красных выветрился и под натиском наших частей они стали отступать и занимать для обороны укрепленную позицию у ст. Граматиково. В этот день был ранен командир 3-го эскадрона ротмистр Хабаров{149}.

Переночевав в селе Баяджи, 7 июня 2-й полк, в составе конной дивизии, выступил в рейд, целью которого было, зайдя в тыл противника, занявшего укрепленную позицию у ст. Граматиково, взорвать в его тылу железнодорожное полотно у ст. Сейтлер и отрезать пути отступления красным. Двигаясь через села Ислам-Терек, Ахтобек, Мингерман, Каранки, Дорже, 2-й конный полк прибыл в село Новый (или Нижний) Чембрай, откуда были высланы 1-й и 6-й эскадроны со взводом конной батареи, под общим командованием ротмистра Двойченко{150}, с задачей взорвать железную дорогу у станции Сейтлер.

Посланные эскадроны отлично выполнили поставленную им задачу: путь был взорван. Когда подошли эшелоны красных, их обстреляли артиллерийским огнем. Красные, бросив эшелоны, стали отступать. Обозначился поспешный уход их с укрепленной позиции у ст. Граматиково. В бою, преследуя отступающих красных, 10 июня был ранен командир 2-го эскадрона штабс-ротмистр Войцеховский.

Большевики, бросая обозы, оставляя в наших руках пленных, орудия и пулеметы, бросились в панике к перешейкам. 11 июня 2-й конный полк, переночевав у села Саучи, оставив нашу пехоту, стремительно преследует красных. Сильный дождь, после которого почва и дороги превратились в сплошное болото и настолько утомили лошадей, что полку пришлось остановиться и заночевать в поселке Чембай. На другой день, 13 июня, 2-й конный полк продолжает, в составе дивизии, преследование отступающих красных, занимая без боя села Адарган, Мишень и Джанкой немецкий. Тогда красные из городов и селений Крыма в панике устремились к Чонгарскому мосту, но вскоре путь отступления здесь был им отрезан нашей конницей. После этого они бросились к Перекопу. Туда же отступали и их главные части.

Пройдя Богемку, 15 июня 2-й конный полк занимает Юшунь. Пройдя селение, он был встречен разъездами красных с броневиком. Наступление велось таким темпом, что наша пехота не могла успеть за конницей и отстала. Конная дивизия 16 июня, имея в голове 2-й конный полк, уже атакует красных, занявших укрепленную позицию между озерами Старое, Красное, Киятское и Сивашем. За проволокой в окопах находились части 3-й советской интернациональной дивизии. 6-й эскадрон, атакуя красных в окопах между Сивашем и озером, занимает окопы, захватив свыше 250 пленных и семь пулеметов. В образовавшийся прорыв позиций красных бросается весь 2-й конный полк, а за ним и остальные части конной дивизии. Пройдя Карпову Балку, головной 2-й конный полк на плечах бегущих красных врывается в Армянский Базар. Отступающих в панике к Армянскому Базару красных наша конница после короткого сопротивления забрала в плен. В этом бою 2-й полк целиком изрубил интернациональный еврейский батальон, захватил 2 орудия, 16 пулеметов, санитарный обоз и много пленных.

18 июня закончилось очищение от банд красных Крыма. За свои лихие дела полк получил от главнокомандующего армией генерала Деникина две благодарности, и несколько раз благодарил полк командир корпуса генерал Добровольский.

Переночевав в Армянском Базаре, 2-й конный полк 18 июня, пройдя занятый уже Перекоп, занимает Чаплинку и 19-го хутор Черная Долина, откуда два эскадрона полка высылаются для связи с частями генерала Виноградова, а 6-й эскадрон для разведки в сторону села Малая Каховка и поселка Каховка. Внезапной атакой 6-го эскадрона оставленный красными заслон у поселка (города) Каховка был сбит, и красные бежали по мосту через Днепр в Большую Каховку. Подошедший полк окончательно очистил район Каховки от красных. Часть их попала в плен, а другие ушли за Днепр. 25 июня полк сменяет подошедшая пехота, после чего он переходит через село Любимовка в село Константиновка, а 27 июня размещается в селе Рубановка, получив задачу охранять Днепр от Каховки до Аепетихи. В это время прибыли и соединились с полком 3-й и 7-й эскадроны, посылаемые для восстановления связи с частями генерала Виноградова. 4 июля согласно полученному приказу полк выступил на ст. Пришиб для погрузки в эшелоны и отправки под Харьков.

7 июля полк прибыл в село Михайловка, где с грустью расстался со своим беззаветно храбрым командиром полка полковником Барбовичем, который уезжал на место нового служения, получив высшее назначение.

* * *

Вернемся теперь к частям 3-й дивизии, которую мы оставили после взятия Краматорской. Вскоре после этого был занят и город Славянск. Красные порой, особенно когда чувствовали, что у них будет неустойка, боя не принимали и, не дожидаясь подхода добровольческих частей, отступали, погрузившись в эшелоны. Наверно, есть еще живые свидетели следующего эпизода из времен нашего наступления в 1919 году.

3-я Дроздовская батарея была придана пластунскому батальону. Отряд подошел к местечку Барвенково, занятому довольно крупными силами красных. Уже темнело, и ночью пластуны не хотели наступать, не выяснив полностью обстановку. Командир батареи, капитан Слесаревский{151}, рассыпал батарейных разведчиков в цепь, а первому взводу батареи приказал открыть беглый огонь по железнодорожной станции, на которой стояло несколько эшелонов красных. На станции поднялась страшная паника, усиленная, как потом выяснилось, попаданием одной гранаты в эшелон красных. Красные в панике бежали из Барвенкова. Цепь разведчиков батареи, а за нею и пластуны, вошла в местечко. Везде были следы панического бегства красных. В помещении чрезвычайки было все перевернуто, валялось много прокламаций и бумаг. Там же были обнаружены, оставленные красными, отравленные трупным ядом и бациллами консервы.

Охрабренные неожиданным успехом, батарейцы решили попробовать продвинуться еще дальше, чтобы подловить бронепоезд красных, и батарея выдвинулась на 7 верст вперед пластунов, заняв разъезд Языкове. Ночью заставой был задержан один железнодорожник, шедший домой со стороны красных, который сообщил батарейцам, что красные собираются наступать большими силами при поддержке двух бронепоездов. Действительно, с утра 30 мая на всех буграх впереди разъезда Языкове появились густые цепи красных и показались бронепоезда. Видя их, батарея открыла и по цепям, и по бронепоездам интенсивный огонь, но потом отошла к цепям пластунов. К вечеру под нажимом красных, во много раз превышающих наши силы, пришлось оставить Барвенково, и на другой день на этом участке шел упорный бой. Оказалось потом, что со стороны красных принимал участие 12-й Московский полк, а также были и курсанты. После боя был подобран командир 12-го Московского полка, раненный пятью шрапнельными пулями, бывший поручик по фамилии князь Кикодзе.

Наши перешли в наступление. 3-я батарея вела настолько интенсивный огонь, что до накалившихся орудий нельзя было дотронуться. 31 мая и 1 июня красные понесли под Барвенковом громадные потери. Вышла им боком их попытка наступать. По словам жителей Барвенкова и по показаниям пленных, у красных было свыше 1000 только раненых бойцов, которых они успели тремя эшелонами отправить в тыл. После боя всюду валялись в большом количестве неубранные трупы красных. Как рассказывали пленные, перед наступлением в Лозовой был сам Троцкий, который приказал во что бы то ни стало вновь занять Барвенково и Славянск. Захватив Барвенково 31 мая, красные надменно говорили, что они 1 июня будут обедать в Славянске, но получилась иная картина: 1 июня они не увидели Славянска: пришлось бежать из Барвенкова и предоставить белым поужинать в нем. Стремительно бежав, красные задержались лишь возле Гавриловки, не успев даже взорвать железнодорожные мосты и подорвать полотно дороги. Благодаря этому наш бронепоезд смог выдвинуться далеко вперед. Заняв вновь Барвенково, наши части, в том числе и рота Дроздовского стрелкового полка, пластуны, две Дроздовские батареи, три танка и бронепоезд, обходной колонной двинулись на ст. Панютино, находящуюся севернее узловой станции Лозовая на железнодорожной ветке в город Харьков. Часть Дроздовского стрелкового полка от ст. Лиман продолжала наступление на город Изюм, а полковник Туркул со своим батальоном двинулся маршем в обход на ст. Лозовая.

В районе Горловки 2 июня шел только сильный артиллерийский бой. Пройдя по тылам, полковник Туркул со своим батальоном атаковал и с налета занял станцию Лозовая. На час позже была взята другой колонной и ст. Панютино. Из Лозовой только небольшая часть эшелонов успела под прикрытием огня бронепоезда, отходящего в их хвосте и которого подбили артиллерийским огнем, проскочить в Харьков. Часть эшелонов промчалась в направлении Полтавы. В Лозовой было захвачено до 700 вагонов с различными грузами, много паровозов под парами, один бронепоезд. В одном эшелоне была захвачена трехорудийная батарея с замками, панорамами, снарядами и в полной упряжке. В нескольких верстах от Лозовой, в направлении на Полтаву, красные в паническом бегстве бросили еще три орудия. Жители рассказывали, что неожиданный сильный обстрел станции вызвал невообразимую панику, а прошедшие перед тем из Барвенкова эшелоны с ранеными произвели на красных удручающее впечатление. Они стали спешно эвакуировать Лозовую, но, когда увидели атакующих их дроздовцев, бросая все, в паническом бегстве стали удирать из Лозовой на Полтаву и Харьков. Один из броневиков отряда «Кубанец», двигаясь правее полотна железной дороги на Барвенково, ворвался на станцию и захватил в плен целую роту красных. Легковая машина командира броневого отряда, в 10 верстах от Лозовой, на ветке на Харьков, взорвала полотно дороги и захватила санитарный поезд имени «товарища Троцкого», персонал которого сплошь состоял из евреев (бывший поезд ведомства Императрицы Марии Федоровны).

При взятии Лозовой дроздовцы имели тяжелую потерю. Случайным преждевременным разрывом нашего же снаряда был убит командир 1-й Дроздовской батареи полковник Туцевич. При выстреле снаряд задел телеграфный провод и разорвался над головой полковника Туцевича. Весь изрешеченный, обливаясь кровью, он упал и через несколько минут скончался.

Похороны состоялись в городе Екатеринодаре, и его гроб был спущен в склеп собора рядом с гробом генерала Дроздовского. Когда Добровольческая армия оставляла, при своем отступлении с Кавказа, город Екатеринодар, дроздовцы ворвались в уже оставленный город и вывезли гробы с останками генерала Дроздовского и полковника Туцевича, которые были погружены на транспорт в Новороссийске и перевезены в Крым. В Крыму оба гроба были тайно погребены на Малаховом кургане в Севастополе, но на крестах стояли чужие фамилии. Во время Второй мировой войны кладбище на Малаховом кургане, при осаде города Севастополя, было перерыто воронками от разрывов тяжелых снарядов.

Необходимо отметить тот факт, что в тех освобождаемых селах и городах, которые до прихода частей Добровольческой армии со дня революции постоянно были под властью красных, население их особенно сердечно встречало добровольцев и части их пополнялись настолько, что в скором времени роты становились батальонами и т. д.

В это время, когда был занят город Белгород, шли бои за овладение городом Харьковом. Там находился Сводно-стрелковый полк{152} под командой полковника Гравицкого. При полку находилась 1-я Дроздовская артиллерийская батарея.

После Лозовой 1-й батальон офицерского генерала Дроздовского полка погрузился в эшелоны и двинулся на присоединение к полку, который к тому времени также значительно ушел вперед и находился в корпусном резерве в городе Изюме Харьковской губернии.

В то время когда происходили бои за овладение Харьковом, 3-я Дроздовская батарея участвовала с пластунами в наступлении на Константиноград. Недалеко от станции Кегичевка 14 июня красные пытались наступать, получив приказание от Троцкого во что бы то ни стало отбросить белых и занять Лозовую, но их попытка кончилась для них весьма плачевно. Они так бежали обратно, что на бегу бросали не только винтовки, но и шинели, сапоги, даже рубахи и фуражки, то есть все, что могло им мешать, и, сев на подводы, покатили полной рысью. Наши же пластуны, также на подводах, преследовали удирающих красных и за день продвинулись больше чем на 35 верст. Все коммуны из имений бежали в самый последний момент. В некоторых хуторах все же успели расстрелять целиком всех членов семей владельцев. Вечером большевики пытались взорвать железнодорожный мост, длиною около 50 саженей, но пострадал только один пролет. Подступы к Константинограду защищали силы красных свыше 15 тысяч, а с нашей стороны наступало всего лишь до 2 тысяч. 15 июня наши части подошли к городу и были всего лишь в 5–6 верстах от него. При своем бегстве возле Шахова красные, попав под пулеметный огонь, бросили два орудия и зарядный ящик с 168 снарядами, едва успев сесть на коней. Сейчас же из этих орудий был открыт огонь по большевикам. К 8 часам утра 15 июня город Константиноград уже был в руках белых. Первыми в город вошли разведчики 3-й Дроздовской батареи. На вокзале были найдены 11 трупов расстрелянных накануне большевиками заложников. Бежав из города, красные бросили еще одно орудие и зарядные ящики. Из Константинограда удалось поговорить по прямому проводу с Полтавой, занятой красными. Красные сильно ругались и пугали нас, говоря, что против нас пошлют курсантов и матросов, которые нам покажут, «где раки зимуют». Мы же им предложили быть поосторожнее со своими пушками, не бросать их так легко.

Население и здесь встретило своих освободителей очень радушно. Нередко раздавались такие фразы: «Наконец-то мы увидели свет», «Помоги вам Бог делать доброе дело», «Спасибо вам, что освободили нас» и т. д. Но что особенно было приятно услышать — это те заявления крестьян об их отношении к советской власти, на их порядки и бесконечные жалобы на коммуны.

В Харькове Дроздовские части простояли около двух недель и за это время шли усиленные занятия с новыми добровольцами. В конце второй недели стоянки в Харькове полковник Туркул с первым батальоном и батареей выступил на Золочев, где вели бой с красными стрелки сводного полка. Второй батальон с Якутским полком{153} выступил и повел бой под Богодуховом, а третий батальон под командой полковника Манштейна, наступая, вскоре занял Ахтырку. Так как помощь сводно-стрелковому полку не потребовалась и в районе Золочева он справился сам, полковнику Туркулу было приказано с его отрядом двинуться в район Богодухова, где задержалось наступление якутцев и второго батальона.

В этом районе бои шли в районе ст. Максимовка, и для поддержки якутцев туда, прямо с Дроздовского бала по случаю занятия Харькова, были спешно отправлены также и броневики «Дроздовец» (бывший «Товарищ Артем») и «Кубанец», которые ночью прибыли на ст. Максимовка и немедленно вступили в бои с красными, сбившими Якутский полк, наступавший на город Богодухов.

Только что сформированные из харьковской молодежи, но недостаточно обученные и необстрелянные якутцы не оказали достаточного сопротивления при контратаке красных и стали отступать. Броневики остановили наступление большевиков и удержали ст. Максимовка. Дня через два, когда с востока обозначилось наступление отряда полковника Туркула, якутцы перешли в наступление. Броневики, вырвавшиеся далеко вперед, влетели в Богодухов, где были захвачены штаб и знамя красного полка, а потом по дороге на Ахтырку обоз большевиков. Огнем броневиков полностью уничтожен китайский батальон красных.

Во время пребывания дроздовцев в Харькове жители и рабочие им рассказывали, что большевики постоянно пугали рабочих, говоря им, что если придут белые, то на всех фонарях города будут повешены рабочие. Оказалась же иного сорта картина. Фонари стоят, но нет на них повешенных, а рабочие стали говорить: «Вот Добровольческую армию видим, фонарные столбы тоже видим, но повешенных не видим». Нет и не могло быть тех карательных отрядов, которыми пугали рабочих красные и которые должны были прийти, по их заявлению, за строевыми частями вслед, из тыла армии. Про жизнь же при большевиках жители рассказывали много интересных моментов вроде того, например, что зимой дрова отпускались только со складов по рецепту врача и только для больных.

А. Туркул{15}{4}

Дроздовцы в огне{155}

Пурга

После похорон нашего командира я вернулся в полк, стоявший в Каменноугольном районе. Я получил в командование первый офицерский батальон. После смерти Дроздовского у всех в полку было чувство подавленной горечи. Ни песен, ни смеха. Как будто все постарели. Начинался жестокий девятнадцатый год.

В глухой зимний день я работал один до позднего времени в штабе батальона. Вдруг слышу знакомый голос:

— Ваше высокоблагородие, разрешите войти.

Я и глазам не поверил: входит, по уставу, ефрейтор Курицын; подтянут, рыжие волосы расчесаны, усы нафабрены, но, кажется, слегка пьян.

Ефрейтор Курицын, мой вестовой с большой войны, остался, как я уже рассказывал, в Тирасполе у моей матери. Теперь мой «верный Ричарда», Иван Филимонович, приехал служить со мной «как допрежде, на Карпатах» и покидать меня больше не желал. Он привез мне вести о матушке и все домашние новости.

Из переданных писем я узнал о конце моего брата Николая. Нечто лермонтовское, романтическое было для меня всегда в фигуре и в жизни моего младшего брата. Сибирский стрелок, бесстрашный офицер, георгиевский кавалер, он в 1917 году лечился в Ялте после ранения в грудь. Это было его третье ранение в большой войне.

В Ялте, узнал я из писем, во время восстания против большевиков Николай командовал восставшими татарами. Он был ранен на улице, у гостиницы «Россия». Женщина, которую мой брат любил, подобрала его там и укрыла на своей даче. Она отвезла его в госпиталь, стала ходить за ним сиделкой.

Тогда-то пришел в Ялту крейсер «Алмаз» с матросами. В Ялте начались окаянные убийства офицеров. Матросская чернь ворвалась в тот лазарет, где лежал брат. Толпа глумилась над ранеными, их пристреливали на койках, Николай и четверо офицеров его палаты, все тяжело раненные, забаррикадировались и открыли ответный огонь из револьверов.

Чернь изрешетила палату обстрелом. Все защитники были убиты. «Великая бескровная» ворвалась. В дыму, в крови озверевшие матросы бросились на сестер и на сиделок, бывших в палате. Чернь надругалась и над той, которую любил мой брат.

За этими письмами я думал о моей матери и о невесте Николая. В дни глубокой горечи и раздумий я понял, что все матери и невесты замучены в России и что подняли мы борьбу не за одну свободную русскую жизнь, но и за самого человека.

В те горькие дни не раз утешал меня, вольно или невольно, мой ефрейтор Курицын, который принес с собою воздух покинутого дома, воспоминания о матери, о брате. До глубокой ночи толковали мы с ним о наших далеких, о наших человеческих временах. Курицын, впрочем, вскоре по старой привычке начал, что называется, зашибать, и иногда до того, что просто не стоял на ногах. За такие солдатские грехи мне приходилось отправлять почтенного Ивана Филимоновича под винтовку. Он стоит под винтовкой, а сам горько плачет. Конечно, я с Иваном Филимоновичем довольно скоро мирился.

У Курицына была непоколебимая солдатская вера в мою счастливую звезду. Если я шел в бой, то, по его разумению, непременно будет победа. Позже, когда мы заняли Бахмут, остановились мы там на пивоваренном заводе. Я был в бою, а Курицын без помехи глушил на заводе пиво. К Бахмуту прорвались большевики. В городе заметались, вот-вот поднимется паника, Курицын же продолжал спокойно осушать бочонок; кони у него расседланы и вещи не собраны.

Бахмутцы кинулись к нему с расспросами.

— Будьте благонадежны, — покручивая рыжие усы, успокаивал всех этот новый Бахус. — Уж я вам говорю, что ничего не случится, когда Сам в бой поехал.

Иван Филимонович, как и солдаты, называл меня Самим.

Действительно, большевиков мы благополучно расшибли, и к часу ночи я вернулся на завод. Там все было освещено. В зале нас ждала толпа гостей и обильный праздничный ужин. В толпе штатских я заметил Курицына. Он был нагружен окончательно.

— Ты, братец, пьян, — сказал я, проходя.

— Никак нет, господин полковник.

Он пошатнулся, но встал по уставу. От его рыжих волос выпитое пиво, казалось, валило паром.

— Да ты посмотри на себя в зеркало…

Мне пришлось пообещать отправить Ивана Филимоновича утром под винтовку часа на три, но за него вступились все хозяева и гости. Они-то и рассказали, как один Курицын, окруженный пивными бочками, своим невозмутимым спокойствием остановил бахмутскую панику.

Ефрейтор Курицын как обещался верно служить, так и служил до конца. В Каменноугольном районе Ивана Филимоновича свалил сыпняк. Ослабевшее сердце не выдержало, и верный ефрейтор отдал Богу солдатскую душу.

Всю тяжкую зиму девятнадцатого года мы бились в Каменноугольном районе за каждый клочок земли. Это было какое-то топтание в крови. Мы точно таяли с каждым днем. Нашим верным союзником было солнце. В солнечное время мы могли маневрировать. Одним маневрированием мы побеждали красных. Метели и вьюги, пурга всегда были нашими врагами. Нет ничего глуше, ничего безнадежнее русской метели, когда кажется, что исчезает все, весь мир, жизнь, и смыкается кругом воющая тьма.

Как часто смыкалась вокруг нас русская тьма. Железный ветер скрежетал в голом поле. Колючий снег бил в лицо. Снег заносил сугробами наших мертвецов. Мы были одни, и нас было немного в студеной тьме. Вся Россия как будто бы исчезла в метели, онемела, и отзывалась она нам волчьим воем красных, их залпами, одним страшным гулом пустоты. Нет ничего глуше, ничего безнадежнее русской вьюги.

В зимних боях мы измотались. Потери доходили до того, что роты с 200 штыков докатывались до 25. Бывало и так, что наши измотанные взводы, по семи человек, отбивали в потемках целые толпы красных. Все ожесточели. Все знали, что в плен нас не берут, что нам нет пощады. В плену нас расстреливали поголовно. Если мы не успевали унести раненых, они пристреливали себя сами.

26 января 1919 года, в самой мгле метели, вторая рота моего батальона, поручика Мелентия Димитраша, сбилась с дороги и оказалась у красных в тылу. С тяжелыми потерями люди пробились назад. Димитраша с ними не было.

— Где командир роты? — спросил я.

Лица иззябших людей, как и шинели, были покрыты инеем. Среди них были раненые. От стужи кровь почернела, затянулась льдом. Все были окутаны морозным паром. Они угрюмо молчали.

— Где командир роты?

Фельдфебель, штабс-капитан Лебедев, выступил вперед и хмуро сказал:

— Он не захотел уходить.

Тогда стали застуженными голосами рассказывать, как Димитраш был ранен, тяжело, кажется в живот. Красные наседали; рота была окружена. Димитраша подняли. Первой пыталась нести его доброволица Букеева, дочь офицера, сражавшаяся в наших рядах. В пурге выли красные, они стреляли со всех сторон по сбившейся роте. Тогда Димитраш приказал его оставить, приказал опустить его у пулемета. Над ним столпились, не уходили.

— Исполнять мои приказания! — крикнул Димитраш и стукнул ладонью по мерзлой земле: — Я остаюсь. Я буду прикрывать отступление. Извольте отходить.

Рота заворчала, люди не подчинялись. Зеленоватые глаза Димитраша разгорелись.

— Исполнять мои приказания!

Тогда мало-помалу рота потянулась в снеговой туман. За ними лязгал пулемет Димитраша. Цепи, полуслепые от снега, пробивались в пурге. Все дальше, все глуше такал и лязгал пулемет Димитраша.

Цепь пробилась. Я помню, как принесли доброволицу Букееву, суровую, строгую девушку, нашу соратницу. В бою она отморозила себе обе ноги. Позже она застрелилась в Крыму, в немецкой колонии Молочная.

Туда, где оставался с пулеметом раненый Димитраш, была послана резервная рота. Пулемет Димитраша уже смолк. Все молчало в темном поле. Среди тел, покрытых инеем и заледеневшей кровью, мы едва отыскали Димитраша. Он был исколот штыками, истерзан. Я узнал его тело только по обледеневшим рыжеватым усам и подбородку. Верхняя часть головы, до челюсти, была сорвана. Мы так и не нашли ее в темном поле, где курилась метель.

Вместе с поручиком Димитрашем смертью храбрых пали в том бою капитан Китари, капитан Бажанов, поручик Вербицкий и другие, 31 человек. Капитан Китари, старший офицер второй роты, чернявый, малорослый, с усами, запущенными книзу, мешковатый, даже небрежный с виду, забота обо всех и обо всем, такой хлопотун, что мы его прозвали «квочкой», был настоящей российской пехотой.

Или поручик Вербицкий, командир третьего взвода, с ясными глазами, со свежим румянцем, офицер замечательного хладнокровия и самообладания. Это он в бою под Кореневкой, когда на его взвод обрушилась конница Сорокина, с божественным спокойствием отставил команду для стрельбы, чтобы дать два наряда не в очередь поручику Петрову, «Медведю», поторопившемуся с ружейным приемом, Вербицкий любил говорить, что солдатская служба продолжается всегда и везде, что она бессрочна. Так он уже провидел тогда нашу теперешнюю солдатскую судьбу.

Малишич, немного увалень, Бажанов, как и все тридцать один, как хромоногий Жебрак, как все другие семьдесят семь Белой Глины и все семидежды семьдесят семь, павшие смертью храбрых на полях чести: их жизнь не отошла волной на тихом отливе, не иссякла.

Они не умерли, они убиты. Это иное. В самой полноте жизни и деятельности, во всей полноте человеческого дыхания, они были как бы сорваны не досказавши слова, не докончивши живого движения. В смерти в бою смерти нет.

Вербицкий, обещавший так много, или мой брат, как и тысячи и десятки тысяч всех их, не доведших до конца живого движения, не досказавших живого слова, живой мысли, все они, честно павшие, доблестные, ради кого и о ком я только и рассказываю, все они в нас еще живы.

Именно в этом тайна воинского братства, отдавания крови, жизни за других. Они знали, что каждый из боевых собратьев всегда встанет им на смену, что всегда они будут живы, неиссякаемы в живых. И никто из нас, бессрочных солдат, никогда не должен забывать, что они, наши честно павшие, наши доблестные, повелевают всей нашей жизнью и теперь и навсегда.

Перекличка наших мертвецов с каждым днем становилась все длиннее. Уже в Каменноугольном районе, в пурге, поглощавшей все, не только наше далекое довоенное прошлое, но и недавняя стоянка в Новочеркасске казались нам видением иного мира, которому как будто никогда не вернуться. Но мы понимали, что деремся за Россию, что деремся за самую душу нашего народа и что драться надо. Мы уже тогда понимали, какими казнями, каким мучительством и душегубством обернется окаянный коммунизм для нашего обманутого народа. Мы точно уже тогда предвидели Соловки и архангельские лагери для рабов, волжский голод, террор, разорение, колхозную каторгу, все бесчеловеческие советские злодеяния над русским народом. Пусть он сам еще шел против нас за большевистским отрепьем, но мы дрались за его душу и за его свободу.

И верили, как верим и теперь, что русский народ еще поймет все, так же как поняли мы, и пойдет тогда с нами против советчины. Эта вера и была всегда тем «мерцанием солнечных лучей», о котором писал в своем походном дневнике генерал Дроздовский.

А бои все ширились, разрастались. Гражданская война все жесточела.

Баклажки

Известно, что плечом к плечу с офицером и студентом ходили в атаки в наших цепях гимназисты, реалисты, кадеты — дети Добровольческой армии. В строю вместе шли в огонь офицеры, студенты, солдаты из пленных красноармейцев и дети-добровольцы.

Мальчики-добровольцы, о ком я пытаюсь рассказать, может быть, самое нежное, прекрасное и горестное, что есть в образе Белой армии. К таким добровольцам я всегда присматривался с чувством жалости и немого стыда. Никого не было жаль так, как их, и было стыдно за всех взрослых, что такие мальчуганы обречены вместе с нами на кровопролитие и страдание. Кромешная Россия бросила в огонь и детей. Это было как жертвоприношение.

Подростки, дети русской интеллигенции, поголовно всюду отзывались на наш призыв. Я помню, как, например, в Мариуполе к нам в строй пришли почти полностью все старшие классы местных гимназий и училищ. Они убегали к нам от матерей и отцов. Они уходили за нами, когда мы оставляли города. Кадеты пробирались к нам со всей России. Русское юношество, без сомнения, отдало Белой армии всю свою любовь, и сама Добровольческая армия есть прекрасный образ русской юности, восставшей за Россию.

Мальчуганы умудрялись протискиваться к нам через все фронты. Они добирались до кубанских степей из Москвы, Петербурга, Киева, Иркутска, Варшавы. Сколько раз приходилось опрашивать таких по-бродяжек, загорелых оборвышей в пыльных, стоптанных башмаках, исхудавших белозубых мальчишек. Они все желали поступить добровольцами, называли своих родных, город, гимназию или корпус, где учились.

— А сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — выпаливает пришедший, хотя сам, что называется, от горшка три вершка. Только головой покачаешь.

Мальчуган, видя, что ему не верят, утрет обезьяньей лапкой грязный пот со щеки, перемнется с ноги на ногу:

— Семнадцать, господин полковник.

— Не ври, не ври.

Так доходило до четырнадцати. Все кадеты, как сговорившись, объявляли, что им по семнадцати.

— Но почему же ты такой маленький? — спросишь иной раз такого орла.

— А у нас рослых в семье нет. Мы все такие малорослые.

Конечно, в строю приходилось быть суровым. Но с какой нестерпимой жалостью посмотришь иногда на солдатенка во все четырнадцать лет, который стоит за что-нибудь под винтовкой, сушит штык, как у нас говорилось. Или как внезапно падало сердце, когда заметишь в огне, в самой жаре, побледневшее ребяческое лицо с расширенными глазами. Кажется, ни одна потеря так не била по душе, как неведомый убитый мальчик, раскинувший руки в пыльной траве. Далеко откатилась малиновая Дроздовская фуражка, легла пропотевшим донышком вверх.

Мальчуганы были как наши младшие братья. Часто они и были младшими в наших семьях. Но строй есть строй. Я вспоминаю, как наш полк подходил боевым строем к селу Торговому. С хутора Капустина, что правее железной дороги, загремела стрельба.

Четвертая донская сотня 2-го конного офицерского полка, шедшая впереди, бросилась на хутор в атаку. Внезапно навстречу донцам поднялось огромное облако пыли. По-видимому, встречной атакой понеслись красные. Когда серая мгла слегка рассеялась, мы увидели, что в пыли скачут на нас причудливые горбатые тени. Это от стрельбы и огня бежали с хутора верблюды. Долговязую верблюжью силу мы переловили.

Четвертая сотня ворвалась на хутор. Красных выбили. К Капустину подтянулся весь полк. Быстрая река мчалась за хутором. За ней залегли красные. 9-я рота полковника Двигубского кинулась атаковать деревянный пешеходный мост. Красные из-за реки атаку отбили. Рота залегла у моста под пулеметным огнем. Стонали раненые, воздух сухо гремел от огня. Весь полк лег цепями вдоль речного берега. Бой разгорался.

День был сверкающий, жаркий. Люди в цепях задыхались от духоты. Моя 2-я рота была в резерве. У нас, на счастье, была прохлада и тень: мы стояли под стеной огромного кирпичного сарая. В сарай первая батарея вкатила полевое орудие, в стене пробили брешь, и наша пушка открыла по красным пулеметам беглый огонь.

Красные пушку заметили, сосредоточили огонь на сарае. Все артиллеристы и начальник орудия полковник Протасович были переранены, на их удачу легко. Этот поединок длился долго; сарай гудел, сотрясался. Но от каменной стены шла такая приятная прохлада, что моя рота, уставшая после ночного марша, отдыхала и в этом грохоте. Кто спал стоя, прислонясь к стене, кто сидел на корточках, с винтовкой между колен. Вот когда я по-настоящему понял поговорку «и пушками не разбудишь».

Я тоже дремал, поеживаясь, правда, от близкого пушечного грома. Внезапно послышался резкий окрик командира, полковника Жебрака{156}:

— Капитан Туркул!

Я вскочил на ноги.

— Или вы не видите, что едет главнокомандующий?

Пыльный Жебрак стоял передо мною, вытирая платком усы и брови. Моя рота с лязгом поднималась на ноги и строилась вдоль сарая. У многих со сна были довольно растерянные лица.

Я посмотрел в блещущее поле. К нам с тыла, поднимая тонкую пыль, скачет на сером коне генерал Деникин со штабом, под желто-черным георгиевским значком. Значок трепещет на солнце над головами конвойцев куском расплавленного золота.

— Немедленно в атаку, вброд! — крикнул мне Жебрак.

Никто из нас не знал, есть ли брод и какая глубина, но я проворно вынул из кармана бумажник, портсигар, часы, умял все в фуражку, чтобы не промокло, и скомандовал:

— Рота, за мной!

Червонный значок блистал все ближе. Каждому казалось, что седой главнокомандующий смотрит только на него. Я бросился с берега, за мной, выбивая шумные каскады воды, вся рота. Я ухнул неудачно, сразу попал в яму, ушел под воду с головой. Вынырнул, отфыркиваясь. Какое ослепительное солнечное дрожание, как звучно гогочут над водой пулеметы красных. Я пустился вплавь. Рядом со мною, чихая как пудель, плыл с пулеметом Люиса поручик Димитраш. Рыжеватая мокрая голова Мелентия блистала на солнце. Я почувствовал под ногами вязкое дно.

Три взвода в моей роте были офицерские, а четвертый мальчишеский. Все воины четвертого взвода были, собственно говоря, подростками-мальчуганами. Мы их прозвали баклажками, что то же, что фляга, необходимая принадлежность солдатской боевой амуниции. Но в самой баклажке, мирно и весело побрякивающей у солдатского пояса, ничего боевого нет.

Удалые баклажки кинулись с нами в реку, но тут же все поголовно ушли под воду. Ребятам четвертого взвода, пускавшим пузыри, по правде сказать, приходилось все время помогать, попросту вытаскивая их из воды, как мокрых щенят.

Вода была до подмышек. Одни наши мокрые головы да вытянутые руки со сверкающими винтовками были видны над водой. Под бешеным огнем мы переправились через реку. Мокрые, сипло дыша, выбрались на берег, и надо было видеть, как наши мальчуганы, только что наглотавшиеся воды и песку, с удалым «Ура!» кинулись в атаку на красные цепи, залегшие у берега, на дома, откуда дробно стучали пулеметы.

Красные отхлынули. Мы взяли хутор. Потерь у нас было немного, но все тяжелые: было восемь раненных в воде в головы и в руки. Река, которая было замутилась и покраснела от крови, мчалась снова со свежим шумом. Девятая рота, едва мы перешли реку, пошла лобовой атакой на мост. Мост взят. А впрочем, генералом Деникиным уже описана в его записках вся эта удалая атака.

После боя на зеленом лугу, полуголые, смеясь и выкручивая и выжимая рубахи и подштанники, как радовались все мы и как были счастливы, что нашу атаку наблюдал сам главнокомандующий. Мы слегка посмеивались над нашими баклажками.

Не будь баклажек, говорили в роте, куда там перейти реку. Спасибо четвертому взводу, помог: всю воду из реки выхлебал. Баклажки не обижались.

Вспоминаю, какие еще пополнения приходили к нам на походе. Одни мальчуганы. Помню, под Бахмутом, у станции Ямы, с эшелоном первого батальона пришло до сотни добровольцев. Я уже командовал тогда батальоном и задержал его наступление только для того, чтобы их принять. Смотрю, а из вагонов посыпались как горох самые желторотые молокососы, прямо сказать, птенцы.

Высыпались они из вагонов, построились. Звонкие голоса школьников. Я подошел к ним. Стоят хорошо, но какие у всех детские лица! Я не знаю, как и приветствовать таких бравых бойцов.

— Стрелять вы умеете?

— Так точно, умеем, — звонко и весело ответило все пополнение.

Мне очень не хотелось принимать их в батальон, сущие дети. Я послал их на обучение. Двое суток гоняли мальчуганов с ружейными приемами, но что делать с ними дальше, я не знал. Не хотелось разбивать их по ротам, не хотелось вести детей с собой в бой. Они узнали, вернее почуяли, что я не хочу их принимать. Они ходили за мной, что называется, по пятам, упрашивали меня, шумели как галки, все божились, что умеют стрелять и наступать.

Мы все были тогда очень молоды, но была невыносима эта жалость к детству, брошенному в боевой огонь, чтобы быть в нем истерзанным и сожженным.

Не я, так кто-нибудь другой все же должен был взять их с собой. Со стесненным сердцем я приказал разбить их по ротам, а через час, под огнем пулеметов и красного бронепоезда, мы наступали на станцию Ямы и я слушал звонкие голоса моих удалых мальчуганов.

Ямы мы взяли. Только один из нас был убит. Это был мальчик из нового пополнения. Я забыл его имя. Над полем горела вечерняя заря. Только что пролетел дождь, был необыкновенно безмятежен и чист светящийся воздух. В долгой луже на полевой дороге отражалось желтое небо. Над травой дымила роса. Тот мальчик в скатанной солдатской шинели, на которой были капли дождя, лежал в колее на дороге. Почему-то он мне очень запомнился. Были полуоткрыты его застывшие глаза, как будто он смотрел на желтое небо.

У него на груди нашли помятый серебряный крестик и клеенчатую черную тетрадь, гимназическую общую тетрадь, мокрую от крови. Это было нечто вроде дневника, вернее, переписанные по гимназическому и кадетскому обычаю стихи, чаще всего Пушкина и Лермонтова. Странно запомнились мне две строчки, кажется из «Евгения Онегина»:

Гонимы вешними лучами,

С окрестных гор уже снега…

А что было дальше, я теперь забыл. Я сложил крестом на груди совершенно детские руки, холодные и в каплях дождя.

Тогда, как и теперь, мы все почитали русский народ великим, великодушным, смелым и справедливым. Но какая же справедливость и какое великодушие в том, что вот русский мальчик убит русской же пулей и лежит на колее, в поле? И убит он за то, что хотел защитить свободу и душу русского народа, величие, справедливость, достоинство России.

Сколько сотен тысяч взрослых, больших, должны были бы пойти в огонь за свое отечество, за свой народ, за самих себя, вместо того мальчугана. Тогда ребенок не ходил бы с нами в атаки. Но сотни тысяч взрослых, здоровых, больших людей не отозвались, не тронулись, не пошли. Они пресмыкались по тылам, страшась только за свою в те времена еще упитанную человеческую шкуру.

А русский мальчуган пошел в огонь за всех. Он чуял, что у нас правда и честь, что с нами русская святыня. Вся будущая Россия пришла к нам, потому что именно они, добровольцы, эти школьники, гимназисты, кадеты, реалисты, должны были стать творящей Россией, следующей за нами. Вся будущая Россия защищалась под нашими знаменами; она поняла, что советские насильники готовят ей смертельный удар.

Бедняки офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчики-добровольцы, хотел бы я знать, каких таких «помещиков и фабрикантов» они защищали? Они защищали Россию, свободного человека в России и человеческое русское будущее. Потому-то честная русская юность, все русское будущее, вся была с нами. И ведь это совершенная правда; мальчуганы повсюду, мальчуганы везде.

Я помню, как в том же бою под Торговой мы захватили у красных вагоны и железнодорожные площадки. У нас бронепоездов тогда еще не было. И вот в Торговой наши доблестные артиллеристы и пулеметчики устроили свой скоропалительный и отчаянный бронепоезд. Простую железнодорожную платформу загородили мешками с землей и песком и за это прикрытие вкатили пушку и несколько пулеметов. Получился насыпной окоп на колесах.

Эту товарную площадку прицепили к самому обыкновенному паровозу, не прикрытому броней, и необычайный бронепоезд двинулся в бой. Каждый день он дерзко кидался в атаки на бронепоезда красных и заставлял их уходить одной своей удалью. Но после каждого боя мы хоронили его бойцов. Тяжелой ценой добывал он победы.

В бою под Песчанокопской на него навалилось несколько бронепоездов красных. Они всегда наваливались на нас числом, всегда подавляли нас массой, человеческой икрой. Наш бронепоезд не умолкая отстреливался из своего легкого полевого орудия. Разметало все его мешки с песком, разворотило железную площадку, он все отбивался. Им командовал капитан Ковалевский. От прямых попаданий бронепоезд загорелся. И только тогда он стал отходить. Он шел на нас как громадный столб багрового дыма, но его пушка все еще гремела. Капитан Ковалевский и большинство команды были убиты, остальные переранены.

Горящий бронепоезд подходил к нам. На развороченной железной площадке, среди обваленных и обгоревших мешков с землей, острых пробоин, тел в тлеющих шинелях, среди крови и гари стояли почерневшие от дыма мальчики-пулеметчики и безумно кричали «Ура!».

Доблестных убитых мы похоронили с боевыми почестями. А на другой день новая команда уже шла на эту отчаянную площадку, которую у нас почему-то прозвали «Украинская хата»; шли беззаботно и весело, даже с песнями. И все они были юноши, мальчики по шестнадцати, семнадцати лет.

Гимназист Иванов, ушедший в Дроздовский поход, или кадет Григорьев — запишет ли кто и когда хотя бы только некоторые из тысяч всех этих детских имен?

Я вспоминаю гимназиста Садовича, пошедшего с нами из самых Ясс. Был ему шестнадцатый год. Быстроногий, белозубый, чернявый, с родинкой на щеке, что называется, шибздик. Как-то странно подумать, что теперь он стал настоящим мужчиной, с усищами.

В бою под Песчанокопской прислали ко мне этого шибздика от взвода для связи. В Песчанокопскую мы вошли после короткого, но упорного боя. Моя вторая рота получила приказание занять станцию. Мы подошли к ней в темноте. Я отправил фельдфебеля, штабс-капитана Аебедева, со второй полуротой осмотреть станцию и пути. Тогда-то Садович и попросил у меня разрешения тоже посмотреть, что делается на станции. Я разрешил, но посоветовал ему быть осторожным.

Полурота шла по путям. Садович метнулся к станции. Стояла глубокая тишина. Станция, по-видимому, была оставлена красными. Я приказал ввести туда всю роту, а сам пошел вперед. Шаги глухо раздавались в пустых станционных залах. Я вышел на перрон. Там маячил один подслеповатый керосиновый фонарь. Кругом налегла черная ночь.

Вдруг мне показалось, будто какая-то тень промелькнула в желтоватом круге света; в потемках послышался шум, глухая возня, подавленный крик:

— Господин капитан, госпо…

Я увидел, как трое больших напали на четвертого, маленького, и узнал, вернее почувствовал, в маленьком нашего шибздика. Я побежал туда с маузером в руке. Садовича душили. Выстрелами я уложил двоих. Третий нырнул в темноту, но Садович уже очнулся и кинулся за ним. Глухо топоча, они пронеслись мимо меня в потемках. Я слышал их быстрое дыхание. Садович нагнал третьего и с разбега заколол его штыком.

Эти трое были красной засадой, оставленной на станции. Здоровые, с бритыми головами, в кожаных куртках, вероятнее всего, красноармейские чекисты. Я и теперь не могу понять, почему они сразу не прикололи маленького Садовича, а навалились на него втроем душить. То, как матерые советские каты ночью, при свете станционного ночника, навалились душить мальчугана, часто кажется мне и сегодня олицетворением всей советчины.

Павлик, мой двоюродный брат, красивый, рослый мальчик, кадет Одесского корпуса, тоже был баклажкой. Когда я ушел с Дроздовским, он был у своей матери, но знал, что я либо в Румынии, либо пробираюсь с отрядом по русскому Югу на Ростов и Новочеркасск.

И вот ночью, после переправы через Буг, к нашей заставе подошел юный оборванец. Он называл себя моим двоюродным братом, но у него был такой товарищеский вид, что офицеры ему не поверили и привели ко мне. За то время, как я его не видел, он могуче, по-мальчишески внезапно, вырос. Он стал выше меня, но голос у него смешно ломался. Павлик ушел из дому за мной, в отряд. Он много блуждал и нагнал меня только на Буге. С моей ротой он пошел в поход.

В Новочеркасске мне приказано было выделить взвод для формирования 4-й роты. Павлик пошел в 4-ю роту. Он потемнел от загара, как все, стал строгим и внимательным. Он мужал на моих глазах. В бою под Белой Глиной Павлик был ранен в плечо, в ногу и тяжело в руку. Руку свело; она не разгибалась, стала сохнуть. Светловолосый, веселый мальчуган оказался инвалидом в 18 лет. Но он честно служил и с одной рукой. Едва отлежавшись в лазарете, он прибыл ко мне в полк.

Не буду скрывать, что мне было жаль исхудавшего мальчика с высохшей рукой, и я отправил его как следует отдохнуть в отпуск, в Одессу. Там была тогда моя мать. Павлик весело рассказывал мне потом, как мать, которой пришлось жить в Одессе под большевиками, читала в советских сводках о белогвардейце Туркуле с его «белобандитскими бандами», которых, по-видимому, порядком страшились товарищи. Мать тогда и думать не могла, что этот страшный белогвардеец Туркул был ее сыном, по-домашнему Тосей, молодым и, в общем, скромным штабс-капитаном.

Когда Павлик открыл моей матери тайну, что белый Туркул есть именно я, мать долго не хотела этому верить. Такой грозной фигурой малевали, честили и прославляли меня советские сводки, что даже родная мать меня не признала.

Павлик, вернувшийся из Одессы, был без руки не годен к солдатскому строю, и я зачислил его в мой штаб. Тогда же, по секрету от Павлика, я представил его к производству в офицерский чин.

В одном бою, уже после нашего отступления, я со своим штабом попал под жестокий обстрел. Мы стояли на холме. Красные крыли сильно. Кругом взметывало столбы земли и пыли. Я зачем-то обернулся назад и увидел, как у холма легли в жесткую траву солдаты связи, а с ними, прижавшись лицом к земле, лег и мой Павлик. Он точно почувствовал мой взгляд, поднял голову, сразу встал на ноги и вытянулся. А сам начал краснеть, краснеть, и слезы выступили у него из глаз.

Вечером, устроившись на ночлег, я отдыхал в хате на походной койке; вдруг слышу легкий стук в дверь и голос:

— Господин полковник, разрешите войти.

— Войдите.

Вошел Павлик; встал у дверей по-солдатски, молчит.

— Тебе, Павлик, что?

Он как-то встряхнулся и уже вовсе не по-солдатски, а застенчиво, по-домашнему, сказал:

— Тося, даю тебе честное слово, я никогда больше не лягу в огне.

— Полно, Павлик, что ты…

Бедный мальчик! Я стал его, как умел, успокаивать, но только отпуск в хозяйственную часть, на кутью к моей матери, тете Соне, как он называл ее, убедил, кажется, Павлика, что мы с ним такие же верные друзья и удалые солдаты, как и раньше.

23 декабря 1919 года ранним утром Павлик уехал к своей тете Соне на кутью. Я проснулся в утренних потемках, слышал его осторожный юный голос и легкий скрип его шагов по крепкому снегу. В то студеное, мглистое утро с Павликом на тачанках отправились в отпуск несколько офицеров. К ним по дороге присоединились две беженки из Ростова, интеллигентные дамы. Их имен я не знаю. Все они беззаботно тащились по снегу и мерзлым лужам к хозяйственной части.

По дороге, на встречном хуторе, устроили привал. Конюхи распрягли коней и повели на водопой. Тогда-то и налетели на них красные партизаны. Одни конюхи успели вскочить на лошадей и ускакать. К вечеру, обмерзшие, окутанные паром, примчались они ко мне в Кулешовку и растерянно рассказали, как напала толпа партизан, как они слышали стрельбу, крики, стоны, но не знают, что с нашими стало.

Ночью в жестокий мороз с командой пеших разведчиков и двумя ротами первого батальона я на санях помчался на тот хутор. Меня лихорадило от необычной тревоги. На рассвете я был у хутора и захватил с удара почти всю толпу этих красных партизан.

Они перебрались в наш тыл по льду замерзшего Азовского моря, может быть, верст за сорок от Мариуполя или Таганрога. Нападение было так внезапно, что никто не успел взяться за оружие. Наши офицеры, женщины и Павлик были запытаны самыми зверскими пытками, оглумлены всеми глумлениями и еще живыми пущены под лед.

Хозяйка дома, у которой остановился Павлик, рассказала мне, что «того солдатика, молоденького, статного да сухоруконького, партизаны обыскали и в кармане шинели нашли новенькие малиновые погоны. Тогда стали его пытать».

Кто-нибудь из штабных писарей, зная, что я уже подал рапорт о производстве Павлика в офицеры, желая сделать Павлику приятное, сунул ему на дорогу в карман шинели малиновые погоны подпоручика.

Подо льдом никого не нашли. Много лет я молчал о мученической смерти Павлика, и долго мать не знала, что с сыном.

Всем матерям, отдавшим своих сыновей огню, хотел бы я сказать, что их сыновья принесли в огонь святыню духа, что во всей чистоте юности легли они за Россию. Их жертву видит Бог. Я хотел бы сказать матерям, что их сыновья, солдаты без малого в 16 лет, с нежными впадинами на затылках, с мальчишескими тощими плечами, с детскими шеями, повязанными в поход домашними платками, стали священными жертвами за Россию.

Молодая Россия вся вошла с нами в огонь. Необычайна, светла и прекрасна была в огне эта юная Россия. Такой никогда и не было, как та, под боевыми знаменами, с детьми-добровольцами, пронесшаяся в атаках и крови сияющим видением. Та Россия, просиявшая в огне, еще будет. Для всего русского будущего та Россия, бедняков офицеров и воинов-мальчуганов, еще станет русской святыней.

Полковник Петерс

Жестокую зиму 1919 года мы выстояли в Каменноугольном районе. Наконец вернулось солнце. С его приходом мы снова могли маневрировать и одолевать красных одним умением. С весны стали готовиться к наступлению.

Под Горловкой мой батальон занял село Государев Байрак. Село большое, грязное, пьяное, издавна обработанное красными посульщиками. В селе нами была объявлена, кажется, одна из первых белых мобилизаций. На мобилизацию пришли далеко не все шахтерские парни. За неявку пришлось грозить арестами, даже судами.

Зимой мы подались от села, но с весенним наступлением вернулись туда снова. Тогда было поймано двое уклонившихся. Им основательно всыпали, и тогда Государев Байрак потек на мобилизацию толпой. Шахтерские рабочие, народ рослый и угрюмый, точно в них въелась угольная пыль, сильные парни, не очень-то по доброй воле и с не очень-то, разумеется, добрыми чувствами пошли в наши ряды, к кадетам, к золотопогонникам.

Незадолго до Пасхи мы стояли на станции Криничная. Оттуда я послал в Ростов командира 2-й роты офицерского полка капитана Евгения Борисовича Петерса{157} закупить в городе колбасы, яиц и куличей, чтобы устроить батальону хорошие разговены. Петерс уехал, а его роту, в которой было до 70 мобилизованных шахтеров, временно принял капитан Лебедев. Уже случалось, что шахтерские ребята по ночам удирали от нас по одному, по двое к красным.

В ночь отъезда Петерса я пошел по охранениям проверять полевые караулы и в темноте, в мокрой траве, наткнулся на офицера 2-й роты. Офицер был заколот штыком. Он ушел в полевой караул с шестью солдатами из Государева Байрака. Все шестеро бежали, приколов своего офицера. Я немедленно снял вторую роту со сторожевых охранений и отправил ее в резерв. Полевой караул заняли другие, ни одному шахтеру больше не было веры.

Петерс, довольный поездкой, с грудой колбас и куличей вернулся из Ростова. Батальон жил тогда в эшелонах, в товарных теплушках. Петерс еще не дошел до моей теплушки, как ему рассказали об убийстве офицера и бегстве солдат.

— Вы знаете? — сказал я ему, когда он пришел ко мне с рапортом.

— Да. Разрешите мне привести роту в порядок.

— Не только разрешаю, но и требую.

Петерс круто повернулся на каблуках и вышел. Вскоре послышалась команда:

— Строиться.

Я видел, как люди его роты выстроились вдоль красных стен вагонов. Все чувствовали необычайность этого ночного смотра. Петерс стоял перед ротой суровый, понурившись. С людьми он не поздоровался. Он медленно прошел вдоль строя. Его шаги скрипели на песке. Он спокойно скомандовал:

— Господа офицеры, старые солдаты и добровольцы, десять шагов вперед, шагом марш.

Глухо отдав ногу, они выступили из рядов.

— Господа, вы можете идти к себе в теплушки.

У вагонов остался поредевший ряд из одних пленных красноармейцев и шахтеров. Люди замерли. Петерс стоял перед ними, поглаживая выбритый подбородок. Он спокойно смотрел на людей, что-то обдумывая. Уже была полная ночь. В тишине было слышно тревожное дыхание в строю.

— Рота, зарядить винтовки… Курок.

Защелкали затворы. Что такое задумал Петерс, почему 60 его шахтеров закладывают боевые обоймы?

— На плечо. Направо, шагом — марш.

И они пошли. Они исчезли в прозрачной ночи беззвучно, как привидения. Это было в ночь Страстного четверга.

Мы терялись в догадках, куда повел Петерс своих шахтеров. Вскоре мне доложили, что он вышел с солдатами на фронт. Казалось, он идет к красным. Но вот он повернул вдоль фронта и пошел с ротой по изрытому, мягкому полю. До красных было несколько сот шагов, у них в ту ночь все молчало.

С наганом Петерс понуро шел впереди роты. Версты две они маршировали вдоль самого фронта, потом Петерс приказал повернуть обратно. В ту прозрачную ночь могло казаться, что вдоль фронта проходит с едва отблескивающими винтовками и амуницией толпа солдат-привидений за призраком-офицером.

В полном молчании, взад и вперед, Петерс всю ночь маршировал со своей ротой вдоль фронта. Он ходил с людьми до того, что они стали тяжело дышать, спотыкаться, дрожать от усталости, а он все поворачивал их вперед и назад и шагал как завороженный дальше.

На рассвете он привел всех шестьдесят обратно. Его окаменевшее крепкое лицо было покрыто росой. Люди его роты, посеревшие от усталости, теснились за ним. Через день или два после необычайного ночного смотра он доложил мне:

— Господин капитан, вторая рота в порядке.

— Но что вы там с ними наколдовали, Евгений Борисович?

— Я не колдовал. Я только вывел их в поле на фронт и стал водить. Я решил, либо они убьют меня и все сбегут к красным, либо они станут ходить за мной. Я их водил, водил, наконец остановил, повернулся к ним и сказал: «Что ж, раз вы убиваете офицеров, остается только вас всех перестрелять, — и выстрелил в воздух, а потом сказал: — Там коммунистическая сволочь, которую когда-нибудь все равно перевешают. Здесь Россия. Ступайте туда, тогда вы такая же сволочь, или оставайтесь здесь, тогда вы верные русские солдаты». Сказал и пошел.

На замкнутом лице Петерса мелькнула счастливая улыбка.

— А они, все шестьдесят, поперли за мной как дети. Теперь они будут верными. Они ничего, шахтерские ребята, они солдаты хорошие.

Евгений Борисович не ошибся. Шахтеры Государева Байрака честно и доблестно стояли за нами в огне за Россию. Аучшими Дроздовскими солдатами почитались наши шахтеры, они ценились у нас на вес золота, а у Петерса, с тех времен и до конца, ординарцы и вся связь всегда были шахтерские.

Вскоре после Пасхи Петерс был ранен в руку, но не оставил командования ротой. В конце апреля на батальон пришло, наконец, для раздачи жалованье. Я вызвал к себе в теплушку ротных командиров. Пришел и Петерс с подвязанной рукой.

Стоял, помнится, прекрасный летний день. Как раз когда мы все чему-то молодо и весело смеялись, мне доложили, что красные перешли в наступление и что левый фланг полка обойден. Кое-кто из командиров забыл на моем дощатом столе пачки долгожданных «колокольчиков», так все заторопились по ротам. Заспешил и Петерс. Я его остановил:

— А вы куда, Евгений Борисович? Вы ранены, извольте идти в эшелон.

— Слушаю.

Петерс повернулся и вышел.

На левом фланге гремел сильный огонь. Мой батальон построился для атаки. В поле, недалеко от эшелонов, показались густые цепи большевиков. Мы, цепями же, пошли на них в атаку.

Все чаще стали попадаться навстречу раненые. Вдруг я заметил, как два наших шахтера, залитые потом, несут Петерса. Его ноги были в крови. Его пронесли быстро, и только после успешной атаки я узнал, что он, не желая отсиживаться во время боя в эшелоне, буквально нырнул к своей 2-й роте, пригибаясь, чтобы я не заметил, за рослых людей, и повел их в огонь.

Страшная сила, неудержимое движение, поразительная стремительность всегда были и в атаках Петерса. Раненный в ногу, он снова не пожелал оставлять полка, а так и лежал в эшелоне, и тесном чуланце полкового околотка, и, едва полегчало, стал приглашать нас в гости. Полулежа на койке, довольный всем на свете, он сражался с нами истрепанными, засаленными картами.

Таков был Петерс. Этот скромный молодой офицер был подлинным воином. Сын, кажется, учителя гимназии, студент Московского университета, он ушел на большую войну прапорщиком запаса 268-го пехотного Новоржевского полка. Если бы не война, он, вероятно, кончил бы где-нибудь учителем гимназии, но боевой огонь открыл настоящую сущность Петерса, его гений.

В большой войне, когда после первого ранения он вернулся на фронт, новоржевцы лежали в окопах под какой-то высотой, которую никак не могли взять: возьмут, а их вышибут.

Командир полка сказал Петерсу:

— Вот никак не можем взять высоты. Хорошо бы, знаете, послать туда разведку.

— Слушаю.

Ночью, совершенно так же, как у нас под Страстной четверг, Петерс выстроил роту и повел ее куда-то в полном молчании. Вдруг выстрелы, отборная ругань, крики, и появился Петерс со своей ротой и толпой пленных. Вместо разведки он взял высоту, и на этот раз прочно. За ночной бой он получил орден Святого Георгия.

Теперь, когда я вспоминаю этого офицера из московских студентов, мне кажется, что какой-то медный отблеск был на его твердом, необычайной силы лице с широким круглым подбородком, на его литом теле. Темноволосый, невысокий, с упорными серыми глазами, он был красив странной, немного азиатской, мужественной красотой. Ему едва ли было тридцать. Я помню его легкую, семенящую походку.

Рассказывая об огне, в котором стояли дроздовцы, об атаках, о самых трудных мгновениях боев, всегда приходится вспоминать его, командира роты капитана Петерса, или командира батальона полковника Петерса. Петерс принимал на себя все тяжкие боевые удары, и как бы действительно была у него медная грудь, о которую со звоном разбивался противник.

Богодухов, Харьков, Ворожба, Севск, Комаричи, Дмитриев, Дон, Азов, Хорлы, весь Крым всюду блистает в огне медное лицо непоколебимого воина Евгения.

Нечто древнее было в нем; может быть, потому, что в нем смешалась вместе кровь наших кривичей и латышей, немцев и татар. В его загадочно-спокойном лице была магнетическая напряженность. Он точно всегда созерцал перед собою ему одному доступное видение.

Была у него одна черта, которую я в такой силе не встречал больше ни у кого. У Петерса не было страха. У других выдержка в бою, самообладание есть следствие острой внутренней борьбы. Надо бороться всеми человеческими силами духа со страхом смертным и животным волнением, надо их побеждать. Но Петерс просто не знал, не испытывал страха. В огне у него был совершенный покой, а в его покое было нечто азиатское, страшное. В его покое было и нечто нечеловеческое. Божественное.

А в жизни этот молодой и скромный офицер из московских студентов был редкостным чудаком. Старый солдат Ларин ходил у него в вестовых. Весь смысл жизни для пожилого одинокого, с уже поседевшими висками Ларина заключался в охране домашних лар и пенатов Евгения Борисовича. С Лариным Петерс был суров, но любил его искренно.

Обычным нашим делом было Ларина разыгрывать:

— Ларин, вот беда-то, весь табак вышел.

— Беда, господин капитан.

— Возьми, дружище, папирос у господина капитана.

— Никак нет, господин капитан.

— Как — никак нет? Одну папиросу.

— И одну не могу. Евгений Борисович, когда узнает, меня беспременно застрелит.

Папиросы были одной из странностей Петерса. В Добровольческой армии, да я думаю, и нигде на свете, никто не был обладателем таких табачных сокровищ, как он. У него был особый чемодан для папирос и табаков. Там хранились коробки по 100 и по 1000 штук самых удивительных сортов, еще времен дореволюционных. Были там Шапшалы и Лафермы, великолепные коричневые пушки Асмолова, отличные желтые табаки Стамболи. Достаточно сказать, что у него был такой запас табаков, что Асмолова № 7 и другие, российские, Петерс курил еще в Болгарии.

Ни в одном джентльменском холостяцком хозяйстве нельзя было, я думаю, найти такой щепетильной чистоты и совершенного порядка, как у него, и всегда у них с Лариным было всего вдоволь. У нас и зубы на полку, а у них и сахар, и чай найдется, и наливка заветная, в плетеной фляжке с серебряным стаканчиком.

Мне иногда приходилось занимать у Петерса чай и сахар. Свои дары он обычно сопровождал самым любезным письмом. Но если я просил для моих офицеров табаку, всегда следовал такой же отменно вежливый отказ.

Только для меня одного нарушал Петерс свое табачное табу. Едем мы с ним верхом впереди полка. Переход долгий. Моросит дождь, под который хочется дремать или тянуть какую-нибудь однообразную песенку. Петерс вдруг откашливается, осклабливает с кислой приветливостью лицо:

— Господин полковник, разрешите вам папиросу.

Это бывало так внезапно, что я смотрел на него с немым удивлением, а Петерс уже раскрывал кожаный портсигар, заслоняя папиросы от дождя рукавом шинели, и с галантностью предлагал огня.

Папироса была всегда крепка, вкусна, но Евгений Борисович с такой кислой и настороженной усмешкой слушал мои похвалы, стряхивая пепел трехгранным ногтем, что я опасался, да не жалеет ли он о своем табачном великодушии.

Вспоминается еще, как во время отдыха, когда я командовал полком, меня вызвали в штаб в Харьков. Я сдал полк Евгению Борисовичу. В штабе мне пришлось провозиться несколько дней, а когда я вернулся, полк стоял под селом Цаповка. В самом селе стояли обозы. Я подъехал, послышалась команда «смирно», и обозники заорали как ошалелые «Ура!».

— В чем дело, почему такая необычайная радость?

Обозники помялись, переглянулись. Один загадочно сказал:

— Так что три дня только и знаем, что ездим.

— Почему ездите?

— Не могим знать… Капитан Петерс печалится, чтобы нас не забрали.

Я приехал в полк. Петерс показался мне похудевшим, даже замученным. Он стал мне рапортовать:

— Во вверенном полку никаких происше… — Вдруг он замолчал, вспыхнул мгновенно. Его крепкое лицо стало как из темной меди. — Виноват. Происшествие есть. Я отдал одну пушку.

Он замолчал и отошел к окну хаты. Он встал там, глядя в поле, потом сказал глухо и спокойно:

— Я покрыл несмываемым позором наш первый полк. Этого я не перенесу. Я застрелюсь.

Я знал, если Евгений Борисович сказал, так и будет. Когда я уезжал в Харьков, на фронте стояли густые туманы. В тумане, вскоре после моего отъезда, Петерс нарвался на красных и отдал одну пушку. Его никогда не видели таким бешено-спокойным и бешено-бесстрашным. Он повел полк в отчаянную контратаку на красную батарею и взял не одну, а целых восемь пушек. Но все равно потеря нашего орудия как бы подкосила его.

Я подошел к окну хаты, стал рядом с ним, глядя в сырое поле:

— Но ведь вы взяли восемь, Евгений Борисович.

— Да, восемь взял. Но той пушки не взял.

— Вы уверены?

— Того номера нет.

Очень долго, я думаю — часа два, стояли мы у окна и смотрели в поле. Уже совершенно стемнело. Я доказывал этому странному человеку, что из-за потерянного номера орудия стреляться нельзя, что потеря пушки не позор, а несчастный случай, что такой офицер, как он, не может отказаться от исполнения своего долга, а самоубийство есть отказ от нашего солдатского долга, что, если он презирает свою жизнь, отдать ее он может только в огне.

Двух хороших боев стоили мне эти два-три часа, когда мы стояли с ним у окна и говорили, не повышая голосов, точно бы о самых обычных вещах. Наконец, я добился честного слова, что он не застрелится. А слово Петерса было все.

За праздничным ужином в полковом собрании я поблагодарил Евгения Борисовича за блестящее командование полком. Тогда только он просиял и на его лице снова блеснул медный свет, который я так любил замечать.

За ужином из разговоров офицеров я узнал и причину дикого «Ура!» обозных в Цаповке. После несчастной потери пушки Петерс как будто начал не доверять самому себе. Он стал мнительным и, кажется, опасался растерять, чего доброго, не только пушки, но и весь обоз. Потому-то он приказал, чтобы обозные, едва накормив полк, каждый раз отправлялись в тыл. А это верст за двадцать. Нашим обозным приходилось в день делать до 50 верст. Вымотались кони и люди: круглые сутки или скачут, или как черти мешают варево. Вот почему меня и оглушили таким «Ура!».

Молодые офицеры приметили за Петерсом во время командования полком и другие чудачества. О нем рассказывали просто небылицы. Ночью он никогда не спал, а укладывался поздно утром и просыпался часа в четыре дня. До четырех часов господа офицеры штаба ходили голодные, хотя, кто мог, харчился по малости на свой кошт и кое-что перекусывал. К позднему обеду обязательно собирался весь штаб. Петерса встречали командой «господа офицеры».

За обедом никто не мог есть больше Петерса. Он берет одну котлету, и все по одной. Но вот чья-то вилка потянулась за второй порцией. Немедленно кислое замечание:

— Поручик Гичевский, почему вы так много сегодня едите?

— Никак нет. Я по ошибке.

И вилка успокаивалась на столе.

Зато были у Петерса дни особенного аппетита: две тарелки борща, три котлеты. Тогда все, и те, кто уже нахарчился за день до отвала, должны были волей-неволей следовать примеру своего командира.

Впрочем, все это, может быть, и небылицы. Но вот что я не раз видел сам. Под какой-нибудь деревенькой артиллерию выперли, что называется, на аховую позицию. Все открыто. Командир батареи обижен на весь свет и злится, у солдат лица пасмурные. Все уверены, что батарею собьют. Мимо проходит на позицию батальон пехоты. Артиллеристы окликают:

— Какого батальона?

— Да Петерса.

— Как Петерса?

— А то кого? Стало быть, Петерса.

И имя Петерса уже склоняется во всех падежах; все повеселели. Артиллеристы смеются:

— У него потопаешь, чтобы пушку забрать…

И настроение командира батареи внезапно меняется, он с удовольствием закуривает папиросу.

Где Петерс, там никто не дрогнет, где Петерс, там победа. Его атаки всегда стремительны, сокрушающи. В цепях он шел во весь рост. И невозмутимо было его медное лицо. Я не помню, чтобы Петерс когда-нибудь с нами шутил. Но по вечерам, один, он иногда пел. Это всегда было неожиданно и трогательно. Он пел приятным басом и необычайно застенчиво. Я ни у кого больше не слышал таких слов, как в его московских студенческих песнях; что-то о диких степях, о курганах.

Впрочем, я вспоминаю и одну его странную остроту. Это было в отступлении, уже под Азовом. Крутила, гудела проклятая пурга. Точно вся Россия ухнула в метель, точно и милость Божья, и милосердие человеческое отошли от России навсегда.

В такую метель, в канун дня моего ангела, полк получил боевое задание налететь на красных в станице Елизаветинской. Вьюга ярится. Все побелели. На лицах иней. Первый батальон по сугробам спустился на Дон, над ним косо летит дым метели. Во главе первого батальона Петерс. Все пулеметы и пушки оставлены на берегу.

— Евгений Борисович, — успел я позвать Петерса сквозь гул пурги, — надо попытаться без одного выстрела. Слышите, без одного…

Петерс молча взял под козырек и скрылся в метели.

На Дону стужа свирепее; ветер рвет полы шинелей и сбивает с ног. Темный лед звенит под ногами. Чтобы устоять, чтобы идти, люди опираются в лед штыками, и под штыками лед трескается звездами. Из метели на другой берег Дона мы вышли как огромные белые видения, и волосы у всех обледенели. Второй батальон без выстрела пошел на Елизаветинскую, первый стал колонной вдоль берега.

В косом снегу у берега пробирался куда-то большой обоз. Маячили кони, двуколки. Побелевшие люди согнулись в три погибели. Петерс, с наганом в руке, проваливаясь в сугробы, пошел наперерез обозу. Ветер донес его смутный крик; двуколки стали, загромоздились, начали поворачивать обратно. Они тронулись вдоль нашей колонны, Петерс по сугробам вернулся назад.

— В чем дело, Евгений Борисович?

— А вот, сволочи, ездят тут! — крикнул Петерс, осипший, вытирая с лица иней. — Прикажите их остановить…

Их остановили. Это были две красные пулеметные команды с пулеметами на двуколках. На расспросы и поздравления Петерс отвечал сухо:

— Что же тут такого, что я один взял их пулеметы? Подошел к ним с наганом и сказал: «Поворачивай, правое плечо вперед». Они и повернули…

Я приказал Петерсу наступать на Елизаветинскую левее второго батальона. Батальоны ворвались в станицу. Только к рассвету, с пленными и трофеями, мы вернулись обратно за Дон, в Азов.

А в утро моих именин меня разбудили удивительные поздравители. Это были солдаты первого батальона с громадным деревянным блюдом, на котором красовался отварной поросенок, затейливо увитый полковыми малиновыми и белыми лентами. С солдатами пришел Петерс, парадный, блистающий. Он сказал мне короткий поздравительный спич о том, что вот мне от имени стрелков подносится ко дню ангела поросенок.

Я поблагодарил, но не удержался от удивленного вопроса:

— Но, милый Евгений Борисович, почему же именно поросенок?

Петерс вопроса, видимо, ждал. Он осклабился, принял молодецкую позу и ответил:

— А мы ночью большевикам свинью подложили. В знак того поросенок.

Такие сравнения, по правде сказать, могли прийти в голову только такому чудаку, как он.

Удивительных людей рождает война, но Петерс был, кажется, самым удивительным из всех, кого я знал. Особенно поражало его полное презрение к смерти и совершенное бесстрашие, две вечные черты настоящего воина. В одном из боев, уже в Крыму, он так и запечатлелся мне античным, не нашего времени воином.

Среди всех чудачеств Петерс любил комфорт, и особенно души. Заняв глухую деревеньку, для себя обязательно отведет лучший дом, а в походе вода и колодец были для его ночлега совершенно необходимы. Иногда он даже ночевал в сторожевом охранении, один с Лариным против красных, но зато у колодца, где мог принять на ночь душ.

В походе с ним таскался старый, тщательно выштопанный тем же Лариным коврик, на котором Петерс предавался своим омовениям. Едва встанет заря, а он уже обливается студеной водой. Я помню его на утренних купаниях, как он полощется в воде и радостно фыркает, а над водой курится румяный пар.

Под Аскания-Нова после боя, к концу жаркого летнего дня, Петерс, командовавший сторожевым охранением, выставил посты, а Ларин разложил заплатанный коврик. Петерс, предвкушая свежесть омовения, попыхивал папиросой и медленно стягивал с себя пропотевшую и пропыленную за день амуницию. В траве также отдыхали и курили люди его батальона, предчувствуя освежающий вечер.

Вдруг в поле показалось быстрое облако пыли, послышался тревожный крик:

— Кавалерия!..

Пробежали пулеметчики с пулеметом. Облако пыли мчится на нас. Красная конница.

При первом замешательстве, при первых криках «кавалерия» Петерс, совершенно голый, стоял на своем коврике, заботливо намыливая спину и грудь. Он прислушался, бросил мочалку в траву и отступил с коврика. Рядом, на белоснежном полотенце, лежали его часы, портсигар, фуражка и наган. Петерс взял наган и надел фуражку, положив туда портсигар и часы. Он взял самое главное.

Голый, с черным наганом и в малиновой фуражке, в высыхающей мыльной пене, он зашагал по жесткой траве к тревожно гудящему батальону, встал около строя, пристально прищурившись, посмотрел на облако пыли и невозмутимо скомандовал:

— По кавалерии, пальба батальоном.

Голого Петерса озарило огнем залпа. Батальон, окутанный дымом и пылью, отбивал атаку. Я подскакал верхом. В небе, за малиновыми фуражками, в столбах пыли горела желтая заря. Петерс, увидев меня, скомандовал:

— Батальон, смирно! Господа офицеры.

Высверкнуло, слегка перелязгнуло восемьсот штыков. Люди дышали сильно и часто, как дышат в огне; полторы тысячи потемневших и строгих глаз следили за мной, а я смотрел на Петерса. Он точно был из горячей меди. Нагой командир перед батальоном.

В этом была такая необычайная, мужественная и древняя красота, что восемьсот людей, дыхание которых я слышал, с особой строгостью исполняли его команды, и никто не улыбнулся.

Атаку отбили. Пыль в поле легла. Батальон тронулся назад. Все лица светились летучим светом зари. В малиновой фуражке и с черным наганом шел на фоне зари голый Петерс.

Потом настал прозрачный вечер. Все полегчало и посветлело. Люди, лежа в траве, дружно смеялись, болтали. А у колодца до самой ночи звонко плескалась вода и пофыркивал Евгений Борисович, предаваясь уже без помех своим вечерним обливаниям.

К концу Крыма, после второго или третьего ранения, тяжелого, с мучительными операциями, с бессонницами по целым неделям, Евгений Борисович пристрастился в лазарете к морфию. Я тогда принимал дивизию и вызвал его к себе. Он пришел бледный, осунувшийся. Я не верил, не мог свыкнуться с мыслью, что он внезапно стал морфинистом.

— Евгений Борисович, — сказал я, — не сомневаюсь, что для первого Дроздовского полка нет более достойного командира, чем вы. Но дайте мне слово бросить морфий.

Он отошел к окну, как когда-то в Цаповке, задумался, потом слегка улыбнулся:

— Хорошо, даю честное слово бросить.

Я разрешил ему отпуск, и он уехал в Ялту с доктором и Лариным. В Ялте началась последняя глава его жизни. Евгений Борисович отозвался на любовь и полюбил сам. Думаю, что это была его первая любовь. Я знаю, что он как бы стыдился своего нечаянного чувства, боролся с ним.

Через полтора месяца он вернулся в полк. Меня удивила светящаяся нежность его глаз.

— Я бросил морфий, ваше превосходительство. Но разрешите мне еще небольшой отпуск.

Я разрешил. Недели через две он снова был у меня. Его роман, о котором я знал так мало, вначале был очень тяжелым. Та, которую он любил, была женою другого, более того, она была женою его боевого товарища. Его любовь была трудная.

Теперь Петерс вернулся ко мне с каким-то глухим, серым лицом. Я спросил его о морфии.

— Бросили?

— Никак нет. Начал снова.

— Тогда я не могу дать вам полка.

— Слушаю…

Подхожу к последним страницам его жизни. Петерс был с нами в огне до конца. Он был предназначен к войне, и он свершил свое предназначение, но вмешалась любовь и переменила его судьбу.

Его подруга, она так и не смогла стать его женой, была прелестной женщиной, хорошим и умным человеком. Она была актриса, и ей обещали большое будущее.

Уже в Болгарии, после нашей эвакуации, Евгений Борисович по привычке приходил ко мне сумерничать у окна. Иногда он пел что-то застенчивое. Он был необыкновенно счастлив своей любовью. Я теперь думаю, что любовь, жизнь и смерть то же, что бой.

В Болгарии подруга Евгения Борисовича тяжело заболела. Мы следили за его бессонными ночами. Не помогли никто и ничто, она умерла. Она была побеждена в неминуемом бою. За нею был побежден и он. Он страшно переживал потерю. Именно страшно. И совершенно немо.

Все невольно замолкали вокруг бедного Петерса, когда он приходил. Мы понимали, что нам не утешить его никакими словами. В едва уловимом движении руки, когда он брал папиросу, или в легком движении бровью была невыносимая немота страдания. Мы заметили, что он все чаще и чаще ходит на кладбище. По нескольку раз в день бывал он на ее могиле.

Тогда мы жили вместе, в одном доме: я в одной половине квартиры, он через коридор. С ним жил верный Ларин, его суровая пестунья. Однажды, в дождливый осенний вечер, Петерс стоял у моего окна и смотрел на улицу. Я подошел к нему. Мы, кажется, оба любили эти разговоры вполголоса, в сумерках.

— Мне все надоело, — внезапно сказал Евгений Борисович. — Я решил застрелиться.

Я стал ему говорить самые простые, самые дружеские слова, какие знал, но чувствовал, что все мои слова малы и ничтожны перед его молчанием. Он потерял свой гений; он потерял войну и любовь, осталась только смерть.

За полночь Ларин, обеспокоенный тем, что Евгений Борисович не ложится, а все ходит у себя в комнате, вошел к нему со свечой. Петерс сидел на койке. У раскрытого чемодана, на полу, стояла горящая свеча. Евгений Борисович, нагнувшись к свече, вкладывал в браунинг обойму.

— Господин полковник, что вы делаете? — окликнул его старый солдат.

Петерс поднял голову, посмотрел на него и тихо сказал:

— Поди, поди.

Ларину стало страшно от того, как сидит Евгений Борисович, как смотрит. Солдат заплакал:

— Что вы делаете?

— Поди прочь, — с горечью и досадой сказал Евгений Борисович и поднялся с койки.

Ларин через коридор побежал ко мне. Я уже лег. Он стал стучать в двери, звать. Я открыл ему. Вдруг глухо брякнул выстрел. Мы поняли, что это смерть, бросились в комнату Петерса. Евгений Борисович выстрелил себе в рот. Его голова была снесена.

Харьков

Май 1919 года. Самое сочетание этих двух слов вызывает как бы прилив свежего дыхания. Начало большого наступления, наш сильный порыв, когда казалось, что с нами поднимается, докатится до Москвы вся живая Россия, сметая советскую власть.

Я вижу их всех, моих боевых товарищей, их молодые улыбки, веселые глаза. Я вижу нашу сильную и светлую молодежь, слышу ее порывистое дыхание, то взрывы дружного пения, то порывы «Ура!».

В мае 1919 года я с батальоном двинулся на Бахмут, правее меня со своим батальоном Манштейн. Двое суток мы качались под Бахмутом туда и сюда в упорных боях. На третьи, к вечеру, атака моего батальона опрокинула красных, мы ворвались в Бахмут, и вот мы за Бахмутом, вот уже наступаем на станцию Ямы.

На правом фланге что-то застопорилось. Я повел туда мои цепи. Там, на путях, загибающихся буквой «п», застрял бронепоезд красных. Рельсы перед ним подорваны. Красные выкинули белый флаг, лохмотья рубахи на шесте. Командир бронепоезда в кожаной куртке, измазанный машинным маслом, начал с командиром 1-й роты переговоры о сдаче. Бронепоезд стоит тихо, едва курится из топки дымок.

Я отчаянно выцукал командира 1-й роты за его дипломатические переговоры с противником, за остановку, приказал немедленно переходить в атаку. Но красные уже успели перехитрить; они выслали вперед на рельсы разведку, которая выяснила, что бронепоезд может проскочить. И когда мы топтались у станции, бронепоезд вдруг открыл огонь из всех пушек. Грохот поднялся страшный. Охваченный огнем выстрелов, бронепоезд полным ходом стал уходить. Так и ушел.

Мы взяли Ямы. Взяли атакой станцию Лиман. Туда стянулся весь 2-й офицерский генерала Дроздовского полк. После Лимана наступление помчало нас к Лозовой. Мы действительно мчались: за два дня батальон прошел маршем по тылам красных до 100 верст.

Стремительно ударили по Лозовой. Помню, я поднимал цепь в атаку, когда ко мне подскакал командир 1-й офицерской батареи полковник Вячеслав Туцевич, с ним рослый ординарец, подпрапорщик Климчук.

— Господин полковник, — сказал Туцевич, — прошу обождать минуту с атакой: я выкачу вперед пушки.

Два его орудия под огнем вынеслись впереди наших цепей, мгновенно снялись с передков, открыли беглый огонь. Красные поражены, у них смятение.

Всегда с истинным восхищением следил я за нашими артиллеристами. Никогда у артиллерии не было такой дружной спайки с пехотой, как в Гражданской войне: мы связались с ней в один живой узел. Артиллеристы с удивительной чуткостью овладевали новой боевой обстановкой, превосходно понимали необходимость захвата почина в огне, поражали противника маневром. Они действовали по суворовскому завету: «удивить, победить». Потому-то с таким отчаянным бесстрашием они и выкатывали свои пушки впереди наших наступающих цепей. Часто пехота и не развертывалась для атаки, а один артиллерийский огонь решал все.

Я должен, однако, сказать, что многие пехотные командиры злоупотребляли таким самопожертвованием артиллеристов и часто вынуждали их выкатывать пушки без наблюдательных пунктов, без прикрытия, для стрельбы по красным в упор.

Бесстрашным и хладнокровным смельчаком был и артиллерийский полковник Туцевич. Вот с кого можно было бы писать образ классического белогвардейца. Сухощавый, с тонким лицом, выдержанный, даже парадный со своим белым воротничком и манжетами. В Великую войну он был офицером 26-й артиллерийской бригады. Это была законченная фигура офицера Императорской армии. Белогвардеец был в его серых, холодных и пристальных глазах, в сухой фигуре и в ясности его духа, в его джентльменстве, в его неумолимом чувстве долга.

С такими, как Туцевич, красные расправлялись беспощадно за одну только их более красивую породу. В нем не было ничего подчеркнутого; самый склад его натуры был таким отчетливым, точно он был вычеканен из одного куска светлого металла.

Как часто я любовался его мужественным хладнокровием и его красивой кавалерийской посадкой, когда он скакал в огне в сопровождении своего громадного Климчука. Я любовался и простотою Ту-цевича, сочетанием непоколебимого мужества с добродушием, даже нежностью и какой-то детской чистотой.

На 1-й офицерской батарее у нас был, можно сказать, артиллерийский монастырь. Дисциплину там довели до сверкания, а чистоту до лазаретной щепетильности. Нравы были отшельнические. На батарею принимали одних холостяков, женатых же ни за что. А женский пол не допускали к батарее ближе чем на пушечный выстрел. Такой монастырь был заведен Туцевичем.

У него считалось уже проступком, если один брал у другого в долг, скажем, до четверга, а отдавал в субботу. Достаточно; не сдержал честного слова. Бывали случаи, что за одно это удаляли с батареи.

Меня, пехотинца, особенно трогало, что Туцевич всей душой страдал за пехоту, жалел ее; его мучили ее жестокие потери. Солдаты обожали сдержанного, даже холодного с виду командира за его совершенную справедливость. И правда, хорошо и радостно было стоять с ним в огне.

Туцевич был убит при взятии Лозовой нашим случайным разрывом. Стреляла пушка полковника Думбадзе. Снаряд, задев за телеграфный провод, разорвался за головой Туцевича. Его изрешетило. У артиллеристов поднялась паника. Люди под огнем смешались в толпу. Только резкие окрики командиров заставили их вернуться к брошенным пушкам.

Я подошел к Туцевичу. Вокруг вытоптанная пыльная трава была в крови. Он кончался. Я накрыл фуражкой его голову. Над ним стоял подпрапорщик Климчук, громадный пожилой солдат, темный от загара.

— Господин полковник, возьмите меня отсюда, — сказал он внезапно.

— Что ты, куда?

— В пехоту. Не могу оставаться на батарее. Все о нем будет напоминать. Не могу.

Туцевич скончался. Подпрапорщик Климчук, когда мы взяли у красных бронепоезд, был назначен туда фельдфебелем солдатской команды, а командовал бронепоездом артиллерийский капитан Ринке, такой же совершенный воин, как Туцевич.

Наступление унесло нас и с Лозовой. В начале июня я привел свой батальон в Изюм, где был весь полк. Сказать ли о том, что, когда батальон подходил эшелоном к Изюмскому вокзалу, послышались звуки музыки и мы увидели полковой оркестр и офицерскую роту, выстроенные на перроне; впереди командир полка полковник Руммель.

«Кого-то встречают музыкой», — думали мы, выгружаясь. Я вышел из вагона, недоуменно оглядываясь. Но тут командир офицерской роты скомандовал:

— Рота, смирно, слушай, на краул!

И подошел ко мне с рапортом. Музыкой и почетным караулом встречали, оказывается, мой 1-й батальон за его доблестный марш на Лозовую, за его 100 верст в два дня, по красным тылам. Я немного оторопел, но принял, как полагается, рапорт и пропустил офицерскую роту церемониальным маршем. С оркестром музыки мы вступили в Изюм. Должен сказать, что такая нечаянная встреча с почетным караулом была единственной за всю мою военную жизнь.

В Изюме мы отдохнули от души. Днем был полковой обед, вечером нам дала отличный ужин офицерская рота. Как молодо мы смеялись, как беззаботно шумела беседа за обильными столами. Во всех нас, можно сказать, еще шумел боевой ветер, трепет огня.

В самом разгаре ужина был получен приказ: немедленно грузиться и наступать на Харьков. Я помню, с каким «Ура!» поднялись все из-за столов. Мы двинулись ночью со страшной стремительностью. Так бывает в грозе. Ее удары, перекаты все учащаются, затихают на мгновение, как будто напрягаясь, и обрушиваются одним разрешительным ударом. Таким разрешительным ударом наступления был Харьков.

Едва светало, еще ходили табуны холодного пара, когда 1-й батальон стал сгружаться на полустанке под Харьковом, где стоял в селе наш сводно-стрелковый полк. Стрелки спали на улице, в сене, у тачанок. Накануне сводный стрелковый полк наступал на Харьков, но неудачно и отошел в расстройстве, с потерями.

Батальон сгружался, а я поскакал в штаб полка. На белых хатах и на плетнях, по самому низу, уже светилось желтое, прохладное солнце; за селом легла полоса холодной, точно умытой зари. Сады дымились росой. Вдруг бодрое «Ура!» раздалось в ясном воздухе. У одной из хат стоят солдаты, машут малиновыми фуражками.

Это была наша 1-я батарея, которая раньше нас была придана сводным стрелкам из Изюма. Дроздовцы в чужом полку, да еще со вчерашней неудачей, натерпелись многого, потому и встретили радостными воплями свой батальон, пришедший к ним на самой заре.

Зато командир сводно-стрелкового полка полковник Гравицкий, заспанный и бледный, встретил меня недружелюбно. Я передал ему приказ о наступлении. Гравицкий усмехнулся и, рассматривая ногти, стал дерзко и холодно бранить начальство, командование, штабы. Им, мол, легко писать такие приказы, не зная боевой обстановки, а Харькова нам не взять никак. С нашими силами нечего туда и соваться.

Я выслушал его, потом сказал:

— Но приказ есть приказ. Выполнять мы его должны. В шесть утра я начинаю наступление.

Гравицкий осмотрел меня с головы до ног с усмешкой:

— Как вам угодно, дело ваше.

— Я знаю. Но какое направление вы считаете самым опасным для наступления?

— Правый фланг, а что?

— Правый? Хорошо. Я буду наступать на правом. Зато вы потрудитесь наступать на левом.

На этом разговор окончился. Должен сказать, что это тот самый полковник Гравицкий, который позже, уже из Болгарии, перекинулся от нас к большевикам.

Я поскакал к батальону. Он стоял в рядах, вольно звеня амуницией. От солнца были светлы загоревшие молодые лица, влажный свет играл на штыках. Я посмотрел на часы: ровно шесть. Снял фуражку и перекрестился. Отдал приказ наступать.

Это было прекрасное утро, легкое и прозрачное. Батальон пошел в атаку так стремительно, будто его понес прозрачный сильный ветер. Если бы я мог рассказать о стихии атаки! Воины древней Эллады, когда шли на противника, били в такт ходу мечами и копьями о медные щиты, пели боевую песнь. Можно себе представить, какой страшный, медлительный ритм придавало их боевому движению пение и звон мечей.

Ритм же наших атак всегда напоминал мне бег огня. Вот поднялись, кинулись, бегут вперед. Тебя обгоняют люди, которых ты знаешь, но теперь не узнаешь совершенно, так до неузнаваемости преображены они стихией атаки. Все несется вперед, как вал огня: атакующие цепи, тачанки, санитары, раненые на тачанках, в сбитых бинтах, все кричит «Ура!».

В то утро наша атака мгновенно опрокинула красных, сбила, погнала до вокзала ст. Основа, под самым Харьковом. Красные нигде не могли зацепиться. У вокзала они перешли в контратаку, но батальон погнал их снова. 1-я батарея выкатила пушки впереди цепей, расстреливая бегущих в упор.

Красные толпами кинулись в город. На плечах бегущих мы ворвались в Харьков. Уже мелькают бедные вывески, низкие дома, пыльная мостовая окраины, а люди в порыве атаки все еще не замечают, что мы уже в Харькове. Большой город вырастал перед нами в мареве. Почерневшие от загара, иссохшие, в пыли, катились мы по улицам.

Мы ворвались в Харьков так внезапно, порывом, что на окраине, у казарм, захватили с разбегу в плен батальон красных в полном составе: они как раз выбегали строиться на плац.

Теперь все это кажется мне огромным сном; я точно со стороны смотрю на самого себя, на того черноволосого молодого офицера, серого от пыли, разгоряченного, залитого потом. Уже полдень. С маузером в руке, с моей связью, кучкой таких же пыльных и разгоряченных солдат, увешанных ручными гранатами, я перехожу деревянный мост через Лопань у харьковской электрической станции.

Перед нами головная рота рассыпалась взводами в улицы. За нами наступает весь батальон. Мы сильно оторвались от него, одни переходим мост, гулко стучат шаги по настилам. Вдоль набережной я пошел по панели, моя связь пылит по мостовой. Вдруг из-за угла с рычанием вылетела серая броневая машина. Броневик застопорил в нескольких шагах от меня, по борту красная надпись: «Товарищ Артем». Броневик открыл огонь по батальону у электрической станции. Я прижался к стене, точно хотел уйти в нее целиком. «Товарищ Артем» гремит. Вся моя связь попрыгала с набережной под откос, к речке, точно провалилась сквозь землю.

В батальоне наши артиллеристы заметили меня у броневика и не открыли стрельбы. Если бы у «Товарища Артема» был боковой наблюдатель, меня мгновенно смело бы огнем. Но бокового наблюдателя не было; «Товарищ Артем» меня не заметил. Под огнем я стал пробираться вдоль домов, ища какой-нибудь подворотни, выступа, угла, где укрыться. Дверь одного подъезда поддалась под рукой, приоткрылась, но на задвижку накинута цепочка. Я перебил цепочку выстрелом из маузера, вошел в подъезд.

Все живое кинулось от меня в ужасе. Мой выстрел, вероятно, показался взрывом. Обитатели квартиры лежали ничком на полу. На улице гремел «Товарищ Артем». Мне некогда было успокаивать жильцов. Я пробежал по каким-то комнатам, что-то опрокинул, поднялся по лестнице на второй этаж и там открыл окно.

Наконец-то с этой наблюдательной вышки я увидел всю свою связь, восемь дроздовцев, залегших под откосом на набережной. И они увидели меня; разгоряченные лица осклабились, а старший связи, подпрапорщик Сорока, замечательный боец, литой воин, махнул мне малиновой фуражкой и вдруг со связкой ручных гранат стал подниматься по насыпи к броневику.

Не скрою, у меня замерло сердце. «Сорока, черт этакий, да что же ты делаешь, — хотелось мне крикнуть подпрапорщику, — ведь это верная смерть».

Сорока выбрался на набережную, стал бросать в броневик гранаты, метя в колеса. За ним выбралась и вся связь. Вокруг «Товарища Артема» поднялась такая грохотня и столбы взрывов, что товарищ струхнул, дал задний ход и с рычанием умчался по Старо-Московской.

К нам подошел батальон. Мы быстро построились и с песнями двинулись на Сумскую, к Николаевской площади. И со смутным ревом Харьков, весь Харьков, как бы помчался и полился на нас жаркими, тесными толпами. Нас залило человеческим морем. Этого не забыть; не забыть душной давки, тысячи тысяч глаз, слез, улыбок, радостного безумства толпы.

Я вел батальон в тесноте; по улице вокруг нас шатало людские толпы, нас обдавало порывами «Ура!». Плачущие, смеющиеся лица. Целовали нас, наших коней, загорелые руки наших солдат. Это было безумство и радость освобождения. У одного из подъездов мне вынесли громадный букет свежих белых цветов. Нас так теснили, что я вполголоса приказал как можно крепче держать строй.

Батальон уже выходил на Николаевскую площадь. Тогда-то на его хвост, на подводчиков-мужиков, снова вынесся из-за угла «Товарищ Артем», пересек колонну, разметал, переранил огнем подводчиков и лошадей. Скрылся. Я приказал выкатить четыре пушки на улицы, во все стороны города, и ждать «Товарища Артема».

Человеческое море колыхалось на площади. Над толпой стоял какой-то светлый стон: «а-а-а». Где-то в хвосте у нас шнырял броневик; многочисленная толпа при малейшей панике могла шарахнуться от нас, смести батальон. На всякий случай, чтобы иметь точки опоры, я приказал занять часовыми все ворота и подъезды на площади.

«Товарищ Артем», спятивший с ума, вылетел снова. Со Старо-Московской он помчался вверх к Сумской, в самой гуще города, поливая все кругом из пулемета.

Когда я подошел к нашей пушке на Старо-Московской, артиллеристы под огнем «Артема» заряжали орудие. Улица узкая, покатая вниз. У лафета опоры нет. Пушка, сброшенная с передка, все равно катилась вниз. Выстрелили с ходу. На улицу рухнули рамы всех ближайших окон, нас засыпало осколками стекол. Мы открыли по «Товарищу Артему» пальбу гранатами вдоль улицы. «Артем» отвечал пулеметом, нас обстреливали и сверху: многие артиллеристы были ранены в плечи и в головы. Наши кинулись с ручными гранатами на ближайшие чердаки. Там захватили четырех большевиков с наганами. Сгоряча уложили всех.

Черные фонтаны разрывов смыкались все плотнее вокруг «Товарища Артема». Здесь-то он и потерял сердце. Он дал задний ход, а ему надо было бы дать ход вперед, на нас, и завернуть за ближайший угол. Но он, отстреливаясь из пулемета, подался назад в надежде скрыться в той самой улице, откуда выскочил. На заднем ходу «Товарищ Артем» уперся в столб электрического фонаря. Он растерялся и толкал и гнул железный столб. Потом его закрыло пылью и дымом разрывов, он перестал стрелять. Тогда я приказал прекратить огонь. Дым медленно расходился. Броневик застрял внизу, посреди улицы, у погнутого фонарного столба. Он молчал.

Я послал связь проверить, что с противником. С ручными гранатами связь стала пробираться к броневику, прижимаясь к стенам домов. Вот окружили машину. Машут руками. Броневик молчит. Или в нем все перебиты, или бежали. Мы окружили трофей; внутри кожаные сиденья залиты кровью, завалены кучами обгоревшего тряпья. Никого. Бежали.

На Сумской, неподалеку, нашлась москательная лавка. Я приказал закрасить красную надпись «Товарищ Артем». Тут же, на месте боя, мы окрестили его «Полковник Туцевич». Когда мы выводили нашу белую надпись, подошел старик еврей и вполголоса сказал мне, что люди с броневика прячутся тут, в переулке, на чердаке третьего дома.

Все тот же удивительный Сорока со своей связью забрался на чердак. Его встретили револьверной стрельбой. Чердак забросали ручными гранатами. Команда «Товарища Артема» сдалась. Это были отчаянные ребята, матросы в тельниках и кожаных куртках, черные от копоти и машинного масла, один в крови. Мне сказали, что начальник броневика, коренастый, с кривыми ногами, страшно сильный матрос, был ближайшим помощником харьковского палача, председателя Чека Саеико.

Толпа уже ходила ходуном вокруг кучки пленных. Я впервые увидел здесь ярость толпы, ужасную и отвратительную. В давке мы повели команду броневика. Их били палками, зонтиками, на них плевали, женщины кидались на них, царапали им лица. Конвоиры оттаскивали одних, кидались другие. Нас совершенно затеснили. С жадной яростью толпа кричала нам, чтобы мы прикончили матросню на месте, что мы не смеем уводить их, зверей, чекистов, мучителей. Какой-то старик тряс мне руки с рыданием:

— Куда вы их ведете, расстреливайте на месте, как они расстреляли моего сына, дочь. Они не солдаты, они палачи…

Но для нас они были пленные солдаты, и мы их вели и вывели команду «Товарища Артема» из ярой толпы. Проверка и допрос установили, что эти отчаянные ребята действительно все до одного были чекистами, все зверствовали в Харькове. Их расстреляли.

Наш отряд стоял на Николаевской площади, штаб отряда был у гостиницы «Метрополь». Я пробивался к нему в толпе, меня окружили. Все спрашивали, подчинился ли генерал Деникин адмиралу Колчаку. Меня подняли на руки, чтобы лучше слышать ответ. Я помню, как перестало волноваться море голов, как толпа замерла без шапок. В глубокой тишине я сказал, что главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России генерал Деникин подчинился Верховному правителю России адмиралу Колчаку, и был оглушен «Ура!». А «Полковник Туцевич» с еще не высохшей краской, с трепещущим трехцветным флагом тем временем метался по окраинным улицам, расстреливая толпы бегущих красных.

Моя головная рота уже дошла до выхода из Харькова, до Белгородского шоссе. Там к ней вышел офицерский партизанский отряд. Когда мы ворвались в Харьков, человек пятьдесят офицеров в большевистской панике успели захватить оружие, коней и теперь присоединились к нам. К вечеру появился командир сводно-стрелкового полка. Как старший в чине, он принял обязанности начальника гарнизона. Он занял гостиницу «Метрополь». Меня назначили комендантом города. Я разместился с моей комендатурой в «Гранд Отеле».

Вечером я, наконец, связался со 2-м батальоном, наступавшим вдоль железной дороги. Он уже занимал главный харьковский вокзал. Так был взят Харьков. Всю ночь на Николаевской площади не расходилась толпа, и я не раз просыпался от глухих раскатов «Ура!».

На другой день, 12 июня, весь Дроздовский полк стянулся в город. Батальоны отдыхали в казармах на Старо-Московской улице. Началось их усиленное обучение, а пополнились мы так, что 2-й офицерский полк развернулся после Харькова в целых три полка. Все наши новые добровольцы торопились «построить» себе Дроздовские фуражки, надеть погоны. Город, можно сказать, залило нашим малиновым цветом, тем более что на складах нашлась бездна цветного сукна. Нас так ждали в Харькове, что один тамошний шапочник заранее заготовил сотни фуражек белых полков и теперь бойко торговал ими.

На четвертые сутки прибыл главнокомандующий, генерал Деникин. Парад на Николаевской площади. Громадные толпы. Все дамы в белых платьях, цветы. Торжественное молебствие. Главнокомандующий пропустил церемониальным маршем Дроздовские офицерские и Белозерский полки. От города генералу Деникину была поднесена икона и хлеб-соль. После парада он отбыл в городскую думу на торжественное заседание. А у нас целыми днями шли строевые занятия. В конце второй недели харьковской стоянки я получил приказ идти с батальоном и артиллерией на Золочев. Красные наседали там на сводный стрелковый полк. Сколько невест и сколько молодых жен наших новых добровольцев провожало на вокзал первый батальон.

Второй батальон с Якутским полком наступали тогда на Богодухов, а третий батальон, Манштейна, уже взял Ахтырку. В Золочеве стрелки управились сами. Я получил приказ идти на Богодухов, где задержалось наступление якутцев и второго батальона. Целый день очень тяжелого боя под Богодуховом. Большие потери. Красные перебросили сюда свежие части. Левее нас якутцы и второй батальон медленно наступали под огнем красных бронепоездов.

В самой темноте мой первый батальон втянулся в город. Тогда же, без выстрела, вошли в город и красные. Я не хотел принимать ночного боя и приказал батальону отходить на окраину. Батальон выступил. Я с конными разведчиками поскакал за ним вслед. Южная теплая ночь стала такой темной, просто не видно ни зги. На Соборной площади строился какой-то отряд. Я подумал, что якутцы.

— Какой части? — окликнули нас.

Мне почувствовалось неладное. Мы проскакали площадь и придержали коней. Теперь и я окликнул:

— Какого полка?

В ответ из темноты снова тревожный оклик:

— Какого полка?

Тогда я ответил:

— Второго офицерского стрелкового.

Заскрежетали винтовки, отряд мгновенно опоясался огнем залпов. Под залпы мы понеслись на окраину. Я потерял фуражку.

Ночью наши разведчики узнали, что в монастыре под Богодуховом заночевал матросский отряд. Я пошел туда с двумя ротами. Без выстрела, в гробовом молчании, мы окружили монастырь и заняли его. Мертвецки пьяные матросы спали во дворе, под воротами, валялись всюду; спали все, даже часовые. Товарищи в ту ночь перепились. Тут все мгновенно было нашим.

Только на другой день, к полудню, мы прочно овладели Богодуховом и за ним селом Корбины-Иваны. Красные каждый день пытались нападать на нас, мы их отгоняли контратаками. Дней шесть мы стояли в селе.

В третьей, помнится, роте моего батальона командовал взводом молодой подпоручик, черноволосый, белозубый и веселый храбрец, распорядительный офицер с превосходным самообладанием, за это он и получил командование взводом в офицерской роте, где было много старших его по чину. Он, кажется, учился где-то за границей и казался нам иностранцем.

В Корбины к нему приехала жена. У нас было решительно запрещено пускать жен, матерей или сестер в боевую часть. Ротный командир отправил прибывшую ко мне в штаб за разрешением остаться в селе. Я помню эту невысокую и смуглую молодую женщину с матовыми черными волосами. Она была очень молчалива, но с той же ослепительной и прелестной улыбкой, как и у ее мужа. Впрочем, я ее видел только мельком и разрешил ей остаться в селе на два дня.

Утром, после ее отъезда, был бой. Красных легко отбили, но тот подпоручик в этом бою был убит. Мы похоронили его с отданием воинских почестей. Наш батюшка прочел над ним заупокойную молитву, и хор пропел ему «Вечную память».

Вскоре после того меня вызвали к командиру корпуса в Харьков. Проходя по одной из улиц, я увидел еврейскую похоронную процессию. Шла большая толпа. Я невольно остановился; на крышке черного гроба алела Дроздовская фуражка. За черным катафалком, в толпе, я узнал ту самую молодую женщину, которую видел мельком в батальонном штабе. Мы с адъютантом присоединились к толпе провожающих. Вокруг меня стали шептаться: «Командир, его командир». Оказалось, что жена подпоручика во время моего отсутствия перевезла его прах в Харьков.

Вместе с провожающими мы вошли в синагогу. По дороге мне удалось вызвать Дроздовский оркестр; и теперь уже не на православном, а на еврейском кладбище, с отданием воинских почестей был погребен этот подпоручик нашей третьей роты. Его молодой жене, окаменевшей от горя, я молча пожал на прощание руку. В тот же вечер я выехал в батальон и нагнал его у станции Смородине. Мы наступали снова, на этот раз вдоль железной дороги на Сумы.

Д. Пронин{158}

Записки дроздовца-артиллериста{159}

Заводные кони

Воин на коне — это поэма, поэзия войны. Многие помнят, как в крестьянских хатах, на стене, вместе с лубочными картинами висела фотография хозяина во время его пребывания на военной службе. Ловкий местечковый фотограф часто имел заранее заготовленную аляповатую картинку огнедышащего коня, около которого рвались снаряды, а на нем, с палашом в руке, в гусарском доломане, красовался снимавшийся солдат. В прорезанное отверстие помещалось только лицо. Никакого значения не имело, что в действительности хозяин служил кашеваром двухсотого с чем-то пехотного полка, да еще «шишнадцатой» роты. Мог он быть также и санитаром, но огнедышащий конь спасал положение и закреплял за ним славу отважного воина. Это, конечно, лубок. Но вспомним картины французского баталиста Мессонье. Это настоящий гимн коннице, особенно в момент порыва, в атаке. Например, нельзя забыть картину Мессонье, называвшуюся, кажется «Да здравствует император!». На холме стоит Наполеон, а внизу карьером несется французская кавалерия. Приподнявшись в стременах, с поднятыми палашами, полуобернувшись к императору, в своих кирасах, они представляют одну могучую несущуюся живую лавину. Насколько помню, картина изображала атаку французской конницы под Ватерлоо.

В нашу эпоху пулеметов, танков, аэропланов часто говорят, что конница отжила свой век. Но последняя война, особенно на Восточном фронте, показала, что даже крупные кавалерийские соединения, поддержанные достаточным количеством танков, благодаря своей подвижности играли значительную роль в маневренной войне. В русской литературе имеются такие непревзойденные шедевры, как атака кавалергардов под Аустерлицем в «Войне и мире» А. Н. Толстого и описания кавалерийских боев в Первую мировую войну в книгах генерала П. Н. Краснова.

Я сейчас не собираюсь изображать внушительную красоту несущихся с топотом кавалерийских полков, а просто хочу поделиться своими воспоминаниями из времен Гражданской войны на Юге России.

В артиллерию я попал случайно. Еще более случайно, судьбе было угодно, чтобы я оказался в легкогаубичной батарее. Как тысячи других, я пробирался на Дон к Корнилову. В конце 1918 года Добровольческая армия начала занимать Донецкий бассейн. Добравшись до Юзовки, мы с братом явились в вербовочное бюро.

Он, как юнкер Николаевского инженерного училища, был зачислен в броневой дивизион. Я просил зачислить меня в Корниловский ударный пехотный полк. Но полк оказался где-то под Минеральными Водами. Принимавший нас офицер сказал, что, конечно, они могут отправить меня туда, но, так как корниловцы также должны прийти в Донецкий бассейн, мне лучше подождать несколько недель. Ждать мне не хотелось, и я попросил зачислить меня в какую-нибудь часть, находившуюся здесь, чтобы попасть скорее на фронт. Офицер почему-то решил послать меня в артиллерию, сказав, что имеет требование на людей от артиллерийского дивизиона.

Написав препроводительную записку, он направил меня на станцию, где в вагоне находился командовавший артиллерией 3-й пехотной дивизии полковник Мальцев{160}. Полковник, в коричневой черкеске, взглянул на бумажку, на меня, опять на бумажку и изрек:

— Ново-Александрийский ветеринарный институт. Прекрасно. В 3-ю гаубичную батарею. — При этом он сделал отметку на моей бумажке.

— Ново-Александрийский институт не ветеринарный, а сельскохозяйственный и лесной, — попробовал я по-штатски возразить полковнику.

— Это все равно 3-я гаубичная батарея.

Когда я выходил от полковника, то у меня в душе была некоторая обида за свой институт, тем более что в ветеринарный принимали даже окончивших духовную семинарию и без всяких конкурсных экзаменов.

К командиру батареи привел меня писарь-армянин, которого я застал в канцелярии. В комнате, куда мы вошли, было страшно накурено. В волнах густого дыма можно было различить нескольких офицеров, которые сидели на табуретках. Один из них сидел босиком на кровати. Мокрые валенки сушились около чугунной круглой печки. Шла, очевидно, карточная игра. В тот период все разведчики и номера при орудиях были офицеры. Солдаты были только ездовыми. Большую часть нижних чинов составляли кубанские казаки.

Офицер, который рассматривал бумажку с резолюцией полковника Мальцева, что-то соображал, потом обратился по имени к другому, еще раз взглянул на меня и решил:

— Дадим ему заводных коней.

Я первый раз услышал о существовании заводных коней. Знал, что существуют заводные игрушки, но что такое заводные кони?

В дальнейшем выяснилось, что заводные — это запасные кони. Они были получены батареей после того, как была произведена конская мобилизация. Должны были прибыть еще орудия и ящики, и тогда заводные кони перейдут в строй. Вместе со мной поступил в батарею и другой студент-доброволец Одров. Он учился в Харьковском технологическом институте. Не миновали и его заводные кони.

Я не принадлежал к числу городских жителей, видавших лошадей только у извозчиков. Каждое лето мы жили в деревне. Но уход за лошадьми не являлся моей заботой. Работник всегда запрягал, распрягал и кормил лошадей. Мой компаньон Одров еще меньше имел дело с лошадьми, чем я. Теперь представьте себе картину: каждый из нас получает по четыре коня, из которых у меня оказались два жеребца. Кони громадные, пятивершковые, какие годятся в гаубицы. Хотя гаубица и называется легкой, но вес ее 175 пудов. Пьют кони воду как насосы. Утром по нескольку ведер. Застоялись. Проездки устраивались лишь изредка. Конь Васька, конь Мишка, жеребец Трубадур, клички четвертого уж не помню.

Поведешь их на водопой. Сидишь на одном, других в поводу держишь. А тут, как на беду, жеребцы заметят прелестную лошадиную даму, в просторечии именуемую кобылой, и на дыбы. Сдергивают тебя, раба Божьего, как пушинку. Вырвутся, разбегутся — лови. А кубанские казаки надрывают животы от смеха. Они все еще до того, как ходить научились, уже верхом ездили и с конями обращаться умеют.

Сколько мы с Одровым муки приняли от своих коней, и сказать нельзя. Попадешь дневальным на коновязи. Начинают кони между собой грызться, биться. Подходи, усмиряй! А человек свежий, еще и словесности не знает, какую кони в точности понимают. Одров еще больше меня страдал. На коновязи было несколько киргизских коней. Маленькие, мохнатые и злые, как черти. Того и гляди, норовят или укусить, или лягнуть. У Одрова погон с куском шинели вырвали. Хорошо, что до мяса не прокусили.

Месяца два продолжалось это удовольствие. А там началась погрузка коней в железнодорожный состав. Пока кони к погрузке не привыкли, грузить их мука. Дневалишь по эшелону. Вдруг столпотворение. Глухие удары, ржание. Ну и лезь в вагон, наводи порядок. Кони по четыре с каждой стороны, досками заложены. Оказывается, доску перегрызли, сломали и бьются, кусают друг друга. Влез я раз в вагон, а конь громадный гнедой как меня хватит копытом по ноге, так я, через голову перевернувшись, и вылетел из вагона.

Подбежал другой дневальный, кубанский казак.

— Добре, — говорит, — он тебя! Благо, что в вагоне, развернуться, значит, ему не було где. Он тебя как вилами сгреб из вагона, легонько.

Хорошо «легонько», думаю. Кажется, вместо борьбы за Честь России придется смерть принять от своих же коней, не совсем по рецепту Вещего Олега, но все же от коней.

Возвращаясь теперь памятью к этому, давно минувшему времени, нужно все же признать, что от нашего жертвенного порыва и желания отдать свою жизнь за правое дело нашим коням не было ни сытнее, ни теплее, а сноровка в обращении с ними пришла значительно позже. Когда перевели меня в орудие номером, когда попал в тяжелые бои, мне все это казалось отдыхом от моих первых недель с заводными конями.

В дальнейшем я не только привык, но и привязался к коням. Два раза выносил меня мой конь от неминуемой гибели или плена, но это уже в области батальных картин Мессонье, а сейчас я хотел только правдиво поделиться с читателем воспоминаниями и спросить его: а знает ли он, что такое заводные кони?

Доброволец Берлинский

Берлинский был гимназистом старшего класса бахмутской гимназии. Волна взбаламученного моря российской разрухи докатилась до северной части Донецкого бассейна. Дроздовцы заняли Горловку, Никитовку, Бахмут. Красные полчища, двигаясь с севера, в самом начале зимы 1919 года оттеснили наши слабые заслоны. Командование решило оборонять Никитовский узел. Начальником боевого участка и обороны Никитовского узла был назначен молодой, статный штабс-капитан Туркул.

Вечером от Курдюмовки или из-под Бахмута привозили раненых и убитых. Тускло светила керосиновая лампа, а на станции, на полу на соломе, врач и сестры перевязывали раненых. Окоченевшие тела тех, кому уже перевязка не была нужна, снимали с платформ и складывали на перрон.

Сильно прихрамывавший, нахмуренный Туркул с несколькими офицерами, один из которых нес фонарь, обходил в последний раз молчаливо лежавший строй своих дроздовцев, останавливаясь и вглядываясь в побелевшие, как бы восковые лица тех, кто еще несколько часов тому назад во весь рост шли навстречу красным цепям. Бои шли на Северном направлении по железнодорожной линии Никитовка — Бахмут и на Северо-Восточном: Никитовка — Попасная.

Из Бахмута с белыми ушли офицеры и много молодежи. Среди бывших гимназистов был и Берлинский. Он был зачислен во 2-й офицерской стрелковый полк. Часто заходил в батарею, где у него были друзья. Стройный, высокий брюнет с красивым продолговатым лицом. Всегда тщательно одет, несмотря на обстановку, житье в теплушках, отсутствие возможности переменить одежду и белье. Он какими-то ему только известными путями сохранял в порядке не только свою военную форму, но и успевал побриться тогда, когда многие, махнув рукой на свою наружность, обрастали бородками, делавшими их на вид гораздо старше их возраста.

Еврейство не баловало армию количеством добровольцев, и поэтому появление еврея-добровольца было встречено с некоторой настороженностью. В боях Берлинский проявил себя молодцом и позже был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. Поведение в бою расположило к нему добровольцев и солдат. Берлинский был храбр, пришел в армию добровольно, молчалив, держится с достоинством, и он свой дроздовец. Таково, без специального сговора, было общее решение. Даже когда вспоминали Льва Троцкого, главковерха красных сил, то особенные генеалогические изыскания по женской линии, к которым существовала склонность в войсках, в присутствии Берлинского прекращались, так как не желали в какой-то степени задевать или обидеть своего сослуживца и товарища.

Гаубичные взводы действовали при различных батальонах, и на долгое время я потерял Берлинского из виду. После Харькова и Богодухова Дроздовский полк был развернут в дивизию и с Берлинским встречаться не приходилось.

В Крыму в 1920 году Берлинский перешел в пулеметную команду 7-й гаубичной батареи и сидел на тачанке наводчиком тяжелого пулемета. Тут уже требовались надежные, испытанные люди, так как часто пулемет, заменяя собой пехотное прикрытие, оставался при отходе позади батареи и задерживал наступавшего противника.

В тяжелом бою против красных курсантов под селом Михайловка в Северной Таврии, когда наши пулеметные тачанки задерживали быстро приближавшихся и пытавшихся окружить батарею курсантов, Берлинский был убит наповал пулей в рот и мертвым все еще судорожно держал ручки уже умолкнувшего пулемета. Помню, что его везли с собой, искали еврейское кладбище, но, не найдя такового, похоронили на одном из сельских кладбищ, положив на могилу его фуражку.

Среди попыток очернить Белое движение, изображая его черносотенным, реакционным и человеконенавистническим, пусть память о таких людях, как доброволец Берлинский, светит путеводным огнем правды для будущего.

Пасха 1919 года

Своеобразная война шла весной 1919 года в Донецком бассейне. Силы Добровольческой армии были весьма незначительны. С севера надвигались красные части. Все вооруженные столкновения происходили по железнодорожным линиям. Обычно красные наступали при поддержке бронепоездов. Пехотные цепи растягивались на несколько верст по обеим сторонам от полотна железной дороги. Белые уступали значительно числом и вооружением, но превосходили противника опытом, умением и маневрированием. При слабости сил добровольческое командование держало войска на узловых станциях в эшелонах, оставляя небольшие заслоны на линии фронта, и ограничивалось активной обороной. Как только намечалось наступление красных, к угрожаемому участку подвозилась пехота и артиллерия. Завязывался бой, часто наступательный, и после того, как противник был смят, опять оставлялись только заслоны, а войска, принимавшие участие в бою, оттягивались на несколько десятков верст в тыл на узловую станцию. При обозначавшейся тревоге на другом направлении те же части перебрасывались туда.

Это была война на колесах. Это не было сидение в окопах, а сидение в теплушках, с постоянными, почти ежедневными боевыми гастролями на различных направлениях. Особенно приходилось командованию жонглировать артиллерией, ввиду ее малочисленности и скудности боеприпасов. С другой стороны, при наличии у красных большого количества бронепоездов и густой железнодорожной сети в Донецком бассейне, присутствие артиллерии на участке наступления большевиков было необходимостью.

Солдаты 3-й легкогаубичной батареи (позже переименованной в Дроздовскую) жили в теплушках уже несколько месяцев. Компания собралась довольно разношерстная. Юнкер Сергиевского артиллерийского училища, два кадета, два студента, один из Петербурга, другой из Харькова, два пленных красноармейца из мобилизованных большевиками пермяков, взятые в плен в январских боях, два ставропольских хуторянина из иногородних и два кубанских казака (позже отчисленных в свои казачьи части). Всех объединяла ненависть к коммунизму, а жизнь полная опасности спаяла их всех в компактную массу номеров и ездовых 4-го орудия, проникнутых гордостью своей боевой частью, в которую их привела судьба. Такое настроение было почти общим в Дроздовских частях.

Теплушка сделалась домом. Посреди чугунная печка, с боков нары, где помещались люди. На печке чай, над ней же сушили портянки, промокшую одежду и обувь. На позицию состав подавали обыкновенно еще затемно с таким расчетом, чтобы разгрузку можно было произвести до рассвета и не попасть под артиллерийский обстрел во время выгрузки лошадей и скатывания орудий с платформ. Самая разгрузка обычно происходила в поле без рампы. Ставились рельсы, на них накладывались дощатые щиты, по ним выводили коней. Те же рельсы приставлялись к платформам, и номера скатывали по ним на лямках орудия и зарядные ящики. Дошли до такой виртуозности, что разгрузка и погрузка происходили очень быстро. Грузились в эшелон вечером, когда наступала темнота. Как убитые валились на нары и просыпались уже на узловой станции, где получали фураж для коней, снаряды и обед. Перевезенные ночью на другое направление, опять перед рассветом разгружались.

И так изо дня в день. Кругом открытая степь. Вдалеке копры и конусы каменноугольных шахт. Посадки акаций около полотна железной дороги. Казалось, что никогда не будет конца этим однообразным дням. Да и бои были какие-то монотонные. Все так же с севера густым частоколом черных линий шли большевистские цепи. Из складки местности, закрытой посадкой, показывался дымок притаившегося бронепоезда и начинался артиллерийский обстрел. Все так же подавалась на батарею по телефону с наблюдательного пункта команда более и более короткого прицела. Спереди заваривалась трескотня винтовок и пулеметов, где-то на фланге слышалось «Ура!». Команды цифр прицела начинали возрастать. Следовала команда: «Передки на батарею». Шли вперед и били уже часто прямой наводкой по отступающему противнику.

Монотонность жизни печально нарушали потери в людях или конях. Порой кто-нибудь из наших лежал на платформе с орудиями, накрытый с головой шинелью, на которой темными пятнами проступала кровь.

Иногда пели на мотив известного романса: «Мне все равно, грузить иль разгружаться. К погрузкам я привык уже давно». Действительно, будни войны с грязью и вшами были бесконечно далеки от той романтики и жертвенного энтузиазма, который привел сюда большинство добровольцев — гимназистов, студентов, кадет из различных концов России. Когда бывала дневка, начиналась с энергией стирка белья где-нибудь около ручья на пне, надо было воевать с паразитами. Было и постоянное недоедание.

В один из таких, ничем не отличавшихся от других дней батарея стояла на позиции под холмами на направлении к станции Горловка, откуда красные неудачно пытались наступать. Перед погрузкой оставалось некоторое время, так как товарный состав еще не подошел. Кто-то вспомнил, что сегодня Страстная суббота.

— Совсем язычниками стали, воюя против этих безбожников, — заметил вольноопределяющийся телефонист.

Погрузились и, как всегда, поехали на станцию Криничная. Сразу после раздачи фуража и пищи пошли нагружать снаряды в ящик и передки. Снарядов неожиданно получили полный комплект.

— Видно, что-то готовится, — сказал замковый номер.

— Неужели же в Пасхальную ночь? — отозвался другой.

Часов в 11 ночи мы были разбужены дневальным. Построились между эшелонами. Там уже были в сборе все офицеры батареи. Стоял стол, накрытый скатертью. В темноте мерцали зажженные свечи. Седенький, старый священник служил заутреню. Быстро окончилась служба.

Христос Воскресе!

Каждый подходит ко кресту. Христосуется со священником, потом с командиром батареи и получает угощение: стакан водки и яйцо.

— А теперь с Богом, ребята, в эшелон на 4-е орудие, — говорит командир.

Толчок прицепляемого к составу паровоза.

— Куда это они нас попрут в Пасхальную ночь? — задает риторический вопрос один из людей.

— На запад повезли, наверно, под Авдеевку.

Уже рассвет. Но все заволакивает серый, молочный туман.

— Держись, хлопцы! — зловеще предупреждает доброволец Болотов во время разгрузки. — Тут с нами не Дроздовская пехота, а сводно-стрелки!

Начинаем продвигаться. На коротком прицеле открываем огонь по станции Авдеевка.

Не проходит и получаса, как конный разведчик, прискакавший на батарею, сообщает, что станция взята, а главное, что есть куличи, пасхи, яйца и окорока — все это бросили «товарищи», застигнутые врасплох на станции. Другой разведчик привозит в мешке часть этих сокровищ.

— Ну вот и маем чим разговеться, — говорит ездовой, кубанский казак с запорожской фамилией Жила. — А то бачите яйцо, що командир дав, у мене у нутру, як мыш бигае!

— Хорошо товарищи живут, себя не стесняют, смотри, сколько понаготовили! — замечает разведчик. — Снабжение у них лучше.

— Какое там, черт, снабжение, это все от «благодарного населения».

— Не будем погружаться в вопросы, откуда это, — решает Болотов. — Теперь это военные трофеи. Аучше сядем да закусим, пока красные не оправились и не пошли свои пасхи и окорока назад отбивать.

И он был прав. Через час, подтянув резервы, красные перешли в контрнаступление. С наблюдательного пункта прицелы подавались все короче. Потом последовала команда «передки на батарею» и приказ немедленно сниматься и идти к зарослям железнодорожной посадки. Прискакал с наблюдательного пункта капитан Камлач. По его виду бывало трудно оценить положение, так как в бою он всегда был спокоен, но на этот раз он почему-то торопил нас и ругался.

Сниматься с позиции пришлось уже под редким ружейным огнем, но когда мы добрались до посадки, то обстрел значительно усилился. Дойдя до конца посадки и выйдя на открытое пространство, мы поняли серьезность обстановки. Частый ружейный обстрел с близкой дистанции заставил батарею переменить рысь на карьер. До сих пор мне непонятно, почему они нас всех тогда не перестреляли. Для нас стало ясно, что мы чуть не попались в западню с нашими разговенами.

Оказалось, что одна из рот сводно-стрелков, составленная из недавно взятых в плен красноармейцев, сдалась. В получившийся прорыв проник красный батальон, и мы выскочили в последний момент замыкавшегося полного окружения.

— То ж, хлопци, я вам кажу, це що ми краденым от людей разговелись! То не добре! — философствовал Жила. — Ти бисовы диты у людей понаграбили, а мы зъили!

— Молчи уж! Сам лопал за троих, — огрызнулся Болотов.

На полустанке, к которому мы подходили, разгружалась уже свежая пехота на поддержку потрепанным сводно-стрелкам.

Ваня Прокопов

Он не был заметным лицом в батарее. Один из числа многих юношей, которые послушали голос совести и зов русского сердца и, не рассуждая и не взвешивая шансов борьбы и ее возможный исход, пошли за Михаилом Гордеевичем Дроздовским в туманную даль казачьих степей с одним только стремлением освободить Россию от красной неволи или погибнуть в борьбе. С неоконченным средним образованием, происходя из семьи в маленьком бессарабском городке, он ясно и отчетливо сознавал только одно основное и главное — свой долг перед Родиной.

Когда я попал в батарею, то как-то сразу подружился с ним. Был Ваня в команде конных разведчиков и придан нашему взводу. Из-под фуражки выбивался у него небольшой чуб, немного напоминавший казачий. Был он всегда подтянутый, аккуратный и исполнительный, а на присутствие пряди волос, выбивавшихся из-под козырька, начальство внимания не обращало, не до того было.

Бои в 1919 году весной шли в Донецком бассейне. 3-я пехотная дивизия под начальством молодого талантливого генерала Владимира Константиновича Витковского несла на себе всю тяжесть боев. Изо дня в день погрузки и новые участки колеблющегося, подвижного фронта. Как и мы все, Ваня изрядно вымотался.

Один раз, еще затемно, разгрузились. Не помню ни названия полустанка, ни названия рудника. Когда двинулись, то мы, орудийная прислуга, дремали на передках или ящиках. Кое-кто примостился и спал на лафете орудия. Дремали, по временам встряхиваясь, ездовые. Уставший командир взвода дремал в седле, поручив Ване вести батарею. Тот с командиром конных разведчиков еще с вечера осмотрел местность.

Степь ровная, везде одинаковые копры и конусы выкопанной земли. Один рудник похож на другой, ошибиться легко, а Ваня, видно, был в полудремотном состоянии. Ехали мы уж как-то слишком долго. Рассвет приближался, стало свежее. Небо впереди светлело. За рудником в степи на фоне серовато-розового неба, не более чем в нескольких сотнях шагов от нас, обозначилась идущая в нашу сторону пехотная цепь.

Взвод батареи остановился. Сон молниеносно испарился у всех из головы. Проснувшийся командир что-то полушепотом приказал встрепенувшимся ездовым. Повернув круто направо, мы поехали вдоль перед цепью, а потом, повернув, все время шагом пошли с ней в одном направлении. Ближайшие пехотинцы были уже примерно в двухстах шагах за нами. Теперь было ясно, что, миновав свои пехотные заставы, мы заехали по ошибке в расположение красных.

Надо отдать должное нашему командиру взвода, что хотя он и задремал, когда не полагалось, а Ваня завел нас к товарищам, но зато теперь он не только не растерялся, но сделал как раз то, что было нужно: приказал орудиям и ящикам идти спокойно шагом, так что у красных создалось впечатление, что с ними вместе двигается их часть.

Так, идя в предрассветном тумане немного впереди красной цепи, мы подошли к глубокой балке. Теперь наш командир скомандовал «рысью марш», и мы как сумасшедшие развернутым строем ринулись в глубину балки, скрывшись из виду от следовавшей за нами по пятам красной пехоты. Каким-то чудом не было ни одной «заступки» (то есть кони не переступили через постромки и не запутались), и тем же развернутым строем, на том же аллюре мы вынеслись на полных интервалах на другую сторону балки. Не переходя на шаг, мы скакали, ожидая каждую минуту, что красная пехота сзади нас откроет по нам огонь.

— Вы откуда? — спрашивал командир роты 2-го офицерского стрелкового (Дроздовского) полка. — Хотели по вас огонь открыть, но я не позволил, сказал, что возьмем эту оголтелую батарею в плен живьем. Какого хрена вы там у красных искали?

Эти вопросы пехотинца я слышал отчетливо, а как объяснял командир взвода наше невольное маневрирование в расположении красных, я не знаю. Прокопов разделял с командиром взвода вину в этом рискованном происшествии и являлся мишенью шуток добровольцев, когда другой раз должен был вести батарею на позицию. Ему, обычно не без ехидства, ставили вопрос:

— Что же, Ваня, как на рудниках, к красным поведешь?

Действительно, вылезли мы тогда из беды прямо чудом. Несколько дней спустя Ваню ранило в руку. У меня с собой был всегда перевязочный пакетик, и это первый раз в жизни, когда мне пришлось перевязывать раненого. Помню, что я старательно заливал ему йодом рану и, несмотря на его протесты, испортил ему гимнастерку. Потом забинтовал так крепко, чтобы кровь не шла, и его рука посинела. Он опасался, что начнется гангрена, и при первой же возможности исправил мою санитарную работу при помощи батарейного врача.

— Вот, двух хорошеньких сестер милосердия прислали, — жаловался Прокопов. — А полковник Соловьев{161} приказал им выдать за два месяца жалованье и прогоны и отослать назад в Ростов, заявив, что не хочет, чтобы у него все офицеры и добровольцы между собой перессорились и перестрелялись.

У Соловьева был опыт трех кампаний (Боксерского восстания, Японской и Первой мировой войны), и, очевидно, он уже насмотрелся на что-то подобное.

Во второй раз попали мы с Ваней в переплет в том же Донецком бассейне под станцией Пантелеймоновка. Тут уже причиной было пехотное пополнение. Батальон был пополнен пленными красноармейцами, не был разбавлен добровольцами и сразу же брошен в дело. В результате на нашем участке (направление на станцию Скотоватая) две роты просто сдались. Остались мы без прикрытия. Расстреляли все снаряды. Орудие взялось на передки, а мы, орудийная прислуга, разобрали винтовки, чтобы хоть немного задержать красных, пока наши не отойдут.

Впереди гребень, покрытый камнями. Там перед тем находился наш наблюдатель. Влезли мы с Ваней на гребень. Как на ладони видно наступающих красных. Бежит на нас цепь. Люди в каких-то широкополых черных шляпах. Очевидно, с рудников набрали. Шахтеры такие шляпы носят там, где вода сверху капает. Вдоль цепи конный мотается, видно комиссар. Седло яркое, подушки расшитые на белом коне. Цепь подгоняет. Кричу Ване:

— Бей конного!

Взяли мы его на мушку. Видно, близко от него начали наши пули свистать, почувствовал, так как быстро ускакал.

Тем временем на нас бегут. С ходу стреляют. На бегу стрельба слабая. Нам же удобно, с колена целясь. Двух ближайших положили. Тот, что на меня бежал, еще и матом крыл на ходу. На ругательства и на крик дыхание и силы расходовал. После выстрела оборвалось на полуслове ругательство, взмахнул руками, упал лицом вперед, слетела шляпа, а винтовка вылетела из рук перед ним… Но до горизонта широко идет цепь, загибает с боку на уровне наших холмов.

— Будем сматываться, Ваня! — кричу.

Первые полверсты бежали, но было спокойно, нас закрывал гребень; а потом, как красная цепь достигла гребня, по нас открыли огонь. Разошлись мы шагов на сто, чтобы их огонь разбился. А по пашне только кругом дымки пыли поднимаются, бьют по нас пули, близко ложатся.

— Смотри, — кричит Ваня, — если ранят и идти не смогу, остановись, дострели!

— Ладно, и ты тоже меня, если надо будет.

Устали, идем шагом. Временами останавливаемся и отстреливаемся. Так дошли до своих. Другой наш батальон с фланга нажал на красных, и их наступление приостановилось. Это было 17 апреля, когда произошло наше с Ваней совместное действие в пехотном стрелковом строю, что с артиллеристами не так часто случается.

В Крыму произвели Ваню в подпоручики, но он по-прежнему оставался в команде конных разведчиков. Был еще раз ранен. Пережил эвакуацию, затем Галлиполи. Позже я узнал, что он погиб где-то во Франции на железной дороге. В числе многих дроздовцев, в рассеянии сущих, судьба судила Ване сложить свою чубатую голову не в России, о которой были все его помыслы, а далеко на чужбине. Пусть же эти несколько строк будут скромным венком на его могилу.

Враги

2-й офицерский генерала Дроздовского полк, в составе трех батальонов, входил в 3-ю пехотную дивизию Добровольческой армии. На эту дивизию легла нелегкая задача в зимних боях начала 1919 года прикрывать северо-западную часть Донской области и удерживать район «черного золота» — Донецкий бассейн. Полк таял в этих зимних боях. Бои под Бахмутом в январе сменились боями под Никитовкой и Горловкой, потом центр обороны перешел южнее на станцию Криничная, а в конце апреля добровольцы были оттеснены на линию Путепровод — Харцызск.

Роты порой доходили до полутора десятков бойцов. Обмундирование было изношено. Обувь находилась в жалком состоянии. Часто можно было видеть подошву, привязанную к верху сапога или ботинка телефонным проводом.

К началу мая начали прибывать подкрепления. Пришел эшелон корниловцев. Они приехали из района Минеральных Вод и имели очень воинственно-щеголеватый вид. Черные гимнастерки, красно-черные погоны, разные нашитые эмблемы, череп, кости и все прочее.

И хотя в потрепанных частях 3-й пехотной дивизии, не без некоторой ревности, и распевали в «Журавле»: «Кто расписан, как плакат, то корниловский солдат», но всех радовал приход этой высокодоблестной боевой части, над которой незримо витал дух их геройски павшего вождя Лавра Георгиевича Корнилова.

Показались кубанские части, пластунские батальоны и кавалерия генерала Шкуро. Вернувшиеся в строй из ростовских госпиталей добровольцы и офицеры рассказывали, что с Кавказа беспрерывно идут эшелоны.

Появились бронепоезда, вооруженные морскими орудиями системы «канэ», с командным составом из морских офицеров. Самый вид этих бронепоездов, окрашенных в свежую защитную краску, с трехцветными шевронами на бронированных площадках и именами, так много говорившими каждому: «Единая Россия», «Иоанн Калита», «Князь Пожарский», радовал и укреплял надежду на скорое наступление. Эти бронепоезда представляли собой разительный контраст с платформами, укрепленными по бортам мешками с песком, и установленными на них трехдюймовыми пушками, к которым привыкли с начала кампании в Донецком бассейне.

Кончалась война в эшелонах, приказали разгрузиться и расквартироваться в поселке Путепровод.

— Начальство решило, довольно нам по теплушкам сидеть, и, видно, опасаются, чтобы по железной дороге мы слишком быстро до Ростова или Таганрога не доехали. А походным порядком доковыляешь не так скоро, — острили добровольцы.

Спали мы на соломе, на полу пустой хаты, стоявшей у самого железнодорожного полотна. Неожиданное пробуждение наступило от сильного удара, посыпавшихся разбитых стекол и штукатурки с потолка. Оказывается, «Иоанн Калита» стрельнул по красным через наш домик из своего шестидюймового «канэ». Ругая «Калиту» отборными словами, все осыпанные известкой, мы поднялись в этот день раньше побудки. Поезда красных тоже постреливали, большого вреда не было, но спать помешали. В посадках акаций, вдоль железнодорожного полотна, заливались соловьи, но я не заметил, чтобы они когда-нибудь мешали спать солдатам, как теперь поется в песне: «И к нам на фронт пришла весна… соловьи, соловьи!» Вот бронепоезд «Иоанн Калита», тот действительно не давал спать.

Главнокомандующий генерал А. И. Деникин произвел смотр частям, которые удерживали фронт в продолжении всей зимы. После этого, очевидно, была «подкручена гайка» интендантам и кому нужно, а через несколько дней нам было выдано новое английское обмундирование. Поезда с кубанцами и горцами прибывали все время. Наконец, пришли и долго ожидаемые танки. Это, очевидно, были первые модели танков, появившихся в конце Первой мировой войны на полях сражений во Франции под Камбрэ, но встречены они были всеми самой неподдельной радостью.

— Кажется, Антон Иванович (так фамильярно, за глаза, величали главнокомандующего, генерала Деникина) решил дать бобу красным, — заявил авторитетно вечером доброволец Болотов.

В майском воздухе чувствовалось приближение наступления. Надежда на скорое освобождение России от большевиков принимала реальный формы.

Верим мы, близка развязка с чарами врага

И спадет с очей повязка у Руси тогда… —

доносились слова песни из проходившего эшелона корниловцев.

Наступление белых было стремительно. За несколько дней было очищено все то пространство, которое мы упорно защищали, постепенно отходя, в течение четырех месяцев.

После боя под Попасной, где погиб наш танк «Святогор», уничтоженный огнем красного бронепоезда «Углекоп 2-й», также погибшего со всей командой, состоявшей из матросов, нас перевезли на станцию Соль, уже занятую нашими частями, и, разгрузившись, мы пошли в составе колонны, преследовавшей быстро отходивших красных по направлению к Купянску и Чугуеву.

Задерживались только на несколько часов, чтобы сломить сопротивление арьергардов, и стремительно наступали дальше. На другой день, после небольшой перестрелки, вошли в село. Здесь предстояла дневка. Батарея заняла квартиры.

Не успел я еще принести с орудия свой вещевой мешок в хату, где на воротах мелом было обозначено «4-е орудие номера», как Болотов прибежал с карабином в руке и сообщил, что хозяин утверждает, что в его сенном сарае красные. Схватив также винтовку, выбежал с ним к сараю, стоявшему немного в стороне от села. Дослав патроны, с некоторыми предосторожностями мы подошли к дверям. В сарае было полутемно.

— Эй, кто там, выходи!! — закричал Болотов.

В ответ послышался стон:

— Не могу встать.

Глаза привыкли к темноте. В глубине, в темном углу, на сене лежал человек. Все еще с винтовками в руках, мы подошли к нему.

— Что же ты сюда забрался? Свои, видно, бросили? — спросил Болотов уже совсем другим тоном.

— Воды!.. Говорили, что ваши все равно добьют, — с трудом проговорил раненый.

— Я сейчас позову фельдшера. Куда тебя хватило?

Красноармеец молча показал на живот. Болотов пошел за фельдшером. Я стоял, упираясь на винтовку, и теперь хорошо мог рассмотреть раненого. Это был парень лет двадцати. Ворот гимнастерки был расстегнут, и видна расшитая деревенская рубаха. Глаза его смотрели на меня, горя лихорадочным блеском, и как-то особенно ярко выделялись на бледном скуластом лице.

— Крови много потерял? — спросил я, чтобы прервать молчание.

Парень отвечал с трудом не на вопрос, а на свои мысли:

— Сволочи… говорили… что вы добиваете.

— Сейчас фельдшер тебя перевяжет, а там отправим в госпиталь.

Раненый покачал головой:

— Плохо! — Он застонал. — Воды!

В это время вошел Болотов в сопровождении батарейного фельдшера и санитара, бывшего одновременно и ездовым санитарной двуколки.

— Осмотрите раненого, перевяжите, а потом в лазарет. Идем, — обратился я к Болотову, — мы здесь не нужны.

Встретив фельдшера, я спросил его, останется ли парень в живых.

— Если брюшина не задета, может выжить, но вряд ли, — было заключение нашего «эскулапа».

Дневка не состоялась. Через час по тревоге батарея выступила из села.

Н. Ребиков{162}

Дневник дроздовца-артиллериста{163}

Декабрь 1918 года

17. Началась погрузка батареи в эшелон для перевозки в Донецкий бассейн. Перед этим на станции Кавказская стоял несколько дней эшелон 2-го офицерского полка, который также был направлен в Донецкий бассейн. Боевой состав батареи состоит из двух 48-линейных гаубиц системы Шнейдера при двух зарядных ящиках. В 21-м часу эшелон отбыл со станции Кавказская.

18–20. Эшелон батареи в пути.

21. Эшелон с батареей прибыл на станцию Юзово, где остановился, не разгружаясь.

23. В 15 часов батарея выгрузилась и стала по квартирам города Юзовка на 4-й линии. Батарея поступила в непосредственное подчинение генералу Мальцеву. В городе Юзовке находятся штаб 3-й дивизии, Самурский пехотный полк и 2-я батарея. Квартиры хорошие, но лошади стоят на коновязи под открытым небом, а на дворе довольно сильный мороз. Население, главным образом рабочие, относится недоброжелательно, хотя пока этого не показывают. Интеллигенция же относится весьма благожелательно.

27. Согласно телеграмме инспектора артиллерии Добровольческой армии в Армавирскую артиллерийскую школу откомандировано десять офицеров.

Январь 1919 года

1. Получено тяжелое известие о смерти, вследствие полученного ранения 31 октября под Ставрополем, генерал-майора Дроздовского (произведен посмертно на основании Георгиевского Статута). В соборном храме города Юзовка была отслужена торжественная панихида.

4. На формирование в Мариуполе 15-сантиметровой полевой тяжелой батареи командированы: полковник де Полини{164}, шт. — капитан Тидеманн, прапорщик Балицкий, поручик Формаж{165}. Батарея получила от ремонтной комиссии 19 упряжных лошадей.

15. Батарея получила приказание погрузиться в эшелон на ст. Юзово и перейти на станцию Криничная, где находиться в резерве группы генерал-лейтенанта Май-Маевского. В 21 час эшелон отбыл со станции Юзово.

16. На рассвете эшелон батареи прибыл на ст. Криничная, где батарея не разгружалась. Из города Мариуполя в батарею прибыло на пополнение 22 солдата.

17. На основании телеграммы начальника 3-й дивизии эшелон с батареей перешел на станцию Бальфуровка (станция Бальфуровка являлась станцией города Юзовка, ст. Юзово же находилась от города Юзовка в 9 верстах).

18. С рассветом батарея выгрузилась и стала по старым квартирам в городе Юзовка. От ремонтной комиссии получено 14 лошадей.

19–20. Батарея стоит в городе Юзовка в распоряжении начальника 3-й пехотной дивизии.

21. В 19 часов батарея погрузилась в эшелон для перевозки на станцию Никитовка. Красные заметно усилились в районе станция Попасная — Бахмут. Генерал-лейтенант Май-Маевский решил их опередить и сам перейти в наступление.

22. В 17 часов батарея прибыла на ст. Никитовка.

23. В 8 часов эшелон с батареей перешел на ст. Попасная, где выгрузился. Батарея перешла в распоряжение отряда полковника Булаткина. В 14 часов батарея в составе отряда полковника Булаткина (батальон Корниловского полка) выступила на ст. Камышеваха. Сильный мороз. Движение было затруднено большими скатами и подъемами. Отряд двигался через село Камышеваха. С запада на станцию должны были наступать марковцы. Однако красные оставили станцию без боя. В 17 часов батарея стала по квартирам в поселке при станции Камышеваха.

24. Батарея стоит спокойно у станции Камышеваха. На случай появления бронепоезда красных на северной окраине поселка дежурит одна гаубица.

25. В 15 часов красные при сильном тумане начали наступать на Камышеваху. Вследствие сильного тумана батарея на позицию не выехала. После упорного боя малочисленный Корниловский батальон начал отходить. Во время отхода при переезде через железнодорожное полотно взвод Марковской батареи потерял две пушки. Вскоре пошел сильный снег. 1-й батальон Корниловского полка, понесший потери в бою, отошел с гаубичной батареей на железнодорожную полуказарму, на пути между Камышевахой и Попасной. Во время отхода батарея выпустила три снаряда. Ночевали в полуказарме. Влево марковцы отошли от Ныркова на Натальино.

26. На рассвете к батальону Корниловского полка присоединились марковцы из Натальина. Кроме того, подошла рота Кабардинского полка (Южной армии). Было приказано перейти в наступление на Камышеваху и выбить оттуда красных. Отряд перешел в наступление вдоль железнодорожной линии. Вправо от железной дороги наступал Корниловский батальон и батарея. В 2 верстах от Камышевахи батарея стала на позицию и открыла огонь. Пехота ворвалась на станцию, но была выбита оттуда красными. Красные продолжали теснить нашу пехоту. В это время в 1-м орудии произошел преждевременный разрыв снаряда. Орудие выбыло из строя и было отправлено на ст. Попасная. 2-е орудие стало на позицию на северной окраине Попасной и открыло огонь, прикрывая отход своей пехоты. Часть пехоты остановилась на некоторое время на уровне орудия, но затем ввиду обхода слева начала отходить. Орудие вело огонь до последней возможности, а затем, пройдя рысью поселок, присоединилось к отходившей колонне в направлении на разъезд Логиново. Навстречу для подбора раненых был выслан железнодорожный поезд. На разъезд Логиново прибыл для смены 1-й стрелковый полк Южной армии под командой полковника Федорова. Полк был очень слабого состава: вероятно, не более 100–120 штыков. Остальная пехота ушла. Гаубица осталась на позиции у разъезда. Во время боя был смертельно ранен доброволец бомбардир Деев и тяжело ушиблен прапорщик Курганов. Убито четыре лошади, и ранена одна. Выпущено 100 снарядов. Переход 25 верст.

27. Гаубица дежурит на разъезде Логиново для борьбы с бронепоездами красных. Красный бронепоезд дважды пытался выйти со ст. Попасная, но оба раза отгонялся назад. Выпущено три снаряда.

28. В 9 часов красные повели энергичное наступление на разъезд Логиново. Красный бронепоезд также двинулся вперед, не обращая внимания на выстрелы гаубицы. На разъезде Логиново, кроме гаубицы, был также взвод Марковской батареи под командой капитана Айвазова. Многочисленные красные цепи обходили разъезд справа и слева. Наша немногочисленная пехота, рассыпавшись в редкую цепь, едва сдерживала густые цепи красных. Гаубице поминутно приходилось менять направление огня, причем удачным попаданием был поврежден паровоз красного бронепоезда, и он, остановившись в выемке, ничего больше не предпринимал. К счастью, красная пехота была нестойка к нашему артиллерийскому огню, и часто после одного снаряда вся цепь ложилась. В самый критический момент, когда отряду грозила серьезная опасность, подошел бронепоезд «Генерал Корнилов», а сзади подходила рота марковцев. Бронепоезд был встречен нашей пехотой криками «ура!». «Генерал Корнилов» врезался в наступавшие цепи красных, расстреливая их беглым огнем. На бронепоезде находился командир гаубичной батареи полковник Медведев, как начальник артиллерии отряда. Красные с криком «Ура!» бросились на бронепоезд, но были отбиты огнем. Красные, сбившись в толпу, начали в беспорядке отступать. Гаубица и Марковский взвод усилили огонь по толпе. Положение было вполне восстановлено. По рассказам пехоты, потери красных от артиллерийского огня были велики. В 20 часов гаубица, расстреляв все свои снаряды (65), отошла на ст. Роты, где разместилась по квартирам. Контужен доброволец бомбардир Юргенс (из Риги, очень храбрый солдат).

29. Гаубица погружена в эшелон и переехала на ст. Никитовка.

30. Эшелон стоит на ст. Никитовка.

31. Эшелон батареи перешел на станцию Харцызск.

Февраль 1919 года

1. Эшелон с погруженной батареей, хозяйственная часть, одно орудие и два зарядных ящика, перешел на ст. Кутейниково в резерв. Получено 124 48-линейных гаубичных снаряда. В Кутейникове часть батарей выгрузилась и разместилась в станционном поселке. Хозяйственная часть осталась погруженной в вагонах. Вообще эшелон, который был на станции Бальфуровка целиком, остался в распоряжении батареи. В составе был также один пассажирский вагон 3-го класса для офицеров батареи. Часть батареи разместилась в поселке очень тесно, так как предполагалось развернуть батарею в четырехорудийную, и в батарее было много заводных лошадей. Солдаты же, в большинстве добровольцы, учащиеся и городские жители, с лошадьми обращаться не умели и к тому же были непривычны к физическим лишениям.

2–5. Батарея стоит на ст. Кутейниково.

6. Батарея погрузилась в свой старый эшелон и в 18 часов отбыла на ст. Никитовка. Из Новороссийска получены две гаубицы и два зарядных ящика. Во время стоянки в Кутейникове был смертельно ранен, вследствие неосторожного обращения с оружием, подпоручик Дьяконов, недавно прибывший в батарею (умер в Таганроге).

7. Батарея прибыла на ст. Никитовка и поступила в распоряжение командира 2-го офицерского Дроздовского полка.

8. На рассвете боевая часть батареи — две 48-линейные гаубицы — была в поезде перевезена на ст. Дылеевка, где перешла в распоряжение отряда капитана Тихменева (три роты Дроздовского полка, батальон корниловцев, 1-е орудие 1-й батареи и бронепоезд «Генерал Алексеев»). Орудия и зарядные ящики выгрузились, а походная кухня осталась в поезде. Отряду было приказано занять ст. Константиновка. Батарея двинулась западнее железной дороги с Корниловским батальоном. Подойдя к деревне Александровке, отряд вошел в соприкосновение с красными. Пехота пошла в атаку, а гаубицы стали на позицию. В это время красные незаметно обошли наш правый фланг по лощине Баламутовки. Наша пехота не имела резервов для парирования обхода и начала отходить, остановившись на северной окраине Дылеевки. (Нет сведений о боевом составе рот пехоты, но можно с уверенностью сказать, что он был слаб — боевые потери и болезни.) Во время отхода был ранен ружейной пулей поручик Твербус-Твердый и одна лошадь. Было выпущено 45 снарядов. Вследствие распутицы передвижения были весьма затруднительны, даже на небольшие расстояния. На ночь боевая часть осталась на ст. Дылеевка. В хозяйственной части батареи приступлено к формированию 2-го взвода.

9. Приказано вновь перейти в наступление на Константиновку. Наступление началось в 8 часов. Наступали две колонны: правая капитана Тихменева (отряд вчерашнего состава), левая со станции Кривой-Торец — батальон Марковского полка и бронепоезд «Полковник Жебрак». Красные не оказывали упорного сопротивления, за исключением одного бронепоезда, который энергично вел огонь. К ночи отряд занял Константиновку, где расположился на ночь. Двигались медленно ввиду очень тяжелой дороги.

10. С рассветом батарея перешла на ст. Дылеевка, где погрузилась в ожидавший ее эшелон. В 12 часов эшелон боевой части перешел на ст. Никитовка, где присоединился к эшелону хозяйственной части. Теперь эшелон батареи делится на две части: на боевую и на хозяйственную. Боевая часть состоит из платформы с орудиями и зарядными ящиками, вагонов с людьми и лошадьми и походной кухни.

11–12. Эшелон спокойно стоит на ст. Никитовка.

13. Одно орудие участвовало в экспедиции на Щербиновский рудник с одной ротой Дроздовского полка капитана Казака. Во время стрельбы в стволе орудия произошел преждевременный разрыв, и орудие выбыло из строя, после чего оно вернулось на ст. Никитовка.

14. С рассветом боевая часть батареи переехала на ст. Майорская, где выгрузилась и вошла в состав отряда полковника Горбацевича. Приказано вытеснить красных из Кадемских хуторов. В 2 верстах от Кадемских хуторов батарея стала на позицию у бугров. Пехота развернулась и пошла в наступление на Кадемские хутора, которые были в низине. Сперва наша пехота ворвалась в хутора, но красные перешли в наступление и вытеснили наших. Батарея открыла огонь по красным. Обнаружился обход слева. Туда было двинуто прикрытие батареи (как исключение в этом бою, батарее было придано прикрытие: слабый взвод пехоты, сплошь учащаяся молодежь). Батарея усилила огонь. Слева по батарее был открыт ружейный огонь. Батарея снялась с позиции под ружейным огнем. Ранен прапорщик Хесин{166} и смертельно ранен батарейный фельдшер, незадолго перед этим прибывший на службу. Отряд начал отходить на ст. Курдюмовка, куда пришел в 14 часов. Красные дальше никакой активности не проявляли. В 18 часов боевая часть вернулась на ст. Майорская.

15. На рассвете батарея (две 48-линейные гаубицы) выступила на ст. Курдюмовка, где простояла до темноты. С темнотой орудия вернулись на ст. Майорская, где стоит эшелон боевой части. Эшелон хозяйственной части с формирующимся вторым взводом стоит на ст. Никитовка.

16–19. Каждый день орудия 1-го взвода перед рассветом выступали со ст. Майорская и шли для дежурства на ст. Курдюмовка. С наступлением темноты гаубицы возвращались на ст. Майорская, где люди ночевали в эшелоне боевой части. Эти выезды на позицию и стоянки на позиции были для людей весьма утомительны. Одна гаубица стояла в поле в направлении Кадемских хуторов и наблюдала лощину, шедшую на Никитовские хутора и дальше на ст. Никитовка. Другое орудие стояло, как бы в резерве, у железнодорожной будки южнее ст. Курдюмовка. Кухня на позицию не подавалась, так что весь день люди были без горячей пищи. С возвращением вечером назад, на ст. Майорская, многие ложились немедленно спать, не ожидая горячей пищи. Кроме того, прислуга орудия, стоявшего в поле, очень страдала от мороза и ветра.

20. С рассветом красные повели энергичное наступление на ст. Курдюмовка. Несмотря на все усилия красных, их атаки удалось отбить. Гаубицы вели огонь главным образом в направлении на Кадемские хутора. За день выпущено 50 снарядов.

21. На рассвете наша пехота атаковала Кадемские хутора, занятые красными. Эта попытка кончилась для нас неудачей, ввиду малочисленности нашей пехоты. Красные оказывали упорное сопротивление. Гаубицы вели огонь главным образом по бронепоездам красных. Наш бронепоезд «Генерал Корнилов» получил пять попаданий.

22–28. 1-й взвод ежедневно выезжал на ст. Курдюмовка. Эшелон боевой части стоит на ст. Майорская, а хозяйственная часть на ст. Никитовка. Красные эти дни держали себя пассивно. Из батареи в город Мариуполь командирована группа офицеров для дальнейшей службы в 15-сантиметровой полевой тяжелой батарее: поручик Станкевич{167}, поручик Киреенко, подпоручик Будянский{168}, подпоручик Ребиков, подпоручик Иноземцев{169}.

Март 1919 года

С 1 марта по 1 апреля подпоручик Н. Н. Ребиков находился в командировке в 15-см тяжелой батарее в городе Мариуполе, поэтому сведения за этот период отрывочны и неполны (Димитрий Пронин).

1. Красные перешли в наступление по всему фронту и постепенно вытеснили наши части из Курдюмовки, Константиновки и Дылеевки. Вечером боевая часть батареи перешла в Никитовку, где лошади всю ночь оставались заамуниченными.

2. С рассветом батарея стала на позицию на окраине Никитовки. Показались густые цепи красных. Батарея открыла огонь, но красные продолжали наступать. В это время из корпусного резерва прибыл в эшелоне батальон Корниловского полка. Выгрузка его происходила под огнем. Получив подкрепление, наша пехота бросилась в атаку. Красные, пораженные неожиданным наступлением, бросились бежать. Преследование с нашей стороны продолжалось, несмотря на тяжесть продвижения вследствие распутицы. К 12 часам удалось восстановить положение и вновь занять Курдюмовку.

3. Красные весь день держали себя спокойно.

4–12. Сведений о боях не сохранилось.

13. Ввиду отхода марковцев и корниловцев из Дебальцева на Енакиево приказано оставить Никитовку. В 21 час батарея погружена в эшелон и перевезена на ст. Путепровод, откуда перешла на ст. Криничная. Дроздовскому полку приказано активно оборонять фронт Пантелеймоновка — Скотоватая.

14. С рассветом части стали на новые позиции. Эшелон батареи стоит на ст. Криничная. Одно из орудий выдвинуто на дежурство к буграм севернее ст. Пантелеймоновка. Другое орудие находится на ст. Авдеевка, занятой Белозерским полком (полк слабого состава прибыл в Дроздовскую дивизию из состава Южной армии). С наступлением темноты орудия грузились в свои орудийные эшелоны и отвозились маневровыми паровозами на ст. Криничная, где присоединялись к общему батарейному эшелону. Такой орудийный эшелон состоял из теплушки для людей, двух вагонов для лошадей и платформы для орудия и зарядного ящика. Аичный состав такого отдельного орудия состоял из двух офицеров, орудийной прислуги, ездовых, одного конного разведчика и трех телефонистов.

15. Под Авдеевкой и Пантелеймоновкой спокойно. 2-й взвод окончательно сформирован под командой капитана Каминского{170}. Ввиду недостатка снарядов всего два орудия высылаются по очереди на позицию.

16. Красные обстреливали бугры под Пантелеймоновкой, которые являются ключом позиции. На одном из бугров устроен наблюдательный пункт дежурной гаубицы. На буграх вырыты окопы, которые занимаются стрелками Дроздовского полка. Кроме того, в железнодорожной посадке стоит тяжелый бронепоезд «Единая Россия», который в случае необходимости может обстреливать весь район.

17. Под Пантелеймоновкой и Авдеевкой спокойно.

18. На рассвете красные яростно атаковали бугры под Пантелеймоновкой, а также весь фронт, занимаемый Дроздовским стрелковым полком. Наступление на бугры было отбито одним артиллерийским огнем.

19. Под Авдеевкой и Пантелеймоновкой спокойно.

20. Днем красные повели наступление на село Корсунь, занятое одной ротой Дроздовского стрелкового полка, и в конце концов его заняли. Гаубица у бугров вела огонь по цепям красных. Ввиду занятия красными ст. Скотоватая вызвана еще одна гаубица, для дежурства к западу от Пантелеймоновки в направлении на Скотоватую. Под Авдеевкой артиллерийская перестрелка.

21. Конница генерала Шкуро предприняла рейд по тылам красных. Дроздовскому полку приказано перейти в наступление и занять линию Горловка — Железная. Вдоль железной дороги наступали две роты, взвод гаубиц и бронепоезд. Красные, по-видимому опасаясь за свой тыл, отступали без сопротивления. Ввиду непролазной грязи (распутица) движение происходило в очень тяжелых условиях. К ночи части вернулись в исходное положение.

22. С рассветом 2-й взвод батареи в эшелоне перевезен на ст. Горловка, где выгрузка производилась под артиллерийским огнем. Взвод стал на позицию на северной окраине Горловки. Рядом стал взвод 1-й батареи. Попытки красных наступать были легко отбиты.

23. Весь день под станцией Горловка шел бой с наступающими красными.

24. Под Горловкой весь день шел бой с наступающими красными. С наступлением темноты приказано ввиду выдвинутого положения отойти на бугры у ст. Пантелеймоновка.

25. Под Пантелеймоновкой было спокойно.

26. Красные повели наступление на бугры у Пантелеймоновки, но были отбиты с потерями.

28. Под Пантелеймоновкой против бугров красные сосредоточили сравнительно большие силы: два бронепоезда стояли скрытыми в железнодорожной посадке у Таганрогского Поста, кроме того, там же стояла на позиции легкая четырехорудийная пушечная батарея. С нашей стороны в посадке у Пантелеймоновки стоял бронепоезд «Единая Россия», под буграми на позиции стояла одна 48-линейная гаубица и трехдюймовая пушка. На ст. Пантелеймоновка находилась вторая 48-линейная гаубица, которая в случае необходимости выдвигалась в направлении на Скотоватую. Эти обе гаубицы принадлежали ко 2-му взводу. 1-й взвод нес службу под Авдеевкой. Гаубица у бугров всегда становилась на одно и то же место, так как оттуда были пристреляны все направления. Бронепоезда красных часто пытались выдвинуться вперед, но отгонялись отдельными выстрелами.

29. Отряд Дроздовского полка под командой капитана Боровского повел наступление на Скотоватую. Гаубица у Пантелеймоновки поддержала огнем это наступление. После упорного боя к вечеру Скотоватая была занята.

30. Под Пантелеймоновкой спокойно. Под Авдеевкой белозерцы (Белозерский полк был очень слабого состава) наступали на Галушкино, но наткнулись на упорное сопротивление красных и продвинуться не смогли. К вечеру белозерцы отошли на блокпост № 5.

31. С рассветом батальон Алексеевского полка (Алексеевский полк прибыл в Донецкий бассейн с охраны Черноморского побережья) перешел в наступление с целью вновь занять Авдеевку. После упорного боя Авдеевку удалось занять, но к вечеру под натиском красных пришлось отойти на блокпост № 5.

Апрель 1919 года

1–6. Обычные выезды по железной дороре со ст. Криничная на позицию: одно орудие на ст. Авдеевка на обычную позицию у блокпоста. Два орудия на ст. Пантелеймоновка, где одно орудие занимало позицию к югу от бугров, а другое орудие оставалось у Пантелеймоновки в резерве. 1-го числа из Таганрога прибыла 48-линейная гаубица из 15-см тяжелой батареи. Эта гаубица должна была заменить выбывшее вследствие преждевременного разрыва 3-е орудие. Орудие доставил в батарею подпоручик Ребиков. Начальником орудия назначен капитан Гржещук{171} при младшем офицере подпоручике Ребикове. 5-го числа 1-е орудие у ст. Авдеевка под командой подпоручика Аунина{172} подбило красный бронепоезд, выехавший вперед. Взорвались площадки бронепоезда.

7. Праздник Святой Пасхи. Заутреня была отслужена в садике около вокзала на ст. Криничная. Солдатам было дано по чарке и по яйцу. На рассвете орудия выехали на обычные позиции. На участке 3-го орудия день прошел спокойно. Вышедший бронепоезд красных выпустил несколько снарядов по станции, орудие ответило также несколькими выстрелами. Во время возвращения с позиции наш бронепоезд «Полковник Жебрак» наскочил на заднюю площадку орудийного эшелона. Повреждения были незначительны.

8–25. За этот период почти ежедневно происходили перестрелки и мелкие столкновения с красными. Все четыре орудия батареи действовали на различных направлениях. 2-й взвод под Пантелеймоновкой. Командир взвода капитан Каминский, начальник 3-го орудия капитан Гржещук при младшем офицере подпоручике Ребикове. Начальник 4-го орудия поручик Камлач{173} при младшем офицере прапорщике Курганове. Эшелон боевой части 2-го взвода стоит на ст. Пантелеймоновка. Эшелон хозяйственной части на станции Криничная. Орудия на рассвете идут на свои обычные позиции, а с темнотой возвращаются на ст. Пантелеймоновка. Пехотные роты весьма слабого состава: 20–25 штыков в роте. Бугры постоянно заняты ротой пехоты. Служба весьма утомительная и изнурительная.

17. На рассвете был произведен короткий удар в сторону Скотоватой. Состав отряда: 1-й батальон Дроздовского полка под командой капитана Петерса и недавно сформированные 13-я и 14-я роты и 2-й взвод гаубичной батареи. Вначале наступление развивалось удачно, но внезапно произошла заминка и наша пехота начала поспешно отходить. 13-я и 14-я роты, сформированные из бывших красноармейцев, перебили своих офицеров и перешли на сторону красных. Бугры пришлось также оставить (бугры являлись ключом позиции, так как без них нельзя было удерживать Пантелеймоновку). Капитан Туркул, начальник боевого участка, энергичными мерами быстро восстановил положение, при этом красные оказывали слабое сопротивление.

В один из дней в конце апреля начальник конных разведчиков Дроздовского полка поручик Григорьев (смертельно ранен в бою под Брасовом в октябре 1919 года) незаметно ночью разобрал путь у Таганрогского поста, и красный бронепоезд сошел с рельсов. Красным пришлось бросить две броневые площадки.

26. Красные по всему фронту перешли в решительное наступление и потеснили наши части. Эшелон хозяйственной части батареи, а также эшелон с орудиями отошли от ст. Криничная на ст. Иловайская. Три гаубицы погружены в эшелон, и только 4-е орудие находится где-то в районе Харцызска и отступает с войсками. В штабе полка и дивизии было сказано, что связи с войсками нет. Эшелону приказано перейти на станцию Матвеев Курган. 3-му орудию под командой капитана Грежчука при младших офицерах подпоручиках Ребикове и Пежемском приказано выгрузиться и перейти в распоряжение начальника боевого участка в Харцызске.

27. С рассветом орудие выступило. Перейдя в Харцызск, орудие получило приказание перейти в распоряжение командира Алексеевского партизанского полка князя Гагарина. С трудом удалось найти наши слабые и малочисленные части. Орудию приказано перейти на ночь в рудничный поселок около станции Моспино. Состав орудия: начальник орудия, два младших офицера, орудийные номера и ездовые, один конный разведчик, походная кухня и продуктовая повозка. Один ручной пулемет «Люис» с двумя солдатами.

28. С рассветом орудие перешло на закрытую позицию в лощину у хутора к западу от рудника «Ломбарде». Хутор занимается сотней государственной стражи из Макеевки. Наблюдательный пункт сзади на гребне лощины. Впереди стоит лишь застава. Весь день прошел спокойно. На ночь орудие отошло на рудник «Ломбарде». Фронт занимается очень малочисленными и слабыми Алексеевским и Белозерским полками. Вправо от Харцызска стоит 2-й офицерский генерала Дроздовского полк. Отношение жителей рудничных рабочих неблагожелательное.

29–30. Орудие с рассвета до темноты стояло на позиции. На ночь возвращалось в рудничный поселок.

Май 1919 года

1. Днем красные повели наступление на нашу малочисленную пехоту, которая начала отходить. Орудие открыло огонь. Красные все более и более приближались. Начальник орудия штабс-капитан Прокопенко, который сменил капитана Гржещука, приказал орудию отходить. Орудие отошло за рудник и вновь стало на позицию. Несмотря на поддержку артиллерийским огнем, наша пехота продолжала отход. В это время красные на руках выкатили на дорогу трехлинейную пушку (это был исключительный, единственный случай, который мне пришлось наблюдать, что красная артиллерия стояла на открытой позиции). Гаубица открыла огонь, но пушка красных также стала стрелять. Началось состязание двух открыто стоящих орудий. Гаубица это состязание выдержать не смогла и отошла за скат. Наша пехота дальше не отходила. Гаубица весь день спокойно простояла на позиции у какого-то полуразрушенного домика для пастухов. На ночь орудие отошло в поселок Моспино.

2–3. Стоянка на позиции была очень утомительной, так как каждую минуту можно было ожидать нападения красных. Шли беспрерывные дожди. На ночь лошади не разамуничивались. Люди не раздевались, даже оружие и снаряжение не снималось. Позиция была впереди хутора Колесниково.

4. На рассвете гаубица выступила на обычную позицию. В это время у Моспина послышалась оживленная ружейная стрельба. Оказывается, ночью красные незаметно слева подошли к ст. Моспино. Самурцы, занимавшие фронт, этого не заметили. Вследствие этого хозяйственным частям пришлось поспешно уйти из Моспина. Перед орудием пехота также начала отходить. Орудию пришлось быстро отойти. Став на новую позицию, гаубица открыла огонь по направлению перед собой и влево, чтобы поддержать самурцев. Стрельба была удачная. На фронте самурцев очень удачно действовал бронеавтомобиль «Кубанец». Шел проливной дождь. Положение было вполне восстановлено. В 16 часов в нашем тылу было заметно движение обходных колонн конницы генерала Шкуро. У станции Харцызск во время обстрела позиции, занимаемой 4-м орудием батареи, разрывом снаряда убит подпоручик Окиншевич.

5. Гаубица на позиции у хутора Колесникове, за ручьем. Наблюдательный пункт у пастушьего домика по другую сторону ручья. Ввиду сильных дождей ручей разлился, и телефонная связь часто прерывалась. Служба телефонистов, сплошь из учащейся молодежи, была очень тяжелая. Позиция у хутора была приятная, так как там можно было купить молоко, поэтому эту позицию все прозвали «молочной». На ночь отошли на станцию Моспино.

6–8. Орудие стоит спокойно на так называемой «молочной позиции». Вправо стоит батарея под командой полковника Самуэлова, которая довольно часто обстреливается красной артиллерией. Носятся слухи о предстоящем в скором времени наступлении, но люди, измученные боевой службой, не хотят этому верить, считая себя обреченными. Говорят даже о прибытии танков.

9. В предстоящем наступлении боевой участок, занимаемый гаубицей, считается пассивным. Влево на Юзовку проводит обходное движение конница генерала Шкуро. Вправо наступают дроздовцы. С наблюдательного пункта видно наступление обходных колонн. Ночевали на старой квартире.

10. С рассветом орудие стало на обычную позицию. Вправо и влево идет бой. В 8 часов красные перешли в наступление и начали теснить белозерцев. В помощь белозерцам подошли кубанские пластуны. Гаубица вела огонь по красным с закрытой позиции. К концу боя, ввиду большого загрязнения, заклинился затвор (за последний период боев не было возможности вычистить и смазать затвор). С разрешения начальника боевого участка гаубица отошла на ст. Иловайская, где затвор разобрали и вычистили. На ст. Иловайская люди впервые получили английское обмундирование. Вечером перешли в город Макеевку, где стали по квартирам. Красные незадолго перед этим очистили город. Город при большевиках страшно изголодался. Всюду люди просили хлеба. Отношение жителей благожелательное. Настроение у солдат очень хорошее. Большое впечатление произвели танки.

11. На рассвете орудие было спешно вызвано на окраину города, так как красные начали наступать. Орудие стало на площади, наблюдательный пункт в доме. Вправо стоят три легких орудия под командой полковника Самуэлова. Впереди ведет бой 8-й пластунский батальон. Красных поддерживает своим огнем их бронепоезд. Пластуны не особенно стойки и продвигаются то вперед, то назад. Офицеров у них мало — два, три на сотню. Сотни были большие: 150–200 штыков. К вечеру перестрелка затихла и орудие вернулось в Макеевку на старую квартиру. Выпущено 40 снарядов. Снаряды нужно было очень беречь.

12. Красные, чтобы не быть отрезанными, отошли. Из батареи должно прибыть другое орудие для смены 3-го орудия. Днем личный состав орудия помылся в городской бане, после весьма продолжительного перерыва. Наконец прибыло орудие смены под командой поручика Диденко{174}. 3-е орудие перешло на ст. Унион, где погрузилось в эшелон для переезда на ст. Амвросиевка, где стоит эшелон батареи. Капитан Прокопенко{175} назначен командиром 2-го взвода. В орудие зачислился добровольцем местный учитель Г., ставший прекрасным разведчиком.

13. Гаубица едет в поезде по направлению на ст. Амвросиевка. По дороге идут эшелоны с войсками, в том числе и эшелон с 42-м Якутским полком (Южной армии). Так закончился период боев в Донецком бассейне.

Этот период боев был чрезвычайно тяжелым. Наша пехота была весьма малочисленна: то, что называлось полками, было в действительности по числу штыков ротами. Роты же имели 15–20 штыков. Это объяснялось: 1) потерями в непрерывных боях, 2) многочисленными заболеваниями сыпным тифом, от которого многие умирали.

Ввиду слабого состава пехотных соединений, по ночам можно было всегда ожидать нападения, поэтому люди никогда не раздевались на ночь и даже снаряжение не снималось. Орудийные лошади никогда не разамуничивались. Только днем, если было спокойно, у уносных лошадей снимались по очереди хомуты, а у корней опускалось дышло. Погода была почти все время дождливая. Были перебои в доставке продуктов. Особенно трудно было с хлебом. Номера в 3-м орудии были почти сплошь мобилизованные солдаты Ставропольской губернии. В большинстве это были зажиточные крестьяне, которые, однако, большевизм не изжили и надеялись на какие-то блага со стороны революции. 4-е орудие по своему составу было почти сплошь из добровольцев, учащейся молодежи, которая была непривычна к лишениям походно-боевой жизни. Особенно тяжела была служба телефонистов. Переход в наступление, после ряда тяжелых боев, очень поднял настроение людей.

Прибыв на ст. Амвросиевка, орудие могло отдохнуть. Лошади также получили давно заслуженный отдых.

Май и июнь 1919 года

После 14 мая фронт красных неудержимо покатился на север. Эшелон батареи в составе хозяйственной и боевой части тоже двинулся вперед. Погода была прекрасная, настроение отличное. Пришли в Славянск, где остановились, затем перешли в Изюм. Здесь боевая часть выгрузилась и было приказано походным порядком нагнать в Балаклее Белозерский полк. Кругом было полное спокойствие. Отношение жителей было вполне благожелательное. В Балаклее нагнали белозерцев. Белозерским полком командовал молодой полковник Чертков. Полк был двухбатальонный, но по сравнению со своим составом в Донецком бассейне он был более многочисленным. Пополнился взятыми в плен красноармейцами, многие из которых даже не имели еще погон. В дальнейшем батарея двинулась вместе с Белозерским полком. По пути было несколько боевых столкновений с красными, в том числе при Волчьем Яре. В последних числах мая подошли к Малиновке, населенному пункту напротив Чугуева. У Малиновки еще с прежних времен сохранились лагерные постройки 31-й пехотной дивизии. 2-й взвод под командой капитана Каминского стал на позицию под Малиновкой. Наблюдательный пункт был на крыше дома. Впереди был хорошо виден Чугуев, вправо был деревянный мост, влево железнодорожный, по которому курсировал бронепоезд красных. Было приказано не допускать, чтобы красный бронепоезд прорвался в наш тыл. Гаубицы вели огонь как по району деревянного моста, так и по железнодорожному мосту через Северный Донец. Красный бронепоезд несколько раз обстреливал Малиновку. Наша пехота пыталась взять деревянный мост, но неудачно. Тут же находилась 2-я легкая батарея под командой капитана Николаева. Ночевали в Малиновке. На следующий день, ввиду неверного донесения о взятии моста восточнее Чугуева, колонна полка с батареей двинулась лесом в восточном направлении и попала под ружейный огонь красных с противоположного берега. Создалось неприятное положение, так как из-за леса нельзя было свернуть с дороги. Наконец удалось с трудом свернуть с дороги в лес и по опушке леса вернуться в исходное положение. На следующий день было получено приказание приготовиться к выступлению, так как красные очистили Чугуев. Рано утром колонна вступила в город. Остановились на площади у Чугуевского училища. Жители особенно сердечно приветствовали добровольцев. В Чугуеве отряд простоял неделю. Дальше пошли в направлении на Харьков. Ночевали в одной деревне. Отношение жителей прекрасное. Утром разгорелся бой у ст. Лосьево. Упорное сопротивление оказывал бронепоезд красных у ст. Лосьево. Впереди бой вел 1-й взвод под командой капитана Обухова{176}. На ночь бой затих.

11. Утром приказано выступить из Рогани в составе колонны Белозерского полка на Харьков. Оказывается, Харьков был оставлен красными. У ст. Лосьево был виден взорванный красными бронепоезд. Вступили в Харьков. После продолжительной стоянки батарея прошла через весь город. Жители встречали батарею с цветами. Батарея двигалась дальше и дошла до Куряжского монастыря, где остановилась на ночь.

12. Стоянка в Куряжском монастыре.

13. Переход в Ольшаны.

14–15. Ночной переход в Харьков. Железнодорожный эшелон батареи и хозяйственной части также прибыл в Харьков. Приезд генерала Деникина в Харьков. Торжественное богослужение в соборе и затем парад войскам. В параде принимала участие батарея.

Н. Н. Р.{177}

Атака красных на бронепоезд{178}

26 января 1919 года 3-я легкая гаубичная батарея (впоследствии 7-я гаубичная батарея Дроздовской артиллерийской бригады) 3-й пехотной дивизии Добровольческой армии, в составе лишь одной 48-линейной гаубицы (в это время батарея имела всего лишь две 48-линейные гаубицы, вторая гаубица во время боя у ст. Попасная выбыла из строя, вследствие преждевременного разрыва. 2-й взвод батареи формировался при хозяйственной части), отошла после неудачного боя под ст. Попасная на разъезд Логвиново, где была придана 1-му стрелковому полку (бывшему Южной армии) под командой полковника Федорова. Стрелковый полк был очень слабого состава и имел в то время, вероятно, около 120–130 штыков. Гаубице была дана задача отгонять красные бронепоезда, которые могли бы появиться со ст. Попасная. 17 января гаубица стояла весь день на позиции у разъезда. Красный бронепоезд дважды выходил со ст. Попасная, но каждый раз отгонялся отдельными выстрелами гаубицы, причем гаубица за весь день израсходовала три снаряда. Личный состав батареи, как и стрелкового полка, размещался в большой тесноте в зданиях разъезда. Поселка при разъезде не было.

28 января красные в 9 часов утра повели энергичное наступление на разъезд Логвиново. Бронепоезд красных также пошел вперед, не обращая внимания на выстрелы гаубицы. Густые цепи красных начали обходить разъезд справа и слева. Наша немногочисленная пехота, рассыпавшись в редкую цепь, еле удерживала натиск красных, наступавших несколькими цепями. К счастью, к нам на поддержку прибыл взвод Марковской батареи под командой капитана Айвазова. Кроме того, нашей гаубице удалось подбить неприятельский бронепоезд, который и стал в железнодорожной выемке и ничего не предпринимал. Гаубица перенесла свой огонь по цепям красных. Постоянно приходилось менять направление огня, и часто было достаточно одного-двух снарядов, чтобы остановить цепь красных и заставить ее лечь. Но фронт наступления был слишком широк, и красные все ближе и ближе подходили к разъезду Логвиново.

Наконец гаубице пришлось рысью отойти на новую позицию к востоку от хутора Петруси. Туда же перешел и взвод Марковской батареи. В самый критический момент, когда нашему отряду грозила серьезная опасность, стал приближаться бронепоезд «Генерал Корнилов», а сзади рота Марковского полка. Бронепоезд был встречен нами криками «Ура!». На бронепоезде находился, как начальник артиллерии отряда, наш командир батареи полковник Медведев. «Генерал Корнилов» врезался в цепи красных, расстреливая их на ходу. Одновременно с этим наша гаубица для лучшего ведения огня рысью перешла на новую, открытую позицию к востоку от железнодорожной линии и оттуда открыла огонь по красной пехоте, которая в это время, увлекаемая отдельными вожаками, с криками «Ура!» толпой бросилась в атаку на бронепоезд. С позиции батареи была хорошо видна эта отчаянная атака. Бронепоезд же вел беглый огонь по атакующим из своей трехдюймовой пушки и пулеметов. Гаубица и взвод Марковской батареи также направили свой огонь по смешавшейся куче. Были хорошо видны разрывы снарядов и смятение среди атакующих. В беспорядке красные отхлынули назад. Атака была полностью отбита, и красные понесли тяжелые потери. Красный же бронепоезд вынужденно бездействовал. Гаубица же, расстреляв все свои 65 снарядов, была отведена на ст. Роты, где и расположилась по квартирам. На разъезде же, насколько помню, остался взвод Марковской батареи. На батарее был контужен доброволец бомбардир Юргенс. Надо быть справедливым: красные выказали храбрость, но вместе с тем и безрассудно атаковали бронепоезд. Это был один из очень редких случаев, когда красная пехота действовала решительно и храбро. Обыкновенно же наступала вяло. Возникает вопрос, откуда же успехи красных? Да ведь на красной стороне всегда было значительное превосходство в людях. Так и в данном случае: считался стрелковый полк, а была в действительности рота неполного состава, считалась батарея, а была только одна гаубица без средств связи, вследствие чего надо было стрелять с открытой позиции.

С. Мамонтов{179}

Походы и кони{180}

На Украину

С Северного Кавказа нас поездом перебросили на Украину. На вокзале в Ростове я с радостью встретил своего отделенного офицера из училища, капитана Жагмена. Он меня узнал и вспомнил, но был нерадостен. Устроиться одному было просто, а у него была семья. Был декабрь 1918 года, снегу не было, часто шел дождь, были туманы, но было не холодно.

Немцы уходили с Украины, большевики шли с севера. Надо было занять как можно большую территорию до их прихода. Казаки отказались идти воевать на Украину, поэтому у нас было мало сил, а занять хотели Крым, Таврию и Каменноугольный район.

Силы нашего отряда состояли из трех рот Дроздовского пехотного полка, из четырех эскадронов 2-го офицерского конного Дроздовского полка и нашей батареи. В районе, куда мы шли, возникло движение Махно. Называл он себя анархистом, но был просто разбойником. Жил весело и пьяно и пользовался у крестьян большим успехом. Фактически все крестьяне были махновцами и принимали участие в боях. Когда же дело оборачивалось для них плохо, они разбегались, прятали оружие и превращались в мирных обывателей. Поэтому борьба с ними была трудна. Махно выдумал лозунг «Бей жидов, спасай Россию». Но никого он не спасал, а жил разгульно, в свое удовольствие.

Нас высадили в большом селе Волноваха, и мы пошли походом вдоль железной дороги на Токмак. Дошли до Цареконстантиновки, не встречая сопротивления, но чувствуя присутствие махновцев всюду. Нельзя было отделиться от колонны. Махновцы нападали на одиночных.

Наша тактика состояла в постоянном движении. Этим достигалось несколько целей: облегчался постой на квартирах, хозяевам мы были не в тягость. Напасть на нас было трудно, потому что мы внезапно уходили, а собраться махновцам было опасно: а вдруг мы, как назло, появимся. Наш обоз подвергся нападению из-за того, что долго стоял на одном месте. Поручик Игнатович, начальник обоза, храбро защищался и был убит. Другой же офицер струсил и сдался. Его труп был найден в прессе для сена.

В Пареконстантиновке начиналось сплошное селение на десятки верст. Деревни не отделялись друг от друга. Помню Конские Раздоры, другие названия забыл. Кончалось это населенное место небольшим городком Пологи, а дальше, верстах в двадцати, было село Гуляй-Поле, родина самого Махно.

Тут впервые мы познакомились с обрезами. У винтовки обрезали ствол и ложе. Получался громадный пистолет, который стрелял неточно, но который было легко спрятать под полушубок. Иногда свистела самодельная пуля, попадали они редко, но наносили страшные раны. И у нас, и у махновцев был недостаток в патронах, что было скорей преимущество для нас, потому что махновцев было много.

Гайчул

Нас, троих разведчиков, забыли. Батарея ушла, не предупредив нас. Было очень холодно, и мы избегали выходить наружу. Выйдя навестить лошадей, я увидел, что соседние дворы пусты, лошадей не было.

— Куда подевались наши? — спросил я хозяйку.

— Они ушли рано утром.

Махновцы могли напасть на нас каждое мгновение. Мы поспешно поседлали и пошли шагом по деревне, по следам батареи. Брат взял у меня карабин. Он, как пехотный офицер, умел лучше меня обращаться с винтовкой. Мы сохраняли беззаботный вид и избегали спрашивать, куда пошли наши. Шли шагом. Но, выйдя из деревни, пошли рысью. Был снег, и следы колонны были хорошо видны. Ванька кусал мне коленку, он был чем-то недоволен, но времени не было доискиваться. Наконец мы услыхали орудийный выстрел и пошли туда. У села Гайчул мы, наконец, присоединились к батарее.

Наши вели бой с махновцами, впервые оказавшими открытое сопротивление. Наши стояли с ближней стороны на холмах, махновцы медленно отступали с другой стороны. Внизу лежало село, жители ушли с махновцами. Велась редкая стрельба из-за недостатка патронов.

Я вспомнил о недовольстве Ваньки и расседлал его. О ужас. При поспешной седловке потник дал складку, и я Ваньке набил холку. Позор для всадника. Теперь его нельзя седлать в течение трех недель. На чем я буду ездить? Надо достать другую лошадь. Как?

В село спустился наш разъезд. Я к нему присоединился. На главной площади я от него отделился и стал осматривать конюшни дворов. Вооружен я был шашкой и плетью. Карабин остался у брата. Село казалось вымершим. Никого. Я широко распахнул ворота, нацепил на них повод Ваньки, обнажил шашку и постучал в дверь дома. Молчание. Грозным голосом, чтобы придать самому себе храбрости:

— Кто тут? Выходи!

Никакого ответа. Ударом сапога выбил дверь и быстро осмотрел внутренность дома. Никого. Тогда побежал на конюшню. Но там были одни клячи. Я выбрал наименее худшую и потащил за собой. Осмотрев несколько конюшен, я набрал трех кляч, одна другой хуже. Понятно, жители уехали на лучших лошадях.

Наконец, в очень узкой конюшне я обнаружил красавца молодого каракового жеребца. Сейчас же распустил кляч и напутствовал их ударами нагайки, чтобы они разбежались по своим конюшням. Я прицепил повод Ваньки к колодцу и вошел в конюшню, посвистывая и разговаривая с жеребцом. Я старался пройти к его голове, чтобы отвязать его, но опасался его крупа — не ударил бы. Жеребец был явно рад появлению человека. Он дрожал при каждом орудийном выстреле. Мне удалось проскользнуть мимо крупа, но тут жеребец прижался ко мне же и взял меня в плен, зажав между собой и стеной. Глупейшее положение, двинуться не могу. Я стал колоть его в живот рукояткой плети. Это подействовало, и я смог пройти к голове. Похлопывая его по шее и разговаривая с ним, я отвязал его и даже повернул в очень узкой конюшне.

В этот момент появился в дверях Ванька, отцепившийся от колодца. Жеребцы обнюхали друг друга, и тут началось столпотворение вавилонское, то есть очень опасная для меня драка. Жеребцы заржали, а скорее завизжали, и пошло, и пошло. Я забился в угол, прикрыл голову рукой, а другой стегал нагайкой кого придется. Их копыта мелькали перед моим лицом, и иногда я ощущал жестокие удары, мне не предназначенные. К счастью, на мне были полушубок и заячья папаха, которые смягчали удары. Наконец жеребцы выкатились во двор. Я стал было себя ощупывать, не повреждены ли кости, но шум драки заставил меня тоже выскочить. Жеребец сидел на Ваньке и впился зубами ему в холку, Ванька же кусал его ногу.

Чего доброго, он загрызет Ваньку и сам удерет. Тогда я останусь совсем без лошади.

Забежав с другой стороны, я пришел на помощь Ваньке, лупя изо всех сил жеребца нагайкой по морде. Он не сразу отпустил, но в конце концов мне удалось их разнять. Жеребец ускакал на улицу. Ванька и я, оба порядочно избитые, последовали за ним на улицу. Я увидал жеребца в конце улицы. Он стоял и, видимо, не знал, что предпринять. Хорош. Я посвистел. Он навострил уши и тотчас же поскакал к нам. Мне пришлось встать перед Ванькой и отогнать его нагайкой, чтобы они опять не сцепились. Он ускакал. Таким образом, то подсвистывая его, то угоняя, я пошел к площади.

Вдруг откуда ни возьмись появился один из наших офицеров (уж не грабил ли он пустые дома?). Я попросил его подержать Ваньку и сам попытался словить жеребца. Но не тут-то было. Он от меня увильнул и набросился на Ваньку. Офицер бросил мне повод Ваньки.

Я не тореадор, не ковбой и не осел, чтобы дать себя убить этим проклятым жеребцам. Делай как знаешь. И ушел.

На площадь выходила наша колонна, и тотчас же несколько кавалеристов бросились ловить жеребца, несмотря на мои крики, что это моя лошадь. Но жеребец не дался. Когда прибыла батарея, то с помощью брата мы загнали его в батарею, и мне удалось схватить его оголовье. Но жеребец совершенно обалдел от вида стольких лошадей и стал крутиться, пятиться, ходить дыбом и расстроил всю батарею.

— Уберите эту лошадь! — заорал полковник Шапиловский, старший офицер батареи.

Сам полковник Колзаков командовал батареей редко. Брат посоветовал привязать жеребца к загородке церкви, идти на квартиры и вернуться за ним пешком.

Я поставил Ваньку в конюшню и пошел за жеребцом. Он был еще тут, и у меня было впечатление, что он меня узнал. Но вести его на нашу квартиру оказалось чрезвычайно трудно. Он шел три-четыре шага по земле и потом вставал на дыбы и нес меня по воздуху, потом опускался на землю, снова шел и снова дыбил. И так всю дорогу, без перерыва.

Когда лошадь, которую вы ведете в поводу, встает на дыбы, нужно повиснуть у нее на оголовье. Ей становится тяжело, и она возвращается на землю. Руки должны быть согнуты, а не вытянуты, иначе лошадь может поставить вам копыто на плечо и раздавить.

На квартире жеребец ни за что не хотел входить в сарай. Пришлось привязать его к повозке и вкатить ее вместе с ним. В этот день я его не поил и не дал ячменя, а только сено, чтобы он немного ослабел. На следующий день я его напоил, накормил и проводил время с ним, чтобы он ко мне привык, но он плохо принимал мои авансы.

На третий день решили его седлать. Его, конечно, никогда не седлали. Брат с двумя товарищами повисли на оголовье. Клиневский метал ему седло на спину. Я же, с другой стороны, должен был передать ему подпругу под животом жеребца. Мы крутились по всему двору, седло каталось в пыли, но все же взнуздали, поседлали и вывели на дорогу. Наша хата была крайней у степи. Брат сел в седло.

Раз, два, три. Пускай! Мы отскочили, а жеребец прыгнул и помчался в облаке пыли. Вскоре он снова появился, мы бросились и вцепились в оголовье. Брат слез, я сел.

Пускай! Жеребец поскакал, а я его нахлестывал.

Но я почувствовал, что он сдает. Я перевел его на рысь и стал с ним разговаривать. Он дрожал и был весь в мыле. Я перевел его на шаг, похлопал по шее. Он навострил уши. Он сдавался. Я стал ему объяснять значение повода. Вернулся я шагом, расседлал, протер соломой и хорошо накормил в этот вечер.

Чтобы хозяева его не узнали, я отрезал ему хвост и гриву. На гриве нужно оставить чуб на холке. Садясь в седло, нужно браться за чуб, а не за луку, чтобы седло не съехало. С укороченной гривой и хвостом жеребец очень подурнел. Назвал я его Гайчулом по названию села и речки.

Так я украл лошадь. Кража лошади не считалась предосудительным явлением. Интендантство ничего нам не давало, и у нас не было другого способа достать лошадь, тем более что мы находились в махновской местности, то есть во враждебной. Подковал я Гайчула много поздней, когда его характер был сломлен ежедневными походами, и только на передние ноги. У Гайчула были плохо сформированные широкие копыта.

Некоторое время я не мог следовать в рядах батареи, потому что Гайчул делал все, чтобы расстроить ряды. Полковник Шапиловский{181} позволил мне идти сбоку от батареи. Тут я служил развлечением для батареи, потому что Гайчул давал козла, бил задом, вставал на дыбы, плясал. Поить его в реке было чистое мучение. Раз у меня захолонуло сердце: я вдруг увидел, что от постоянной борьбы оголовье истрепалось и держится буквально на нитке. Специальностью Гайчула было вставание на дыбы вертикально. Со стороны это картина, и не опасно, если всадник не растеряется. Нужно схватиться за гриву, отдать повод и бросить стремена. Не думаю, чтобы лошадь опрокинулась сама, но можно ее опрокинуть, если натянуть повод, особенно с мундштуком.

Я хотел сохранить и Ваньку и сам его лечить, но это оказалось невозможным из-за драк между жеребцами. Я отдал его в обоз. Обоз был для того, чтобы вылечить лошадь и вернуть ее в батарею. Но в обозе был из рук вон плохой уход за лошадьми, и все попавшие туда лошади гибли. В обозе набиралось 30–40 лошадей. При глубоком колодце поить их была трудная работа. И их плохо поили и совсем не кормили, давали солому или сено.

Расставаясь с Ванькой, я чувствовал тяжесть на сердце, он тоже был растроган. Несмотря на все его недостатки, он верно мне служил и мы сдружились. Больше я его не видел. Население постепенно вернулось в село, а мы пошли дальше.

Гайчул был довольно хорош, но не был резв. А главное, он был глуп совершенно, не понимал значения свиста пуль и разрывов снарядов. Все другие лошади прекрасно это понимали. Я так к нему и не привязался. Вскоре походы уходили Гайчула и он утихомирился.

Наша тактика

Наши силы, всего, вероятно, 1000 бойцов, были слишком незначительны, чтобы занять громадное, непрерывное селение от Цареконстантиновки через Конские Раздоры и до Полог на десятки верст. Тогда решили применить оригинальную тактику. Эти малые силы разделили на два отряда. Пехота и наши два орудия составляли первый, а кавалерия и две другие пушки — второй отряд. Мы с братом попали во вторую группу как разведчики батареи. Тактика состояла в постоянном движении. Мы переходили с места на место, иногда далеко, не только в нами «занятых» селах, но делая внезапные набеги на махновские села Гайчул, Федоровка и даже Гуляй-Поле.

Тактика эта оказалась хорошей, она создавала у махновцев впечатление, что нас много, мы были всюду, она держала махновцев в постоянном страхе нашего появления, не давала им сосредоточиться, и на нас было трудно напасть, потому что мы куда-то исчезали. Но конечно, это было утомительно. Система эта оказалась бы прекрасной, если бы командир второй группы был хорошим кавалерийским начальником. К сожалению, он им не был. Под начальством этого незадачливого командира прекрасный 2-й конный полк превратился в трусов, неспособных атаковать противника. При первом выстреле они бежали и кричали: «Артиллерия, вперед!» Нормально, кавалерия должна прикрывать пушки. Мы не могли удирать так же быстро, как кавалеристы, и потому принуждены были стрелять. К счастью, махновцы, простые мужики, не выносили нашей картечи и бежали в свою очередь. Тогда осторожно наши эскадроны возвращались, не для того чтобы атаковать и искрошить бегущих, а под защиту наших орудий.

Первая операция

В этом районе было столько переходов и стычек, что я невольно в них путаюсь. Расскажу только те, которые запомнились.

Нашей первой операцией было взятие громадного селения между двумя нашими группами. Пехота первой группы наступала вдоль железной дороги от Цареконстантиновки, а наша, вторая группа должна была обойти селение по степи и взять его с тыла. Нам благоприятствовал туман, который скрыл наше обходное движение от глаз махновских дозорных. Когда туман рассеялся, мы оказались именно там, где хотели быть. Шагах в ста от нас полотно железной дороги в глубокой впадине, так что бронированный махновский поезд не сможет нам вредить, и в полуверсте вокзал Полог, где слышались свистки и движение составов. То есть полная неожиданность нашего появления для махновцев.

Но громадное преимущество неожиданности было испорчено бесталанностью нашего начальника. Он все не мог решиться действовать. Мы стояли и ничего не делали. Это было впервые, что мы ходили с таким командиром, мы его еще не знали и ждали приказаний. Позднее мы действовали по собственному почину, без приказаний, которые он не умел отдавать. Всем было ясно, что нужно как можно скорей испортить железнодорожный путь, чтобы захватить махновский бронепоезд, который действовал против первой группы, потом обстрелять вокзал Полог и, если удастся, захватить Пологи. Так просто было посеять панику, а мы ничего не делали, и время шло.

Я пошел к железной дороге. Крестьянин шел ко мне, делая знаки.

— В чем дело?

— Белые идут вон оттуда.

Он нас принял за махновцев.

— Проваливай, и живей, болван. Ты не к тем попал, и это может тебе стоить жизни, идиот.

Он побежал в панике. В это время я увидел вдали бронепоезд, идущий к нам. Я побежал к орудиям.

— Скорей, бронепоезд идет.

Мы покатили пушку на край обрыва и, вероятно, успели бы, если бы не вмешался наш злополучный начальник:

— Что вы делаете?.. Кто приказал?.. Какой бронепоезд?.. Где он?.. Я ничего не вижу… Уверены ли вы, что он идет сюда?.. Хорошо ли вы его видели?..

Бронепоезд полным ходом прошел у наших ног. Мы плюнули от досады.

Наконец открыли огонь по вокзалу Полог, слишком поздно, махновцы успели увести все паровозы. Махновцы нас атаковали. Эскадроны, по своему обыкновению, бежали с криком: «Артиллерия, вперед». Мы стреляли картечью, и махновцы побежали. Пологи были заняты не благодаря нашей доблести, а благодаря панике среди махновцев. Бронепоезд, конечно, ушел и потом часто нас беспокоил.

Разное

Еще раз нас, разведчиков, забыли. Батарея ушла, нас не предупредив. Куда? Где ее искать? Батарея ушла уже накануне, а мы в неведении спокойно спали. Мы пошли шагом по бесконечным селениям, чтобы не привлекать внимания махновцев. Нам очень повезло. Вдали мы увидели наши маленькие пушки и узнали некоторых лошадей. Мы очень обрадовались и пошли рысью к батарее. Когда я понял, что мы спасены, то вдруг у меня ноги сделались как макароны и мне пришлось вцепиться в гриву Гайчула, чтобы не упасть.

Первая группа действовала из Полог, а наша вторая из Конских Раздор.

Поручик Зырянов уезжал в отпуск. Он приехал как турист на батарею. Шальная пуля ударила на излете его в коленку и по кости поднялась в пах. Он умер в больших страданиях. Нужно ли испытывать судьбу…

С пулеметчиком, поручиком Корольковым, случилось вот что. Мы шли с ним рядом и разговаривали. Махновцы редко постреливали. Вдруг Корольков упал, потом встал на четвереньки.

— Я ранен в голову. Посмотрите где.

Я развязал его меховую шапку с наушниками, ожидая увидеть ужасную рану, но не увидел ничего. А на лбу масса крови. Тогда я его поставил на ноги, ничего, стоит. Странно, с пулей-то во лбу? Я отер кровь. Оказалось, пуля коснулась лба по касательной и полетела дальше. У него долго гудело в голове, а над ним смеялись, что пуля не могла пробить его лоб.

Я ехал с донесением в село Гайчул. Лежал на сене повозки, держал карабин и дремал. Мой жеребец был прицеплен за повозкой. Был вечер и темно. Вдруг повозка покинула дорогу и пошла влево. Я встрепенулся и поднялся, чтобы узнать, в чем дело. Что-то большое качнулось надо мной. Гайчул взвился на дыбы и оборвал повод, а парень-возница захохотал.

Оказалось, что он свернул с дороги, проехал под виселицей и дернул повешенного за ноги. Милые шутки! Я бросился ловить Гайчула и только из-за этого не съездил возницу по морде. Кто был повешенный, не знаю. Суд был скорый.

Пулеметчик Костя

В батарее было два пулемета на тачанках для прикрытия. Действовали они редко, из-за недостатка патронов, но пулеметчики были хорошие: поручик Деревянченко и особенно юнкер Костя Унгерн-Штернберг, 18 лет. Благодаря ему первая группа часто добивалась успеха.

Первая группа вышла из Полог в направлении Гуляй-Поля. Шел снег, колонна остановилась. Навстречу ей из снежной мглы шла какая-то колонна пехоты. Почему-то не послали разведки, предположив, что это наши. Почему? Откуда могла взяться наша пехота? Очевидно, их начальник был немногим лучше нашего. Все спокойно дожидались подхода той колонны, кроме Кости, который отъехал со своим пулеметом вбок, снял чехол и приготовил пулемет.

Когда махновцы подошли вплотную и началась стрельба, Костя выпустил две короткие очереди, и все было кончено. Дорога кишела убитыми и ранеными, часть сдалась, часть бежала во все лопатки.

Прикончили раненых и расстреляли пленных. В Гражданскую войну берут редко в плен с обеих сторон. С первого взгляда это кажется жестокостью. Ни у нас, ни у махновцев не было ни лазаретов, ни докторов, ни медикаментов. Мы едва могли лечить (плохо) своих раненых. Что прикажете делать с пленными? У нас не было ни тюрем, ни бюджета для их содержания. Отпустить? Они же опять возьмутся за оружие. Самое простое был расстрел. Конечно, была ненависть и месть за изуродованные трупы наших. К счастью, артиллерия считается техническим родом оружия и освобождена от производства расстрела, чему я был очень рад. В войне есть одно правило: не замечать крови и слез.

Когда говорят о нарушении правил войны, мне смешно слушать. Война самая аморальная вещь, гражданская наипаче. Правило для аморализма? Можно калечить и убивать здоровых, а нельзя прикончить раненого. Где логика?

Рыцарские чувства на войне неприменимы. Это только пропаганда для дураков. Преступление и убийство становятся доблестью. Врага берут внезапно, ночью, с тыла, из засады, превосходящим числом. Говорят неправду. Что тут рыцарского? Думаю, что армия из сплошных философов была бы дрянной армией, я бы предпочел армию из преступников. Мне кажется, что лучше сказать жестокую правду, чем повторять розовую ложь.

На Гуляй-Поле

Наша вторая группа направилась к Гуляй-Полю, центру Махно, его родному селу. Впереди, без охранения, шли эскадроны 2-го конного полка, затем наши две пушки и за нами «боевой обоз», увеличенный награбленным имуществом. Оставить обоз в деревне было невозможно, его бы захватили махновцы. Колонна пехоты шла нам навстречу. Начальник нашей группы почему-то вообразил, что это наша первая группа, и не послал узнать. Особенно непростительно после того, что, при таких же обстоятельствах, случилось с первой группой. Но мы, батарейцы, уже успели оценить по достоинству нашего никудышного начальника и приняли меры. Наша колонна остановилась и ждала приближения той. Мы повернули орудия, сняли их с передков, поставили на высокую ось и приготовили шрапнели. Пехота подошла совсем близко на какие-нибудь 200 шагов. Только тогда наш начальник раскачался и послал одного кавалериста узнать.

Кавалерист подъезжает к пехотинцам. Вдруг мы видим, как он выхватывает шашку, рубит, поворачивает коня и во весь мах мчится к нашим.

Махновцы!

Махновцы открыли беспорядочный огонь. Лошадь кавалериста пошла колесом, через голову. Эскадроны наши, конечно, бежали, обозы также. Нам бежать было нельзя, мы бы понесли большие потери, мы были чересчур близко, да мы уж и приготовились. Мы жахнули по ним картечью в упор. Тотчас же ситуация изменилась. Огонь махновцев смолк, и они побежали стадом по той же дороге, откуда пришли, чем усилили действие нашего огня. Кавалеристы вернулись, но не атаковали. Поручик Виноградов, размахивая шашкой, кричал кавалеристам:

— В атаку! Да атакуйте же, черт вас возьми!

Напрасный труд.

Эх, были бы казаки, какое побоище они устроили бы, а эти… Тьфу!

Все же это была победа. Кавалеристы добили раненых и ограбили трупы. Мы вернулись на наши квартиры.

На следующий день мы пошли по той же дороге. Встреченный вооруженный крестьянин был зарублен, чтобы не дать выстрелом знать махновцам о нашем приближении. Но несчастный несколько раз поднимался, это было ужасное зрелище.

— Сволочи! — кричали наши ездовые кавалеристам. — Вы больше не умеете работать шашкой. Вы только знаете, как грабить и удирать.

В этих словах было много правды.

Думалось: это плохое предзнаменование. Не к добру. И это оказалось правдой. Мы подошли к самому селу Гуляй-Поле, не встречая сопротивления, что нас очень удивило, ведь это родина Махно. Неужели отдаст без боя?

Уже из села стали вывозить повозки с добром. Но, повернувшись, мы увидали две длинные цепи пехоты, которые шли друг другу навстречу, чтобы отрезать нам путь отступления. Мы были окружены.

Нас спасли наши многочисленные обозы. Объятые паникой, они ринулись в оставшийся проход. Издали это походило на массированную атаку, и обе цепи махновцев остановились, оставив нам неширокий проход в несколько сот шагов. Эскадроны, конечно, устремились за обозами в проход, не думая о сопротивлении. Они даже не остановились, выйдя из окружения.

К счастью для нас, оба крыла махновцев, стреляя по нам, стреляли также друг в друга, и у них должно было сложиться впечатление, что мы отстреливаемся. У нас никто не думал о защите или об отходе через село, видимо никем не занятое. Все бежали без оглядки.

Само собой разумеется, что наши два орудия шли в арьергарде и в порядке. Мы шли крупной рысью. Эскадроны и не думали нас прикрывать. Мы, разведчики, шли за орудиями, а за нами шла наша пулеметная тачанка.

В орудии поручик Пташников{182} упал раненный. Была секунда заминки, чтобы слезть и поднять его.

«Это плохо, — подумал я. — Нужно непременно его поднять, иначе никто не остановится, если меня ранят».

Я спрыгнул с седла. Поручик Абраменко тоже спрыгнул. Третий взял наших лошадей. С Абраменко мы схватили раненого, бегом догнали нашу пулеметную тачанку, на ходу уперли голову раненого в подножку и перевалили его вверх ногами в тачанку. Несмотря на такой варварский способ, позднее Пташников меня горячо благодарил за то, что его не бросили. Он был ранен в позвонок.

Коновод отдал нам лошадей и умчался галопом. Гайчул же стал крутиться, танцевать и не давал мне сесть. Наконец я влез в седло и тут заметил, что потерял нагайку. Было холодно, я был в валенках и не мог послать Гайчула каблуками. А он, дурак, не понимая обстановки, танцевал на месте.

Между тем наши исчезли, я был один, и обе цепи махновцев палили в меня. Я очень испугался, но головы на этот раз не потерял. Я сорвал из-за спины карабин, стал лупить им Гайчула и перевел его в галоп. Я пригнулся к его шее и бросал взгляды направо, налево и вперед. Потому что махновцы бежали, чтобы закрыть мне выход из мешка. Помню подводчика у убитой лошади. Он пустился бежать, а я подумал: «Махновцы ему ничего не сделают, он же свой для них». Я горячо молился: «Ангел-хранитель, выведи меня отсюда… Гайчул, вали, скачи быстрей…»

Я проскакал в сотне шагов от переднего махновца, бегущего мне наперерез. Он навел на меня винтовку, я направил на него мой карабин. Этот блеф мне удался, он бросился на землю и не выстрелил, я тоже не стрелял. Еще немного… еще… и мне кажется, что чудо совершилось. Спасибо, Ангел-хранитель.

Ни спереди, ни с боков не было больше махновцев. Они остались сзади. Пули еще свистели, но курган закрыл меня от их глаз и выстрелов. Я перевел Гайчула на рысь и наклонился, чтобы посмотреть, не ранен ли он. Кажется, нет. Как повезло, или, верней, какое чудо случилось. Меня обуяло чувство радости. Как хорошо выйти целым и невредимым из такой передряги… Но рано еще радоваться. Опасность еще не совсем миновала.

Я не видел наших. Но немного дальше я наткнулся на нашу вещевую двуколку. Коренная лошадь была убита. Падая, она сломала оглоблю. Калмык-возница мельтешил вокруг и хныкал. Сзади шагах в шестистах появились махновцы, и пули стали цыкать над нами.

— Что ты тут делаешь?

— Надо чинить оглоблю, — ответил он.

— Отпрягай пристяжную, садись на нее и паняй (удирай).

— Как же оставить повозку и все вещи? Капитан Малявин не будет доволен. Он мне приказал…

Пули стали цыкать гуще.

— Удирай, и быстро. Я тебе приказываю.

Он стал неохотно отпрягать пристяжную лошадь. Он так же глуп, как и Гайчул. Оба не понимают обстановки. Брезент был сдернут с повозки. Наверху лежал мой маленький чемоданчик. Мне стоило только протянуть руку, чтобы его взять, не слезая с седла. Я его не взял. Опасность еще не миновала. Я даю его в жертву за чудо моего спасения… В нем еще этот красный шелковый платок… Ха-ха. А все мешки с награбленным? Ха-ха. Они работали для махновцев. Эта мысль доставила мне удовольствие. Солдат-возница взгромоздился, и мы пошли рысью.

Шагах в пятистах дальше мы увидали в кустах нашу пушку. При переходе через канаву она сломала дышло. Номера и ездовые лихорадочно исправляли дышло при помощи палок и ремней. Тут же был брат и другие разведчики. Мы обменялись с братом взглядом. Как он должен был за меня волноваться! Я остался с ними. На бугре махновцы грабили нашу вещевую повозку и не обращали внимания на орудие. Наконец дышло починили, и орудие пошло. Нас было четверо разведчиков. Пока чинили дышло, мы не стреляли по махновцам, чтобы не привлечь их внимания к неисправному орудию, но теперь, когда пушка ушла, мы решили организовать сопротивление. Брат взял наших лошадей, а мы трое открыли огонь с небольшого кургана. Взвод кавалеристов пришел на тот же курган и спешился. Офицер-кавалерист скомандовал дистанцию. Сопротивление началось.

— Один идиот стреляет слишком коротко, — сказал офицер.

«Действительно чудак, если он даже целиться не умеет», — подумал я.

Но офицер, наблюдавший пыль, поднятую пулями, указал на меня:

— Это ты. Этот раз я ясно видел недолет.

Обиженный, я закинул карабин за спину и уехал к батарее. В общем, мы счастливо отделались. Потери наши были незначительны. В конце этого дня был смертельно ранен Верблюд — лошадь поручика Виноградова.

Неприятный разговор

На одной из следующих остановок батареи капитан X. и вольноопределяющийся У. (я не хочу их называть), наши главные грабители, в сопровождении нескольких сотоварищей, но уже меньшей величины, предстали передо мной.

— Прапорщик Мамонтов, вы отдали приказание покинуть нашу вещевую повозку?

— Да.

— По какому праву?

— Праву?! Что можно было сделать другого? Пули летели роями, махновцы были в нескольких сотнях шагов.

— Надо было починить оглоблю, заменить убитую лошадь вашей. При таких же условиях починили же дышло орудия.

— Это было возможно только благодаря вашей повозке, которую махновцы растаскивали у нас на глазах и не обращали внимания на орудие. Вы должны гордиться, что ваши чувалы (мешки) послужили для чего-то хорошего.

— Ваши намеки неуместны. Вы, я вижу, просто струсили и удрали.

— Послушайте, есть разница между орудием и вашей повозкой грабленых мешков. Я никогда бы не дал Гайчула для вашей повозки. Я приехал служить, а не спасать грабленое.

Вокруг нас собрались любопытные. Разговор принимал неприятный характер. Неожиданно я получил поддержку от капитана Обозненко, командира 3-го орудия и очень хорошего офицера.

— Мамонтов слез, чтобы поднять раненого, в самый опасный момент. Но вполне его понимаю, что он не стал рисковать для спасения грабленого. Я бы тоже этого не сделал.

— Вы забываетесь, капитан.

— Нет, это вы забыли чувство чести. Мы ведь не слепые. Все разгорячились, и я уж думал… Но нас разъединил полковник Андриевский, наш непосредственный начальник, X., у. и мой.

— Довольно, X., я все слышал и вполне согласен с Обозненко. Я закрывал глаза на ваше поведение и был не прав, раз вы сами вызываете скандал. Берегитесь. С У. будет просто, раз он не офицер, его выпорют перед фронтом, а вам грозит военный суд… Довольно, я больше ничего слышать не желаю. Вы предупреждены.

Он взял Обозненко под руку, и они ушли.

Сопровождавшие испарились, как будто их и не было. X. бросил мне взгляд, полный ненависти. Я спокойно его выдержал.

Вскоре оба исчезли из батареи и в нее больше не вернулись. А мы перешли от совершенно разложившегося 2-го конного полка к вновь сформированным прекрасным частям 12-го сводного полка и 11-му Ингерманландскому гусарскому полку.

Киргиз

В одной из пулеметных тачанок батареи ходил жеребец-киргиз. Небольшой, соловый, лохматый и злой. Когда нужно, бывало, запрягать по тревоге, он не давался. Его обменяли на более покладистую лошадь.

Мы выступили, и через некоторое время киргиз, без оголовья, догнал батарею, отыскал свой пулемет и пошел чинно около. В следующей деревне его снова обменяли. Колонна пошла дальше, и мы часто оборачивались, не появится ли киргиз. Каков же был наш восторг, когда мы его увидали скачущим за нами. На новом оголовье болтался кусок доски. Кавалеристы хотели было его поймать, но встретили такой прием от него, что предпочли оставить его в покое. Он встал на свое место и пошел с нами. Опять его обменяли. Мы долго оглядывались, но он не вернулся. Очевидно, его новый хозяин догадался закрыть дверь в конюшню. Но могу себе представить, что творилось внутри.

Во время похода брат подъехал ко мне:

— Поздравляю тебя, сегодня день твоего совершеннолетия. Тебе 21 год.

— Ах, верно. А я даже не вспомнил.

Где-то впереди заработал пулемет. Батарея пошла рысью, и завязался долгий и нудный бой. Так я отпраздновал свое совершеннолетие.

Наш уход

Мы, артиллеристы, были очень недовольны нашей кавалерией и ее начальником. Наша вторая группа пошла в село Федоровка. Начальник группы отвел нам квартиры на окраине села и со стороны неприятеля, что против правил и здравого смысла. Мы установили, что ночью кавалерия не несет никакой службы охраны. Нам пришлось выставить свои караулы, от чего артиллерия освобождена.

Полковник Шафров{183}, который командовал нашими двумя орудиями, пошел объясняться с начальником группы. Шафров легко горячился.

— Я не хочу потерять ни пушек, ни людей из-за вашей неспособности. Я ухожу. Оставаться невозможно при таком начальнике.

— Это будет неповиновение и даже дезертирство.

— Я ответствен за жизнь моих артиллеристов и за целость орудий. Оставаться под вашим начальством не могу. Вы совершенно неспособны командовать чем-либо.

Начальник группы ничего не предпринял, чтобы нас удержать. Вероятно, он думал, что мы не решимся идти по неприятельской территории, а верней, он просто был неспособен предпринять что бы то ни было.

Мы пошли. Четыре разведчика, по два с каждой стороны и на некотором расстоянии от дороги, шли от кургана к кургану. Осматривали окрестность, и, если видели людей (это могли быть только махновцы), снимали папаху и держали ее в направлении людей. Батарея тогда переходила на рысь, а разведчики шли на следующий курган.

Мы благополучно дошли до Полог и присоединились к батарее. Начальник 2-й группы подал жалобу, но по рассмотрении дела его от командования отстранили и 2-й конный расформировали. Мы стали работать с другими частями.

С гусарами мы ходили по маленьким хуторам, разбросанным по степи. Было холодно, а когда холодно, охрана ослабевает. Все жмутся к хатам, надеясь, что и противник в такой холод сидит по домам.

Однажды ночью мы были разбужены выстрелами. Стреляли перед домом. Махновцы въехали на нескольких санях с музыкой в хутор, не подозревая, что хутор нами занят. На шум вышел адъютант полка гусар и был смертельно ранен. Мы захватили одного только махновца.

Нам предложили сделать самодельный бронепоезд и поставить на него наше орудие. Но мы решительно от этого отказались. Не соблазнил нас и отапливаемый классный вагон. Нет ничего лучше коня в степи, а рельсы дело ненадежное, перешибут, и пропал.

Пологи

Мы занимали Пологи, маленький городок в конце бесконечных селений и железнодорожный узел. Тут была каменная пятиэтажная мельница и несколько мощеных улиц. Большевики подошли с севера и соединились с махновцами. Нужно было ждать их наступления.

Один еврей пришел к нам и шепотом известил, что этой ночью назначено выступление махновцев. Мы сообщили об этом Шапилов-скому, а он начальнику группы. Тот сказал, что к нам в Пологи идет поезд с гвардейской пехотой и, вероятно, прибудет этой же ночью. Кто будет первым? Махновцы или гвардейцы?

Шапиловский приказал спать не раздеваясь, что мы и так всегда делали, усилил дежурство в парке орудий и назначил прапорщика Дебу{184} и меня держать связь между ним и вокзалом, чтобы сообщить ему о прибытии гвардейцев. Мы с Дебу тянули на узелки. Мне досталась вторая часть ночи — плохая. Все всегда происходит перед рассветом. Дебу разбудил меня в полночь. Гвардейцы еще не прибыли. Я съездил два раза верхом на вокзал. Ничего нового. Потом поставил Гайчула в конюшню и пошел пешком. Жаль было мытарить всю ночь Гайчула. Кроме того, в городе при дурной встрече лучше быть пешим, чем конным, а вот в степи ничего не может заменить коня. Вначале я был начеку, всматривался в темные углы, прислушивался, оборачивался, но постепенно убедился, что в этот час улицы пусты. К тому же стал накрапывать дождь. Постепенно моя бдительность ослабела, я закинул карабин за плечи, нахохлился и почти дремал, шагая по мостовой.

Я проходил мимо постройки в лесах. Вокруг по тротуару шел сплошной забор с нависающей крышей. Вокруг фонаря он образовывал нишу. Когда я проходил мимо фонаря, темная фигура в нише подняла руку над моей головой. Кровь бросилась мне в лицо. Инстинктивно я схватил человека за руку и горло. К моему удивлению, я не почувствовал сопротивления. Я поднял глаза к его руке и вместо ножа увидал вожжи. Проследил вожжи и увидел понурую клячу, запряженную в телегу с кирпичом. Это был не злоумышленник, а возчик, который хотел меня пропустить под вожжами. А он спрятался в нише от дождя. Я ужасно сконфузился, молча его выпустил и пошел дальше, не оборачиваясь. Что он подумал?

Вокзал был полон солдат. Гвардейцы прибыли. 600 рослых, хорошо обмундированных солдат, только что приехавших из Франции, где они воевали во время войны. Я пошел к полковнику Шапиловскому сообщить радостную новость, но пошел по другой улице. Мне было стыдно встретиться со своим возчиком. Я заснул совершенно успокоенный. Да, 600 рослых гвардейцев — это совсем другое дело, чем наши неполные эскадроны. Теперь махновцы не посмеют двинуться.

Выбиты

Вновь прибывший гвардейский батальон занял окраину бесконечных деревень со стороны махновцев и позволил нам встать на вполне заслуженный отдых. Мы заняли лучшие дома в Пологах. Но у этих домов не было конюшен. У кого-то из наших командиров явилась несчастная мысль поместить ездовых, обоз и всех лошадей на северную окраину Полог, где были крестьянские дома с конюшнями. Таким образом батарея оказалась разделенной надвое. Лошади находились от нас в полуверсте и со стороны махновцев. Мне это очень не понравилось, что я и выразил полковнику Шапиловскому. Но я был только прапорщиком.

— Я нахожу, что лошади находятся слишком далеко… Если что-нибудь случится…

— Что может теперь случиться? На фронте 600 человек. Вы же сами их видели.

— Да, конечно… Но все-таки…

— Да ну вас, не надо пессимизма, теперь, когда все идет хорошо.

Я замолчал, но остался при своем мнении.

Был конец января или начало февраля 1919 года. Было холодно, но снега было мало. Наши офицеры играли в карты до одурения, ничем другим не занимались. Было сильно накурено. Я в карты не играл и не курил, поэтому часто выходил из собрания, чтобы прогуляться, и ходил навестить Гайчула. Как-то я вышел. Выстрел, еще один, пауза. Еще два выстрела. Я насторожился. Появился опыт, когда я каким-то инстинктом знал, что одни выстрелы без значения, а другие опасны. Эти мне не понравились. Еще несколько выстрелов со стороны махновцев. Я ускорил шаг. Стрельба по всей северной окраине Полог, там, где конюшни. Пуля просвистела где-то надо мной. Творилось нехорошее. Мне навстречу шла рысью повозка. В ней лежал окровавленный раненый, другой стоял, держа винтовку. Он мне крикнул:

— Махновцы!

Я побежал изо всех сил к квартирам солдат, куда ворвался как вихрь. Солдаты сидели спокойно и тоже играли в карты.

— Махновцы здесь. Уводите лошадей. Скорей!

Я бросился в конюшню, оседлал Гайчула и Рыцаря. Потом всех других. Тут были лошади разведчиков и 4-го орудия, всего 12. Солдаты между тем заамуничили лошадей и уводили их рысью, повозки выезжали. Надо увести всех лошадей. Я схватил все 12 и поволок их в Пологи. Тут мне пригодился мой опыт коновода. Потому что очень трудно вести 12 лошадей, а тут еще кругом стреляют и нужно уходить быстро.

Какой идиот придумал поставить лошадей так далеко, чтоб ему пусто было… Что же наши оглохли, не слышат стрельбы? Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь вышел помочиться и услыхал стрельбу. Я не могу со всеми этими лошадьми двигаться быстро. Махновцы меня догонят.

Я попробовал пустить лошадей рысью, но тогда было невозможно удержать их. И никого из наших не вижу. Ах, наконец бежит Высевка с расширенными от страха глазами…

— Тут, тут, вот твоя лошадь… Возьми у меня несколько, мы пойдем скорей.

Уф! Благослови тебя Господь за то, что ты увел их оттуда. По одному прибегали наши и испускали вздох облегчения, увидев свою поседланную лошадь. Брат явился последним.

— Ты не мог услышать, что стреляют уже четверть часа, и прийти пораньше! — строго сказал я ему, отдавая повод Рыцаря.

— Я знал, что ты приведешь лошадей, — ответил он.

Сев по коням, мы поспешили на площадь, где стояли уже запряженные орудия и эскадроны.

— Странно, — сказал Клиневский с сухим юмором, — что капитан Барский вас на этот раз не ругает. Ведь он не просил вас приводить его лошадь, а вы еще ее оседлали без позволения.

Барский отвернулся. Мы не успели посмеяться шутке, потому что с крыши многоэтажной мельницы нас обстрелял пулемет. Все бросились в сторону, прижались к стене той же мельницы. Огонь был плохо направлен, и потерь у нас не было. Эскадроны и батарея пошли к югу, бросая Пологи и все деревни, которые мы так долго и с таким трудом держали.

— Прапорщик Мамонтов, полковник Шапиловский меня звал. Поезжайте посмотрите, не забыт ли кто на квартирах.

Я раскрыл было рот, чтобы сказать, что махновцы уже тут, но он повернул коня и уехал. Я остался в смятении на площади один-одинешенек.

Глупо ведь соваться самому в руки махновцам… Да еще одному. Надо посылать двух или трех… Но чувство долга заставило меня все же вернуться на нашу улицу. Не слезая, я стал стучать в окна. Нет ответа. Кругом наступила та тишина, которая предшествует появлению неприятеля и стрельбе. К черту! Все, конечно, слышали стрельбу и ушли. Нельзя было не услышать. А я еще жить хочу.

Я повернул Гайчула и легкой рысью, чтобы не слишком привлекать внимание, пошел через площадь, пересек рельсы и отдалился от Полог. На мне был рваный и грязный полушубок, когда-то белый, и, вероятно, издали меня можно было принять за махновца. По мне не стреляли. Три конных появились на кургане. Наши или махновцы? Вероятно, наши. Я пошел наискось, приближаясь к ним, но имея возможность их обойти, если они окажутся махновцами. Вскоре я узнал лошадей и направился к ним.

Капитан Лукьянов, очень близорукий, навел на меня свой карабин.

— Вы с ума сошли! Это я, Мамонтов.

— А, хорошо, что вы крикнули, а я хотел уже стрелять. Откуда вы являетесь? Знаете новость? Солдаты, прибывшие из Франции, перебили своих офицеров и перешли к махновцам.

Мы пошли портить путь, чтобы их бронепоезд не мог нас преследовать. Мы отошли в Токмак. Не думаю, что гвардейцы воевали против нас. Они годами были за границей и хотели разойтись по домам. Нас в Токмаке сменила пехота, не так хорошо выглядящая, как гвардейцы, но верная. А нас погрузили в поезд и повезли в Каменноугольный Донецкий район на станцию Иловайская.

В Донецком каменноугольном районе. В поезде

Длинный состав товарных вагонов медленно двигался по степи. Нас с кавалерией погрузили в Токмаке и повезли… Собственно, мы не знали, куда нас везут, и не очень интересовались. Конечно, везут сражаться куда-нибудь, но в данный момент мы себя хорошо чувствовали. Перевозка по железной дороге представляла для нас отдых, сменивший постоянные походы и бои. Нас предупредили, что возможно нападение махновцев, и велели быть начеку. Мы всегда были наготове, но никто на нас не нападал.

В вагоне стояло восемь лошадей, по четыре с каждой стороны головами внутрь. Поводья привязываются к доске, которая вставляется перед головами лошадей. В середине остается пространство, где находится сено и есть место для нескольких людей. Лошади быстро привыкают и ведут себя спокойно, особенно если с ними находятся люди…

Колеса равномерно отбивали такт. В темноте не было видно говорящего, и поэтому сказанное приобретало абстрактный характер.

— Почему большинство населения нам враждебно?

— Коммунизм идея новая, привлекательная для простых людей, а большевики ведут хорошую пропаганду…

— Вот-вот. С короткими понятными лозунгами. «Грабь награбленное» — кто может устоять против этого. А наша пропаганда сложна и непонятна мужику…

— Крестьянин отвернется от коммунизма, когда он его узнает. Он тугодум, и, пожалуй, будет поздно, нас уже не будет, чтобы ему помочь…

— Нам вредит грабеж.

— Они ограбили мой дом. Не вижу, почему мне не ограбить их дом.

— Человечество создало только три моральных закона. Закон дикаря: «Я украл — это хорошо. У меня украли — это плохо». Прошло много времени, и Моисей дал свой закон: «Око за око». Логически и понятно. Еще прошли века, и Христос сказал: «Любите ближнего». Очень высокий закон, но малопонятный.

— Как можно любить сограждан или целый народ? Я могу любить тех, кого знаю, соседей, родственников, знакомых. Любить за их положительные качества. А любить абстрактно целый народ, качества которого мне неизвестны, — это, по-моему, просто чушь…

— Да, во время войны все законы перевернуты: убивай, делай как можно больше вреда и не говори правды… Закон Моисея более понятен, чем закон Христа.

— Вполне логично. Христос не носил формы, а Моисей все время воевал.

— Законы для войны циничны. Говорится, как допускается превратить вас в труп, а как это считается некорректно. Ха-ха. Если уж война, то все способы хороши.

— Нужно различать, что полезно, а что нет. Раньше просто уничтожали население, а в современных войнах стараются привлечь население на свою сторону. Пропаганде придают большое значение.

— Сплошное вранье и демагогия — ваша пропаганда.

— Я и не утверждаю противного. Пропаганда базируется на глупости и невежестве людей. Но не нужно забывать, что глупость — самая большая сила в мире. Массы глупы и поддаются пропаганде. Вовсе не следует говорить правду, а повторить 10 000 раз ложь, и массы примут ложь за правду. Это сказал Ленин, а он специалист по лжи и пропаганде.

— Революцию сделала ловкая пропаганда левых.

— Хм… Не все, что они говорили, было ложью. Правительство и царь наделали много глупостей.

— Вот видите, вы поверили пропаганде. Конечно, были ошибки, как везде, но не больше, чем во Франции или в Англии. Пропаганда же преувеличивала ошибки и замалчивала успехи. Получалось впечатление гнили. И напрасно. В общем, дела шли совсем не так плохо. Россия развивалась гигантскими шагами.

— Собственно, чтобы остановить это развитие, Германия объявила нам войну. Через десяток лет Россия стала бы непобедима. Наши товары стали вытеснять немецкие товары с азиатских рынков…

— Царь был слаб, конечно, был бы лучше Александр III с железным кулаком. Но царь искупил своей смертью ошибки.

— Я даже думаю, что для царя существуют только две возможности: на троне или в гробу. Вообразите царя в эмиграции, это было бы ужасно…

— Россия индустриализировалась. У нас были Менделеев, Сикорский, Столыпин и много других выдающихся людей.

— Скажите, что сделал Столыпин? Часто о нем слышишь, а точно не знаю, что он сделал.

— Хутора и отруба. Реформы в пользу крестьян. Крестьянин мог выделиться из «мира» и получить землю в собственность.

— Как, разве крестьяне не были владельцами земли?

— Нет. Земля принадлежала «миру» (деревне). Земля переделялась каждые 5–7 лет, в зависимости от прироста населения. Участки тянулись по жребию. Мужик не был уверен, что получит опять тот же надел, и не имел интереса удобрять землю. Закон Столыпина делал его наследственным владельцем земли, но без права продажи, чтобы оградить его от спекулянтов. Мечта мужика — быть владельцем земли. Революционеры были против этой реформы. Они поняли, что мужик-владелец не захочет больше революции… Потом Столыпин создал крестьянские банки с постройкой по всей стране зернохранилищ.

— Не понимаю, зачем зернохранилища…

— Вот. Крестьянину нужны были деньги весной, чтобы посеяться. Раньше спекулянты давали ему деньги по громадным процентам и выговаривали при этом низкую цену осенью за зерно.

Теперь банк давал крестьянину кредит на выгодных для него условиях и крестьянин всегда мог продать зерно на зернохранилище по установленным государством ценам. Государство же имело всегда запас зерна для армии, для возможного голодного года и для продажи за границу. Это последнее не понравилось большим помещикам, которые раньше продавали хлеб за границу, и они снюхались с революционерами и убили Столыпина.

Кроме того, эмиграция в Сибирь была последнее время прекрасно налажена, возвращенцев почти не было. Этим занималось земство, то есть само население. Таким образом, три главные мечты крестьянина исполнились: он стал владельцем земли, был защищен от нужды, и, если семья разрасталась, он мог получить больше земли в Сибири. Население Сибири очень возросло из-за реформ.

Это было разрешение вопроса. Смерть Столыпина и война остановили выполнение этого плана.

Заметьте, что революционеры признавали план хорошим, но хотели, чтобы крестьяне получили землю не от правительства, а от них, после революции. Ведь главное для них были министерские посты, а если бы правительство роздало землю, свистели бы их министерские посты. Они сделали революцию, но власти удержать не сумели. Власть захватили большевики и раскулачили хуторян, то есть самых работящих крестьян. Потому-то у них постоянный хлебный кризис…

— Не нужно очень рассчитывать на помощь союзников. У них ведь своя политика. Может быть, нам удастся справиться с большевиками своими собственными силами. Это было бы и лучше…

— Индустрия и железные дороги строились усиленно…

— Наше высшее образование было неплохо. Инженеры наши не уступали иностранным. Наши суды были хороши. Мировые судьи для малых дел, суд присяжных для больших и, главное, прокуратура — не обвинение, а контроль над судопроизводством. В этом мы были впереди многих стран…

Паузы становились длинней. Очевидно, кое-кто заснул. Я пододвинул Гайчулу сена и проверил, заряжен ли карабин.

— Наш рубль принимался во всем мире.

Был закон: границы автоматически закрывались для вывоза зерна за границу, как только объявлялся голод в какой-нибудь губернии. Торговцы тотчас же посылали туда хлеб, чтобы открыть себе границу. Таким простым способом голод ликвидировался даже без участия правительства.

Неграмотных среди молодежи почти не было…

Русская наука имела много мировых имен. В литературе, музыке и в театре мы были…

…Колеса ритмично пели: тра-та-та, тра-та-та. Я повернулся на бок и заснул.

«Офицер»

Нас выгрузили в Иловайской. Донецкий бассейн оставил у меня плохое впечатление. Февраль 1919 года. Холодно и сыро, постоянные туманы. Население, шахтеры, были нам враждебны. Домики маленькие, совершенно не приспособленные к постою. Ни конюшен, ни сараев. Провиант самый скудный, и никакого фуража.

Донецкий бассейн покрыт густой сетью железных дорог, и красные пустили против нас несколько бронепоездов, которые задавали нам много работы и очень беспокоили наши эскадроны. В каждом бою участвовали один, два, а иногда даже три красных бронепоезда. Вначале с нашей стороны бронепоездов не было, но потом нам прислали несколько, и равновесие было восстановлено.

Частенько приходилось вести бой с бронепоездом, но нашей батарее ни разу не удалось подбить ни одного. Чтобы остановить бронепоезд, нужно попасть в его паровоз или вызвать сход с рельс, попав в колесо или в рельсу. Раз неожиданно выскочил красный бронепоезд и прошел недалеко от батареи. Мы палили в него, что только могли выпустить. Наверное, попадания были, но он все же ушел.

Другой раз у Дебальцева у нас произошла настоящая дуэль с бронепоездом. Красный бронепоезд был верстах в двух от нас. Были ясно видны вспышки его выстрелов, и в бинокль можно было видеть матросов, обслуживающих орудия. Как только мы видели их вспышки, мы бросались на землю, и их снаряды пролетали со свистом над нашими головами и взрывались сейчас же за батареей. Тогда все вскакивали, бросались к орудиям и стреляли. Вспышки там — и все ныряли под орудие. Взрыв — и все снова бросались к орудию. Это длилось бесконечные несколько минут. Бронепоезд не выдержал, задымил и ушел. Может быть, мы в него и попали. Мы же были искренне удивлены, что мы отделались без потерь. Первый бронепоезд, пришедший нам на помощь, был знаменитый «Офицер». Его командир был сорвиголова. А вот имени его не запомнил. Тем более его поведение нас удивило. Он выезжал еще затемно, всегда на то же место у поворота, прикрытый кустами, стоял там безмолвно, с чуть дымящимся паровозом, не принимая участия в бою.

Но однажды очень модерный красный бронепоезд, с яйцевидными панцирями, подошел слишком близко к месту, где скрывался «Офицер». Паровоз «Офицера» задымил, и он ринулся вперед, стреляя из всех орудий. Это было неожиданностью для красного, и он стал слишком поздно отступать. Снаряд «Офицера» попал в его паровоз. «Офицер» с размаху стукнулся о переднюю площадку красного, прицепил его среди цепей красной пехоты и потащил к нашим линиям. Наши цепи приветствовали подвиг «Офицера» криком «Ура!», а красные побежали. Было видно, как люди прыгали с красного бронепоезда и пускались наутек, но подоспевшие кавалеристы их уже рубили.

Психологический успех был так силен, что мы легко заняли Дебальцево, которое раньше взять не могли. К сожалению, нас было слишком мало, чтобы вполне использовать успех, и мы должны были остановиться. С тех пор, стоило «Офицеру» показаться, все отступало, и пехота, и броневики. Красная пехота, хоть многочисленная, состояла из шахтеров и не была стойкой. К сожалению, сам я не присутствовал при этом подвиге, потому что заболел.

Ольховатка

Был густой туман, в нескольких шагах ничего не видно. Мы вошли в хутор Ольховатка. Эскадроны и батарея остановились на единственной улице хутора. С одной стороны улицы дома, с другой сараи.

Я прицепил повод Гайчула к плетню и вошел в хату. В хате была одна только старуха, которая не ответила ни на мое приветствие, ни на вопросы.

Глухонемая, подумал я.

На столе стояла крынка молока. Я ее взял и стал пить. Снаружи раздался выстрел. Я застыл с крынкой в руке и слушал. Еще несколько выстрелов. Старуха, которая за мной следила, расхохоталась демоническим смехом, смотря на меня с ненавистью. Даже волосы на голове у меня зашевелились от страха. Я бросил крынку на пол и выскочил наружу.

Гайчул встал на дыбы, а с другой стороны плетня человек, едва видимый в тумане, выстрелил. Я сорвал повод с плетня, вскочил в седло и присоединился к батарее, которая уже шла рысью, чтобы выйти из хутора. В нескольких десятках шагов из-за плетня в нас стреляли. Нас наполовину скрывал туман. Ездовой нашего орудия Ранжиев был убит, другой солдат ранен. Чья-то лошадь упала. Батарея не остановилась.

— Я ранен, — сказал капитан Мей, ехавший со мной рядом.

Я подъехал, чтобы его поддержать, но он остался в седле.

Наконец мы вышли из хутора. Стрельба прекратилась. Я спрыгнул на землю и подошел к Мею. Он соскользнул ко мне на руки. Он был мертв, убитый двумя пулями. Эскадроны и батарея спешились и с карабинами в руках и злобой в сердце пошли опять в хутор. Мы не встретили сопротивления, это были лишь жители, которые устроили нам засаду. Парни разбежались, а тех, которых мы поймали, тут же и пристрелили. В хате, где я пил молоко, лежал крестьянин в шапке и стонал. Старуха уверяла, что он болен. Сорвали одеяло, рядом с ним лежала винтовка. Крыши некоторых хат облили керосином из ламп и подожгли. Но мокрая солома не загорелась, а только обгорела.

Некоторое время спустя батарея ночевала на этом самом хуторе. Жители, конечно, нас не узнали и рассказывали нам о зверствах, но о причине умалчивали. Смерть капитана Мея была большой потерей для батареи, он был прекрасный офицер. Для меня же он был примером, часто помогал мне советом.

Я заболел, и доктор отправил меня, юнкера Мокасея-Шибинского и еврея-портного в Мариуполь, в наш обоз второго разряда. Я дал Гайчула поручику Лагутину{185}. Карабин остался у брата.

Мариуполь

Мы приехали в Мариуполь по железной дороге. Оказалось, что наш обоз второго разряда ушел несколько дней назад в Таганрог. Еврей-портной тотчас же нашел знакомых и от нас отделился, больше мы его не видели.

С Мокасеем-Шибинским мы шли по главной улице, не зная, что нам делать, когда увидали только что открытый лазарет. Мы вошли в него и были приняты, кажется, первыми больными. Какая роскошь! Чисто, просторно, тепло и светло. Настоящие кровати с простынями, наволочками, внимательные доктора, хорошенькие сестры. Мы попали как в рай. Какое блаженство вымыться в ванной, одеться во все чистое, освободиться от вшей, спать в чистой постели, не бояться быть разбуженным выстрелами. У Мокасея был возвратный тиф, у меня плеврит, мне ставили банки.

Вскоре лазарет наполнился больными. Из первых пациентов образовался «клуб», который держался на моей кровати и на кровати моего соседа, вольноопределяющегося Ингерманландского гусарского полка, москвича Смирнова. Сестры были с нами дружны и посещали наш клуб.

Доктора и сестры иногда прибегали к помощи нашего клуба, чтобы установить порядок среди новоприбывших. Помню один случай. Прибыл юнкер гвардейского полка и не хотел отдавать винтовку, желая положить ее в кровать рядом с собой. Главный врач, старичок, тщетно пытался ее у него вырвать. Юнкер ее не отдавал, и вся палата гоготала над этим неприличным зрелищем. Тогда я встал, подошел к юнкеру и тихим, но решительным голосом сказал:

— Юнкер, я офицер и приказываю вам подчиниться правилам лазарета.

Юнкер вытянулся и отдал винтовку, смех смолк, доктор унес винтовку, а я, сильно покраснев, ушел к себе.

После этого я стоял у окна. Ко мне подошел больной, видимо офицер.

— Вы меня не знаете, но я вас знаю. Я вас и вашего брата наблюдал на станции Тихорецкая, когда нас перебрасывали на Украину с Северного Кавказа. Знаете ли вы, что это такое?

Он показал мне в горсти руки такую же картонку, как тогда показал мне капитан Мей. Только на его картонке вместо двух было четыре поперечные лычки, что означало высокий чин монархической организации.

— Да, знаю.

Он спрятал картонку в карман.

— Не подходите ко мне, не разговаривайте. Быть может, вы нам понадобитесь.

Он отошел, оставив меня в растерянности. Я хотел объяснить, что не принадлежу к этой организации, но он уже отошел. После этого я его побаивался, но, к счастью, я ему не понадобился.

В лазарете не было офицерского отделения, лежали все вместе. И мне думается, что это было хорошо. Не было зависти. Конечно, группировались сами собой по степени интеллигентности. Казаки вместе, солдаты в одном углу, офицеры в другом. Кормили хорошо, были книги. Болезни я не чувствовал, был ведь очень молод и хорошо тренирован охотой (на охоте приходилось и мокнуть, и уставать, и много ходить).

Но счастье, как известно, не долговечно. Махновцы подступили к городу, в котором войск не было, а только обозы второго разряда, персонал которых, это тоже известно, дает никудышных солдат. Мы с Мокасеем стали думать, что нам делать. Пришел Смирнов и под большим секретом сообщил, что этой ночью ингерманландский обоз идет в Таганрог и возьмет нас с собой. В опасные моменты лучше находиться с войсками.

Мы выписались из лазарета, хотя доктор нашел, что рано, и провели ночь в ингерманландском обозе. Никуда он не пошел, а под утро всем гусарам раздали ружья и патроны. Мы вышли на улицу опять в недоумении, что нам делать. Вдруг увидали объявление о мобилизации и решили идти туда. Там набралось всякой швали сотни три. Толстые коммерсанты, чиновники, боящиеся ружья, и ученики последних классов. С большим трудом удалось построить из этой толпы две шеренги. Нам раздали французские трехзарядные винтовки и сотню патронов.

— Мы пойдем наступать против махновцев. Добровольцы, три шага вперед.

Мой принцип: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». Не успел я схватить Мокасея за шинель, как он уже шагнул вперед. Все молодые, то есть лучшие, были впереди, сзади осталась одна калечь. Тогда и я шагнул вперед. Но командир нашей роты-швали, поручик-артиллерист ухватил меня за полушубок:

— Что я с ними буду делать один? Останьтесь, ради бога. Так нас будет по крайней мере двое.

Я остался. Поручик принес ручные гранаты, но никто из наших не только не хотел их взять, но с ужасом отмахивались. Пришлось разделить их с поручиком. Выступление было назначено в полночь, и нас до этого времени распустили по домам. Обвешанный гранатами, с винтовкой, в грязном и рваном полушубке, с лихо заломленной папахой (иначе она не держалась на голове, была велика), я походил больше на махновца, и встречные сходили с тротуара. Мы пошли в лазарет, где нас накормили и мы слегка соснули.

Мангуш

Перед полуночью мы явились на сборный пункт. Явились далеко не все, некоторые струсили и попрятались. Мы составили две роты. Первая из молодых и вторая, наша, сплошная калечь.

Мы наступаем на Мангуш — центр махновцев. Другие части, образованные из обозов полков, наступают вдоль берега моря — объяснил нам начальник. Мы же, на правом фланге, идем против деревни Мангуш, и наша цель — не дать подойти справа подкреплению к махновцам. Так как первая рота лучшая, она останется в резерве. Вторая (то есть наша) пойдет в наступление.

Нас посадили на повозки. На ту, куда я сел, никто садиться не хотел из-за гранат на моем поясе. Но мест не хватило, и некоторым пришлось сесть. Они жались от меня. Все же во время пути (18 верст) мне удалось уговорить моих попутчиков взять у меня по гранате. (Я сам их боялся до смерти.) А последние, слезая, засунул под солому повозки.

Стало чуть-чуть светать, когда мы слезли с повозок у Мангуша. Мы остановились на бугре. Местность спускалась к оврагу и подымалась на той стороне к деревне. Избы Мангуша дымились перед нами в версте. После долгих усилий поручику удалось рассыпать нас в цепь. Все стремились идти стадом. Мы пошли по направлению к Мангушу. Было не холодно, но пасмурно, снега не было. Думаю, что это было в конце февраля или самом начале марта 1919 года.

Впереди на дне ложбины стоял наш разъезд из трех гусар. Махновцев видно не было. Вдруг застрочил пулемет и один из гусар был ранен. Его товарищи посадили его опять в седло и увели назад, поддерживая с обеих сторон. При первом выстреле пулемета наша рота пустилась бегом вперед. Я очень удивился. Неужели я в них ошибся? Они оказались храбрецами! Но потом я понял, что их стремление было скрыться в овраге, где они считали себя в безопасности. Я не спеша за ними последовал. Так мы сидели в овраге. Я подошел к поручику:

— Здесь оставаться нельзя. Тут ничего не видно. Махновцы могут подойти вплотную.

— Вы правы. Я пошлю разведку. Вы, — указал он на меня, — и… (все моментально отвернулись) и я пойду с вами. Не вылезайте наверх вместе со мной, через несколько секунд.

Он вылез из оврага, и я тотчас же услыхал выстрел. Тогда и я выскочил наверх. Поручик стоял на одном колене и целился в трех всадников в 40 шагах от нас.

— Подождите, не стреляйте, может, это наши.

Не отвечая мне, он выстрелил, и один всадник упал. Тогда и я убил одну лошадь. Ее всадник схватился за хвост лошади последнего верхового, который нахлестывал. В общем, мы одержали победу, но, обернувшись, мы увидали нашу роту в бегстве.

— Останьтесь здесь, я верну эту сволочь, — сказал поручик и со страшной бранью пустился за бегущими.

Опасности никакой я не видел и остался. Я даже прицелился было в последнего всадника, но не стал стрелять. Дело в том, что мне претило убивать без надобности. За все время войны я никого не убил. Конечно, стреляя из орудия, убивал. Но это другое дело, это оружие коллективное, это не в счет. Перед тем я мог бы легко «на сорок шагов» убить всадника, но стрелял по лошади.

Я с любопытством наблюдал державшегося за хвост лошади махновца. Лошадь шла вскачь, а он отталкивался от земли и делал гигантские скачки. Нужно запомнить эту систему, может быть, она мне пригодится. Она мне пригодилась в этот самый день и еще раз много поздней.

Наконец я убедился, что поручику не удастся остановить бегущих, и не спеша пошел за ним. Я думал, что они остановятся на бугре, но нет, они бежали к повозкам, чтобы уехать. Тогда я испугался, что они меня оставят, и пустился бежать. Пули стали цыкать вокруг меня. Я повернулся — из Мангуша вышла громадная цепь махновцев. Я оценил ее в 600 человек. Они были далеко, шагах в 600 от меня, но пули ложились хорошо, что было видно по пыли. Странно, махновцы были больше похожи на солдат, чем на крестьян. Они были все в защитном, прекрасно держали равнение и хорошо стреляли.

Между тем наши добежали до повозок, садились и уезжали. Мне удалось остановить последнюю повозку, пригрозив, если она не остановится, убить лошадь. Только что я уселся на повозку, как лошадь была убита махновской пулей. Все соскочили и побежали к другим повозкам. Мне же из-за плеврита не хватало воздуха, и я не мог бежать. Мы остались вдвоем с солидным господином с брюшком в тяжелой лисьей шубе. Он задыхался.

— Я больше не могу, у меня больное сердце…

— Скиньте шубу, вам будет легче, — посоветовал я.

Он дико на меня взглянул, решив, что я хочу воспользоваться его шубой, подобрал полы шубы, пустился очень резво бежать и скрылся за бугром. Это было так смешно, что я расхохотался, несмотря на свое пиковое положение.

Все наши части оказались небоеспособными. Все побежали при первых же выстрелах, оставив махновцам две мортиры. Даже не сняли с них затворы и прицелы. Но махновцы, тоже липовые артиллеристы, плохо их использовали и разбрасывали снаряды без толку по степи. Канонерская лодка, которая должна была поддержать наших с моря, не могла выйти из порта из-за льда. Первую же роту, на которую я все время надеялся, что встречу ее идущей на врага, увели, как самую надежную часть, прикрывать эвакуацию города.

Мое положение было скверное. Из-за плеврита у меня не хватало дыхания, и я не мог долго бежать. Наши бросили меня и уехали. Я шел, влезал на бугор и надеялся за ним увидать наши цепи — никого. За следующим бугром тоже никого. И так много, много раз. Когда я переваливал через бугор, стрельба махновцев прекращалась, они меня не видели. Но я боялся, что конные, которых у них было трое, воспользуются этим моментом, чтобы зайти мне во фланг или тыл. Я пускался бегом под горку. Потом опять появлялась цепь махновцев и стрельба возобновлялась. Чтобы перевести дыхание, я останавливался и выпускал по ним обойму. Конечно, мои пули не приносили им вреда, но их свист, думаю, сдерживал особо рьяных, показывая, что я буду защищаться.

Мысль выбросить патроны из карманов, для облегчения, не пришла мне в голову. Я шел, бежал, останавливался и стрелял. Снова шел, снова бежал, снова стрелял, и так без конца среди роя пуль. Во рту появился вкус крови. Горизонт стал качаться. Конечно, это я качался, а не горизонт. Нужно глубоко дышать. Только не свалиться и не попасть живым им в руки.

На этот раз, странно, я не особенно боялся, хоть вполне отдавал себе отчет в безнадежности моего положения. Ни минуты я не терял головы, как случалось раньше. Все время мысль работала отчетливо и напряженно.

В ушах шумело, и я не слышал выстрелов, но видел пыль от пуль. Иногда я видел перед собой вереницу пыли от пулемета. Она начиналась слева, подходила ко мне… Вот сейчас удар в спину и все будет кончено. Лишь бы убили, а не ранили и потом замучили, думал я почти равнодушно… Пыль переходила направо, возвращалась и переходила налево. Во мне боролись два чувства. Ум говорил: «На этот раз кончено. Тебе не удастся выбраться. Лучше покончить самому. Разуйся, возьми дуло ружья в рот и большим пальцем ноги нажми на спуск, череп разлетится на куски». Но для этого нужно было остановиться, сесть, разуться — потери времени.

Другой же голос жизненного инстинкта кричал: «Не слабей и не сдавайся до последнего! Нужно все испробовать, чтобы спасти жизнь. Может быть, что-нибудь случится. Ангел-хранитель, помоги и заступись». И я снова шел, бежал, стрелял. А они шли за мной, стреляли и приближались. Я все надеялся, что они отстанут. Мне казалось идиотством преследовать одного человека целым полком. Как оказалось потом, это была контратака махновцев, мое несчастье было, что я оказался на их пути.

Солнце стало клониться к западу. Господи! Сколько же часов длится этот кошмар? Ведь началось до рассвета! Господи, пошли мне лошадь, самую лядащую, но лошадь. Я остановился, чтобы перевести дыхание и выпустить обойму по махновцам. Правильно целиться я не мог, потому что горизонт качался. Я прикладывался и ждал, чтобы их цепь подкачнуло под мой прицел. Стрелял я над их головами, ввиду расстояния. Стрелял в сторону конных — их я боялся. Но конные не пытались зайти мне в тыл. Вероятно, наша утренняя встреча оставила у них неприятное воспоминание. Я выпустил все три патрона и повернулся.

Кровь ударила мне в голову. В 20 шагах за мной стояли два всадника. Я схватил новую обойму и стал лихорадочно заряжать, но, конечно, обойма заклинилась. Только тогда я увидел погоны у всадников.

Наши!!!

Как я их обожал, этих незнакомых всадников!

— Что вы здесь делаете? — спросил меня ротмистр.

— Как видите, веду бой с противником. Меня бросили наши. Я не мог бежать так же быстро, как они, потому что болен.

— Я знал, что тут наших войск нет, и потому эта пальба меня заинтересовала и я приехал посмотреть, в чем дело.

— За что я вам очень благодарен, потому что я при последних силах.

— Шутки в сторону, нужно отсюда убираться.

— Возьмите мою винтовку, я возьмусь за хвост вашей лошади. Идите рысью.

Ротмистр послал своего вестового привести для меня повозку. Я же некоторое время волочился за хвостом лошади. Но я ослабел, ноги стали мягкие, не отталкивались.

— Нет, не идет. Дайте мне стремя, я сяду на круп и отдам вам стремя.

— Вы меня стянете с седла, — сказал ротмистр с беспокойством.

Видимо, махновцы усилили по всаднику огонь. Я выстрелов не слышал, в ушах шумело.

— Не беспокойтесь, я конный артиллерист (то есть умею ездить).

Я сел на круп. Какое блаженство чувствовать под собой лошадь. Ротмистр пошел легким галопом, и вскоре мы зашли за бугор. Стрельба махновцев прекратилась. Я был спасен! Нам навстречу катила повозка в сопровождении вестового. Я пересел на повозку и горячо поблагодарил своего спасителя, ротмистра Кублицкого. Кончился этот кошмар, где только смерть была моей верной спутницей. Я был в каком-то апатичном оцепенении. Конечно, была и радость, но больше апатия.

На пароход

Я приехал к нашей роте. Поручик был смущен.

— Как же вы не взяли повозку и не постарались меня вызволить? Ведь все время слышали стрельбу!

— Я не мог оставить роту, они бы разбежались. А послать ведь некого, все трусы. Они бы до вас не доехали.

— Я не желаю оставаться с такой швалью. Я совершенно болен.

Контратака махновцев не состоялась. Думаю, что они израсходовали все патроны, стреляя по мне.

Офицер проезжал мимо в пролетке. Лицо его мне было знакомо.

— Вы не полковник Ильенко?

— Да, а ваше имя?

— Прапорщик Мамонтов. Сын Ивана Федоровича.

— Ах! Садитесь. Я был дружен с вашими родителями. Куда вы едете?

— В город. В лазарет. У меня плеврит.

— Город эвакуирован. Лазарет находится на пароходе. Я вас туда отвезу. Я начальник порта.

На пароходе меня встретили овацией сестры и клуб. Я лег в закоулок и сейчас же заснул совершенно обессиленный.

Эвакуация

Я думал, что разболеюсь вследствие вчерашних происшествий, но, проснувшись, я был приятно изумлен тем, что чувствовал себя превосходно. Мне даже казалось, что я совершенно выздоровел. Мне очень хотелось есть.

— Ничего нет, — сказала сестра Оля, — нас так спешно эвакуировали, что мы ничего с собой не взяли. Как мы будем на пароходе без продуктов и одеял, ведь замерзнем.

Тогда я предложил членам клуба поехать и добыть все нужное в лазарете, если только его уже не разграбили. Члены клуба проголодались и с восторгом согласились. Явился Мокасей и к нам присоединился. Мы мобилизовали несколько повозок. Это было просто сделать. Возчики за большие деньги привозили обывателей на пристань. Их-то мы и мобилизовали. К нашей радости, лазарет не был разграблен. Мы оставили двух вооруженных в воротах. Они должны были нас предупредить, если появятся подозрительные личности или махновцы, и не дать возчикам разбежаться.

Сперва погрузили все продукты, кастрюли, посуду из нижнего этажа. Для эвакуации верхнего этажа применили варварский, но быстрый способ. Расстилали перед шкафом одеяло, шкаф открывали и опрокидывали на одеяло. Устраняли шкаф, из содержимого и одеяла делали узел и выкидывали его на двор. Там его грузили на подводу. Одеяла и белье перенесли этот упрощенный способ без особого вреда, инструменты менее удачно, а медикаменты совсем плохо. Зато все окончилось быстро и мы триумфаторами вернулись на пароход. Еда и одеяла спасли нас от голода и холода во время пути.

Азовское море было свободно от льда посередине, но края были схвачены кромкой льда, и пароходы не могли выйти из гавани. Телеграфировали в Таганрог, прося прислать ледорез, но он почему-то все не шел. Мы беспокоились, не захватят ли нас махновцы в порту. Но вот ветер переменился, лед отошел от берега и освободил пароходы. Мы тотчас же отошли в Керчь. В Керчи мы стояли сутки, потому что на Черном море был шторм.

Феодосия

По выходе из Керченского пролива мы увидели мачты затонувшего судна.

— Наткнулся на мину, — объяснил капитан. — Их много носится по воле волн после войны.

Стало неуютно, и мы просили капитана не особенно отдаляться от берега.

Нас выгрузили в Феодосии и поместили в полупустой дом. На дворе жил воинственный осел, от которого мы спасались на высокое крыльцо. Мы получили от французов кофе. Но мельницы у нас не было. Я взял кофе и пошел к соседям. Вошел в кухню и попросил кухарку поджарить и смолоть кофе. Запах кофе привлек на кухню хозяйку, оказавшуюся москвичкой княгиней Гагариной. Узнав, что я москвич, она сказала:

— Сюда в собор привезли тела нескольких убитых офицеров конной гвардии, среди них есть и москвичи…

— Кто? — воскликнул я, предчувствуя недоброе.

— Оболенский{186}, Тучков{187}, Козловский{188}…

— Какой Тучков?

— Дмитрий Павлович. Вы его знали?

— Это мой двоюродный брат… Я даже не знал, что Саша и Митя в Добровольческой армии.

В соборе стояло несколько гробов. Сопровождавший их офицер рассказал мне:

— 20 февраля 1919 года у Благодатной в конной атаке штабс-ротмистр Тучков был убит пулей в сердце. Атака удалась, но были убиты все офицеры (кажется, четверо).

Много поздней другой офицер, выслушав мой рассказ, хмыкнул:

— Вы повторяете официальную версию. Какая же удачная атака, когда убиты все лучшие офицеры? Очевидно, это была одна из первых атак, солдаты еще не втянуты и попридержали коней, а офицеры выскочили вперед.

Я много расспрашивал, но офицеры конной гвардии весьма неохотно об этой атаке говорили. Позднее мать Мити Тучкова приехала в Феодосию, и мы часто ходили с ней на Митину могилу. Наш обоз стоял одно время в Феодосии.

Воспоминания

В Феодосии находилось имение, когда-то принадлежавшее дедушке Рукавишникову. В детстве мы провели в нем очень счастливое лето. Тогда мой старший брат заболел аппендицитом, который еще не умели оперировать. Брат долго находился между жизнью и смертью. Нас, остальных детей, выгоняли в сад, чтобы мы не шумели. Сад был большой, а виноградники шли тогда до самого моря.

Я пошел искать старые воспоминания. Дом в мавританском стиле был цел. В нем помещался лазарет. Впоследствии я ходил сюда навещать капитана Канатова, офицера конно-горной, который умер от раны в живот. Странно, он лежал в той же комнате и на том же месте, что и брат много лет назад.

Виноградники и парк не существовали. На их месте были улицы и дома. Таинственный грот исчез, а готическая часовня, в которой водилась «белая женщина» и мимо которой вечером ни за какие коврижки мы не пошли бы, стояла одиноко на краю улицы. Было грустно, и я даже не поинтересовался, кому теперь принадлежит дом.

В свою часть

Наш лазарет упразднили. Больных распределили по другим лазаретам, а нам, здоровым, предложили вступить в пехотные части для защиты Крыма. Защита Крыма была поручена генералу Слащеву. Он применял драконовы меры с расстрелами, и его очень боялись. Красные сильно напирали, но Слащев Крым отстоял.

Члены нашего клуба — по большей части гусары, и мы с Мокасеем вовсе не хотели идти служить в пехоту, особенно после Мангуша. Мы задумали всеми неправдами опять попасть в свои части, то есть дезертировать из Крыма на Кавказ. Это не просто было выполнить, патрули хватали всех способных носить оружие и отсылали в пехоту.

Мы уехали из Феодосии в Керчь. Там нам повезло. Пришел большой французский транспорт «Виолетта» с патронами. Он шел в Новороссийск. Мы прикинулись грузчиками, взвалили ящики на плечи, поднялись на пароход и затаились в трюме. Рано утром любовались с палубы очертаниями Кавказских гор и играющими в водорезной волне двумя дельфинами.

В Новороссийске никто не мог нам сказать, где находятся наши части, но выдали пайки, как возвращающимся из госпиталя. Доехали до Ростова. Дон разлился, как море, до самого Батайска.

В Ростове я встретил офицера нашей батареи, который отказался дать мне взаймы 200 рублей, но зато сказал, что батарея стоит в немецкой колонии, около Матвеева Кургана. Батарея в резерве армии, то есть на отдыхе. Мы с Мокасеем туда приехали на поезде и с громадным облегчением нашли на станции Матвеева Кургана повозки батареи. Наконец-то мы попали домой. Кончены все треволнения.

Дура

Какая радость вернуться в свою батарею, как к себе домой, в семью. Кончены все невзгоды. Офицеры и солдаты встретили меня приветливо, и брат пожал мне руку со вздохом облегчения:

— Наконец-то! А я уж думал, что ты погиб. Ну слава Богу. Теперь все опять хорошо. Где ты пропадал?

Я рассказал ему о своих злоключениях и о смерти Мити Тучкова.

Батарея стояла в резерве армии, то есть на отдыхе, в богатой немецкой колонии, в трех верстах от Матвеева Кургана. Квартиры были просторные и чистые, продовольствие обильное, и фуража достаточно.

В мое отсутствие Гайчул был убит под поручиком Лагутиным, которому я его поручил. Это известие меня не очень огорчило, я к нему не смог привязаться.

Все офицеры пошли в обоз, чтобы там выбрать для меня лошадь. Там было ужасное скопище кляч. Ясно, в обозе не заботились о заводных лошадях. Вероятно, не кормили и плохо поили. В этом вина начальника обоза, который за этим не следил. Я не знал, что мне делать, когда вахмистр обоза указал мне на одну из кляч:

— Возьмите эту. Это Дура.

— Как? Дура? В таком виде!

Дура была раньше прекрасной вороной кобылой с белой отметиной на лбу, сильной и резвой. Мне часто приходилось ее держать, как коноводу, на Северном Кавказе. Ездил на ней прапорщик Ушаков. Он куда-то исчез из батареи. Дура попала в обоз и погибала от плохого ухода.

Я внимательно ее осмотрел. Ноги были целы, но все остальное… Было просто жаль на нее смотреть. Она больше не была вороной, а скорей коричневой с паршой. Глаза были безжизненны. Все ребра выступали, худоба была пугающая. Она едва передвигалась на дрожащих ногах.

Я взял Дуру, увел на конюшню моего дома и стал ее лечить. Я проводил около нее все время. Поил, кормил, чистил и мыл дегтярным мылом. Она разучилась пить и есть. Ела едва-едва. Я не настаивал на первых порах, но кормил ее три раза в день. Всегда у нее было сено. Я ее чистил каждый день и мыл каждые три дня. Это ей, видимо, нравилось. Очень быстро мой уход дал результаты. Дура повеселела, стала хорошо пить и есть. Шерсть стала расти, парша исчезла. Дура снова стала вороной. В глазах появилось живое выражение. Я заметил, что она охотнее всего ест подсолнечные жмыхи, которые я ей размельчал в воде. Я считал, что «дачи», которые я получал для Дуры в обозе, недостаточны, и крал у крестьян овес.

Дура воскресала, она округлилась и повеселела. Значит, у нее не было болезней, а только истощение от бескормицы. Я нашел луг с хорошей травой под деревьями и стал выпускать Дуру пастись.

Наконец настал день или, вернее, вечер, когда я не мог поймать Дуру, чтобы увести с пастбища в конюшню. Она убегала, не давалась в руки. Это меня и злило, и радовало. Значит, выздоровела. Я пошел за братом.

— Ты знаешь, я не могу поймать Дуру. Пойди помоги мне.

— О! Неужели? Значит, поправилась.

Она нам не далась. Мы загнали ее в конюшню. Брат был поражен:

— Как это тебе так скоро удалось ее исцелить! Теперь у тебя прекрасная лошадь. Просто здорово.

Никто воскресшей Дуры, кроме брата, еще не видел. Но все видели, недели две назад, скелет Дуры, который я вел к себе в конюшню.

Офицеры батареи решили устроить скачки. Были два фаворита. Лора капитана Малова и донской жеребец капитана Базилевского. Участвовали и другие лошади. Когда я пригонял Дуру с пастбища, она бежала передо мною, но в руки не давалась, я решил поседлать ее. Я ее еще не седлал.

Я выехал за околицу деревни и перевел Дуру на рысь. Немного наклонился, она увеличила рысь. Я еще наклонился, рысь еще увеличилась, еще и еще. Это было пьянящее чувство, казалось, ее резвости нет предела. Я перевел ее в галоп и потом пустил вовсю карьером. Она летела как ветер. Но я пришел в себя, перевел ее на шаг и вернулся шагом. На первый раз довольно. Опасно слишком ее утомлять сразу. Каждый день, утром и вечером, я стал выезжать на Дуре и тренировать, постепенно увеличивая дистанции. Дура была очень резва.

Как-то в собрании мне предложили пари за одного из фаворитов. Я отказался.

— Почему?

— Я сам хочу принять участие в скачках.

— Но на какой лошади?

— На Дуре.

Все расхохотались.

— Что ты! Ее лошади затолкают, она упадет и сдохнет.

Я промолчал. Но когда в день скачек я выехал на хорошо вычищенной Дуре со смазанными копытами и расчесанной гривой, все ахнули.

— Откуда у тебя эта лошадь?

— Это Дура.

— Не может быть!

Но по белому пятну на лбу ее узнали. Никто больше не смеялся. Пришли полковники посмотреть и тоже ахнули.

— Это просто колдовство, Мамонтов! — воскликнул Шапиловский.

— Я держу за Дуру и особенно за Мамонтова, — сказал полковник Кузьмин.

Я бросил ему благодарный взгляд, он был знаток и любитель лошадей.

— Поздравляю вас, — сказал полковник Колзаков, командир батареи. — Дура прекрасно выглядит.

Я сиял. Брат старался казаться равнодушным, но был горд нами.

Все же у меня было беспокойство, я знал, что Дура еще слаба и недостаточно натренирована. Все ее преимущество было в ее резвости, которая не могла долго длиться. К счастью, расстояние не было особенно большим. Я решил сразу вырваться и идти вовсю, не экономя сил напоследок. Только так Дура могла выиграть. А она должна была выиграть, чтобы заключить триумф своего воскресения. Я чувствовал, что она выиграет.

По сигналу Дура хорошо взяла старт и выскочила вперед. Я ничего не слышал за моей спиной в течение трех четвертей пути, а Дура летела как стрела. Значит, мой план удался, Дура оставила их далеко сзади. Но вскоре за моей спиной стал нарастать тяжелый храп лошадей. Дура прижала уши и наддала, но стала слабеть. Фавориты выдвинулись с обеих сторон. Их головы достигли моих колен. В это время мы прошли финиш. Дура выиграла.

Я соскочил, расседлал ее, протер ей спину и ноги соломой, вновь поседлал и стал водить медленно, чтобы она постепенно приняла нормальную температуру. У меня было опасение, что я подверг ее слишком большому усилию. Но Дура хорошо перенесла скачки, последствий не было.

Конкуренты, конечно, закричали, что я выиграл оттого, что внезапно вырвался, что дистанция была слишком коротка, и предлагали повторить скачки. Я отказался: это бы убило Дуру. Решили устроить скачки через несколько дней. Они не состоялись, потому что нас послали на фронт.

Недостатки Дуры

У меня теперь была прекрасная лошадь, лучшая, которую я имел. Но у Дуры были недостатки. Она была «звездочетом», вырвавшись, не давалась в руки и, когда я садился в седло, крутилась и нервничала. После Урупской и Гуляй-Поля, где Ванька и Гайчул мне мешали сесть в седло в самый опасный момент атаки, я знал, что этот недостаток может стоить жизни всаднику.

Я решил воспитать Дуру. Сперва приучить ее, чтобы она от меня не бегала, а потом научить стоять неподвижно, пока я сажусь. Заметьте, что я такого воспитания лошади никогда не давал и не видел, чтобы кто-нибудь давал. Наоборот, все говорили, что это невозможно. Я придумал все сам, и моя система увенчалась полным успехом. Вот как я делал.

Никогда я Дуру не бил, наоборот, был с ней ласков. Я не ел сахара, который нам выдавали (очень мало и не часто), а давал его Дуре. Я давал ей кусок и показывал остальное. Отходил и звал ее. Она шла за сахаром. Опять отходил и звал. В конце концов она отвечала на мой зов легким ржанием и шла за мной, даже без сахара. Черный хлеб с солью тоже очень ценится лошадью. Она поняла, что меня ей бояться нечего, и шла за мной как собака, без повода. Постепенно между нами установилась дружба, тот замечательный контакт, когда мы читали мысли друг друга.

Тогда я принялся за вторую часть — приучить Дуру стоять неподвижно, пока я сажусь в седло. Даже если кругом паника.

Я никогда не видел лошади, не поддающейся панике стада. И все мне говорили, что я хочу невозможного. Но я не сомневался в том, что Дура этому научится. Когда батарея шла рысью, я отъезжал в сторону, останавливался и слезал. Дура нервничала, ей хотелось присоединиться к другим лошадям. Я ждал, пока она перестанет вертеться, и делал вид, что сажусь. Сейчас же она начинала вертеться. Я вынимал ногу из стремени и ждал. Когда она успокаивалась, опять вдевал ногу в стремя, она вертелась, я вынимал ногу, и так я проделывал много, много раз, пока она не поняла, что я сяду, только если она будет стоять неподвижно. Это длилось долго, но Дура меня поняла. Не нужно раздражаться, это трудно, нужно много терпения. Не нужно забывать, что вы имеете дело с лошадью, которая думает иначе, чем мы с вами. Тогда я попросил брата и друзей скакать, кричать и даже стрелять в воздух, изображать панику. Дура приучилась стоять неподвижно, пока я не спеша садился, усаживался, разбирал поводья, наклонялся к ее голове и говорил: «Ну, Дура!» И только тогда она пускалась вскачь. Дура была умной лошадью, вполне меня понимала и очень облегчила мне задачу. Она хорошо разбиралась в обстановке, знала, когда нужно удирать вовсю. Это ценное приобретенное качество Дуры позволило мне выйти из нескольких скверных положений и создало Дуре известность во всей дивизии.

Очень любопытно, что буквально все восхищались способностью Дуры стоять смирно во время паники, но никто не последовал моему примеру, даже мой брат.

— Рыцарь спокоен. Я всегда смогу сесть в седло.

— Все лошади спокойны, когда нет паники. А когда будет самая насущная нужда быстро удрать, ты увидишь, он не даст тебе сесть.

Действительно, под Харьковом произошла паника. Два бронеавтомобиля нас преследовали. Рыцарь обалдел, стал вырываться и не дал брату сесть, а Дура среди суматохи стояла как скала.

«Звездочет»

Звездочетом называют лошадь, которая, когда ее останавливают и натягивают повод, продолжает бежать, а голову закидывает вам на колени. Это очень неприятный недостаток. Существует мартингал — система ремней, не дающая лошади возможности закидывать голову. Но мартингала у меня не было, и, кроме того, он усложнил бы седловку. Я разрезал поводья и тянул их обеими руками книзу, что было ненормально. И все это потому, что Дура была звездочетом. Когда она задирала голову, было впечатление, что она считает звезды. Этот недостаток меня очень огорчал и был крайне неудобен.

В Моспине стоял я у донского казака на квартире. Он оглядел Дуру понимающим взглядом знатока:

— Добрая у тебя кобыла. Хороша.

— Да, но вот она звездочет.

— Это просто поправить. Возьми два сырых яйца. Поезжай в степь. Заставь ее пробежать, а потом останови. Когда она голову-то задерет, ударь ее с силой яйцами по лбу и оставь их течь. Потом слезь, поговори с ней, как будто она ранена, и приведи в поводу. Не счищай два дня яйца. Они ссохнутся и будут тянуть ей шерсть на лбу. Она будет думать, что у нее мозги текут, и будет нести голову вниз. Проделаешь это два раза, и она избавится от своего недостатка навсегда.

Казаки знают лошадей. Я вспомнил «Очарованного странника» Лескова, где дается приблизительно такой же рецепт с горшком теста. Я решил сейчас же попробовать.

Результат был потрясающий. Одного яйца оказалось довольно. Дура освободилась от звездочетства навсегда. Вся батарея смеялась надо мною из-за измазанного лба Дуры. Я терпеливо сносил насмешки.

Обыкновенно каждый уводил свою лошадь к себе на конюшню. Но изредка замечания генерала, князя Авалова, инспектора конной артиллерии, заставляли нас ставить лошадей на коновязь, как полагается по уставу. Два или больше железных кола втыкаются в землю, и между ними натягивают канат. К канату привязывают лошадей, и под канат кладут сено. Дневальный смотрит за порядком.

Ночью все лошади кажутся вороными и в случае тревоги легко спутать лошадь и поседлать лошадь соседа. Но мне достаточно было позвать Дуру, она поворачивала голову и легонько ржала. Как будто говорила: «Тут, вот я».

Дура была прекрасной во всех отношениях лошадью, и я ее ценил. Никогда у меня лучшей не было. Какая разница между Ванькой, Гайчулом и Дурой. Оба жеребца были в общем деревенские лошади, а Дура строевая, вероятно кубанской породы. Никогда я Дуру не бил и только раз, и то по ошибке, ее пришпорил. Она взвилась как птица, и я долго извинялся за свою ошибку. Шпоры ей были не нужны, она охотно прибавляла хода. Достаточно мне было подумать — и она исполняла желание.

Ненормальный

Для полного отдыха мы не только ставили лошадей на конюшню своего дома, но и ставили свое орудие к себе на двор. Этим мы избегали наряда часовых, но это, понятно, было против устава. По моем прибытии в батарею у Матвеева Кургана брата и меня зачислили опять в орудие, ввиду новых формирований.

Как-то капитан Мукалов, начальник нашего 4-го орудия, застал крестьянина-немца, орудующего с затвором нашего орудия.

— Что ты тут делаешь?

— Какое тебе дело до того, что я делаю?

— Пошел вон, сволочь.

— Сам сволочь.

Мукалов крикнул нам в окно:

— Выходите быстро с оружием.

Поручик Клиневский и я схватили карабины и выбежали на двор.

— Арестуйте этого человека и приведите его к командиру батареи. Полковник Шапиловский выслушал рапорт Мукалова и сказал:

— Застали на деле, что же, мы его расстреляем. Клиневский и Мамонтов с карабинами? Вот и прекрасно.

У меня подкосились ноги, и я должен был опереться о стену дома. Никогда я не расстреливал и питал к этому отвращение. Шапиловский и Мукалов вошли в дом. Мы же трое остались снаружи, бледные и молчаливые. (Я выстрелю в воздух… А если и Клиневский выстрелит в воздух?.. Господи, избавь меня от этого ужаса.)

Собралась толпа любопытных. Пожилой крестьянин, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Он у нас известен… Он ненормальный. У него бывают приступы сумасшествия.

Я схватил говорившего, притащил его к двери:

— Ты скажешь то же самое там внутри. — Потом открыл дверь и втолкнул его внутрь: — Свидетель, господин полковник, хочет доложить, — и захлопнул дверь.

Появился Шапиловский.

— Раз он ненормальный, то мы его выпорем. Я послал за ездовыми.

Уф! Слава тебе Господи! Мы все трое вздохнули с облегчением.

Ездовые шли с плетьми, ухмыляясь. Мы отвели арестованного за дома.

— Снимай штаны, — приказал Клиневский.

— Шутки в сторону, — вдруг нахально сказал арестованный. — Я не позволю себя сечь. Я пойду домой.

И он действительно сделал движение, чтобы уйти. Его самоуверенность произвела впечатление на Клиневского и на солдат, они стояли с разинутыми ртами. Но я пережил благодаря этому поганцу такой страх, что искренне его ненавидел. Я бросился на него, свалил на землю и сорвал штаны, так что пуговицы отлетели.

— Дайте ему, ребята, как следует и прибавьте еще от меня за страх, который я из-за него пережил.

Его выпороли, и он заплакал. Мы оставили его там и с облегчением пошли домой.

Крестьянин-свидетель подошел ко мне:

— Хорошо, что вы его выпороли, он это заслужил. Это опасный человек.

— А почему же вы сами, миром, его не выпороли, если он того заслужил?

— Нам нельзя. Он в отместку может сжечь сарай. А вы другое дело. Вы власть, и с ней не пошутишь. Он теперь поостережется. А мы остались ни при чем. Я вам приношу благодарность от всей деревни.

Формирования

В апреле месяце 1919 года в Матвеевом Кургане наша батарея дала офицерские кадры для нескольких казачьих конных батарей донских, кубанских и терских. Полковник Смирнов получил формирование Уральской конной батареи и предложил брату и мне места младших офицеров. Мы отказались, предпочитая остаться на должности солдат в нашей старой батарее. Мы сжились с людьми и лошадьми, батарея стала семьей. Я бы не мог расстаться с Дурой.

Но наша батарея развернулась в двухбатарейный дивизион. Из персонала 2-го взвода образовалась новая 2-я конная батарея с простыми, не горными орудиями. Сперва только с двумя орудиями. Командовал новой батареей полковник Шапиловский. Первым орудием командовал капитан Обозненко, а вторым, нашим, капитан Мукалов. Мы с братом попали к Мукалову. Батарея несколько раз меняла свой номер: была и 8-й, и 10-й конной, но в конце концов стала (и осталась) 2-й конной, генерала Дроздовского, батареей. Работала всегда вместе с 1-й конногорной. С этих пор обе батареи из офицерских стали офицерско-солдатскими. То есть прислуга орудия состояла частью из офицеров, а частью из солдат. Нам повезло, в нашем орудии оказались кубанские линейные казаки, очень славные. Меня послали на станцию получить и привезти два трехдюймовых орудия. Я отправился с двумя запряжками, осмотрел, принял, сгрузил, запряг и привел в немецкую колонию две пушки, чем положил начало существованию доблестной 2-й конной батареи.

Шапиловский был маленький, рыжий, косой, напоминал лихого пирата, но его ценили, он был храбр, рассудителен и пользовался авторитетом. Обозненко был очень молод, но прекрасный офицер-рыцарь. Мукалов был симпатяга, но наркоман.

Очень скоро батарея стала четырехорудийной. Обозненко и Мукалов стали командовать взводами, а брат получил командование нашим 4-м орудием. Орудие как-то само собой стало нашим семейным. Когда брата не было, командовал им я.

Если нужна была лошадь или солдаты, мы сами их доставали, никому не докладывая. Мы подобрали прекрасных лошадей, особенно в корне, и, вероятно, из-за них наше орудие из 4-го стало первым, то есть шло в голове колонны. Дивизионом, двумя батареями, командовал Колзаков, которого произвели в генерал-майоры. 1-й батареей командовал полковник Алябьев{189}.

В это время усиленно формировались кавалерийские полки. Вскоре был сформирован корпус, а позднее даже два. Под командой генерала Барбовича наша регулярная кавалерия превратилась в грозную силу. Но главные силы армии составляли четыре пехотных полка: корниловцы, марковцы, дроздовцы и алексеевцы. Это была наша гвардия. Летом они развернулись в дивизии, но осенью из-за потерь снова были сведены в полки. Нам приходилось работать со всеми четырьмя, и всегда успешно. Вначале это были офицерские полки, потом из-за потерь стали солдатскими, но традиции сохранились.

Зеленый

В имении бабушки когда-то бывало много гостей. Между ними был офицер Терского казачьего войска Зеленый. Он носил черкеску с кинжалом. Сначала он отказался от верховой езды, но потом привез свое казачье седло и оказался хорошим наездником.

— Почему же вы раньше не хотели ездить?

— Не хотел садиться на штатское седло.

Это «штатское» было произнесено с презрением, а это было хорошее английское седло.

— Дикарь, полуразбойник, — говорили мужчины, понятно, в его отсутствие.

— Рыцарь без страха и упрека, — говорили дамы.

— Джигит, — говорили конюхи, и их мнение было для меня решающим, так как мне было всего семь лет.

Он заметил мое обожание.

— Покажите ваш кинжал.

Меня предупредили не говорить, что он мне нравится, потому что по кавказскому обычаю он должен будет мне его подарить. Красивая традиция, которая потерялась, потому что люди ей злоупотребляли. Взрослым он говорил:

— Это не игрушка и не забава, а оружие. Обнажать его можно только для удара.

Люди поспешно отходили. Но мне он улыбнулся, вытащил кинжал из ножен и сказал:

— Посмотри хорошенько. Ты не часто увидишь подобный клинок. Это Кара-Табан, старый и редкий клинок.

Сталь была темная, как бы в волнах.

— Где вы его купили?

Он сверкнул глазами и вложил кинжал в ножны.

— Я не армянин, чтобы покупать оружие.

Я понял, что сказал бестактность, и покраснел. Он это заметил, взял меня за руки и сказал:

— Запомни на всю жизнь: оружие не покупают, а достают.

— Как?

— Получают в наследство, в подарок, крадут, берут у врага в бою, но никогда не покупают. Это было бы позором.

— А разве красть не стыдно?

— Нет. Украсть коня, оружие или женщину вовсе не позорно. Наоборот… но ты слишком мал еще… Иди играть и оставь меня в покое.

Он встал, чтобы уйти.

— А коня, как достать коня?

Он снова сел.

— Коня?.. Можно получить его от отца, в подарок. Можно даже его купить. Да, покупают… Как покупают жену. Случается часто. Но его и воруют или обменивают. За хорошего коня можно отдать настоящий персидский ковер или даже приличную шашку… Но лучший способ достать коня — это, конечно, взять его в бою… Я взял одного кабардинского жеребца, красавца, каракового. Звали его Шайтан, и он им и был. Когда я на него садился, было чувство, что крылья вырастают…

Он замолк, уйдя в воспоминания, уперев глаза в горизонт.

— А что же с ним сталось? Он у вас еще?

Он не шелохнулся. Я думал, что он меня не слыхал. Но после молчания, со взглядом, все тонущем в пространстве, он нехотя обронил:

— Нет его у меня… Я его обменял.

— На что? — изумился я.

— На женщину.

Он встал и пошел. Вдруг вернулся, взял меня за руки и, обжигая глазами:

— Если тебе когда-нибудь придется выбирать между женщиной и конем, возьми коня.

Он ушел, оставив меня как зачарованного.

Я ни словом не обмолвился родителям. Инстинктом я понял, что это значительный разговор, который я запомнил на всю жизнь.

Во время гражданской войны, в Нежине, вечером я приехал на свидание на своей чудной вороной Дуре. Втроем слушаем соловьев. Она, Дура и я. Она приблизила свои глаза, в которых отражались звезды, к моим:

— Если вы меня любите, отдайте мне Дуру.

Она знала, что я Дуру люблю.

Я вздрогнул.

— Вы молчите?

Я молчал. Погладил Дуру и подумал: «Не бойся, Дура, ни за какие коврижки тебя не отдам».

И тут же вспомнил Зеленого.

По нашей просьбе атаман Матвеева Кургана собрал для нас старые шашки. Были старинные и очень ценные. Я выбрал донскую шашку 1877 года. Длинную, тяжелую и кривую. Прекрасное оружие. Рубить ей людей не пришлось, но удивительно, как ее присутствие придавало мне уверенности. Странно, рубил я налево лучше, чем направо.

На фронт

В Матвеевом Кургане мы очень хорошо отдохнули. Но счастье кончилось. В одно прекрасное утро горнист протрубил поход, и обе батареи выстроились на улице колонии и впервые дивизионом (то есть двумя батареями) двинулись на станцию на погрузку. Выгрузились мы на станции Иловайская. Отсюда мы пошли с кавалерией, с мелкими боями, по каменноугольному району между Макеевкой и Моспином. Потом разделились. 1-я батарея работала с изюмцами и ингерманландскими гусарами в районе Макеевки, а мы, 2-я конная, с ротой марковцев в 50–60 человек, пошли на Моспино.

Я встретил нескольких ингерманландских гусар и спросил о вольноопределяющемся Смирнове, с которым лежал в лазарете в Мариуполе.

— Вчера убит под Макеевкой шрапнельным стаканом в грудь.

Важная позиция

Перед нами был большой индустриальный центр Юзовка. Тут протекала вязкая речка Кальмиус. Это историческая река, ибо раньше она называлась Калка, на ней русские впервые, в 1223 году, встретились с татарами и были ими разбиты.

Как раз в это время красное командование решило провести большую наступательную операцию двумя клиньями. Один клин был направлен с востока на Новочеркасск, а второй на Моспино, как раз там, где мы находились. Оба клина должны были соединиться и окружить Донскую и Добровольческую армии.

В полном неведении той ответственной роли, которая выпадала на наши малые силы, мы перешли мост и поставили наши два орудия в 500 шагах влево от моста, у реки. Перед нами были невысокие холмы, которые заняли марковцы. Погода была чудная, выстрелов не было слышно, и мы разлеглись на траве. Я пустил Дуру пастись. Колзаков и Шапиловский находились на холме впереди батареи. Их связывала с батареей цепочка разведчиков, чтобы передавать команды.

Все казалось мирно и тихо, но 48-линейные снаряды стали прилетать и лопаться недалеко от батареи. Красные нас не видели, но подозревали позицию батареи. Мы брали ком земли и ждали, при разрыве мы бросали ком в спящего, который с испугом вскакивал, думая, что ранен. Но красные снаряды прилетали все чаще, и мы уже больше не смеялись. Стреляли они издали, потому что мы выстрелов не слышали.

Потом внезапно появились четыре броневых автомобиля. Наша пехота легла в высокую траву и пропустила броневики. Они направились на нас. Мы открыли по ним огонь с близкого расстояния. Они же строчили в нас из пулеметов. Это длилось долгие десять минут, а то и больше. Но, несмотря на близкое расстояние, ни нам не удалось подбить броневика, ни им нанести нам потери. Когда волнуются, то плохо стреляют.

Один из броневиков гонялся за нашими командирами Колзаковым и Шапиловским, которые бегали от него вокруг холма. Стреляя по нему, мы чуть не угробили своих же командиров. Броневики ушли, им не удалось сбить нас с нашей позиции. Наступил перерыв. Появились черные цепи красных, одна за другой и локоть к локтю, очевидно шахтеры, потому что цепи были черные, а не защитные. Мы могли видеть три цепи, а пехота говорила, что было девять цепей. Нас удивило такое громадное применение сил против наших двух пушек и 50–60 марковцев. Мы открыли огонь по цепям, стреляли много и во все направления, потому что красные старались охватить наши фланги и прижать орудия к непроходимой, вязкой речке. Особенно мы следили за тем, чтобы не дать красным занять мост, наш единственный путь отступления.

Командиры передали, что трубки шрапнелей плохо установлены. Я взглянул на устанавливавшего солдата. Он широко раскрытыми от страха глазами смотрел на красных и не глядя вертел ключом головку шрапнели. Я его оттолкнул и стал устанавливать сам нужную дистанцию. Нужно работать сосредоточившись и внимательно, что под обстрелом трудно, руки дрожат. В это время орудие повернули почти под прямым углом и выстрелили над самой моей головой. Я как бы получил сильный удар в ухо. Оглох, и кровь засочилась. Но было некогда обращать на такие мелочи внимания, нужно было лихорадочно работать.

Наша редкая цепочка марковцев не дрогнула, их пулемет работал прекрасно. Наши шрапнели вырывали грозди людей из красных цепей. Первые две цепи замялись. Но подошла третья, и наступление продолжалось. Они стали подходить к мосту. Нам нужно было уходить. Пехота перешла реку по поваленному дереву, а батарея пошла через мост. Одна пушка палила прямой наводкой, а другая шла галопом у самой реки, где ее не было видно, выскакивала на позицию шагах в 150 дальше и открывала огонь в упор. Тогда другое орудие снималось и скакало еще дальше, то есть еще ближе к мосту, и тоже выскакивало и палило, пока первое скакало. Так, чередуясь, батарея могла перейти через мост.

Это батарея, у меня же обстоятельства сложились совсем иначе. Я пустил Дуру пастись и больше не мог ей заниматься из-за боя. Когда батарея снялась, я бросился к Дуре. Она еще не была приручена и от меня побежала в сторону красных. Я гнался за ней с отчаянием, боясь ее потерять. К счастью, отходившие марковцы завернули Дуру, и мне каким-то чудом удалось ее поймать. Все это происходило под сильным огнем красных. Батарея стреляла около моста. Пехота переходила реку по поваленному дереву. Что мне делать? Река непроходима. Дура завязнет. Идти на мост? Не поздно ли? Все же нужно попробовать.

— Ну, Дура, пошла во всю мочь, скорей, чем на скачках. Вали!

И она пошла. Сперва внизу у самой речки, невидимая красным. Потом Дура вихрем вылетела наверх и как стрела помчалась вдоль красной цепи, которая провожала ее салютом пальбы. С полного карьера я завернул направо, и копыта Дуры застучали по мосту.

— Уф! Здорово. Слава Богу, вырвались. Молодец, Дура. Ты это хорошо сделала… Но все же ты стерва: от меня бегаешь. Нужно скорей тебя приучить.

Я догнал батарею. Осмотрел Дуру, сам повел плечами. Кажется, ни она, ни я не ранены. Повезло, пуль-то было много.

Под обстрелом

На другой стороне реки мы считали себя в безопасности, но бой продолжался. Красные тоже перешли реку, мы не смогли их остановить. Пришлось отходить. Мрачные, мы отступали, когда за холмом увидели скученную массу пехоты: Кубанский пластунский батальон, который очень вовремя прибыл нам на помощь. Его появление произвело самое сильное впечатление и на нас, и на красных. Красные замялись. Уже марковцы их атаковали. Мы выехали на открытую позицию и с малой дистанции ахнули по красным беглым огнем. Красные спешно отступили за реку.

Вдруг на батарею стали падать снаряды. Та же мортирная батарея нас обстреливала, но на этот раз их наблюдатель нас видел, потому что снаряды рвались на самой нашей батарее. Хорошо, что мортиры стреляли издали и их снаряды падали сверху, зарывались глубоко в мокрый чернозем у реки и взрывались вверх, а не горизонтально.

— Уведи лошадей, уведи Дуру! — крикнул я обалдевшему коноводу.

Наши солдаты, как это случалось в трудных случаях, исчезли. У орудия остались вольноопределяющийся Нягу, брат и я. Надо было нацепить орудие на передок. Но по сырой пахоте для трех человек орудие тянуть трудно. Напрягая все силы, потянули. Вдруг усиливающийся свист падающего снаряда. Мы бросаемся на землю. Взрыв, комья земли падают на нас, а мы уже вскочили и тянем орудие. Но при взрыве лошади дернулись и передок опять отошел. Опять свист. Мы падаем. Взрыв. Мы вскакиваем и тянем. И так несколько раз подряд. Наконец прицепили. Ездовые увезли орудие рысью, а мы отбежали в сторону. Другое орудие было в таком же положении, но и им удалось уйти.

Ездовым было тоже не сладко. При каждом свисте снаряда они проваливались между подручной и подседельной лошадьми и потом вновь выныривали оттуда. Мы даже не подобрали несколько лотков со снарядами. Никто не был ни убит, ни даже ранен.

Вечером мы вернулись на то же место за оставленными снарядами и насчитали 32 воронки на каких-нибудь 300 квадратных метрах. Воронки часто перекрывали друг друга.

— Как это мы могли остаться в живых? — сказал Нягу, почесывая за ухом.

— Н-да… Это мягкий чернозем нас спас. Снаряды зарывались глубоко и рвались вверх.

— А я думаю, что просто наш час еще не пробил.

Обстрел длился, вероятно, всего несколько минут, но нам они показались вечностью. После этой передряги батарея стала гораздо осторожней. Красных отбросили. Ночь, к нашему удивлению, прошла спокойно, с пением соловьев.

Благодаря упорному сопротивлению марковцев и хорошей работе батареи, наступление красных было задержано. Это дало время командованию оценить обстановку и подвести резервы.

Большой бой

На заре бой снова разыгрался. Красные ввели большие силы. Появились их броневые поезда, и все время вступали в бой новые формирования. К нам же подошла наша 1-я батарея и гусары. Марковцы и пластуны принуждены были отступать шаг за шагом. Уже станция Моспино была нами оставлена. Наш бронепоезд, работавший на линии Макеевки, мог быть отрезан. Он появился из-за поворота, человек спрыгнул на стрелке, бронепоезд прошел до красных цепей, входивших на станцию, обстрелял их из пулемета и задним ходом пошел на Иловайскую. Человек на стрелке вскочил на поезд.

Бой все время разрастался. С обеих сторон вводили новые части и батареи. Гул артиллерийского огня слился в сплошной рев. Разобрать отдельные выстрелы было невозможно. Фронт боя расширялся вправо к Макеевке. Мы оказались на левом фланге.

В это время подошла нам на помощь терская конная дивизия, оригинальную выгрузку которой я уже описал. Оседланных лошадей просто выталкивали из вагонов, они катились под откос, казаки за ними следовали, поправляли седла, сотни строились и шли в бой.

Затем подошел тяжелый бронепоезд «Единая Россия», оттолкнул вперед платформу с меньшей пушкой и задрал вверх могучий ствол своего «морского орудия», шести- или даже восьмидюймового, и так рявкнул, что даже наши привычные лошади подскочили. Это громадное орудие угнало красные бронепоезда на 18 верст назад, выключив их из боя. Необычайно упорный бой кипел на десятки верст. Разобрать что-либо было трудно. Дважды мы посылали за снарядами.

Под вечер мы увидели слева длинную колонну конницы: это Кубанская конная дивизия генерала Шефнер-Маркевича охватывала правый фланг красных и, очевидно, убедила красное командование в неудаче их наступления, потому что бой как-то сразу стих с наступлением темноты. Наступила полная тишина, только еще в ушах гудело. К нашему удивлению, ночь снова прошла спокойно. Наутро красных перед нами не было. Они отступили. Это был один из самых больших боев, в которых мне пришлось участвовать. Под Новочеркасском донцам удалось разбить второй красный клин. С этого момента началось наше большое наступление.

Обе наши батареи были приданы 1-й Терской казачьей конной дивизии, с полками: 1-м Терским, 1-м, 2-м и 3-м Волгскими. Командовал дивизией наш старый знакомый, генерал-майор Топорков, хороший начальник, с которым мы работали на Северном Кавказе.

Дивизия с батареями пошла к северу, вслед за красными. Я же получил приказание ехать в обоз за ячменем. Дивизия шла в каменноугольный район, где фураж достать трудно. Я поручил Дуру брату и сел в поезд. Только в поезде я узнал всю важность нашей победы. Офицер читал вслух реляцию нашего генерального штаба и описание боя на нашем левом фланге. Последняя фраза мне все объяснила.

Это произошло 5 мая 1919 года у Моспина.

— А я как раз еду из Моспина! — воскликнул я.

Все глаза обратились на меня, и я смутился.

Полковник Кузьмин

В батарее был полковник Кузьмин. Настоящий конник. Хороший наездник, любитель лошадей, всегда элегантный и в хорошем настроении. Поскольку применения для него в батарее не было, его откомандировали быть нашим представителем около генерала, командира регулярной кавалерии. Он был великолепен в свите генерала.

В бою под Моспином бронепоезд красных очень мешал нашей кавалерии. Их наблюдатель, по всей вероятности, находился в железнодорожной будке. Генерал подъехал к 1-й батарее и приказал сбить будку. Этим занялся один из лучших наших артиллеристов, капитан Канатов. Но как часто случается в артиллерии, его снаряды рвались кругом, но в будку не попадали.

Генерал насупился:

— Я приказал сбить будку, а не стрелять кругом нее, — и, обернувшись к Кузьмину: — Вот ваши артиллеристы. Когда дело касается квартир, то они первые, а насчет стрельбы…

Кузьмин молча слез с коня, подошел к орудию.

— Вы мне разрешите, капитан?

— Пожалуйста, господин полковник.

Кузьмин ничего не изменил в положении орудия, приложил лишь бинокль к глазам и скомандовал: «Огонь!» Граната ударила в будку, которая разлетелась на куски. Кузьмин подошел к генералу и доложил:

— Исполнено, Ваше Превосходительство.

Как будто тот сам не видел. Кузьмин сел на коня, кивнул Канатову и последовал за генералом. Наши артиллеристы остались с разинутыми ртами:

— Вот ведь везучий! Теперь вся кавалерия будет думать, что только Кузьмин и умеет стрелять из пушки.

Как-то командир эскадрона был убит и гусары дрогнули и побежали. Сам генерал оказался в опасности. Но Кузьмин выскочил вперед, самовольно взял команду над эскадроном, вернул людей, атаковал красных и восстановил положение. При этом он был легко ранен штыком в ногу.

При следующей оказии Кузьмин получил в командование 1-й офицерский конный полк и оказался прекрасным начальником, храбрым, решительным и удачливым. Под его командой полк стал одним из лучших.

За ячменем

Приехав в колонию у Матвеева Кургана, я обратился к начальнику обоза, прапорщику Приходько, за ячменем для батареи.

— Ячменя у меня нет, и я не смогу вам его достать. Только что посеяли, а то, что осталось, реквизировано для Донской армии. Мы отсюда переедем на русскую территорию. Тут Донская область, и казаки нас обвиняют, что мы едим их хлеб.

Я уже знал по опыту неспособность тыловых учреждений к полезной работе. Обоз сам жил прекрасно, и этим его деятельность ограничивалась.

Я поехал в Матвеев Курган и обратился к станичному атаману, донскому казаку. Он выслушал меня вежливо, но холодно. Тогда я упомянул, что наши две батареи входят в состав Терской казачьей дивизии. Это сразу изменило положение.

— А, генерал Топорков… Нужно вам помочь. Ячменя в нашем районе не много. Но быть может, вы найдете несколько мешков… Осипов! Ты поедешь с подпоручиком и постараешься найти немного ячменя.

Мы отправились на подводе и, несмотря на то что объехали много хуторов, нашли всего два чувала (мешка) ячменя. Подъехали к какому-то хутору.

— Хутор атамана Платова, — сказал Осипов.

— Платова? Героя 1812 года?

— Того самого. Который превратил отступление французов в бегство.

Небольшой скромный дом и маленький парк.

— Поедем реквизировать в другое место. Нужно уважать его память.

Это понравилось Осипову, и в короткое время наша повозка наполнилась мешками. Пришлось даже реквизировать вторую повозку, и она наполнилась. Наш обоз уже переехал. Я нашел его в русской деревне на западе.

За батареей

Ко мне в обозе присоединились два офицера и два солдата, и мы решили ехать искать батарею.

— Не понимаю вашей поспешности, — сказал начальник обоза. — Если бы вы еще ехали на праздник. А то походы, усталость, бои… Поживите у нас несколько дней, отдохните. Вы всегда успеете получить ранение или быть убитым. Останьтесь.

Но мы все же поехали. Всегда трудно найти свою часть, в особенности при подвижной войне. Никто ничего толком сказать не мог.

Были вчера там-то. А куда пошли и где находятся, про то Аллах ведает.

Мы долго блуждали на авось, пока не встретили казаков, которые нам указали приблизительное направление. Затем мы услыхали вдали пушечные выстрелы и пошли на них. Мы не ошиблись. Под вечер мы встретили Терскую дивизию, возвращавшуюся после нерешительного боя у села Константиновка. Мы остановились на краю дороги. Проходят полки, потом 1-я батарея. Обмениваемся приветствиями. Наконец показывается и наша батарея. В ней уже четыре орудия. Ищу глазами брата. Вот вижу поседланного Рыцаря, которого ведут в поводу, а брата нет. Сердце съеживается. И вдруг вижу брата на Дуре. Уф, отлегло. Живы и он, и Дура. Слава Богу. Колонна остановилась. Я позвал Дуру. Брат с нее слез и отошел. Дура навострила уши и легонько заржала. Потом шаг за шагом подошла ко мне. Узнала.

— Ты можешь сесть на нее, это твое седло, — сказал брат.

Наше орудие было четвертым, командовал им капитан Мукалов. Мы приехали как раз вовремя, потому что дивизия пошла влево и шла всю ночь.

Сквозь фронт

Утром мы пришли в деревню, которую я долго искал на карте и нашел совершенно случайно. Но деревня находилась в глубоком тылу красных у Константиновки. Обеспокоенный этим открытием, я направился к полковнику Шапиловскому. Отрапортовал ему о прибытии с ячменем и затем, показав карту, спросил, не ошибка ли это.

— Нет, это не ошибка. Мы прошли ночью сквозь фронт. Наша задача — произвести беспорядок и вызвать панику в тылах противника.

По правде сказать, в данный момент я был в панике.

— А… Хм… Что мы будем делать, если?..

— Полноте, что вы? Мы ведь сила. Целая дивизия с хорошим начальником. У нас преимущество: мы можем избегать боев, которые нам не по вкусу, и навязывать бой красным, когда мы хотим. Мы можем отступать во все четыре стороны, а красные будут парализованы нашим внезапным появлением… Идите выпейте рюмку водки.

Водка безусловно придала мне немного храбрости. Но я плохо спал, просыпался, слушал. Боялся раздеваться, расседлывать Дуру. Но вскоре я убедился, что Шапиловский прав. Наш рейд по тылам оказался очень легким. Паника нам предшествовала, и достаточно было нам появиться и выпустить две шрапнели, все бежали без оглядки.

В тылу у красных

Красный фронт укрепился. Атаковать их в лоб стоило бы больших потерь. Наше командование решило пустить Терскую казачью конную дивизию по красным тылам, дезорганизовать их снабжение, испортить железные дороги, связь и посеять панику. Генерал Топорков прекрасно выполнил эту задачу, облегчив нашей пехоте продвижение вперед и занятие Харькова. Дивизия прошла около 500–600 верст по красным тылам с большой легкостью. За все время нахождения в тылу противника было всего два неприятных момента, да и то по нашей вине. Больших боев мы избегали, было много внезапных налетов. Удачный рейд Терской дивизии предшествовал знаменитому рейду донцов генерала Мамонтова в район Тамбова. Рейд Мамонтова был большего размаха, но и наш рейд был блестящей операцией, давшей хорошие результаты и стоившей очень малых потерь.

Вначале, очутившись в тылу красных, мы трусили. Но очень быстро убедились, что паника нам предшествует и красные нас боятся гораздо больше, чем мы их. В конце концов, рейд оказался настолько легким, что мы впали в другую крайность — в беспечность, что нам дважды причинило неприятности. Рейд состоял в постоянном движении, во внезапных нападениях с налета, и Топорков умел использовать внезапность.

Не обошлось без трагикомических происшествий. Разъезд и квартирьеры вошли в большое село. На околице расспросили жителей, нет ли красных войск.

— Войск нет. А на площади приехавший из Харькова оратор ведет пропаганду против вас, — с улыбкой ответил крестьянин.

Видимо, население, испытавшее власть большевиков, им больше не сочувствовало.

Казаки спешились и незаметно вмешались в толпу слушателей на площади. Оратор в порыве красноречия ничего не заметил. Он громил белобандитов… «этих гадов, негодяев, предателей, эту гниль, которую мы раздавим…». Он осекся, потому что прямо перед его трибуной стоял казачий офицер, уперев руки в бока, а крестьяне кругом посмеивались.

— Очень интересно, товарищ, то, что ты рассказываешь. Продолжай.

Но у товарища вдруг отнялся язык.

Другой раз ночью въехал в село, нами занятое, красный батальон на подводах. Комиссар стал стучать в окно «совета», требуя квартир. Один офицер выглянул и понял, в чем дело.

— Сейчас оденусь и сделаю все необходимое. Подождите малость.

Он вышел через заднюю дверь. Установили несколько пулеметов и приказали батальону бросить оружие, что тот и сделал. Батальон утром выстроили и приказали петь «Интернационал». Топорков с ними поздоровался.

— Здорово, сволочь.

Они прекрасно ответили:

— Здравия желаем, Ваше Превосходительство!

Солдат отправили в тыл, комиссара в расход. Они пришли вылавливать белобандитов, то есть нас.

Население нас встречало радушно, но, слыша, что мы завтра пойдем дальше, старалось оставаться нейтральным, боясь репрессий.

Славянск

Мы углублялись все дальше в красный тыл. Перед нами был город Славянск, в нем соляные озера, добыча соли и курорт. Мы пытались взять город с налета, но это нам не удалось. Красные нас ждали и приготовились. Бой принял затяжной характер. Думаю, что Топорков хотел отойти от города и идти в другом направлении, во всяком случае, я его видел склоненным над картой. Но Славянск был все же взят, и это благодаря нюху нашего пулеметчика, поручика Андиона.

— Говорите что хотите, а пахнет спиртом, — сказал он, поводя своим большим носом с бородавкой.

Он исчез и вдруг появился снова на шикарной тройке белых лошадей.

— Где ты их взял?

— У пожарных, конечно. Но посмотрите, что тут. — В пулеметном тарантасе было несколько ящиков с бутылками водки. — Мой нюх меня не обманул. Там громадные склады спирта, но красные рядом.

Мы вытаращили глаза. Новость распространилась молниеносно среди казаков. Они атаковали как львы, захватили город, склады и не дали красным их поджечь. Склады оказались громадными, что называется неисчерпаемыми. Дело в том, что с начала войны (в 1914 году) продажа водки была запрещена. Продукцию заводов складывали в места, которые держались в строгой тайне. Конечно, водку во время войны доставали, но из частных складов и в ограниченном количестве. Люди так изголодались по водке, что один казак даже впопыхах свалился в цистерну и моментально умер.

Мы выбросили все вещи, кроме патронов и снарядов, и нагрузили ящики с водкой всюду, где только было возможно. Мобилизовали повозки всех окрестных деревень, и на этот раз крестьяне сами являлись с повозками, потому что им платили водкой. Между прочим, полковник Шапиловский приказал Андиону отдать лошадей пожарным. Андион был не очень огорчен.

— Я не люблю белых лошадей. Их видно издали, и все красные стали бы по ним стрелять.

Командировка

Неудивительно, что после взятия Славянска большинство было пьяно. Я пьян не был и потому был позван к полковнику Шапиловскому.

— Вы пойдете к генералу Топоркову, ему нужен офицер, который не пьян и прилично выглядит. Все казаки перепились.

Я явился к генералу Топоркову.

— Передадите этот пакет начальнику штаба армии в собственные руки. Штаб находится в Горловке, в сотне с лишним верст отсюда. Как будто красные отошли и путь свободен. Возьмите паровоз и несколько вагонов и отправляйтесь. Вот приказ о вашей командировке. Я просил дать нам патронов и снарядов. Вы погрузите сколько возможно и доставите сюда. Дивизия уходит завтра утром. Вы последуете за дивизией со снарядами и патронами. Поняли?

— Так точно, Ваше Превосходительство, но…

— Никаких но. Это приказание. Поторопитесь. У нас осталось мало патронов. Ваша командировка из самых важных.

Я откозырял и вышел в самом плохом настроении. Хм… А если путь не свободен? Он не хочет рисковать казаком. Я не могу поверить, что все поголовно пьяны. Вот что случается, если не пьян. Лучше бы я напился, послали бы другого.

Мне вовсе не улыбалось путешествовать на паровозе. Можно встретить красный разъезд или испорченный путь или наскочить на мину. Но делать было нечего. Я поручил Дуру и карабин брату, взял с собой непьющего казака-старовера и два ящика водки и отправился на вокзал.

Оставив водку под охраной моего непьющего казака, я явился к коменданту станции, капитану, очевидно мобилизованному из местных.

Капитан, читая мою командировку, зевнул, потянулся и сказал, чтобы я пришел через несколько дней. Сейчас мой отъезд невозможен.

— Я должен ехать сейчас же, чтобы вернуться перед уходом дивизии.

Вместо ответа, он пожал плечами:

— Если вы не можете или не хотите помочь мне в моей командировке, то я устроюсь и без вас.

Моя молодость ему, видимо, не импонировала. Он посмотрел на меня с улыбкой:

— Действуйте, молодой человек.

Было ясно, что он надо мной насмехается. Он еще не успел проникнуться духом Добровольческой армии и исполнял свою должность с прохладцей. Я кипел, но сдержался, повернулся и пошел к начальнику станции.

— Невозможно. Уверяю вас. Все паровозы…

— Взгляните, — сказал я ему. — Вот совершенно исключительный пропуск. — И я показал ему две бутылки водки. — Они будут ваши, если я смогу уехать через час.

Глаза его заблестели, он облизал губы и почесал за ухом.

— Вот ведь какое дело. Я сделаю все от меня зависящее, но сомневаюсь… — Он понизил голос и обернулся на дверь. — Машинисты и особенно кочегары ненадежны… Они могут устроить саботаж…

— Можно мне с ними поговорить?

Машинист явился. Вся его осанка говорила, что он полон дурной воли и, вероятно, коммунист.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы привести в готовность ваш паровоз?

— Машина не в порядке. Нужно ее пересмотреть и заменить некоторые части, которых у нас здесь нет. И потом…

— Я хочу ехать через двадцать минут.

Он усмехнулся снисходительно и не удостоил меня даже ответом.

— А это?

Я показал ему две бутылки водки. Его усмешка исчезла. Он вытаращил глаза и пробормотал:

— Действительно паровоз… Не знаю, право…

— Если мы уедем через двадцать минут, бутылки ваши. Если нет, я буду искать другой паровоз.

— Не валяй дурака, Никита, — сказал начальник станции. — Попользуйся таким случаем. Все наши бутылки зависят от тебя.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Он протянул руки за бутылками. Я их отвел.

— Обещано? Через двадцать минут?

— Да.

Я протянул ему бутылки. Он замялся:

— Нужно будет дать одну кочегару.

— Он ее получит. Оставьте бутылки дома. У меня есть другие на дорогу. Захватите только рюмки.

Он побежал бегом. От враждебности ничего не осталось. Все изменилось, как по мановению волшебного жезла. Все вдруг стали мне улыбаться, старались услужить.

— Вы просто колдун, — сказал начальник станции. — С водкой все пошло как по маслу.

— Пойдемте к телефонисту.

Мы отправились.

— Здравствуйте. Сделайте мне, пожалуйста, одолжение… Вот ваша бутылка. Вы, наверное, знакомы со всеми телефонистами на других станциях?

— Понятно, всех знаю.

— Поговорите с ними и узнайте, не подавая виду, есть ли красные солдаты на их станциях. Вы меня поняли?

— Совершенно.

На стене висел план железной дороги с названием станций. Он звонил и болтал со своими коллегами, а я рядом слушал и показывал на следующую станцию. Как будто красных нигде не было.

В это время явились машинист и кочегар.

— Машина готова у перрона.

Я себя чувствовал диктатором. Я приказывал, и все бросались исполнять. Правда, один ящик с водкой опорожнился. Сторож, смазчик, стрелочник, прицепщик, жандарм, подметальщик, носильщик, помощник (не знаю чей) и инвалид-железнодорожник — все как по щучьему велению появлялись на моей дороге, вытягивались и отдавали честь, а я сыпал как Фортуна из рога изобилия:

— Прицепите один вагон… Дайте приказ на все станции, чтобы прямой путь был свободен, чтобы нам не останавливаться… Беги быстро, достань хлеба, огурцов, томатов и соли… Рюмки не забыли?.. Грузите ящик…

Я доставил себе еще удовольствие пойти к капитану-коменданту. Комната его выходила на улицу, и он, видимо, не был в курсе того, что происходит.

— Ах-ах! — воскликнул он, увидев меня. — Как же так случилось, что вы еще здесь? Я думал, что вы по крайней мере в Лондоне. Ха-ха-ха.

Я дождался неподвижно и молча конца его раскатистого смеха.

— Паровоз у перрона, и я сейчас уезжаю.

Смех оборвался, и он выпучил глаза.

— …Я должен вам сказать, что вы или бездарны, или саботируете. Вы ни в чем не помогли мне в моей чрезвычайной командировке. Берегитесь. Если, возвращаясь, я не найду здесь десять подвод для погрузки патронов, я доложу о вас генералу Топоркову, который шутить не привык.

Он проглотил мое замечание.

— Когда вы думаете вернуться?

— Ночью.

— Где же я найду подводы?

— Это уж ваше дело.

Я отдал честь и вышел. Конечно, хорошие организаторы редки. Но этот! Сидит, книжку читает и ненужные бумажки отписывает. Кочегары и машинисты делают что хотят, а он и в ус не дует. Какая шляпа. Повесить бы его за одну ногу…

Паровоз двинулся и стал набирать скорость. Мы с моим казаком влезли на паровоз, и я открыл бутылку. Мы проходили не останавливаясь мимо станций, и я выкидывал пустые бутылки. Я все больше братался с машинистом и кочегаром. Мы поклялись уже в вечной дружбе, но я все же не доверял им и попросил объяснить мне управление машиной. Оно крайне просто: рычаг, в одну сторону вперед, в другую назад. Чем больше наклоняешь рычаг, тем скорей движение.

— Главное — не останавливайте, что бы ни случилось.

Я старался передергивать, когда было возможно, выливал рюмку за борт. Но все же пришлось выпить много. Но я был хорошо натренирован в этом спорте, молод и здоров и мог долго сохранять светлую голову. Все же под вечер я задремал. Я проснулся, потому что паровоз стал тормозить и остановился.

На рельсах впереди лежало бревно, а с обеих сторон к нам бежали солдаты.

— Проклятие! Так и есть!

Я схватился за револьвер.

— Слезайте! — приказал первый.

Я не ответил, но вздохнул с облегчением и вложил револьвер в кобуру. У него были офицерские погоны.

Я показал ему свою командировку, пакет для начальника штаба армии, но он все же не хотел верить, что до самого Славянска нет больше красных, и решил вести меня в штаб батальона в деревню. Этого я никак не хотел, была бы потеря времени, и черт их знает в чужой части…

— Кроме того, у меня имеется чрезвычайный пропуск.

— Чрезвычайный пропуск? А ну-ка покажите.

Я протянул ему две бутылки. Он расцвел.

— Э… Хм… Я вижу, что бумаги у вас в порядке, и вы можете ехать… Эй, там. Уберите бревно с рельс. Счастливого пути.

Мы приехали в Горловку в 2 часа ночи. Я пошел разбудил дежурного офицера. Капитан раскрыл сонные глаза и взглянул на стенные часы.

— У меня весьма спешный пакет для Его Высокопревосходительства, начальника штаба армии.

— Приходите завтра утром.

— Я должен передать пакет в собственные руки немедленно. Это очень важно!

— Вы спятили, подпоручик? В 2 часа ночи?

— Это рапорт генерала Топоркова. Мы взяли Славянск. Я оттуда.

Он пожал плечами с досадой.

— Мы захватили хорошую добычу, посмотрите.

Я протянул ему бутылку. Сразу он совершенно проснулся и застегнул мундир.

— Конечно, это важные новости. Я пойду попробую. — Он запер в шкаф свою бутылку. — Хм… Найдется у вас добыча для генерала?

— Да.

— Тогда я могу его разбудить.

Двадцать минут спустя сам Его Высокопревосходительство начальник штаба армии (не помню, кто это был, не Шатилов ли?) появился на перроне. Я отрапортовал и отдал пакет.

Он меня расспросил о взятии Славянска, о свободном железнодорожном пути и замялся.

— Я слышал, что…

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство.

Я побежал в свой вагон и принес четыре бутылки (все же генерал!). Я передал просьбу Топоркова о снарядах и патронах.

— Когда вы хотите ехать?

— Как только нагружу патроны.

— Хорошо. Я дам вам сто тысяч патронов и сто снарядов. Это все, что я могу дать в данный момент. Но скажите генералу Топоркову, что я буду посылать ему необходимое. Сейчас вам принесут мой ответ генералу Топоркову… Капитан, озаботьтесь немедленно погрузить снаряды и патроны. До свидания, поручик, и спасибо.

Наш паровоз с вагоном передвинули на другой путь для погрузки. Думаю, что водка все же подействовала на машиниста, потому что двигавшийся бронепоезд зацепил наш вагон и чуть было его не опрокинул. Оба машиниста изливали потоки ругани. Я высунулся из паровоза. Офицер тоже высунулся из бронепоезда:

— Лагутин!

— Мамонтов! Иди ко мне, влезай сюда. Эй, там. Довольно ругаться. Попяться и поставь вагон на место.

Лагутин был офицер нашей батареи, которому я когда-то поручил Гайчула.

Что ты делаешь в этом бронепоезде?

— Я им командую. А ты? Все в батарее, на солдатской должности? Расскажи, что нового?

Я рассказал и сказал, что привело меня в Горловку.

— Все же странно, — сказал Лагутин. — Я командую бронепоездом, положение довольно важное. Но никогда в жизни мне не придется говорить с начальником штаба армии. А ты на положении простого солдата, ты будишь его среди ночи, и он приходит с тобой говорить. Ведь странно.

— Ты забываешь магическое действие водки.

Я оставил у Лагутина несколько бутылок, а он дал мне два десятка снарядов.

Возвращение

Мы поехали назад. Я спал в вагоне во все время обратного пути. Мы прибыли в Славянск утром. Дивизия уже ушла. Капитан-комендант, конечно, не мог найти повозок, вероятно, и не пытался. Ох, шляпа! Ящики из-под водки были пусты. Я вышел на площадь, и с помощью моего казака мы тут же мобилизовали три подводы, на которые нагрузили снаряды. Я торопился попасть в батарею и потому не стал искать еще подвод. Я боялся, что дивизия уйдет далеко и будет трудно ее найти, да и опасно ездить одному по тылам красных. Я оставил патроны у коменданта, который мне клялся, что он найдет подводы и с верным человеком пошлет их вслед за дивизией.

Мы поехали. Путь дивизии был отмечен бесконечной колонной повозок с водкой. Все были пьяны — и возчики, и конвоиры. Видя во мне трезвого офицера, то и дело возчик показывал мне в свое оправдание отбитое горлышко бутылки с печатью, разбилась, мол, случайно. Он только не мог объяснить, почему он оказался пьян. Вся колонна была необычайно весела.

Под вечер мы нашли дивизию, расквартированную в деревне Гнилая Глина. Я явился к генералу Топоркову, он как раз ужинал. Я отрапортовал и передал пакет.

— Снаряды и патроны привезли?

— Так точно. Снаряды для обеих батарей со мной. Сто штук. Сто тысяч патронов оставил у коменданта на станции Славянск. Пошлите за ними кого-нибудь порасторопней. Комендант большая шляпа. Снаряды и патроны будут посылаться нам вслед.

— Вы быстро исполнили поручение.

— С водкой все возможно. Ваше Превосходительство, даже невозможное.

— Ха-ха. Это правда.

И Топорков налил мне целый чайный стакан водки.

Я выпил его не отрываясь. Ноблес оближ.

— Что я могу сделать для вас? Вы хорошо исполнили командировку.

— Дайте, Ваше Превосходительство, мне огурец на закуску.

Все рассмеялись. Мне указали расположение квартир батареи, и я поспешил уйти, потому что чувствовал, что пьянею.

Я шел по улице, подводы за мной следовали. В раскрытое окно я услыхал знакомые голоса. Я шагнул через окно в хату и опустился на скамейку среди наших офицеров, которые ужинали и ни чуточки не удивились, потому что уже два дня жили в состоянии вполпьяна.

Я обратился к полковнику Шапиловскому:

— Простите, господин полковник, что не рапортую, но меня напоил генерал Топорков, и я встать со скамейки не могу… Я привез снаряды для нас и для конно-горной. Пошлите кого-нибудь потрезвей принять их и отпустить подводчиков.

— Топорков остался вами доволен?

— Кажется, да.

Изюм

Город Изюм укреплен природой и предками. Он составлял когда-то главный опорный пункт «линии» против набегов татар. Река Донец с обрывистыми берегами изгибает в этом месте большую луку, в глубине которой находится громадный курган. Мост расположен за курганом, а город на той стороне.

Наша дивизия вошла в луку и остановилась. Из-за обрывистой реки использовать фланги было невозможно. Штурмовать же курган в лоб, да еще кавалерией, стоило бы больших потерь, потому что красные хорошо укрепились. Но город был взят благодаря все той же водке.

Оценив обстановку, Топорков склонился над картой, ища места, где бы можно было перейти Донец. Он поднял голову и в бинокль осмотрел еще раз курган.

— Что это за пять всадников, которые двигаются к кургану?

Смущенный адъютант пояснил:

— Это офицеры, которые пили и решили, что впятером они возьмут курган. Сумасшедшие… И вот они отправились.

— Черт знает что такое! Отсутствие дисциплины. У меня нет лишних офицеров, чтобы ими жертвовать зря. Верните их и влепите им по пяти суток ареста.

— …Слишком поздно, Ваше Превосходительство. Они уже подходят к кургану.

Внезапно Топорков успокоился.

— Кто это?

Ему назвали имена.

— Все головорезы. Может быть, им удастся сделать кое-что… Живо, пошлите сотню стороной вправо, к реке. Они атакуют, как только начнется… Батареи, приготовьтесь покрыть курган снарядами при первом выстреле… Все равно, если даже убьете этих безумцев… Полк тотчас же пойдет наметом в атаку… Понятно? Все приготовились?

— Так точно, Ваше Превосходительство.

Красные даже не стреляли по пяти всадникам, идущим к ним шагом. Они были так уверены в неприступности своей позиции, что подумали о парламентерах. Они вышли толпой из окопов навстречу всадникам. Ведь ничего угрожающего в них не было. Ни выстрела.

Все, и белые и красные, с напряжением следили за пятью, которые, все шагом, поднимались на курган. Это дало возможность сотне спуститься к самой реке и гуськом по берегу, под обрывом, подойти к самому кургану. Никто на нее не обратил внимания.

Все замерли в ожидании. У нас орудия направлены и заряжены. Полк развернут к атаке. А пятеро все поднимаются не спеша. Вот осталось между ними и толпой красных несколько десятков шагов. Они еще подходят. Потом они выхватывают шашки и врезаются в толпу. Крики, отдаленный шум, выстрелы. Обе батареи дали залп из всех орудий и покрыли курган беглым огнем. Курган покрылся разрывами. Справа на курган скакала уже сотня, поблескивая на солнце шашками. Полк шел туда же наметом. А мы стреляли без удержу. Мы прекратили огонь, только когда курган покрылся всадниками нашими. Все произошло в несколько минут. Красные пулеметы, так хорошо установленные, не успели открыть огня. Красная батарея, с той стороны реки, послала нам, без настойчивости, несколько снарядов и смолкла. Наши тотчас же заняли мост и город. Красные были частью порублены, погибли от нашего огня, но громадное большинство сдалось.

Нашли изуродованные тела пяти. Все покрыты ранами. Двое еще были живы. Один открыл глаза и прошептал:

— А все же… взяли.

И тут же умер. Другой, с двенадцатью ранами, выжил. Казаки живучи. Патронов набрали столько, что посылать за ними в Славянск не стали.

Старуха

В Изюме не было ни продовольствия, ни фуража. Нас поместили в чистенький дом мастера завода. Семья состояла из мастера, его жены и полувыжившей из ума старухи, не покидавшей своего кресла.

Я откупорил бутылку водки. Закуска была самая скудная. Помню, что пили под звон колоколов и под кусок сахара.

Я налил всей семье хозяев и стал наливать старухе.

— Нет, нет, — сказал хозяин. — Это может ей повредить.

— Знаете, в том состоянии, в котором она находится, уже все равно. Главное, чтобы это доставило ей удовольствие.

— В общем, вы правы, дайте ей стаканчик.

Старуха не поняла наших слов, но отлично поняла значение рюмки. Она ее опрокинула и протянула мне, требуя еще. Мы засмеялись:

— Она вовсе не слабоумная, она знает, что хорошо.

Наши офицеры ушли куда-то, мастер пошел на завод взглянуть, что там делается, жена его ушла на рынок. Я остался со старухой, и мы продолжали выпивать. Я наклонился, чтобы наполнить ее стаканчик, и был удивлен, что она его не хватает. Я поднял глаза и попятился в ужасе. Старая ведьма с растрепанными волосами вперилась в меня горящими глазами и шла на меня, вытянув свои костлявые когти, со страшной улыбкой на лице. Как в кошмаре.

Я так испугался, что почувствовал, как волосы зашевелились. Я бросил бутылку и гаркнул:

— Ты с ума сошла! Пошла прочь!

Это не имело никакого эффекта. Она с большим проворством стала гоняться за мной вокруг стола, иногда внезапно меняя направление. Я был так испуган, что схватил револьвер, но и он на нее не подействовал. А стрелять, хотя бы вверх, я все же не решился. Сказали бы, офицер напился и стрелял в старуху. Так мы крутились вокруг стола, наконец мне удалось выскочить на двор, старуха за мной по пятам. На дворе лестница была прислонена к крыше сарая. С обезьяньей ловкостью я взобрался на крышу, сбросил лестницу и уселся на перегиб крыши. Уф! Спасен. Вот чертовка!

Старуха внизу во дворе что-то напевала, пританцовывала и манила меня своим крючковатым пальцем. Среди двора была круглая клумба цветов.

— Что вы делаете на крыше с револьвером в руке?

Поручик Арсеньев спрашивал меня со стороны улицы. Я очень сконфузился, спрятал револьвер в кобуру и объяснил обстановку.

— Ха-ха-ха. Офицер, который испугался старой женщины и влез на крышу! Ха-ха-ха. Ведь никто этому не поверит.

— Если вы так храбры, как говорите, то войдите во двор. Вход находится за углом.

Арсеньев выпятил грудь и очень решительно вошел во двор. Но старуха тотчас же за ним погналась, и вот мой герой, удирающий от нее вокруг клумбы. Я же, на крыше, чувствуя себя в безопасности, смеялся навзрыд. Наконец Арсеньеву удалось вырваться в калитку и он ушел, ругая меня и старуху на чем свет стоит и преследуемый моим хохотом. К счастью, мастер вскоре вернулся. При его виде старуха сразу присмирела. Он ее запер и помог мне слезть с крыши. Я взял свои вещи и ушел на другую квартиру.

Патрули

Я был назначен с тремя солдатами патрулировать на окраине города в расположении батареи. Соседние полки выслали тоже патрули, и моя задача состояла в том, чтобы ходить от одного казачьего патруля до другого. Это было крайне опасно, потому что казаки, вдрызг пьяные, принимали нас каждый раз за красных и готовы были открыть огонь. Стоило немалого труда уговорить их, что мы батарейцы. Убедившись же в своей ошибке, казаки непременно хотели поить нас теплой водкой, что тоже было крайне неприятно. Водка холодная, с закуской — вещь божественная, а теплая и не вовремя — отвратительна. Но поди убеди пьяных в этом! Когда наконец кончилось мое патрулирование, то у меня было чувство избегнутой смертельной опасности от своих же пьяных.

Покинули мы Изюм без сожаления. Дура из-за бескормицы, а я из-за старухи и патрулей. Кроме того, в Изюме есть было нечего. В таких случаях подтягивали поясной ремень.

На Купянск

Мы провели ночь в Боровой. Наутро двинулись дальше, в направлении на Купянск. Местность была волнистой, дорога шла с холма на холм. Поэтому Топорков, используя местность, придал колонне совсем необычайный характер. Сам Топорков, полусотня казаков и наши обе батареи составляли авангард. Три казака шли рысью впереди от холма к холму и осторожно выглядывали из-за гребня, если в следующей долине никого не было, то они рысью шли к следующему холму. Справа и слева на опушке леса шло по одному казаку — это было наше боковое охранение. Полки шли в полуверсте сзади.

Часов в десять утра передний казак снял папаху. Это был условный знак, что он видит неприятеля. Другой казак уже скакал к Топоркову.

— Большая колонна пехоты двигается нам навстречу, совсем близко.

Топорков послал сказать полкам подтянуться, приказал нашим двум батареям построить развернутый фронт и идти вперед. Сам он поскакал и выглянул из-за гребня и затем вернулся к нам.

— Выезжайте наметом, подойдите возможно ближе и жахните картечью. Посейте у них беспорядок, я атакую всеми полками. Идите с Богом!

Мы двинулись рысью и перешли в галоп. Выскочили на гребень. Рядом с нами оказалось красное охранение в несколько человек, на которое мы не обратили внимания и которое мялось, не зная, что им делать.

Перед нами в долине шла громадная колонна пехоты, артиллерии и обозов. Они не сразу сообразили, кто мы такие, так что мы смогли подойти к ним очень близко, шагов на двести. Потом поднялась беспорядочная стрельба. Мы снялись с передков, только когда стали падать убитые лошади.

— Налево кругом! С передков! К бою! Картечью. Три патрона. Огонь!

Стрельба очень усилилась, но смолкла после нашего залпа. Все смешалось и побежало, давясь и толкаясь. А наша картечь вырывала дыры в этой охваченной паникой толпе. Ни о каком организованном сопротивлении не могло быть и речи. Мимо нас прошли на рысях полки и ударили в эту кашу. Все сдались. Едва ли все длилось более десяти минут.

Красных войск больше не существовало. Были бесконечные колонны пленных, батарея, не сделавшая ни одного выстрела, большие обозы с патронами и зарядные ящики со снарядами. Пленных, орудия и обозы отправили под конвоем в тыл, а зарядные ящики и патроны оставили у себя и образовали из них особый парк при дивизии. Вероятно по старой памяти о командировке, Топорков назначил меня им командовать. Это мне очень не нравилось, и я это выразил капитану Обозненко{190}, нашему старшему офицеру, который мне на смену прислал прапорщика Форберга{191}. А я смог вернуться в наше орудие.

Наши потери, если таковые вообще были, были минимальны. Наша победа оказалась легкой и очень ощутимой. К нам попал целый полк красных и батарея, и это исключительно из-за умения Топоркова использовать местность.

Другой бой

Вскоре дивизия опять наткнулась на красных. Но на этот раз красные окопались и нас ждали. Завязался нудный бой.

Красный бронепоезд, пришедший из Харькова, стал нас обстреливать с тыла и принудил к довольно поспешному отступлению. Особенно бронепоезд гонялся за нашей батареей. Нам пришлось даже спешиться и войти в высокую пшеницу, чтобы избежать его хорошо направленных гранат. Пшеница нас скрыла, и обстрел прекратился. У Шакалова весь задний вьюк на седле был изрезан осколками гранаты, но ни он, ни лошадь не пострадали. Бронепоезд был невидим, а его наблюдатель где-то спрятан в пшенице. Один изгиб дороги, по которому мы отходили, был виден наблюдателю, потому что, лишь только мы появились, тотчас же лопнули две шрапнели. Тогда первое орудие поскакало и смогло достигнуть того края, где его наблюдатель бронепоезда уже не видел. За спинами номеров лопнули две шрапнели. Тогда немедленно поскакало второе орудие. Опять две шрапнели, поскакало третье. Тогда наблюдатель решил хитрить. Он сделал паузу. Мукалов, не поняв это, поскакал, и шрапнель дала клевок у ног его лошади. Лошадь взвилась, и Мукалов упал. Я поскакал, схватил Мукалова за руку и выволок из-под обстрела. За нами лопнули две шрапнели, и наше орудие проскакало невредимо. У Мукалова и у лошади ничего, кроме испуга, не было. Наблюдатель был, конечно офицер и стрелял хорошо. Мы отходили, когда повстречали Топоркова.

— Куда это вы?

— Отступаем, Ваше Превосходительство.

— Напрасно. Положение переменилось, и мы наступаем. Я послал подорвать путь, чтобы бронепоезд вас не беспокоил. Идите вперед.

Удивительно это у казаков. Сразу после оживленного драпа они способны на хорошую атаку. Действительно, красные отступали.

Не знаю почему, я был впереди нашего первого орудия и вел его и всю батарею по месту только что окончившегося боя. На моем месте должен был находиться брат или Мукалов. Я шел довольно далеко впереди орудия. На поле были индивидуальные окопы и несколько красных убитых пехотинцев. Среди них лежал убитый комиссар, на нем был бинокль и револьвер — вещи для нас очень ценные. Но я не остановил Дуру и прошел мимо. Сзади меня солдаты спрыгнули и обобрали труп комиссара, даже сняли сапоги.

— Почему ты не взял револьвер и бинокль? — спросили меня поздней офицеры.

— Мне претит грабить трупы.

— Какая неуместная сентиментальность.

Я только пожал плечами.

— Я тебя вполне понимаю, — сказал брат. — Ты хорошо сделал, что ничего не взял!

Солдаты были тоже удивлены, и после долгого обсуждения они принесли мне бинокль. Я от него отказался.

На следующий день мы вступили в город Купянск. Красных в городе не было. Мы купались в реке Оскол.

Добыча

Жители нам рассказали, что при эвакуации города случилась паника. Один из поездов сошел с рельс и закупорил пути.

— Там, за рекой, полно составов, и в них все, все брошено.

Я отправился к полковнику Шапиловскому.

— Ну что же. Возьмите две повозки и несколько солдат и поезжайте посмотреть, может быть, найдете что-нибудь полезное для батареи.

Прапорщики Астафьев и Форберг ко мне присоединились. Уже по дороге мы встретили несколько казаков. Один держал под мышкой большой сверток неразрезанных «керенок», листы в 800 и 1600 рублей, и раздавал эти листы встречным. Я от листа отказался, а Астафьев, Форберг и солдаты схватились за них.

Все наши ожидания были превзойдены. Составы стояли один к одному и до бесконечности. Все наполненные разными товарами. Я даже растерялся. Что брать?

Уже казаки и частные лица шныряли между вагонами. Погрузили сперва в повозки белье. Но дальше был вагон с артиллерийской упряжью. Часть белья сбросили и погрузили упряжь. Вдруг обнаружили новые артиллерийские хомуты. Почесали за ухом, выкинули остальное белье и погрузили хомуты. Места в повозках больше не было. Но вдруг обнаружили седла, да еще новые. Совещание. Седла нужно взять во всяком случае. Выкидываем часть упряжи и грузим седла. Казалось, лучшего не найдешь, можно возвращаться. Но вдруг вагон с новыми переметными сумами для седел. Как от них отказаться? Выбрасываем часть хомутов и грузим сумы.

— Баста! Лучшего все равно не найдем, да и надоело сгружать и нагружать. Подождите меня здесь, я для очистки совести пройду взгляну, что дальше делается.

Повозки с солдатами остались, а мы с Астафьевым пошли вдоль вагонов. В одном стоят какие-то ящики. Я отодрал доску и ахнул. В ящиках были синие суконные халаты-дохи и такие же черные. Каждый кавалерист мечтал о синих штанах, а достать синего сукна было невозможно. Я быстро прикрыл оторванную доску, чтобы бродившие казаки не увидели, и шепнул Астафьеву:

— Беги скорей приведи повозки, а главное, людей.

Он побежал.

Но казаки, привлеченные каким-то грабительским нюхом, нагрянули в вагон. Мне пришлось лечь на ящики, чтобы предохранить их от расхищения. К счастью, появились наши солдаты, и мы буквально вырвали несколько ящиков. С болью в сердце выкинули несколько седел и погрузили ящики.

Стало уже смеркаться, и мы порядком устали. Поехали домой. Несмотря на темноту, собрали всю батарею и справедливо распределили добычу между всеми офицерами и солдатами, с обязательным условием тут же в Купянске сшить себе всем синие штаны, а не отправлять добычу на Кубань, как принято у казаков.

Через несколько дней на смотру, который здесь устроили, батарея выделялась новыми седлами, синими штанами и белыми рубашками. Все как на подбор. Эти синие штаны породили зависть в первой конно-горной, и мне пришлось выслушать укоры, что я не дал синего сукна им. Дали бы они нам? Сомневаюсь. В составах Астафьев нашел много денег, а Форберг — сумочку с бриллиантами. Вопреки обычаю, они не поделились, а затаили. Но Астафьев все проиграл в карты, а Форберг накупил участков в Сочи, но застрелился.

На следующий день со многими повозками и солдатами поехали подобрать то, что выбросили, и отыскать чего-нибудь еще. Но это оказалось наивностью с нашей стороны. Толпы грабителей шныряли повсюду, и в составах осталось только самое неинтересное, то, что никто не брал.

В Гражданской войне не давали наград за храбрость, и это было хорошо. Пришлось бы награждать всех поголовно. Давались только солдатские Георгии. Офицер не мог его получить. Наш конно-артиллерийский дивизион (две батареи) получил серебряные трубы и владимирский значок за хорошую работу. За исключением двух-трех, в батарее все были храбры. Не то что храбры, боялись все, но создалась привычка внешне страха не выказывать.

Легкие походы

Походы по красным тылам оказались очень легкими. Нигде мы не наталкивались на серьезное сопротивление. Больших боев не было. Красное командование старалось скрыть присутствие нашей дивизии в своем тылу. Поэтому наше появление вызывало полную неожиданность, панику и бегство. Красные рассчитывали встретить банду взбунтовавшихся, плохо вооруженных мужиков, а тут вдруг целая конная дивизия, да еще с артиллерией. Понятно, все бежало.

Население нам сочувствовало, питание было обильное, фуража достаточно. Было лето, тепло, можно было спать снаружи, купаться. Мы освободились от вшей. Походы напоминали увеселительные прогулки. Батареи дежурили по очереди. Один день конно-горная, другой наша. Если Топоркову нужны были орудия, то выезжала дежурная батарея, другая вступала только в случае особой надобности.

У села Староверовка мы испортили железнодорожный путь оригинальным образом. Согнали все население и поставили вдоль пути. По команде они схватились за рельсы и стянули их под откос вместе со шпалами. Перешли дальше и сделали то же. Этим путь был испорчен надолго, и это позволило нам не взрывать мосты. Мы хотели их сохранить, так как думали, что наши войска займут эту территорию.

Реку Северный Донец мы перешли по примитивному мосту без перил. Река была неширокая. Мы портили телеграфную и телефонную связь. Иногда по телефону переругивались с комиссарами, которые долго не могли понять, кто осмеливается на такую дерзость. Однажды мы подслушали разговор комиссара села и военного комиссара Харькова.

— Товарищ, что вы намерены предпринять против белых в нашем тылу?

— Ах, эти банды… Это не так важно.

— Банды?! Сегодня утром мимо моих окон прошел корпус хорошей кавалерии с артиллерией. Я мог их наблюдать. Поверьте мне, я не ошибся, я старый кавалерист.

Мы пожалели, что пропустили товарища комиссара, старого кавалериста, но тихонько повесили трубку, потому что он делал нам хорошую пропаганду, увеличивая наши силы. Очевидно, страх заставил его видеть вдвое. Нас была дивизия, а он видел корпус, то есть две дивизии.

С наступлением тепла первый Терский полк сменил папахи на широкополые войлочные шляпы. Терцы выглядели совсем как мексиканские ковбои. Не хватало только лассо.

Харьков

Главной целью нашего рейда была дезорганизация тылов Харькова. Харьков был центром красного сопротивления и крупнейшим городом Юга России. Наш рейд был настолько легким, что генерал Топорков решил попробовать захватить Харьков с налета. План, конечно, безумный, учитывая количество красных войск, сосредоточенных в городе и вокруг него. Но диверсия должна была вызвать неуверенность в красном командовании.

Вместо того чтобы пересечь шоссе Харьков — Белгород, мы пошли по нему в сторону Харькова. Впереди нас шел разъезд, задерживавший всех едущих по шоссе. Но одному автомобилю удалось удрать и поднять в городе тревогу. Преимущество неожиданности было для нас потеряно. Кроме того, шоссе проходило по лесу и наша конница не могла развернуться перед городом.

Из Харькова были присланы против нас броневые автомобили, которые то появлялись на шоссе и нас обстреливали, то опять исчезали. Против них конно-горная поставила на шоссе два орудия, одно за другим, которые отгоняли броневики. Слева по лесу подошла красная пехота, но была вовремя обнаружена. Против нее послали несколько спешенных сотен, и тотчас же затрещали выстрелы, но стали удаляться. Красных отбили.

Топорков убедился, что нужно оставить безумный план овладения городом и идти разрушать железные дороги к северу от Харькова, как было предвидено. Но прежде чем продолжать поход, он решил дать дивизии отдых. Тотчас же на краю шоссе организовались пикники со скатертями, самоварами и участием соседних дачниц. Бой затих. Все казалось спокойным.

Паника

Нам приказали сменить орудия конно-горной, стоящие на шоссе, нашими. Послали наше орудие. При этом совершили две непростительные ошибки. Во-первых, не поставили за нами второго орудия. Во-вторых, капитан Му калов, приглашенный на одну из дач, поставил наше орудие не на гребне шоссе, а против той дачи, куда его пригласили, то есть внизу большой выемки, откуда мы ничего не видели. И сам Мукалов исчез. Номера нашего орудия разлеглись в тени и заснули.

Обеспокоенный нашей плохой позицией, я сел на Дуру и поехал на гребень шоссе, который находился от нас саженях в ста. На гребне находился полковник Агоев{192}, командир 1-го Терского полка, и недалеко пулемет конно-горной с Костей Унгерном. У него болели ноги, и он, несмотря на лето, был в валенках. Впереди в версте находился наш разъезд.

То, чего я опасался, случилось. Вдали на шоссе появились два темных квадрата.

— Броневики, — сказал мне Агоев. — Постреляйте, иначе мои дикари разбегутся.

Разъезд впереди уже скрылся в лесу. Я бросил взгляд на броневики, чтобы учесть их скорость, и принял во внимание легкий изгиб шоссе. Очень обеспокоенный, я поскакал к орудию.

— К бою. Гранатой. Прицел 30.

Я сам направил орудие немного вправо. К несчастью, в этот самый момент появился Мукалов и, вместо того чтобы оставить меня действовать, он заорал:

— Гранатой! Прицел 100. Огонь!

Ерунда, конечно. Прицел 100 равен 4 верстам, когда броневики были рядом. Наводчик взглянул на меня. Я пожал плечами. Мы потеряли еще несколько ценных секунд, меняя прицел. Наконец выпустили. Наша граната полетела в пространство, а броневики были уже на гребне, и их пулеметная очередь ударила по щиту нашего орудия. Орудие снова зарядили. Мукалов и солдаты испарились, удрали. Я бросился к орудию, опустил ствол, вертя рукоятку, и выпустил вторую гранату. Как потом мне рассказал Костя Унгерн, моя вторая граната лопнула между его пулеметом и броневиком.

Втроем (Нягу, брат и я) мы схватили орудие, бегом по уклону шоссе было легко догнали уходивший уже передок и нацепили орудие.

Трудно описать, что творилось кругом. Броневики строчили пулеметами без перерыва. Казачьи коноводы распустили лошадей. Лошади скакали без всадников, казаки бежали без лошадей. Наш коновод все же подал нам лошадей. Я схватил повод Дуры и прижался к ней, чтобы пропустить пулеметную очередь, затем вскочил на нее. Она стояла как скала. Я наклонился к ней и сказал:

— Ну, Дура, вали!

Только тогда она помчалась и натолкнулась на не успевшего еще упасть казака. Я буквально видел, как пуля попала ему в голову. Из головы брызнул маленький фонтанчик, и папаха съехала. Он повернулся на одной ноге, и в это время Дура его сбила. До этого он бежал вовсю.

Я пригнулся и скакал. Впереди меня бежал брат, держа повод Рыцаря. Рыцарь обезумел от паники и не дал брату сесть в седло. Я попридержал Дуру и скакал шагах в двадцати за братом, чтобы помочь в случае нужды.

Какая реклама для доктора Алексинского, подумал я (Алексинский оперировал ногу брата). Брат так бежит, что я вскачь к нему не приближаюсь.

К счастью, недалеко шоссе делало поворот и лес скрыл нас от броневиков. Сразу же из беспорядочного бегства мы оказались в строю в порядке. Орудие с рыси перешло на шаг, Мукалов и солдаты откуда-то появились и встали на свои места, и даже брат сел на Рыцаря. Наше внезапное появление испортило идиллию пикника, и дивизия двинулась дальше, ставя на этот раз не две, а три пушки одну за другой на шоссе. Броневики не решились следовать за нами за поворот шоссе. А если бы у них хватило смелости, они попали бы на пикник: ничего не было предвидено, чтобы их остановить. Вся эта паника и потери произошли по вине Мукалова. Он был наркоманом и совершенно неспособен командовать чем бы то ни было. Дивизия отошла версты три по шоссе и свернула влево на лесную дорогу. На этот раз на шоссе стояли орудия конно-горной.

Орудия пропустили всю дивизию в лес и одно за другим снялись и пошли за дивизией. Последнее орудие собиралось уходить с шоссе, когда снова появились броневики. Орудие выпустило по броневикам несколько гранат, снялось и пустилось галопом в лес, куда броневики не могли, конечно, за ним следовать из-за узкой песчаной дороги. Случаю было угодно, чтобы на повороте колесо орудия соскочило с оси и покатилось дальше по шоссе, а ось врезалась в землю. Броневики же стали стрелять. Тогда номера отцепили орудие и передок ушел в лес. Трое офицеров схватили горную пушку и погрузили на случайно проезжавшую телегу. Телега проскакала шагов двести и разломилась под тяжестью орудия. Но уже поворот дороги скрыл орудие от наблюдения броневиков. Все это произошло очень быстро и под усиленным огнем броневиков. Чтобы снять орудие с разломанной телеги, пришлось применить силу 12 человек. А положили ведь орудие на телегу трое. В опасные моменты силы людей умножаются. А было так просто срубить несколько деревьев и загородить ими шоссе от броневиков. Но мы об этом подумали только на следующий день.

Конечно, броневики нанесли нам потери, стреляли-то они много. Но наши потери были совсем не так велики, кажется, два убитых, четверо раненых и две лошади. Больше было паники, чем потерь. Мы слишком привыкли к легким успехам и стали беспечны. Все поддались панике. Только Костя Унгерн и Дура сохранили достоинство.

Золочев

Ночевали мы в лесной деревне Слатин, и красные нас не беспокоили. Тут была дневка. Наутро наша колонна пошла к железнодорожной станции Золочев верстах в шестидесяти к северу от Харькова. Дежурила наша батарея.

По колонне криком передали: «Батарея рысью вперед!»

Топорков звал нас. Мы вышли из колонны и крупной рысью пошли вперед. Топорков находился на бугре.

— Наш разъезд в Золочеве, там, впереди. Они испортили путь. Им сообщили, что идет специальный поезд «Че-Ка» с высшими комиссарами. Вот он перед нами слева. Он что-то заподозрил и остановился. Не дайте ему опять уйти в Харьков. Действуйте.

Мы снялись с передков, и наши гранаты стали лопаться как раз на путях за поездом. Тогда он решился и ринулся вперед на Золочев. На мосту у станции паровоз лег, вагоны встали дыбом, и отдаленный грохот достиг нашего слуха. Мы спешно взялись в передки и бросились к месту крушения. Мы опоздали. Казаки были уже на месте и захватили чудные бинокли, револьверы, бумажники, кольца, портсигары, часы, кожаные куртки и сапоги.

Человек пятьдесят высших комиссаров было захвачено. Всюду валялись разорванные партийные билеты. Комиссаров расстреляли. Сотня сопровождавших их солдат была отпущена. Очевидно, Топорков не хотел создать впечатления, что мы расстреливаем всех без разбора. Только немногим удалось бежать обратно в Харьков, под обстрелом, чтобы принести известие и посеять панику.

В поезде было несколько вагонов конфет, сахару и инжира. Мы взяли, что могли. Много еще осталось. Тотчас же появилась бесконечная вереница крестьян с мешками, чтобы забрать сахар и убедиться собственными глазами, что на этот раз настал черед комиссаров быть расстрелянными. Крестьяне посмеивались. Топорков разрешил им брать, что они хотят. Дивизия пошла дальше.

Наша диверсия, правда неудачная, против Харькова с лихвой окупилась захватом в Золочеве такого количества комиссаров. Они не чувствовали себя больше в безопасности в Харькове, решили бежать заранее и попались. Крысы первыми покидают корабль.

Должик

Мы прошли на север до села Должик. Испортили железную дорогу и ходили из Должика на восток в Казачью Лопань, где тоже основательно испортили пути. Тут были незначительные стычки. Красные разбежались. Дивизия вернулась в Должик.

Как мы ни напрягали слух, мы не слыхали артиллерийской стрельбы на юге. Или мы ушли далеко от своих частей, или наступление наших, благодаря нашему рейду, обходилось без артиллерии, то есть красные всюду отходили. Удивляло нас и то, что красные нас не беспокоили, и мы жили довольно мирно в Должике.

Нас поместили в довольно опрятный дом. Взор мой упал на французскую книгу в старинном кожаном переплете. Это значило, что где-то поблизости было имение. Хозяйка следила за мной, когда я взял книгу. Мой вопрос, есть ли тут имение, она хоть поняла, но отговорилась незнанием. Я вышел на улицу и спросил первого встречного:

— Как пройти в экономию? (Так на юге называют имение.)

— Главный вход оттуда, а тут есть пролом в стене.

Имение было основательно разграблено, с той бессмысленной злобой, которая овладевает грабителями. Все, что не могли унести, разбито, разломано. Раз я не могу воспользоваться, пусть никому не достается. Первое, что мне бросилось в глаза, был рояль, разрубленный топором. Паркет с узорами из черного дерева был взломан и тут же брошен — искали клад. Двери, слишком большие для крестьянской хаты, разрублены, окна частью унесены, частью изломаны. Мелкая мебель исчезла. Крупная мебель, шкафы и буфеты порублены. Картины изрезаны. У портретов, а среди них были ценные, всегда проткнуты глаза и вспорот живот. Фарфор разбит… Это был не только грабеж, но зверское уничтожение. Дом был громадный, скорее дворец, старинный. Есть законы грабежа. Я видел с полсотни имений, и все разграблены по той же системе.

Наверху, очевидно в спальне, всегда валялись письма и фотографии. Комод унесли, а письма вывалили. Я взял одно из писем и, читая, по фотографиям старался восстановить прошлое. В этом письме какая-то девушка описывала подруге или сестре праздник. Рождение или именины. Я читал, «что между дубами была натянута проволока и на ней висели разноцветные фонари»… Верно, вон эти дубы… «За прудом пускали фейерверк…» Вон и пруд… «Я танцевала с Андреем и Василием…» Кто из этих блестящих молодых офицеров на фотографиях был Андреем, а кто Василием? Вот, вероятно, сам князь, а это княгиня.

Я спустился по двойной каменной лестнице в громадный холл. К моему удивлению, висели еще громадные и прекрасные гобелены. Это были старинные гобелены, и материя кое-где истлела. Очевидно, грабители не обратили на них внимания: «Материя-то трухлявая, ничего путного не сошьешь».

Где-то наверху была библиотека. Груды книг были сброшены и лежали на полу. По ним ходили. Книги в старинных кожаных переплетах никого не интересовали. Шкафы же красного дерева изрубили на дрова и увезли. Я стал рыться в книгах. Негромкий кашель привлек мое внимание. Стоял старый лакей. Мне стало неловко. Он, вероятно, принял меня тоже за вора. Я с ним поздоровался и спросил, чье это имение. Он охотно разговорился.

Имение это, знаменитый «Веприк», принадлежало веками князьям Голицыным. Со времени революции его много раз грабили, но разгромили окончательно недели три назад. Не угодно ли взглянуть на конюшни? Всех лошадей забрали, коров увели, птицу перерезали. Вот сельскохозяйственные машины изломали. Тут был фруктовый сад, остались одни пни. Вот оранжерея. Княгиня ее очень любила и часто заходила. Росли редкие растения, персики, орхидеи. Теперь все изломано, стекла выбиты…

С тяжелым чувством я пошел домой, то есть в хату крестьянина, который, конечно, участвовал в разгроме. Французская книга тому свидетельница. Хозяйка внимательно следила за выражением моего лица и очень хорошо нас накормила. Мои товарищи даже удивились. Я объяснил, что это чтобы откупиться за грабеж. Никакой любви к русскому народу я не чувствовал. Так была бессмысленно уничтожена высокая культура и цивилизация. А из гобеленов, вероятно, нарезали портянки.

Я предложил полковнику Шапиловскому забрать уведенных княжеских лошадей для батареи. Это очень просто сделать. Найти одну, а там пойдут все выдавать друг друга: «Если у меня взяли, то пусть и у Петра возьмут…»

Это было бы неплохо. Но сейчас мы ходим по тылам и нам нельзя раздражать население. Так они нас извещают, а то будут о нас извещать красных.

Влопались

Красные нас в Должике не беспокоили, наоборот, отсюда мы ходили портить железные дороги и телеграфы по окрестностям. Мы так привыкли к легким успехам, что впали в преступную беззаботность.

Однажды крестьяне принесли нам известие, что красные оставляют Харьков. Как ни странно, никто из наших командиров не подумал, что это самый опасный для нас момент, потому что мы находимся на пути отступления больших красных сил. Самым беззаботным образом и без всякого охранения дивизия двинулась по направлению к Харькову. Хуже. Генерал Топорков не находился с дивизией, а поехал вперед. Дорога шла по низине вдоль железной дороги. Дивизия остановилась, и все разъехались по соседним хуторам за едой. Я по нужде отъехал от колонны на возвышенность. Пуля цыкнула около меня, еще одна. Что за сволочь, идиотские шутки! Еще пули просвистели. Вдруг скачет казак и кричит мне:

— Красные!

Я вскочил на Дуру и поскакал к своим. Что же делать? Все разбрелись. Надо их собрать как можно скорей. Я выстрелю из орудия. Это всех соберет.

На батарее, конечно, никого не было. С помощью ездовых, которые не могут отлучиться, я выпустил несколько шрапнелей по направлению красных, которых я еще не видел. Идея была хороша. При орудийных выстрелах всадники стали скакать со всех сторон и полки стали строиться.

На бугре, где я раньше был, появилась красная цепь. Батарея открыла по ней огонь. Завязался бой. Мы наткнулись на большие красные силы, отходящие от Харькова. У красных оказалось преимущество сил, неожиданности и положения. Они были на бугре, а мы внизу. Мы стали отступать, но за нашей спиной оказалось болото. Положение наше было мерзкое. Я командовал орудийным ящиком, запряженным плохими лошадьми. Они совершенно выбились из сил, таща ящик по краю болота. Обозненко позволил мне бросить ящик. Мы отпрягли лошадей, и в сумятице я не подумал взять шинель, вещи и карабин, которые были привязаны на ящике. Я присоединился к своему орудию. Оно с трудом шло по зыбкой окраине болота. В одном месте канава черной воды пересекала тропу.

Орудие завязнет, подумал я.

Мы скинули в канаву несколько ящиков инжира, которые со времени Золочева находились на передке, и сверху положили два лотка со снарядами. По этому импровизированному мосту орудие перешло канаву.

Мы шли по самому краю болота. Справа рядом с нами была высокая насыпь железной дороги, которая скрывала нас от красных. Слева громадное болото. Было чувство, что попали мы в мышеловку. Не выбраться нам отсюда. Все же шли, делать было нечего. Лошади напрягали все силы. Под ногами хлюпало. Вдруг тропа повернула налево в самое болото. Что делать? Пошли по ней. Вода выступала все выше и выше. Кругом были высокие камыши. Они определенно качались при нашем проходе. Трясина.

Мы протянули орудие еще шагов двести. Тут было что-то вроде мостика. На нем орудие застряло окончательно. Дальше тропинка исчезала под водой. Один нетерпеливый казак хотел объехать орудие, загородившее тропу. Он свернул влево и тотчас же исчез в трясине. Его удалось вытащить, а лошадь так-таки и исчезла.

— Руби постромки, — приказал полковник Шапиловский. (Мелькнула мысль, что пришлось-таки услыхать эту чрезвычайно редкую команду, постромки можно было отстегнуть.)

Мы сняли затвор и прицел, а орудие бросили. Только тогда мы отдали себе отчет в том, что за нашим орудием никто больше не шел. Куда девалась вся колонна?

— Поручик Мамонтов, поезжайте посмотрите, что сталось с остальными.

Шапиловский, Мукалов, номера и ездовые да с десяток казаков пошли дальше по тропе, а я повернул Дуру. Настал вечер, и наступила темнота. Я сразу остался один. Бой смолк, и кругом была полная темнота. Я очень беспокоился за брата. Я двигался с осторожностью, прислушиваясь. Копыта Дуры хлюпали по воде.

Недалеко перед собой я услыхал приглушенный говор. Я остановил Дуру. И вдруг прямо передо мной команда: «Ба-та-льон… Огонь!» — и залп разодрал темноту прямо передо мной в нескольких десятках шагов. К счастью, красная цепь стояла на высокой железнодорожной насыпи, и все пули перелетели через мою голову. Меня скрывала от них только темнота и камыши. Я замер, подождал, потом тихо повернул Дуру и направился в болото. Когда Дура булькала в воде копытами, а это было неизбежно, красные принимались стрелять, а я останавливался. Они успокаивались, я продолжал идти, они принимались стрелять. Так много раз. Наконец я от них удалился, стрельба прекратилась. Запел соловей.

В болоте

Я спрашивал себя, что сталось с другими орудиями, с братом, со всей дивизией? Уничтожены? Рассеяны? Ушли по другой дороге? И что будем делать мы, здесь находящиеся? Сможем ли мы найти дивизию или добраться до наших у Харькова? Ведь на всех дорогах отступающие красные. Как глупо влопались. И все от беспечности, по нашей же вине. Я дошел до нашего завязшего орудия. Дальше тропы никакой не было. Черная вода, в которой отражался месяц и камыши, которые качались при каждом шаге Дуры. Кругом тишина и соловей.

Где же тропа? Как ее найти? Хоть бы собака залаяла на той стороне, чтобы ориентироваться. Глупо ведь погибнуть в трясине, как давеча тот казак. Дрожь меня пробирала. Вдруг я одумался. Я ведь вовсе не один. Со мной Дура, и она меня выведет. Только ей не мешать. Пусть делает как знает. Я ее погладил:

— Ты у меня умница, ты найдешь дорогу. Иди осторожно, потихоньку. Там, где прошли другие лошади.

У меня была уверенность, что Дура меня поняла. Я отпустил ей длинный повод, бросил стремена и мысленно повторял: «Ты умница, ты найдешь дорогу». Я чувствовал, что она читает мои мысли и они ей помогают. Дура тихо вошла в черную воду. Сначала вода доходила до колен, потом стала подниматься все выше и выше и дошла до груди. Дура вытянула шею, обнюхала воду со всех сторон и мелкими шажками пошла дальше. А соседние камыши равномерно качались с каждым ее шагом. Она остановилась, снова обнюхала воду, повернула направо и пошла. Потом повернула опять направо, прошла некоторое расстояние, остановилась, пошла налево. Вода как будто стала спадать. Но я боялся еще радоваться. Я все время подбадривал Дуру мысленно: «Иди осторожно. Ты ведь знаешь, как идти…» Вода стала определенно спадать, и вскоре камыши перестали качаться. Дура пошла уверенней. Она шла по твердому дну и вскоре достигла берега болота.

«Спасибо, милая. Ты очень хорошо это сделала. Сам я никогда из болота не выбрался бы. Хорошо, что мне пришла мысль предоставить тебе искать дорогу».

Тут был маленький хутор, в котором я нашел Шапиловского с нашими людьми и два-три десятка казаков. Это было все. Никто не знал, куда подевались остальные. Из осторожности мы спали на улице, не заходя в хаты, чтобы держаться вместе. В подобных случаях казаки замечательны. Потомки разбойников, они применяются к обстановке. Никаких разговоров, ни паники, ни растерянности. Мрачно молчат, и только.

Я смог дать Дуре только немного соломы и, конечно, ее не расседлывал. Ночь была довольно холодная. Тут-то я спохватился, что моя шинель, вещи и карабин остались там на зарядном ящике. У меня на поясе висела карта в кожаном футляре. Я достал карту Юга России и завернулся в нее. Лег около Дуры и, несмотря на тревогу, сладко заснул. Впоследствии иногда мне снилась черная вода с отражением месяца и качание камышей кругом… и дрожь пробирала.

В поисках дивизии

На рассвете полковник Шапиловский приказал попробовать вытянуть брошенное орудие. Сам он остался с казаками, а нас — Мукалова, меня и наших людей — послал на это абсурдное дело. Ведь он сам шел по болоту, и ему же должно было быть ясно, что орудие никоим образом вытянуть по болоту нельзя. Удивительно, как люди думают, и ведь Шапиловский не был дураком. Я горячо протестовал. Вытянуть, конечно, невозможно, мы всегда найдем другое орудие. Мы только потеряем время, и казаки уйдут без нас. Что мы будем делать одни? У наших людей даже винтовок нет. Нужно объединяться, а не разъединяться. То, что мы делаем, совершенный абсурд и глупость. Даже если вытянем орудие — для чего? Чтобы отдать его красным?

Но все мое красноречие отскакивало от Мукалова как от стены горох. Видимо, он нюхнул кокаина, и, кроме того, старшие офицеры (Шапиловский и Мукалов) еще придерживались старого взгляда, что орудие есть знамя и из-за него надо жертвовать людьми. Я же смотрел на это иначе. Я был в полном отчаянии из-за безумия, которое мы делаем.

Но к счастью, красные пришли мне на помощь. Да, именно красные. Они все еще стояли на насыпи железной дороги на той стороне и, увидав нас, открыли сильный огонь по нашей группе. Мы заворотили и вернулись в хутор. Казаки уже ушли. Хорош тоже Шапиловский, послал нас на вероятную гибель, а сам ушел с казаками. Другое дело, если бы он сам с нами пошел.

Вскоре мы догнали наших казаков. Мы не знали, куда идти, но нужно было двигаться, чтобы не попасть в окружение. Не знаю, кто из казачьих офицеров нас вел, но вел он прекрасно. Все дороги были полны отходящих красных колонн. Нужно было лавировать между ними. Каждая красная колонна нас обстреливала, но когда мы отходили по дуге и их дорога оказывалась свободной, то они предпочитали идти дальше, чем гоняться за нами. Следующая колонна опять нас обстреливала, и мы опять уходили по дуге. Это было отступление по спирали.

Красные нас обстреливали из артиллерии. Орудийные выстрелы шли скорей нам на пользу, потому что давали знать рассеянным накануне казакам о нашем присутствии. Казаки появлялись отовсюду — из-под мостов, из леса, из кустов и даже из реки. Орудийные выстрелы способствовали сбору отдельных беглецов. Утром нас было 60 человек, в полдень сотня, вечером триста. Утром мы шли кавалькадой, а вечером появился строй, что указывало на энергию нашего начальника. Мы, артиллеристы, болтались в тылу нашей колонны, потому что у нас не было винтовок. Не помню, где и как мы ночевали и ночевали ли или продолжали двигаться. Но на следующее утро мы встретили разъезд, посланный от дивизии нас искать. Нашел он нас тоже благодаря орудийным выстрелам.

Можете себе представить, какая это была радость?! Оказалось, что дивизия ушла другой дорогой и находится опять в Должике, куда мы немедленно направились. Какой вздох облегчения вырвался у нас, когда мы увидели всю дивизию и обе батареи.

Мы встретились с братом и ничего не сказали, хотя многое чувствовали. Кончены были все беспокойства и сомнения.

Отстаиваемся

Теперь цель дивизии была много скромней: тихонько отстояться, пока пройдут все красные колонны. Хорошо, что мы раньше основательно испортили железную дорогу в Должике. Тут красные бросили артиллерийский состав с орудиями и снарядами, как будто специально для нас приготовленными. Мы тотчас же спустили с платформы одно орудие и запрягли его на место брошенного в болоте. Батарея была снова в полном составе. В конце артиллерийского поезда был вагон со снарядами. Мы поставили орудия нашей батареи около самого этого вагона, и, как только появлялась красная колонна или цель, мы палили, что только могли выпустить, благо снарядов была тьма и все равно забрать с собой все мы не могли. Стреляли до того, что стволы раскалялись и до них нельзя было дотронуться. Приходилось пережидать, пока остынут.

Красные несколько раз совались к нам, но, получив такой прием, спешно уходили и в конце концов оставили нас в покое. Так мы спокойно стояли среди моря отходящих красных войск. Наша батарея несла бессменно дежурство у вагона со снарядами, а конно-горная отдыхала. У них снаряды с более короткой гильзой. Эти им не подходили.

— Ах, — говорили казаки, — если бы вы могли всегда так стрелять, как бы это упростило нашу задачу!

Вспоминая наше блуждание малой группой, среди масс отходящих красных войск, не могу понять, как они нас упустили. Очевидно, у них не было кавалерии и они всецело заняты были отходом и гоняться за нами не хотели. Честь и слава тому, мне неизвестному казачьему офицеру, который сумел собрать разбежавшихся и вывести к дивизии без потерь.

Во время нашего отступления я почувствовал, что Дура слабеет. Я ее не кормил уже два дня из-за боев. Тогда, несмотря на огонь красных, я ее расседлал, позволил покататься по земле, протер ей спину соломой и быстро снова поседлал. Это очень облегчает лошадь.

Поход был немалый, затрудняюсь даже сказать, сколько верст мы бродили, уходя от красных. Весь поход я проделал пешком, ведя Дуру в поводу и садясь в седло, только когда мы уходили рысью. Благодаря этому она перенесла этот поход и бескормицу сравнительно хорошо.

Дергачи

Дня через два мы убедились, что все красные части прошли мимо нас на север. Наши разъезды их нигде не встретили. Путь на Харьков был, очевидно, свободен. На этот раз с большой опаской и охранением мы двинулись на юг.

Я был в числе квартирьеров. Вместе с усиленным разъездом веселой кавалькадой мы шли рысью. Старший квартирьер никак нас не мог построить рядами.

Вдруг из-за поворота нам навстречу появилась такая же кавалькада. На головах у них были нам незнакомые красно-розовые верхи на фуражках. Обе кавалькады остановились и даже попятились. Потом начались переговоры, которые выяснили, что это высланный из Харькова разъезд конных разведчиков Дроздовской дивизии. Они нашли в Харькове материю и сшили себе белые фуражки с малиновым верхом.

— Вы можете возвращаться, до Должика красных нет. За нами идет дивизия.

Они решили дойти хоть до дивизии.

— Смотрите, как бы наши не стали стрелять по красным фуражкам. Они их не знают.

Орудийную стрельбу у Должика в Харькове было хорошо слышно. Они недоумевали, что это значит. Удивительно! Ведь главное командование знало о нахождении Терской дивизии в тылу красных. Слыхали канонаду и ничего, чтобы нам помочь, не предприняли. Ведь усиленная пальба означала бой, и даже сильный бой, и пальцем о палец не ударили. Какой-то невероятный эгоизм, а то и бездарность.

К нашему большому разочарованию, нашу дивизию не пустили в Харьков, а расположили в деревне Дергачи верстах в пятнадцати к северу от Харькова. Конечно, для фуража и нашего довольствия это было лучше, но нам хотелось в большой город. Впрочем, нас пускали туда в отпуск и раз ввели всю дивизию для парада. Наша батарея надела, конечно, синие штаны.

Мы отыскали Руктешелей и доктора, который лечил меня от испанки. Мой коллега Астров умер от тифа. Брат утешал барышню Руктешель, его невесту, и я думал, что завязывается роман. Доктор же принял нас холодно. Мне казалось, что он почему-то не поладил с белой властью. Не знаю почему.

Тут я украл у Кости Унгерна револьвер. Его родственник был назначен комендантом города, и Костя показал нам несколько отобранных револьверов. Я положил один в карман и ушел с ним. Вскоре устраивался праздник в городе. Нягу, брат и я остались дежурными в Дергачах. Остальные офицеры уехали в город. Причем револьвер полковника Шафрова отдали нам на хранение, так как Шафров, когда напивался, был неосторожен с оружием. Я переменил его револьвер-наган на украденный. Костя меня заподозрил и проверил номер револьвера. К его удивлению, он оказался совсем другим. А Шафров ничего не заметил и позднее в Крыму застрелился из краденого. Я стал обладателем нагана, вещи для нас необходимой, но воровство остается воровством, и мне было не по себе.

Военная организация батареи

Практика и опыт выработали некоторые привычки в конногорной и нашей батареях, которые прижились, но не согласовались с уставом прошлой войны. Первая мера была отсутствие зарядных ящиков. Вначале из-за недостатка снарядов, которые все умещались в передке орудия. Потом заметили, что без ящиков батарея становится подвижней, ее колонна уменьшается вдвое и уменьшаются потери, особенно в лошадях. Излишек снарядов стали возить на обывательских повозках, в «боевом обозе», немного за батареей. Стреляли снарядами из передка. В момент затишья одна повозка подъезжала к батарее и пополняла передки. Батарея была не шести-, а четырехорудийная. Прежде единицей был взвод, то есть два орудия. У нас же каждое орудие имело офицера и часто действовало отдельно от батареи. Орудие было и хозяйственной единицей.

Почти всегда батарея вела огонь с открытой позиции. Во-первых, в плоских кубанских степях трудно найти закрытую позицию. Во-вторых, нужно было в маневренной войне действовать быстро. Искать позицию было некогда. В-третьих, установили, что огонь с близкого расстояния действенней и в смысле поражаемости, и в моральном отношении. Нужно было быть быстрей неприятельской батареи. У красных вначале батареи были без офицеров и стреляли плохо, что позволяло нам рисковать. Если же батарея попадала под обстрел, то часто была выручаема другой батареей, заставлявшей замолчать неприятельскую, или же бралась «на задки» и уходила часто врозь, чтобы уменьшить потери. У батареи была пулеметная тачанка, иногда две, для прикрытия. Когда батарея становилась на позицию, начальник пулеметной команды выбирал место на одном из флангов.

Боевой обоз состоял из санитарной двуколки и вещевых повозок для каждого орудия. Это были повозки, принадлежащие батарее. Кроме того, некоторое число обывательских повозок, в которых возились снаряды, ячмень, мука, соль и другие вещи; редко кухня — она не успевала готовить из-за быстрого движения. Боевой обоз шел непосредственно за батареей, чтобы не потеряться. Во время боя уходил в закрытое место поблизости. Если повозок становилось много, назначался офицер ими командовать. Обоз второго разряда с портными, сапожниками, кузнецами находился верстах в ста в тылу. Туда офицеры и солдаты ездили лечиться и отдыхать.

Наличный состав батареи очень менялся. При наступлении было всегда больше народу, чем при отступлении. Летом больше, зимой меньше. Примерно колебалось от 80 до 50 человек. На ночь орудия ставились в «парк», на площади или улице. Не всегда к ним ставили дневального. Лошадей каждый уводил в конюшню своего дома. Коновязей мы не любили и применяли их редко. Ни перекличек, ни рапортов не делали, списков у нас не было. Вероятно, списки были в обозе, и неверные.

Стреляли снарядами из передка. Передок стоял в трех шагах от орудия. Дальний отъезд передков на подвижной войне немыслим. Никогда бы не успели в случае атаки подать передки.

Пока был инспектором конной артиллерии генерал Невадовский, наш из 64-й бригады, все шло хорошо. Но после его смерти инспектором конной артиллерии стал генерал князь Авалов, настоящий конник. И неприятности начались. Тому способствовали два обстоятельства. Во-первых, в офицерском составе наших батарей было мало настоящих конников. Были легкие артиллеристы, как я, и даже пехотные офицеры, как брат. Этого инспекция не могла переварить. В былое время конная артиллерия составляла касту и Авалов к ней принадлежал. Во-вторых, все, что я выше упомянул, не согласовывалось с уставом. Авалов редко бывал на позиции и не мог воочию убедиться, что наши нововведения практичны. Он думал, что это распущенность, и настаивал на точном выполнении устава, не желая признать, что устав устарел, что в подвижной войне нужен другой устав, нежели в позиционной.

Размолвка

Создалось очень странное положение. Наше непосредственное начальство — инспектор конной артиллерии — нас не любило и стремилось нас расформировать. А кавалерийские начальники нас очень ценили, и Авалов должен был с этим считаться. Кроме того, конно-горная была первой конной батареей в Добровольческой армии, и Колзаков был ее основателем. Авалов это помнил и под конно-горную не особенно подкапывался, а вот нашу, 2-ю конную, он преследовал, где только мог.

Произошла размолвка. В Харцызске, в Каменноугольном районе, к нам и в конно-горную батарею инспекция прислала двух офицеров, чтобы проверить знания наших офицеров по артиллерии. Это после двух лет беспрерывных боев и походов!! Нас это возмутило. Мы сговорились и объявили экзаменаторам, что никакого представления ни о стрельбе, ни об артиллерии мы не имеем. Экзаменаторы пожаловались командиру батареи, полковнику Колзакову.

— Видите ли, — ответил Колзаков, — я сформировал батарею в Яссах, в Румынии, в начале 1918 года, в самых трудных условиях. Никто меня не поддержал, и все пророчили нам гибель… Тогда мы были рады каждому добровольцу и знаний их не проверяли. Их было немного. Добровольцев из конной артиллерии было всего человек пять. Пришлось брать легких артиллеристов и даже пехотинцев. Несмотря на это, батарея получилась недурная. Два года постоянных походов и боев это доказали. Где же были тогда конные артиллеристы? Почему они появились только теперь на готовое, сделанное нами? Я их еще в бою не видел, а уже контролируют знания других испытанных батарей. Считаю это мертвящей бюрократией и нетактичностью. Затем, честь имею кланяться.

Мы были в восторге от этой речи. А сконфуженные экзаменаторы уехали. Воображаю, как Авалов рвал и метал! Инспекция смолчала, но злобу затаила и только ждала случая нас расформировать. К тому ей представились два случая.

Во время большого отступления по Кубани, под Ново-Корсунской, красная батарея совершенно разбила нашу. Командир, капитан Никитин, смертельно ранен, почти все люди и лошади ранены, и остались только два очень юных офицера. Но Авалов не учел энергию прапорщика Казицкого, 20 лет, и мою, подпоручика 22 лет. Не покладая рук мы переиначили и создали из остатков трехорудийную батарею, которую поставили на позицию. И это меньше чем через час. Расформировывать существующую батарею не было повода. Но вместо благодарности Авалов меня страшно разнес и ушел недовольный.

Второй случай представился после эвакуации из Новороссийска. У нас не было ни орудий, ни лошадей. Правда, Авалов был уже убит, но новый инспектор конной артиллерии нас тоже не жаловал. Но случаю было угодно, что при большом отступлении наш взвод, работавший отдельно от батареи под командой капитана Ковалевского, пришел в Крым. Опять расформировывать существующую батарею не было повода.

Я был зачем-то послан к этому новому инспектору конной артиллерии (фамилию которого не запомнил, греческая).

— Вы как кошки всегда падаете на ноги, даже после Новороссийска. Поражаюсь вашей живучести… Если бы в другой батарее творился такой же беспорядок, как в вашей, то я бы решил, что батарея разлагается и надо ее расформировать. Но как могу я вас расформировать? Вы одна из моих самых старых и боевых батарей!.. Но не скрою от вас, что часто об этом думаю.

Это был разнос, который доставил мне самое большое удовольствие. Все же он отдавал нам должное. Вскоре после этого разноса генерал Врангель пожаловал нашему дивизиону (двум батареям) серебряные трубы и владимирский значок за хорошую работу.

Должен сказать, что генерал князь Авалов был прекрасным офицером. Но интриги все время давали себя чувствовать.

А. Шкуро{193}

Записки белого партизана{194}

27 декабря я перешел со штабом в Бургустанскую. Печальную картину представляла эта станица, так же, впрочем, как Бекешевская и Суворовская. По меньшей мере половина домов была сожжена большевиками. Массу хлеба красные увезли, большое количество сожгли и потоптали. Многие из казаков были расстреляны. Поддерживавшая большевиков часть иногородних бежала вместе с ними; оставшиеся были беспощадно вырезаны мстившими сторицей казаками.

Дальнейший мой план действий, одобренный генералом Ляховым, состоял в том, чтобы овладеть Ессентуками, затем пройти на станцию Прохладная и ударить оттуда в тыл всей Минераловодской группе красных. Из Баталпашинской я выслал генералу Ляхову около 1500 пластунов на укомплектование пластунских бригад Геймана и Слащева. 29 декабря, с ополчением конным и пешим и с черкесской бригадой Султан-Келеч-Гирея, я двинулся на Ессентуки. Мы легко дошли до станицы, но, встреченные у нее сильным огнем, понесли большие потери и были отбиты; пришлось отойти версты на четыре от станицы; свой штаб я разместил на хуторе Старицкого.

30 декабря утром была сильная снежная пурга. Я бросил снова свои войска в атаку. Перебежчики указали нам хорошие цели, и огонь артиллерии был поэтому очень эффективен. Храбро дрались терские добровольцы, стремившиеся поскорее пробиться к родным станицам. После жестокого боя Ессентуки были взяты. Мост на железной дороге на Кисловодск конница взорвала, но, как выяснилось впоследствии, неудачно. Трофеи были невелики: всего несколько пулеметов, винтовки и человек 400 пленных.

Напуганные слухами о жестокости казаков, большевики настолько их боялись, что даже раненые и тифозные красноармейцы повыскочили из госпиталей и бежали полуодетые, падая и замерзая в пути. Ессентукские казаки всю ночь расправлялись с захваченными ими большевиками, их одностаничниками. Конница, видимо, небрежничала, по случаю холода и в упоении победой. Чрезвычайно утомленный, я, вопреки своему обыкновению, не проверил лично несение сторожевой службы. Между тем красные приготовили нам сюрприз.

Часов в пять утра я проснулся от сильной и близкой трескотни пулемета. Однако донесения о бое не было. Выяснилось, что подошедший от Пятигорска по исправленному, плохо взорванному казаками мостику большевистский бронепоезд приблизился к станции и начал громить ее. Затем высадил десант пехоты, пошедшей в атаку. Станция была быстро занята; напуганные пальбой наши обозы, вошедшие, вопреки приказанию, в город, пустились наутек. Разошедшиеся по своим хатам терцы были застигнуты врасплох. Местные большевики и прятавшиеся по садам красноармейцы открыли в свою очередь со всех сторон стрельбу по казакам. Началась паника: ополченцы, особенно пехота, стали поспешно, без сопротивления покидать город.

Одевшись, я вскочил на коня и со своей конвойной сотней бросился к вокзалу. На площади перед ним стояли две наши горные пушки. Я приказал командиру артиллерийского взвода открыть огонь по появившимся вдалеке красным цепям. Едва мы успели дать два-три выстрела, как с тылу, совсем близко, раздались выстрелы; артиллерийская прислуга, бросив орудия, побежала в разные стороны. Цепь красных появилась сзади, в 30 шагах от нас.

Быстро спешив конвойную сотню, я открыл ответный огонь. Красные попрятались за дома. Кое-как, вручную, мы накатили пушки, взяли их в передки, и артиллерия помчалась в гору, осыпаемая пулями красных. Я приказал сотне садиться на коней, хвать, а моего коня нет: перепугавшийся вестовой спрятался где-то, уведя и моего коня. Конвойцы бросились искать его, скоро нашли и привели, предварительно изрядно отодрав его плетьми. Мой значок остался, прислоненный к забору возле вокзала. Под градом пуль помчались мы по опустевшим улицам и успели по дороге захватить и значок. Полным карьером неслись мы. Много конвойцев было ранено, но ни один не упал с коня, хотя позже некоторых сняли с седел замертво. Пришлось опять занять старые позиции, верстах в четырех от города, которые я приказал укрепить. Красные несколько раз порывались атаковать нас, но были без труда отбиваемы.

Войска генерала Ляхова атаковали в это время Курсавку. Барон Врангель вел упорные бои у Святого Креста. Ляхов прислал мне в помощь Волжскую и Кабардинскую бригады, а также снаряды и патроны; из станиц тоже подошли подкрепления. 4 или 5 января 1919 года Ляхов овладел Курсавкой и приказал своим пластунам 6-го взять Пятигорск. Черкесская дивизия{195} Султан-Келеч-Гирея{196} получила приказание овладеть Железноводском, но потерпела неудачу и отступила. 5 января я послал Кабардинскую бригаду и человек 200 кисловодчан овладеть Кисловодском. Это было исполнено ими без труда.

Одновременно я направил партизанский полк пополнения, бывший у меня, обойти Ессентуки со стороны Прохладной. Почувствовав себя окруженными, красные бежали из Ессентуков, которыми, перейдя в наступление частью отряда, мы легко овладели. 5 же января я послал 1-й Волжский полк на Пятигорск; 6 января на плечах бегущих красных полк ворвался в город и овладел им. Пластуны бригады Ляхова подошли к Пятигорску лишь 6-го вечером.

Добыча, взятая в Ессентуках и особенно в Пятигорске, была очень значительна: несколько тысяч пленных, орудия, пулеметы. 20-го Волжский полк отрезал громадную колонну обозов, отбил своих пленных и взятых в Кисловодске большевиками заложников; было захвачено также много комиссаров, и среди них известный жестокостью комиссар Ге, вместе со своей кровожадной супругой. Оба они были повешены впоследствии по приговору полевого суда.

6 января я приехал в Кисловодск, восторженно встреченный населением, измученным под большевистским режимом. Город сильно пострадал, много домов было разграблено, знаменитая тополевая аллея вырублена; сотни жителей изрубили и расстреляли красные палачи. По случаю Крещения было водосвятие и благодарственное молебствие, после которого я принял парад войскам. 6 января партизанской бригадой моей дивизии была занята станция Минеральные Воды; в тот же день Врангель овладел Святым Крестом. 7 января генерал Ляхов приехал в Пятигорск, встреченный выставленным мною почетным караулом и трубачами. Генерал тепло благодарил меня за спасение Баталпашинской и успехи, достигнутые со столь незначительными, импровизированными отрядами.

Тотчас же он дал мне новую задачу — подымать восстание терских казаков и двигаться с ними на Владикавказ. Я снова вступил в командование, сданное мною временно полковнику Бегиеву, 1-й Кавказской казачьей дивизией. Мне была придана также Кабардинская бригада и несколько десятков штаб- и обер-офицеров из терцев, в качестве командного состава для имеющих быть сформированными терских полков.

8 января я приехал в станицу Мариинскую, где стояла моя дивизия. Кабардинскую бригаду, через Кармово и кабардинские аулы, послал овладеть Нальчиком, который они взяли 12 января, после легкого боя. Сам же с дивизией пошел на станицу Прохладную; овладел ею 10 января после горячего боя. При этом удалось захватить два бронепоезда, четыре орудия, массу пленных и обозы. Оттуда я двинулся к Нальчику. По всем путям лежали сотни и тысячи трупов замерзших красноармейцев; почти все они были босы и без теплой одежды.

Население Нальчика, русское и кабардинское, восторженно нас приветствовало. Большая и Малая Кабарда делились в это время на две партии; во главе одной стоял некий Назир, поддерживавший русских большевиков. Земля в Кабарде принадлежала почти целиком князьям и помещикам; безземельные нищие крестьяне состояли в полной зависимости от верхних классов. Назировцы истребляли помещиков и князей, отнимали у них землю и раздавали ее крестьянам. Консервативные слои кабардинцев сгруппировались вокруг ротмистра Серебрякова-Даутокова{197}, офицера русской службы, служившего во время Германской войны в Кабардинском полку Туземной дивизии.

Во время революции энергичный, образованный и неглупый Даутоков, обладавший к тому же красноречием, пользовался большим доверим среди всадников, выбиравших его на разные комитетские должности. По своим взглядам он был сторонником тесного единения с Россией, с предоставлением Кабарде неширокой местной автономии. Не будучи сторонником политической реставрации, он полагал, что лишь Всероссийское Учредительное собрание правомочно разрешить форму правления. Когда восстала против большевиков Терская область, Даутоков решил поднять восстание и в Кабарде.

Ввиду того что назировцы, потеряв свой прежний облик борцов за кабардинский пролетариат, все более обращались в простых разбойников, терроризовавших и грабивших население, восстание Даутокова получило поддержку со всех сторон. У него не хватало лишь денег для приобретения оружия и на ведение войны. Даутоков вступил в конспиративную связь с проживавшим в Кисловодске бывшим командиром Кабардинского полка, графом Илларионом Илларионовичем Воронцовым-Дашковым{198}. Граф выехал к генералу Лазарю Бичерахову{199}, занимавшему в то время Петровск, и просил его прислать Даутокову денег. Бичерахов послал Даутокову с Воронцовым-Дашковым несколько миллионов. Даутоков сформировал два полка добровольцев: 1-й состоял сплошь из узденей, князей и помещиков, 2-й из крестьян и добровольцев.

Аулы охотно давали пополнение, коней и седла. Борьба с Назиром пошла успешно. Когда Терский фронт рухнул, Серебряков-Даутоков покинул Кабарду и горными перевалами пошел на соединение со мною в Баталпашинский отдел. После очищения Кабарды от большевиков и назировцев все полагали, что именно Серебряков-Даутоков, а не кто иной будет назначен ее правителем. Однако у Даутокова было много врагов в штабе главнокомандующего, доказывавших там, что он будто бы авантюрист и демагог.

Правителем Кабарды был назначен князь Бекович-Черкасский{200}, ретроград и кабардинец только по названию. Произведенный в полковники и утвержденный в должности командира Кабардинской бригады, посланной на Царицынский фронт, Серебряков-Даутоков был вскоре убит.

Соседняя с Кабардой Осетия представляла собой кипящий котел. Одни шли за большевиков, другие против, третьи боролись с обеими сторонами. Болыпевиствующая осетинская партия возглавлялась неким Керменом и носила поэтому название керменистов. Столицей их было селение Христианское, укрепленное и снабженное двухтысячным хорошо вооруженным гарнизоном. Керменисты были вначале популярны в Осетии, но позже, так же как и назировцы, вступили на путь бесшабашного грабежа. Население отшатнулось от них.

Наиболее единодушной и целиком большевистской была Ингушетия. Еще со времен покорения Кавказа отчаянно защищавшие свою независимость храбрые и свободолюбивые ингуши были частью истреблены, а частично загнаны в бесплодные горы. На принадлежавших им прежде плодородных землях расселили терских казаков, основавших на врезавшемся в Ингушетию клине свои станицы. Лишенные возможности зарабатывать свой хлеб честным путем, ингуши жили грабежом и набегами на казачьи земли. Еще в мирное время пограничные с Ингушетией терцы не выезжали в поле без винтовок. Не проходило дня, чтобы не было где-нибудь стрельбы и кровопролития. Считая казаков угнетателями, а казачьи земли по-прежнему своими, ингуши беспощадно мстили терцам. Отношения создались совершенно непримиримые; дальнейшее сожительство было немыслимо. Нужно было либо уничтожить ингушей, или выселить казаков с бывших ингушских земель, вернув таковые их прежним владельцам.

Большевики, по занятии ими Северного Кавказа, созвав во Владикавказе съезд представителей ингушей и казаков четырех терских станиц, приказали последним в месячный срок выселиться. Впоследствии, по очищении Северного Кавказа от большевиков, терцы вновь вернулись в свои станицы, но после неудачи Деникина были опять изгнаны.

Передо мною стояла задача утихомирить Осетию и Ингушетию. Я предполагал разрешить дело миром, начиная с Осетии, а позднее, овладев Владикавказом, созвать в этом городе съезд представителей ингушей и вести с ними переговоры. Керменистам я предложил без боя очистить Христианское и уйти в горы. В противном же случае угрожал репрессалиями. Керменисты отказались исполнить мои требования.

Тем временем мой отряд значительно увеличился. Выйдя из Кабарды на Сунженскую линию в районе станиц Александровской и Солдатской, я присоединил к себе, с разрешения генерала Ляхова, только что сформированную 1-ю Терскую пластунскую бригаду{201} генерала Расторгуева{202}; проходя по станицам Сунженского отдела, сформировал 1-й, 2-й и 3-й Сунженские казачьи полки и двинулся к Беслану, куда одновременно подошла, назначенная также ко мне в подчинение, Кубанская пластунская бригада генерала Геймана{203}. Равным образом в Осетии мною было приступлено к формированию 1-го, 2-го, 3-го и 4-го Осетинских конных полков и Осетинской конной бригады{204}.

Подойдя в 20-х числах января к селению Христианскому и после того, как керменисты обстреляли моих парламентеров, я атаковал селение, но был отбит. Тогда мы подвергли Христианское двухдневной бомбардировке, а затем взяли его приступом. Потери при этом у нас были значительные. Генерал Ляхов приказал наложить на Христианское контрибуцию в 10 миллионов рублей (впоследствии она была сложена), 500 коней, 500 седел, 500 бурок и обезоружить жителей.

Оставив в Христианском гарнизон из двух сотен, я двинулся в казачью станицу Ардонскую. По дороге ко мне присоединилась масса добровольцев, как осетин, так и русских. Перешедший со своим штабом в Прохладную генерал Ляхов вызвал меня к себе и отдал приказ немедленно двигаться на Владикавказ.

* * *

Около 24 января я подошел к Владикавказу. Предварительно нужно было овладеть осетинским селением Муртазовом, занятым красными ингушами, а также молоканской большевистской Курской слободой. Молокане, несмотря на их непротивленческую религию, оказались людьми весьма кровожадными. Хозяйничали вместе с ингушами во Владикавказе, грабили жителей, принимали участие в обысках и даже расстрелах. Горожане страстно ненавидели молокан и жестоко отомстили им впоследствии.

Выслал я парламентеров в Муртазово с предложением сдать селение без боя, однако они были обстреляны ингушами. Тогда я послал генерала Геймана с пластунской бригадой{205} вступить в Ингушетию и, по овладении рядом аулов, занять столицу ее аул Назран. Задача Геймана была чрезвычайно трудной, ибо каждый клочок территории, каждый хутор и аул защищались с мужеством отчаяния и стоили большой крови.

Атаковав аул Муртазово, я взял его после чрезвычайно упорного и кровопролитного боя. Один ингуш-пулеметчик стрелял до последнего момента и был изрублен казаками лишь после того, как выпустил последний патрон.

Едучи верхом, я видел, как два казака вели пленного старика ингуша. Выхватив внезапно шашку у одного из конвойных и полоснув ею его по голове, старик бросился в кусты. Его настигли и хотели изрубить. Однако я не позволил убивать, объяснив казакам, что патриотическое и геройское, с его точки зрения, поведение старого ингуша должно служить примером для казаков. Спасенный мною ингуш проникся ко мне бесконечной благодарностью; воспользовавшись этим его настроением, я послал его в Назран, чтобы он предложил своим единоплеменникам прекратить напрасное кровопролитие и войти со мной в переговоры. Миссия старика увенчалась успехом. Назран сдался Гейману без боя, и Ингушетия вступила со мной в переговоры.

Первая атака, поведенная мною против Курской слободы, была отбита после горячего боя. Однако 28 января, после вторичного, чрезвычайно упорного боя, слободу мы взяли. Наши войска вступили во Владикавказ. Большевики бежали по Военно-Грузинской дороге. Я бросил конницу в преследование их.

Не зная границ нового Грузинского государства, казаки вторглись в Грузию верст на сорок и изрубили множество большевиков. Грузинское «храброе воинство» также бросилось бежать от казаков без оглядки. Однако я получил телеграмму из Ставки, что войска мои перешли границу и чтобы я вернул их и сосредоточился в районе Владикавказа для дальнейшего движения на Грозный, где дивизия Покровского потерпела неудачу.

Тем временем население Владикавказа и осетины горячо принялись за молокан. Ввиду того что пример этот деморализующе действовал на войска, я ввел порядок, а вслед за тем вывел войска из города и запретил без разрешения начальников частей въезд в город не только казакам, но и офицерам. Затем я проехал на бронепоезде «Генерал Алексеев» в Назран, где меня встретили представители ингушского народа. Побеседовав с ними обстоятельно и тихо, я получил от них обещание жить далее в мире и не воевать с Добрармией. Ингуши жаловались мне на терцев, вернувшихся вновь в свои четыре станицы и выселивших из них ингушей. Объяснив представителям несвоевременность поднятия этого вопроса теперь, я обещал в будущем созвать съезд для мирного разрешения его.

Возвратившись к своей дивизии, я получил телеграмму из Ставки об отмене предыдущего приказа о движении на Грозный, которым уже успел овладеть Покровский, и о вызове дивизии как моей, так и дивизии Покровского и Врангеля на Донской фронт. В тот же день началась погрузка дивизии в эшелоны. Терцы и часть пластунов оставались еще на Кавказе; они погнали остатки большевиков к Каспийскому морю.

Прибыв в Екатеринодар, я явился в штаб главнокомандующего и узнал там, что вверенная мне дивизия перебрасывается в район Александрово-Грушевской. В Екатеринодаре я пробыл с неделю.

Барон Врангель был назначен командующим Добрармией, состоявшей собственно из Добровольческого корпуса в составе одной дивизии пехоты и из кубанских и терских частей. Врангель в это время выздоравливал в Кисловодске от тифа, и в командование армией временно вступил его начальник штаба генерал Юзефович. В командование 1-й конной (бывшей Врангелевской) дивизией вступил генерал Шатилов и двинулся с нею на Царицынский фронт.

Из моей 1-й Кавказской дивизии было взято два терских полка (они вошли в состав вновь сформированной 1-й Терской дивизии генерала Топоркова); 2-я Терская дивизия осталась в Дагестане; 2-я Кубанская{206} (Улагая), 3-я Кубанская{207} (Ренникова{208}) дивизии и Астраханская бригада{209} действовали в Астраханском направлении. Дивизии моя, Покровского и Топоркова были назначены на Донской фронт.

В то время как кубанские части двигались на Дон-фронт, члены Кубанской рады выехали на станцию Тихорецкая для подбадривания частей, ибо существовало опасение, что казаки откажутся переступить границу Кубанского края. В Ростове кубанцы были встречены и чествуемы членами Дон-круга. Когда я приехал в Ростов для представления в штаб Добрармии, то был встречен на вокзале представителями города и членами Дон-круга. Меня чествовали обедом в парадных комнатах; вокруг вокзала собралась громадная толпа народа, требовавшая моего выхода. По окончании обеда я хотел было отправиться на автомобиле в штаб армии, но народ подхватил меня и стал качать. Отпущенный наконец, я произнес небольшую речь, в которой изъявлял свою радость, что мы идем на выручку старшего брата, Седого Дона, а затем двинемся и на Москву.

В штабе генерал Юзефович объяснил мне, что вновь прибывшие дивизии распределятся следующим образом: моя на правом фланге пехотного добровольческого корпуса генерала Май-Маевского; правее меня дивизии Покровского и Топоркова, долженствующие примкнуть своим правым флангом к левому флангу Донской армии. Юзефович полагал объединить все конные дивизии под начальством генерала Покровского. Я доложил, однако, Юзефовичу, что в этом случае подаю в отставку, ибо, зная по опыту неумение генерала Покровского управлять конными частями, предвижу гибель моей дивизии, а далее и всего дела.

— Ну, я улажу это дело как-нибудь иначе, — сказал мне Юзефович.

Я пробыл еще пару дней в Ростове, причем меня беспрерывно чествовали обедами, адресами и торжественными встречами. Затем съездил в Новочеркасск, где представился моему старому преподавателю тактики в Николаевском кавалерийском училище, ныне Донскому атаману, Африкану Богаевскому. Атаман вспомнил прошлое школьное время, а также и то, как я представлялся ему в Ставке, где он был начальником штаба походного атамана всех казачьих войск, Великого князя Бориса Владимировича. Богаевский чествовал меня обедом…

Моя дивизия сосредоточилась в районе Александрово-Грушевской, и я отправился к ней, получив директиву, подчинить себе Терскую дивизию Топоркова и ударить в тыл группе красных, прорвавших фронт и катившихся к Иловайской, в глубокий тыл Добровольческому корпусу. Направление мне было дано приблизительно на Дебальцево. Дивизия Покровского, 1-я Донская и Донская пластунская бригада должны были прикрыть очищаемый мною участок фронта. Для выработки деталей этой операции собрался съезд начальников дивизий. Ввиду отсутствия у меня технических средств я должен был пользоваться средствами связи Покровского, держа связь со штабом постами летучей почты.

Артиллерия моя была слаба: по одной четырехорудийной батарее на дивизию. Я решил рвать красный фронт у Крындачевки. Партизанская конная бригада лихо исполнила это задание, взяв при этом пленных и 12 пулеметов. Заночевав затем без достаточного охранения, 2-й партизанский полк был атакован внезапно на рассвете подошедшими свежими силами красных и рассеялся, потеряв полковой значок и все пулеметы. Я двинулся уже с бивака, когда увидел несшихся во весь дух полуодетых партизан, услышал стрельбу и крики «Ура!». Выслав тотчас же по полку справа и слева в обход красных, пустив волков и остановленных мною партизан с фронта, я забрал весь отряд красных. Около 1500 их было изрублено, отнята обратно вся добыча, взятая ими у партизан, а также два орудия и много пулеметов. Через Покровского я донес в штаб армии о совершенном мною прорыве красного фронта. Покровский прислал мне письмо, ставя на вид, что я обязан доносить не непосредственно в штаб, а через него, как моего прямого начальника. Я ответил ему, что он ошибается, полагая меня в его подчинении.

Ввиду того что красные сильно проникли к югу, я изменил данную мне директиву: взял южнее Горловки и оторвался от Покровского. Собрав в кулак все свои силы и выяснив, где находится почувствовавшая себя отрезанною и отступающая дивизия красных из девяти полков, я решил атаковать ее. Отрезав первоначально ее обозы, я атаковал затем на рассвете дивизию на походе в конном строю и раскатал ее вдребезги, не дав ей даже развернуться. Было взято восемь орудий, с сотню пулеметов и свыше 5000 пленных. Расстреляв комиссаров и коммунистов, я распустил красноармейцев по домам. Из насильно мобилизованных большевиками русских офицеров и добровольно пожелавших вступить в ряды Белой армии красноармейцев я сформировал при каждой дивизии по стрелковому батальону, развернутому впоследствии в полк…

У генерала Май-Маевского положение становилось все более трудным. Атакованный с севера красными, а с юга и запада махновцами, он держался из последних сил, имея на версту фронта шесть стрелков при двух пулеметах и ожидая результатов моего рейда. Я атаковал Горловку ночью, взорвав железнодорожный мост к северу от нее и захватив два бронепоезда.

Атака велась в конном строю. Казаки шли цепью, верхом и не стреляя. Артиллерия и пулеметы на тачанках выносились карьером шагов на 500–1000 перед фронтом и открывали огонь. По мере приближения казаков стрельба красных становилась все более нервной, а потери наши уменьшались. Когда красные начали шевелиться, казаки обнажали шашки и с криком «Ура!» бросались вскачь. Большевики разбегались врассыпную; казаки преследовали их, рубя и забирая в плен. В Горловке была взята громадная добыча, в том числе артиллерия, погруженная уже в поезда, и много пленных, с которыми было поступлено по-старому.

Затем по тылам красных я вошел с боем в Ясиноватую и, описав правильную восьмерку, в конце марта явился в Иловайскую. Серьезных боев больше не было, но, благодаря ужасающей весенней распутице, сильно истрепался конский состав, который приходилось менять по дороге на плохих крестьянских коней. Люди были также очень утомлены постоянными громадными пробегами. Я удвоил свою артиллерию и имел, кроме того, запасную батарею. Питаться приходилось продовольствием, бросаемым красными.

Рейд продолжался недели две. Май-Маевский очень благодарил меня за оказанную выручку и просил проделать аналогичную операцию и против махновцев, угрожавших ему с юга и грозивших взятием Матвеева Кургана отрезать его от Таганрога. В случае отступления он должен был лишиться, за невозможностью их вывезти, громадных складов и всякого рода запасов. Донское командование со своей стороны просило, чтобы мною был произведен рейд в тылах красных, нажимавших превосходными силами на группу Покровского.

Генерал Деникин приказал, чтобы в первую очередь мною была оказана поддержка, требуемая донцами, а затем уже Добровольческому корпусу. Во исполнение первой задачи я выдвинулся громадными переходами к Дебальцеву. На бесчисленных путях этого важного железнодорожного узла маневрировали пять тяжелых бронепоездов. Вертясь вокруг Дебальцева с разных сторон и взрывая пути то здесь, то там, я четырежды атаковал станцию, но был жестоко отбиваем огнем броневиков, успевавших починить пути и громивших меня сосредоточенным огнем. Имея лишь полевую артиллерию, я не мог нанести им большего вреда. Тогда в помощь мне был двинут славный Корниловский полк со своей тяжелой артиллерией. Он зашел в тыл Дебальцеву и разгромил броневики. Соединенными нашими силами Дебальцево было взято. Корниловцы остались в качестве гарнизона поселка.

Таким образом Покровский был выручен. Он тотчас же перешел в наступление и погнал красных. Я же, выполняя директиву о выручке Май-Маевского, повернул и бросился на Никитовку; взял ее и пошел по тылам красных до Юзовской линии; затем вновь повернул обратно, прошел южнее, уже почти без боев, и вышел опять у Иловайской. Тем временем большевистская Царицынская армия уже дошла до Великокняжеской и угрожала Тихорецкой. В случае взятия этой станции весь Донской фронт был бы отрезан от беззащитной теперь Кубани. Выздоровевший и вступивший в командование Врангель снял с Донского фронта дивизию Покровского и бросил ее к Великокняжеской.

* * *

В это время Врангель, полагая, что движение на Москву по прямому направлению не будет успешным, ибо мы едва в состоянии удержаться в Донецком бассейне, настаивал перед главным командованием на очищении Донбасса и переброске конницы на левый берег Волги, для соединения с левым флангом Колчака, через посредство Уральского казачьего войска. Он настаивал на необходимости сформирования для этой цели особой Кавказской армии на Царицынском направлении. Эта армия должна была состоять из всех конных и пластунских частей (кубанских, терских, астраханских и горских) за исключением дивизий моей 1-й Кавказской и 1-й Терской.

Добровольцы и донцы должны были бы удержать фронты по южной окраине Донецкого бассейна и восточнее ныне существующий фронт, проходящий по Донской области. Однако главное командование не согласилось полностью с этим планом и считало, что наивыгоднейшим является кратчайшее направление на Москву через Харьков, Курск и Орел. Кавказская же армия была сформирована, но должна была действовать не на левом, а на правом берегу Волги.

Лозунг же «неделимая Россия» теперь уже толковался в Ставке в ограничительном значении этого термина, то есть как отрицание федеративного строительства государства. Отсюда возникли невозможность сговориться с Петлюрой, перешедшая впоследствии в вооруженную борьбу, недоразумения с Кубанской радой и с Грузией, кровопролитные столкновения с Дагестаном и Азербайджаном, недоброжелательства в сношениях с Польшей и т. п. Все это дробило силы и средства армии, вызывало необходимость содержания крупных гарнизонов в тылу и препятствовало возможности создания единого антибольшевистского фронта. Назначенный командующим войсками Кавказа генерал Эрдели{210}, воспитанник петербургских салонов, не имевший понятия о кавказских взаимоотношениях и обычаях, не сумел довести до конца удачно начатое мною умиротворение Ингушетии и Чечни. Там начались беспрерывные восстания. Игнорируемая главным командованием Кубанская рада, ища союзников, приняла украинофильскую, вернее, петлюровскую ориентацию, ибо малороссийское наречие, традиции, дух и нравы родственны значительной части населения Кубанского края.

Однако вся эта политическая завируха, ослаблявшая армию физически, раздробляя ее силы морально, пока еще не очень отражалась на ней. Худшие в этом отношении последствия вызвала неналаженность или, вернее сказать, отсутствие снабжения. Денег не отпускалось достаточно, даже жалованье не платилось войскам иной раз по полгода. Приходилось жить добычей, отнимаемой у большевиков. Если же таковой не попадалось или не хватало, то прибегали к реквизициям у населения, уже сильно разоренного немецкой оккупацией и Гражданской войной. Реквизиционные квитанции, никогда не оплачиваемые, потеряли в глазах населения всякое значение; понятия реквизиции и вооруженного грабежа стали скоро для него аналогичными. Казаки и солдаты быстро привыкали, в свою очередь, смешивать два этих понятия, что чрезвычайно развращало армию.

Нравственный распад постепенно распространялся и на офицерский корпус. Первые добровольцы, горячие патриоты и идейные, бескорыстные сподвижники Л. Г. Корнилова, были уже повыбиты. Нынешнее офицерство состояло из новых людей, частью пленных или перебежавших из Красной армии, из мобилизованных в освобожденных от большевизма областях и из приезжавших с Украины, Грузии и окраинных государств. Прежние лозунги остались, но внутреннее содержание их стало другим. Прежний дух отлетел от армии. Не ощущалось и внутренней спайки между офицерами и солдатами.

Мобилизуемые принудительно крестьяне и рабочие интересовались прежде всего программой Добрармии. Ощутившие на своей шкуре грубую неправду большевистских обещаний, народные массы, разбуженные политически, хотели видеть в Добрармии прогрессивную силу, противобольшевистскую, но не контрреволюционную. Программа Корнилова была ясна и понятна; по мере же успехов Добрармии программа ее становилась все более неясной и туманной. Идея народоправства не проводилась решительно ни в чем. Даже мы, старшие начальники, не могли теперь ответить на вопрос: какова же в действительности программа Добрармии даже в основных ее чертах? Что же можно было сказать о деталях этой программы, как, например, в ответ на вопрос, часто задававшийся мне шахтерами Донецкого бассейна: каковы взгляды вождей Добрармии на рабочий вопрос? Смешно сказать, но приходилось искать добровольческую идеологию в застольных спичах и речах, произнесенных генералом Деникиным по тому или другому случаю; простое сравнение двух-трех таких «источников» убеждало в неустойчивости политического мировоззрения их автора и в том, что позднейший скептицизм и осторожность постепенно аннулировали первоначальные обещания. Никаких законоположений не было; ходили слухи о том, что что-то пишется в тиши кабинетов; нас же, полевых работников, постоянно сталкивавшихся с недоумениями и печалями населения, ни о чем не спрашивали и даже гневались, когда мы поднимали эти вопросы…

В конце апреля красная конница Думенко перешла в наступление от Великокняжеской, направлением на Батайск. Предпринявший контроперацию Врангель разгромил Думенко и отбросил его на восток от Великокняжеской. Положение Май-Маевского, предоставленного собственным силам, становилось все более тягостным, он едва держался. Я получил задание сосредоточиться около Матвеева Кургана и прикрыть отход Май-Маевского. 2 мая мы стали сосредоточиваться у Харцизска с целью приступить к исполнению директивы и идти к Матвееву Кургану.

В ночь на 4 мая Врангель вызвал меня к аппарату, спрашивая о состоянии корпуса; я доложил, что люди и особенно конский состав очень переутомлены, но, если мне дадут несколько дней отдыха, можно было бы вновь пуститься в рейд, дабы не отдавать Каменноугольного района. Врангель предоставил мне свободу действий, а Май-Маевскому разрешил отступать, предоставляя ему выбрать момент для этого по его усмотрению. 4 мая я отправился к Май-Маевскому в Иловайскую.

— Мой корпус уже несколько отдохнул, — сказал я ему. — Я готов поддержать вас. Давайте удерживать Донецкий бассейн.

Май-Маевский предложил мне отдохнуть еще денек.

— Еще красные не будут наступать сегодня, я продержусь еще один день, — сказал он.

Эвакуация складов и запасов была им начата заблаговременно. Однако уже в два часа дня красные перешли в энергичное наступление и принудили к отступлению Корниловский и Марковский полки. Скоро снаряды красных стали ложиться на станции Иловайская. Бывшие на ней поездные составы стали уходить один за другим. Вскоре остался лишь один поезд Май-Маевского. Обстрел все усиливался. Повсюду рвались снаряды с оглушительным треском. Железнодорожники разбежались. Начальник штаба Май-Маевского, генерал Агапеев, струсив, хотел было бежать. Май-Маевский сохранял, однако, полное спокойствие и хладнокровие; он успокаивал всех.

Я отдал приказание 1-й Терской дивизии Топоркова, выйдя из Харцизска, поддержать корниловцев, 1-й же Кавказской, стоявшей у Иловайской (временно командовал ею генерал Губин{211}), прорвать фронт красных южнее ее, направляясь на Волноваху, и отрезать таким образом Красную армию от Махновской. В резерве, в Иловайской, я оставил один полк 1-й Кавказской дивизии и свою волчью сотню, а также хор трубачей, которых заставил играть на станции.

Прошло часа три. Пулеметная трескотня все приближалась. Стали появляться отдельные беглецы — марковцы и корниловцы. Видя, что поезд Май-Маевского на станции, а мои трубачи играют, и узнав от «волков», что я прибыл с корпусом на помощь, они подбодрились и поспешили обратно в свои части. Сев на коня, в сопровождении своих резервных частей, я поехал к Корниловскому полку; его цепи были в 3 верстах от Иловайской; трубачи играли Корниловский марш. Корниловцы повскакали в цепи, черно-красные фуражки полетели в воздух, радостное «Ура!» огласило окрестность.

Опешившие красные прекратили стрельбу. Вдруг справа и в тылу у большевиков началась артиллерийская канонада. Это появились конные цепи терцев. Корниловцы с криками «Ура!» бросились тотчас же в атаку. Я двинул вперед своих «волков». Красные начали поспешно отступать.

Вернувшись в Иловайскую, я получил донесение о действиях 1-й конной дивизии. Оказалось, что 1-й партизанский полк, исполняя задачу, нарвался на крупный отряд красных, засевших за илистой, непроходимой вброд речкой. Понеся потери, партизаны стали отступать. Решившие преследовать их красные перешли на тот же берег этой речки. Тогда командовавший 2-м партизанским полком есаул Соломахин по собственной инициативе ударил внезапно во фланг большевикам и погнал их к речке. Много большевиков потонуло и было изрублено.

Мы взяли около 1500 пленных, несколько пушек, множество пулеметов и другой добычи. Фронт красных был прорван. Я бросил обе дивизии в этот прорыв, нацелив их на Юзовку, которую Кавказская дивизия должна была атаковать с юга, а Терская с севера.

5 мая прибыл к Май-Маевскому дивизион танков — оружие невиданное до сих пор. Я дал для охраны их свою волчью сотню. 6 мая корниловцы с танками перешли в наступление и взяли Ясиноватую. В тот же день мои дивизии овладели Юзовкой, забрав там много пленных красных и махновцев. Перевешав коммунистов, я распустил всех прочих по домам. Не задержавшись в Юзовке, мы взяли последовательно станции Чаплино и Волноваха без больших потерь.

* * *

По представлению временно командующего Добрармией генерала Юзефовича я произведен в генерал-лейтенанты; 4 мая был утвержден командующим конным корпусом{212}, составленным из моей прежней конной группы: дивизии 1-я Кавказская и 1-я Терская. В середине мая донской генерал Калинин прорвал фронт красных и продвигался с востока на Луганск. Для того чтобы помочь ему, я должен был нажать на красных со стороны Дебальцева. Я двинулся на Антрацитовку. Калинин овладел Луганском.

В это время Махно опять перешел в наступление на корпус Май-Маевского и вынудил его очистить Юзовку. Я получил задание атаковать махновцев. Стянувшись обратно, я отнял Юзовку от махновцев, затем южнее ее разбил дивизию красной пехоты и двинулся на Мариуполь, который атаковал и взял одновременно со сводным отрядом Добровольческой армии генерала Виноградова. Оставив 1-ю Терскую дивизию для поддержки Добровольческого корпуса, сданного Май-Маевским генералу Кутепову, двигавшемуся на Харьков и взявшему уже Бахмут, с 1-й Кавказской дивизией, я предпринял операцию против столицы махновцев и склада их награбленной добычи — поселка Гуляй-Поле, взял его с боем, разгромил и рассеял остатки махновцев. Затем я сжег важный Синельниковский железнодорожный узел.

Красные, разрезанные на две группы, отступили на правый берег Днепра, в районе Екатеринослава и Александровска. Взамен 1-й Терской дивизии мне были приданы пластунские бригады: 2-я Кубанская генерала Геймана и 1-я Терская генерала Расторгуева. Эта мера отнюдь не была выигрышной для меня. Мой корпус из конного обратился в смешанный конно-пеший, что лишало его подвижности и препятствовало производству дальних рейдов. В то же время Май-Маевский, употреблявший 1-ю Терскую дивизию в качестве своей дивизионной конницы, отнюдь не мог использовать всех прекрасных боевых качеств этой доблестной дивизии.

В командование моей бывшей 1-й Кавказской дивизии вступил мой бывший начальник штаба генерал Шефнер-Маркевич. Начальником штаба корпуса вместо него я взял полковника Генерального штаба Соколовского. Я был назначен командующим Западным фронтом Добрармии с подчинением Май-Маевскому, утвержденному уже в должности командующего Добровольческой армией взамен генерала Врангеля, вступившего окончательно в командование Кавказской (Царицынской) армией.

Мой фронт тянулся теперь по линии Мелитополь — Александровск — Синельниково и на север к Ново-Московску. Бывший у Мелитополя отряд Виноградова был влит во 2-й армейский корпус генерала Бредова{213}, также мне подчиненный. Тем временем Май-Маевский овладел Харьковом и перешел туда со своим штабом. Вскоре туда приехал генерал Деникин. Туда же был вызван и я, но уже не застал главнокомандующего. Население Харькова, много слышавшее обо мне от многократно разбитых мною красных войск и видевшее в моем лице представителя славного Кубанского войска, устроило мне торжественную встречу. Было устроено несколько банкетов, а также поднесены иконы и крупные суммы денег в мое личное распоряжение. Тем временем Шефнер-Маркевич вел бои с красными на левом берегу Днепра, против Екатеринослава.

А. Власов{214}

О бронепоездах Добровольческой армии{215}

Схематически можно себе представить Донецкий бассейн в виде круга с диаметром в 150 верст. Внутри круга пролегала сложная сеть железнодорожных линий, наиболее густая — в то время — во всей России. Кроме железных дорог общего пользования, в Донецком бассейне имелись еще частные, заводские и рудничные железнодорожные ветки. Близ географического центра Донецкого бассейна находились главные узловые станции: Никитовка (несколько западнее) и Дебальцево (несколько восточнее). От окружности отходили большие железные дороги по всем направлениям: на юг (на Таганрог — Ростов и на Волноваху — Мариуполь), на запад (на Синельниково — Екатеринослав и на Лозовую — Полтаву), на север (на Изюм — Харьков и на Купянск — Белгород) и на восток (на Луганск — Миллерово). При такой обстановке действия бронепоездов получали особое значение. Их подвижность и огневое могущество до известной степени восполняли недостаточное количество войск и подкрепляли упорную оборону.

8 декабря 1918 года в Донецкий бассейн отправился легкий бронепоезд «Генерал Корнилов» под командой полковника Громыко. Бронепоезд стоял в ремонте около месяца в Новороссийске и по окончании ремонта получил приказание присоединиться к авангардному отряду генерала Май-Маевского. 12 декабря бронепоезд «Генерал Корнилов» совместно с десантом из роты Дроздовского полка занял важную узловую станцию Никитовка. 14 декабря бронепоезд вел своей первый (в Донецком бассейне) бой с бронепоездами противника у станции Курдюмовка, к северу от Никитовки. В этот же день восставшими большевиками был захвачен город Екатеринослав. 21 декабря красные овладели городом Харьковом. 22 декабря к Никитовке подошел советский «отряд особого назначения» и вступил в бой с нашими войсками. С нашей стороны здесь находились семь рот Дроздовского полка, одна батарея и бронепоезд «Генерал Корнилов», всего не более 1000 человек. Красные превосходили их числом в несколько раз. Бронепоезд «Генерал Корнилов» внезапно выехал во фланг красным и тем решил исход боя. Советский «отряд особого назначения» был отброшен и потерпел полное поражение.

Бронепоезд «Вперед за Родину» находился в ремонте с конца ноября 1918 года на станции Тихорецкая и вышел оттуда на фронт в Донецкий бассейн под командой полковника Гадда. 17 декабря бронепоезд прибыл на станцию Юзово в западной части Донецкого бассейна и поступил в распоряжение генерала Май-Маевского, а затем — в распоряжение командира Самурского полка. Во второй половине декабря 1918 года бронепоезд «Вперед за Родину» производил от станции Юзово разведки, которые затруднялись сильными туманами. 27 декабря он был присоединен к отряду под командой генерала Витковского. Этот отряд должен был наступать против так называемых «махновцев» на запад от Донецкого бассейна, вдоль линии Волноваха — Цареконстантиновка — Пологи. Отряд генерала Витковского перешел в наступление тремя колоннами. Средняя колонна под командой полковника Почекаева состояла из роты Дроздовского полка, Александро-Невской дружины немцев-колонистов, двух эскадронов 2-го Конного полка, двух орудий конно-горной батареи и бронепоезда «Вперед за Родину». 30 декабря после короткого боя была занята станция Цареконстантиновка. Бронепоезд «Вперед за Родину» стал преследовать уходивший поездной состав противника, но принужден был прекратить преследование из-за порчи железнодорожного пути.

Утром 1 января 1919 года бронепоезд «Вперед за Родину» отправился с десантом от Александро-Невской дружины немцев-колонистов для занятия следующей к западу станции Магедово. При движении дальше этой станции против бронепоезда был выпущен «брандер». Так называли паровоз или поездной состав без поездной прислуги, который предназначался для того, чтобы вызвать столкновение и крушение. Однако «брандер» был своевременно замечен и остановлен на некотором расстоянии от бронепоезда при помощи предохранительных платформ, которые были отцеплены от головной части бронепоезда и пущены навстречу «брандеру» под уклон. Была начата работа по расчистке места столкновения, но махновцы, собравшиеся в селе Воскресенка, стали обстреливать место работы ружейным огнем. Был ранен руководивший работой командир вспомогательного поезда штабс-капитан Ушаков. Вечером бронепоезд «Вперед за Родину» вернулся на станцию Цареконстантиновка. В следующие дни бронепоезд поддерживал своим огнем наши войска, наступавшие к узловой станции Пологи. Эта станция была взята 8 января, но дальнейшее наступление отряда генерала Витковского на Гуляй-Поле не удалось. После этого отряд генерала Витковского вел при поддержке бронепоезда «Вперед за Родину» упорные оборонительные бои с превосходными силами красных, которые наступали на станцию Пологи с севера.

Около 10 января 1919 года Добровольческая армия была разделена на две части. Крымско-Азовская Добровольческая армия под командой генерала Боровского предназначалась для занятия Крыма и пространства к северу от Крымского полуострова и Азовского моря. Штаб ее находился в Симферополе. Кавказская Добровольческая армия под командой генерала Врангеля постепенно перебрасывала свои части в Донецкий бассейн. Несколько позднее штаб ее перешел в город Ростов. Во время тяжкой болезни генерала Врангеля его заменял начальник штаба армии генерал Юзефович. Генерал Деникин принял звание главнокомандующего Вооруженными силами Юга России, причем ему стала подчиняться и Донская армия. Важно было достигнуть согласования действий частей обеих Добровольческих армий на территории между Крымом и Донецким бассейном. Однако эта цель не была достигнута, главным образом из-за недостаточного числа войск.

К этому времени относится формирование новых бронепоездов Добровольческой армии. При отходе германцев из города Мариуполя там был образован отряд, состоявший преимущественно из офицеров. Телеграммой генерала Деникина отряд был зачислен в состав Добровольческой армии. Один из взводов отряда состоял из артиллеристов под командой лейтенанта Полетика. По его предложению было решено использовать два 75-мм орудия системы «канэ», находившиеся в порту на бездействовавшем тральщике, для сооружения бронепоезда. 31 декабря 1918 года начальник армейской артиллерии Добровольческой армии дал согласие присвоить новому бронепоезду название «Орел». В порядке общего счета бронепоездов Добровольческой армии он был восьмым. Формирование бронепоезда «Орел» затянулось до середины февраля 1919 года из-за недостатка средств, материала и рабочих. Было весьма трудно заставить работать рабочих Никополь-Мариупольского завода, на котором сооружались боевые площадки. Эти рабочие в большинстве своем относились враждебно к Добровольческой армии. Площадки тщательно охранялись от злоумышленников, которые неоднократно пытались их повредить. 12 января 1919 года было начато формирование нового бронепоезда в городе Симферополе. Этот бронепоезд получил название «Сокол». Командиром его был назначен полковник Огонь-Догоновский. Так как можно было ждать продвижения красных в сторону Крыма, то формирование бронепоезда происходило в спешном порядке. К концу января была готова первая половина бронепоезда «Сокол». Эта боевая часть состояла из одной орудийной площадки системы Арбеля с двумя 75-мм морскими орудиями на тумбовых установках с круговым обстрелом, одной пулеметной бронеплощадки, на которой, кроме пяти пулеметов, находились также четыре 47-мм орудия системы Гочкиса, и бронированного паровоза. 28 января первая половина бронепоезда под командой старшего лейтенанта Муромцева отправилась на фронт в направлении от Мелитополя на станцию Александровск.

Участвовавший в обороне узловой станции Пологи бронепоезд «Вперед за Родину» был 20 января также разделен на две части по приказанию генерала Витковского. Надлежало действовать одновременно на линиях Пологи — Гуляй-Поле и Пологи — Новокарловка — Орехов. Первая половина бронепоезда участвовала весь день в отражении атак красных на Пологи и содействовала ликвидации обхода нашего правого фланга. При этом противник пытался выйти на железнодорожную линию Пологи — Магедово, к востоку от станции Пологи, то есть со стороны Донецкого бассейна. Вечером, ввиду нового наступления красных со стороны станции Новокарловка, туда был послан эшелон с 7-й ротой Дроздовского полка. Вслед за этим эшелоном была отправлена вторая половина бронепоезда «Вперед за Родину». В темноте эта половина бронепоезда столкнулась с эшелоном дроздовцев, который шел обратно на станцию Пологи, не установив связи и без соответствующих сигналов. Была повреждена бронеплощадка с легким орудием. 21 января полу бронепоезд с 75-мм орудием вел бой с наступающими красными на линии Пологи — Гуляй-Поле, поддерживая находившуюся на этом участке нашу колонну полковника Почекаева. Другой полубронепоезд вышел на линию Пологи — Новокарловка с одной пулеметной бронеплощадкой, так как боевая площадка с легким орудием спешно исправлялась. Эта половина бронепоезда содействовала отражению атак красных на участке двух рот Дроздовского полка. Вечером на станцию Пологи прибыли эшелоны Сводно-гвардейского отряда для смены отряда генерала Витковского. Перед сменой было назначено на следующий день общее наступление обоих отрядов. Однако красные начали свое наступление раньше. 23 января половина бронепоезда «Вперед за Родину» с 75-мм орудием выехала на линию Пологи — Гуляй-Поле. Вскоре был подбит бронепаровоз. Около 13 часов полубронепоезд вернулся на станцию Пологи, привезенный рабочим поездом. После замены паровоза полубронепоезд тотчас снова выехал в том же направлении для отражения упорных фронтальных атак красных. Вследствие сдачи в плен и перехода на сторону красных части солдат из отряда генерала Тилло противнику удалось обойти оба фланга наших войск и проникнуть в село Пологи. Обстреливаемая артиллерийским и ружейным огнем станция Пологи была нами оставлена. Находившийся на ней второй полубронепоезд с легким орудием отошел на восток, к разъезду Гусарка. Находившийся же к северу от станции Пологи, в направлении на Гуляй-Поле, первый полубронепоезд с 75-мм орудием оказался отрезанным. Полубронепоезд с легким орудием, который отошел на разъезд Гусарка, пропустил там все отходившие от станции Пологи наши эшелоны, а затем, взяв десант от 8-й роты Дроздовского полка, вновь двинулся на Пологи. Имелось в виду занять станцию на короткое время, чтобы помочь отрезанному полубронепоезду с 75-мм орудием пройти сквозь нее и присоединиться к нашим частям. Красные заметили приближавшиеся к станции Пологи с двух сторон две половины бронепоезда «Вперед за Родину» и выпустили им навстречу два паровоза-«брандера» без людей. Паровоз, выпущенный на полубронепоезд с 75-мм орудием, наскочил на него. Начальник колонны полковник Почекаев приказал тогда команде оставить полу бронепоезд. Пулеметы были сняты и погружены на повозку, а орудие и бронепаровоз — испорчены. Команда отошла на разъезд Гусарка пешим порядком. Паровоз-«брандер», выпущенный навстречу полубронепоезду с легким орудием, не достиг цели. От тряски во время хода регулятор его закрылся сам собой, и паровоз остановился. Полу бронепоезд отошел на разъезд Гусарка, где к нему присоединилась команда бронепоезда, оставленного на линии Пологи — Гуляй-Поле. 25 января бронепоезд «Вперед за Родину» возвратился на разъезд Гусарка для поддержки 8-й роты Дроздовского полка и эскадрона 2-го Конного полка, которые с трудом оборонялись от красных. Когда наши части были вынуждены начать отступление вдоль железнодорожного полотна, то бронепоезд медленно отходил вплоть до станции Магедово, сдерживая противника и подбирая отставших. На станции Магедово командой бронепоезда были взорваны входные стрелки и завален путь, после чего бронепоезд к ночи отошел. В следующие дни отход продолжался, и 29 января бронепоезд «Вперед за Родину» прибыл на станцию Юзово в западной части Донецкого бассейна.

В центре Донецкого бассейна действовал в течение января 1919 года бронепоезд «Генерал Корнилов». Он участвовал в боях попеременно на линиях, отходивших от узловой станции Никитовка в четырех направлениях, на север и на восток. До половины января бронепоезд поддерживал части Дроздовского полка, а затем и части прибывших с Кавказа Корниловского и Марковского полков. Во время этих боев бронепоезд «Генерал Корнилов» принимал участие в многократных занятиях станций Константиновка, Бахмут и Дебальцево и получил 19 прямых попаданий снарядами. Командовавший Дроздовским полком полковник Кельнер благодарил бронепоезд за поддержку его полка особой телефонограммой.

После тяжелых боев, происходивших в декабре 1918 года в районе станции Курсавка на Северо-Восточном Кавказе, 1-й Бронированный поезд и бронепоезд «Офицер» простояли около месяца в ремонте на станции Кавказская. Там 1-й Бронированный поезд получил новую боевую часть, состоявшую из одной бронеплощадки с 3-дм орудием образца 1902 года, двух бронеплощадок с 57-мм орудиями системы Норденфельда и одной пулеметной площадки. В это время 1-й Бронированный поезд был переименован в легкий бронепоезд «Генерал Алексеев». Командиром его был назначен полковник Кельберер. Оба бронепоезда почти одновременно отправились в Донецкий бассейн. Бронепоезд «Офицер» прибыл 28 января на станцию Никитовка под командой полковника Ионина. В этот же день бронепоезд вышел в бой к станции Константиновка (к северо-западу от станции Никитовка) и помог нашей пехоте вытеснить со станции Константиновка передовые части красных. На следующий день, 29 января, бронепоезд «Офицер» перешел через станцию Дебальцево на Луганское направление, в восточную часть Донецкого бассейна, и вступил в бой с красными бронепоездами у станции Баронская. Неприятельский снаряд попал в тендер паровоза. Бронепоезд «Генерал Алексеев» прибыл на фронт в район станции Никитовка 2 февраля и поступил затем в распоряжение командира Дроздовского полка полковника Кельнера. 3 и 4 февраля бронепоезд участвовал в боях у станций Доломит и Роты, к северо-востоку от станции Никитовка, совместно с офицерской ротой Дроздовского полка.

В это же время на станции Моздок в Терской области было начато формирование нового бронепоезда, который получил название «Терец». Командиром его был назначен капитан Лойко. Боевая часть должна была состоять из бронеплощадок, отбитых у красных около Моздока. Таким образом, в начале февраля 1919 года в Добровольческой армии числилось уже 10 бронепоездов. Но часть их еще не закончила формирования. На фронт в Донецком бассейне успели прибыть к этому времени лишь четыре легких бронепоезда.

* * *

Так называемый советский Южный фронт в составе 8-й, 9-й и 10-й Советских армий и группы Кожевникова повел с начала 1919 года наступление на Донскую армию, которую красные превосходили по численности примерно вдвое. За полтора месяца Донская армия была оттеснена на 200–300 верст к югу, и левый фланг ее оказался в районе станции Лихая и Луганска, примыкая к юго-восточной части Донецкого каменноугольного бассейна. Группа Кожевникова была переименована в 13-ю армию, усилена новыми частями и перешла на правый берег реки Северный Донец. В середине февраля 1919 года директива командующего Южным советским фронтом Гиттиса указывала на овладение Донецким бассейном как на ближайшую задачу красных. Войска Добровольческого корпуса, к которым присоединились четыре легких бронепоезда, продолжали занимать в начале февраля центральную часть Донецкого бассейна с главными узловыми станциями Никитовка и Дебальцево. Численность Добровольческого корпуса была в это время лишь около 6000 человек. Дальнейшие перевозки наших войск с Северного Кавказа не могли быть выполнены очень быстро. При малой насыщенности фронта войсками оборона в Донецком бассейне была основана на быстрой переброске по железнодорожным линиям резервов и бронепоездов к наиболее угрожаемым пунктам.

Бронепоезд «Офицер» участвовал в феврале 1919 года в боях главным образом на правом фланге Добровольческого корпуса, в районе узловой станции Дебальцево. 3 февраля утром станция Баронская на линии Дебальцево — Луганск была занята красными. В 9 часов утра бронепоезд «Офицер» двинулся в наступление на станцию Баронская в густом тумане. Справа и слева от железнодорожного полотна наступала совместно с бронепоездом рота Корниловского полка. Под частым ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем противника бронепоезд «Офицер» вошел на станцию Баронская и сблизился там на дистанцию 40 сажен с бронепоездом красных. Во время короткого боя советский бронепоезд получил несколько попаданий и отошел. Бронепоезд «Офицер» оставался на станции Баронская до вечера и вел оттуда перестрелку с бронепоездами противника. После этого бронепоезд «Офицер» участвовал несколько дней в боях в центре Добровольческого корпуса. Он возвратился на станцию Дебальцево 9 февраля. В 7 часов утра 14 февраля бронепоезд был вызван на позицию к станции Вергилеевка, на линии Дебальцево — Попасная, по приказанию командира Корниловского полка. Красные перешли в наступление и вытеснили наши передовые части со станции Вергилеевка. Вследствие порчи пути бронепоезд «Офицер» не мог продвинуться дальше входных стрелок этой станции, но отогнал противника и начал перестрелку с бронепоездами красных. Через некоторое время неприятельским снарядом был пробит водяной бак на паровозе. Вследствие этого бронепоезд «Офицер» был вынужден отойти на станцию Дебальцево для спешной починки. В этом бою со стороны красных действовал бронепоезд под названием «Черноморец». Команда его, по полученным сведениям, состояла из бывших матросов Черноморского флота. Бронепоезд был вооружен морскими орудиями калибра 105 мм. Стрельба с него производилась залпами, без пристрелки, по-видимому, с применением дальномера. На следующий день, 15 февраля, бронепоезд «Офицер» снова вступил в бой с бронепоездом красных у станции Вергилеевка, находясь на открытой позиции. Бронепоезд противника стоял на повороте путей, что позволяло ему стрелять одновременно из трех морских орудий. На бронепоезде «Офицер» был убит осколком снаряда, попавшим в голову, поручик Олейников, который корректировал стрельбу.

17 февраля на правый фланг Добровольческого корпуса прибыл бронепоезд «Генерал Алексеев», который до того действовал в центре расположения корпуса. Бронепоезд перешел через станцию Дебальцево на фронт к станции Баронская и вступил в бой, поддерживая части Марковского полка. В этом бою на бронепоезде «Генерал Алексеев» были ранены и контужены два офицера. Командиром бронепоезда «Генерал Алексеев» был назначен, вместо полковника Кельберера{216}, подполковник Шамов. На следующий день бронепоезд был снова отправлен к центру Добровольческого корпуса, в район станции Никитовка.

Бронепоезд «Офицер» находился 18 февраля на станции Хацепетовка к западу от станции Дебальцево. Станция обстреливалась дальнобойными орудиями противника. Вследствие отъезда командира бронепоезда «Офицер» в отпуск в командование бронепоездом вступил в этот день полковник Аебедев. 21 февраля бронепоезд «Офицер» вел продолжительную перестрелку с двумя бронепоездами красных около станции Вергилеевка, к северу от станции Дебальцево. К вечеру наши части, сначала потесненные, заняли свое первоначальное расположение. Находившийся на наблюдательном пункте командующий бронепоездом «Офицер» полковник Аебедев был ранен. Во временное командование бронепоездом вступил капитан Муромцев. 24 февраля снова начался упорный бой у станции Вергилеевка. Бронепоезд «Офицер» участвовал в отражении нескольких фронтальных атак красных. Затем обходящие цепи противника внезапно появились на нашем левом фланге. Бронепоезд «Офицер» переменил позицию и огнем своих двух орудий заставил обходящие части противника отступить, несмотря на поддержку их со стороны бронепоезда красных. После этого противник был вынужден очистить станцию Вергилеевка, и к вечеру положение наших войск было восстановлено. Прибывший на этот участок генерал Май-Маевский благодарил команду бронепоезда «Офицер» и лично наградил Георгиевскими крестами машинистов Анисимова и Растегаева, находившихся в этот день на паровозе. Бронепоезд получил два попадания снарядами 42-линейного орудия противника, которое стреляло во фланг. На усиление боевой части бронепоезда «Офицер» была придана еще одна бронеплощадка с 75-мм орудием.

Наступление красных на правый фланг Добровольческого корпуса становилось все более упорным. 27 февраля утром бронепоезд «Офицер» вступил в бой с бронепоездом красных, который снова занял станцию Вергилеевка. Под сосредоточенным огнем двух орудий бронепоезда «Офицер» неприятельский бронепоезд был вынужден несколько раз отходить за линию бугров. Было замечено наше удачное попадание в неприятельский паровоз. Около полудня бронепоезд «Офицер» двинулся в наступление впереди цепей нашей пехоты. Сильным шрапнельным огнем бронепоезд рассеял цепь красных, которые отошли в беспорядке за станцию Вергилеевка. Однако к вечеру, вследствие глубокого обхода противником, наши войска должны были отступить к югу, к станции Боржиковка. В этот же день на фронт к станции Вергилеевка был вызван и бронепоезд «Генерал Алексеев» с задачей поддерживать Корниловский полк. 28 февраля бой у станции Вергилеевка продолжался. Бронепоезд «Офицер» стал на закрытую позицию у входных стрелок этой станции и вел оттуда перестрелку с бронепоездом противника. Около 2 часов дня советская батарея начала сильно обстреливать бронепоезд «Офицер». Гаубичный снаряд попал в тендер паровоза, и бронепоезд был вынужден отойти на станцию Дебальцево.

К концу февраля прибыл в Донецкий бассейн с Кавказа после ремонта тяжелый бронепоезд «Единая Россия». Предполагалось образовать из бронепоездов Добровольческой армии бронепоездные дивизионы. Каждый дивизион должен был состоять из двух легких и одного тяжелого бронепоезда. Командир бронепоезда «Единая Россия» полковник Скопин{217} был назначен командиром 1-го Бронепоездного дивизиона. На его место командиром бронепоезда «Единая Россия» был назначен полковник Карпинский{218}. В состав 1-го Бронепоездного дивизиона должны были войти бронепоезда: «Генерал Алексеев», «Вперед за Родину» и «Единая Россия». Но в этот период боев в Донецком бассейне они действовали отдельно. 28 февраля бронепоезд «Единая Россия» продвинулся со станции Дебальцево на север по линии Дебальцево — Попасная. Боевая часть состояла из бронеплощадки с 6-дм орудием системы «канэ», бронеплощадки с 105-мм орудием и пулеметной бронеплощадки. В течение утра происходила перестрелка с бронепоездами красных. Около 2 часов дня командир бронепоезда «Единая Россия», полковник Карпинский, получил известие о том, что восточнее советские войска окружают части Марковского полка. Бронепоезд «Единая Россия» тотчас же перешел на юг, на линию Дебальцево — Луганск, и подошел к станции Баронская. Там командир 1-го батальона Марковского полка полковник Блейш сообщил командиру бронепоезда, что его части находятся в тяжелом положении: красные наступают на них большими силами при поддержке двух бронепоездов и четырехорудийной батареи. Бронепоезд «Единая Россия» выдвинулся к окраине посадки, где лежала цепь Марковского полка. Как только бронепоезд «Единая Россия» был замечен противником, весь артиллерийский огонь красных был перенесен на него. Вероятно, окраина посадки была уже пристреляна красными. Бронепоезд сразу получил два попадания снарядами в головную контрольную площадку. Два бронепоезда красных стреляли с дистанции в полторы версты. Бронепоезд «Единая Россия» мог отвечать им только выстрелами из одного головного орудия. Однако это орудие стреляло столь метко, что советские бронепоезда были принуждены отойти за пределы видимости. Бронепоезд «Единая Россия» приблизился к пехоте противника и стал обстреливать ее пулеметным огнем. Советская пехота начала отходить. Тогда части Марковского полка перешли в контратаку, и положение на участке фронта у станции Баронская было восстановлено.

В центре Добровольческого корпуса продолжал действовать в течение февраля 1919 года бронепоезд «Генерал Корнилов», а также по большей части и бронепоезд «Генерал Алексеев», который иногда переходил на правый и левый фланги. После недельного ремонта бронепоезд «Генерал Корнилов» выезжал от узловой станции Никитовка по разным направлениям, по линиям Никитовка — Константиновка, Никитовка — Бахмут и Никитовка — Попасная. Командир бронепоезда полковник Громыко был назначен командиром 2-го бронепоездного дивизиона. Вместо него командиром бронепоезда «Генерал Корнилов» был назначен капитан Лазарев.

5 февраля бронепоезд «Генерал Алексеев» участвовал в бою у станции Константиновка совместно с частями Дроздовского полка и сблизился с советским бронепоездом на расстояние менее 500 сажен, на закруглении пути. После нескольких выстрелов наш снаряд попал в бронепаровоз противника, и советский бронепоезд начал отходить. В этот момент последний неприятельский снаряд попал в переднюю боевую площадку бронепоезда «Генерал Алексеев» и там разорвался. Это была шрапнель, поставленная на удар. Часть шрапнельных пуль попала в переднюю стенку бронированной кабинки и сделала на ней глубокие выбоины. Другие шрапнельные пули пошли по верху следующей пулеметной площадки. В это время один казак высунулся до пояса из верхнего люка пулеметной площадки и вытащил в люк пулемет, намереваясь обстреливать советский бронепоезд сверху. Пуля попала казаку в лоб, и он был убит наповал. Преследовать советский бронепоезд в этот день не удалось, так как на расстоянии 20 сажен впереди бронепоезда «Генерал Алексеев» оказался разобранным железнодорожный путь. Следы разборки пути были замаскированы. Для того чтобы попытаться вызвать сход с рельс площадок бронепоезда, вынимались все костыли, которыми рельсы прикрепляются к шпалам. Затем расстояние между рельсами немного уширялось, чтобы колеса первой площадки сошли с рельс на шпалы. Своей тяжестью они раздвигали бы рельсы дальше в стороны, поскольку не были больше скреплены со шпалами при помощи костылей. Противник стремился расширить расстояние между рельсами малозаметным образом, рассчитывая на то, что механик паровоза этого не увидит с далекой дистанции и не успеет затормозить. Рано утром 7 февраля бронепоезд «Генерал Алексеев» получил задание наступать совместно с офицерской ротой Дроздовского полка по линии Доломит — Роты, к северо-востоку от узловой станции Никитовка. Пройдя с рассветом станцию Доломит, бронепоезд медленно продвигался дальше и вел артиллерийский бой с бронепоездом красных. Офицерская рота Дроздовского полка следовала вдоль полотна железной дороги, верстах в двух позади, закрепляя за нами пройденное пространство. Не доезжая 4 верст до станции Роты, бронепоезд был встречен сильным ружейным огнем цепи красных, которая расположилась поперек железнодорожного полотна, близ дорожной будки. От будки стрелял неприятельский пулемет. Бронепоезд открыл огонь по будке из орудия. Два наших снаряда попали в будку, и пулемет замолчал. Тогда бронепоезд быстро выдвинулся вперед, поравнялся с цепью красных и остановился, не прекращая боя головным орудием с неприятельским бронепоездом. Одновременно бронепоезд «Генерал Алексеев» открыл огонь из всех своих пулеметов и из винтовок во фланг цепи советской пехоты. После того как цепь красных оставалась под огнем некоторое время, бронепоезд прекратил стрельбу и советской пехоте было поставлено требование сдаваться. Несколько человек из команды бронепоезда «Генерал Алексеев» спустились на железнодорожное полотно. Красные пехотинцы, числом до 80 человек, поднялись и пошли к бронепоезду, продолжая держать свои винтовки в руках. Чины бронепоезда оказались перед ними почти безоружными. Один из офицеров бронепоезда громко скомандовал: «Бросай винтовки!» Это было исполнено. Все пленные были посажены на две контрольные площадки бронепоезда и переданы подошедшей к тому времени офицерской роте Дроздовского полка.

На следующий день, 8 февраля, бронепоезд «Генерал Алексеев» находился в бою в том же районе. Головная боевая площадка бронепоезда сошла с рельс, но была поднята при содействии вспомогательного поезда, несмотря на огонь красных. Около 16 февраля бронепоезд «Генерал Алексеев» действовал в направлении на станцию Роты и к вечеру начал по установившемуся порядку отходить к своей базе. Красные воспользовались этим и стали теснить превосходными силами немногочисленную часть Дроздовского полка. Бронепоезд стал тогда двигаться очень медленно, поддерживая своим огнем нашу отступающую пехоту. Противник начал обходить наш отряд слева вдоль железнодорожного полотна. 3-дм орудие бронепоезда было повернуто для стрельбы почти перпендикулярно пути. Во время особенно сильной отдачи от одного выстрела это орудие ударилось в стенку бронеплощадки. Его стреляющее приспособление было повреждено. Находившееся на другой боевой площадке орудие калибра 57 мм системы Норденфельда не могло стрелять уже в течение некоторого времени из-за отсутствия снарядов. Чтобы не оставить дроздовцев в тяжелом положении без поддержки, бронепоезд «Генерал Алексеев» остановился. Дроздовцы были приняты на боевые площадки через открытые нижние люки или посажены на контрольные площадки и доставлены к железнодорожной будке, где были выставлены наши заставы.

В этот же период был вызван в центр Добровольческого корпуса к станции Никитовка и бронепоезд «Офицер», который до того находился на правом фланге. 7 февраля бронепоезд «Офицер» участвовал в наступлении по линии Никитовка — Константиновка. Не доходя до разъезда Александровский, бронепоезд был вынужден остановиться у разобранного пути. Но он продолжал поддерживать наши цепи, ведя артиллерийский огонь по красным, которые занимали окраину селения. Бой длился несколько часов. К вечеру наша пехота отошла к станции Дылеевка ввиду обходного движения противника. Бронепоезд «Офицер» прикрывал отход наших частей, не позволяя красным выйти из занятого ими селения, и вел перестрелку с неприятельским бронепоездом. 8 февраля бронепоезд «Офицер» оттеснил красный бронепоезд, подходивший к станции Дылеевка. Затем при поддержке нашей пехоты он занял разъезд Александровский. Под огнем бронепоезда «Офицер» густые цепи красных были принуждены к отходу. Бронепоезд двинулся дальше, подошел к станции Константиновка и открыл по ней артиллерийский огонь. Между тем красные успели собраться в укрытой балке и стали наступать к железнодорожному полотну в тылу бронепоезда. Так как наша пехота не смогла продвинуться, то бронепоезд «Офицер» был вынужден отойти, отстреливаясь от красных во все стороны, и вернулся на станцию Дылеевка. В этом бою был тяжело ранен на бронепоезде прапорщик Жаков, который потом умер от раны. На следующий день бронепоезд «Офицер» возвратился на правый фланг корпуса, на станцию Дебальцево.

22 февраля во время боя бронепоезда «Генерал Корнилов» у станции Доломит на линии Никитовка — Попасная прямым попаданием в наблюдательную будку на паровозе был убит командир этого бронепоезда капитан Аазарев. В командование бронепоездом вступил капитан Молчанов.

На левом фланге Добровольческого корпуса участвовал в февральских боях 1919 года бронепоезд «Вперед за Родину». Он поступил в распоряжение командира Самурского полка для содействия обороне участка к югу от станции Юзово и действовал по железнодорожной линии Юзово — Еленовка. С нашей стороны здесь находились: 2-й батальон Самурского пехотного полка под командой полковника Зеленина, 2-я батарея Дроздовского артиллерийского дивизиона и дивизион Ингерманландского гусарского полка. Бои происходили в районе станций Старо-Михайловка, Рутченково, Мандрыкино, Доля, Еленовка. При обороне участка бронепоезд «Вперед за Родину» ежедневно вел борьбу с одним или двумя бронепоездами красных, которые были вооружены дальнобойными орудиями. Несколько раз бронепоезд получил благодарность начальника дивизии и командира Самурского полка. В район к северу от станции Юзово 21 февраля прибыл временно бронепоезд «Генерал Алексеев» и участвовал в бою у станций Железная и Кривой Торец, поддерживая Белозерский батальон. 23 февраля бронепоезд «Генерал Алексеев» был отозван с этого участка и вскоре отправился к правому флангу корпуса.

К концу февраля Морской бронепоезд, которым командовал старший лейтенант Бушей{219} и который нес службу охраны железнодорожных линий в Терской области, получил приказание отправиться в Донецкий бассейн. На станции Тихорецкая был произведен краткий ремонт. Бронепоезд был переименован в легкий бронепоезд «Дмитрий Донской». 28 февраля бронепоезд «Дмитрий Донской» прибыл на станцию Ясиноватая, на левом фланге Добровольческого корпуса, и сменил бронепоезд «Вперед за Родину», который получил другое задание. В этот же день бронепоезд «Дмитрий Донской» уже вел свой первый бой в Донецком бассейне. Бой происходил у станции Старо-Михайловка против бронепоездов и батарей красных. Командир бронепоезда «Вперед за Родину» полковник Гадд{220} получил назначение командиром 3-го бронепоездного дивизиона. Вместо него командиром бронепоезда «Вперед за Родину» был назначен полковник Скоритовский.

Немногочисленные наши войска, входившие в состав Крымско-Азовской Добровольческой армии, вели в феврале 1919 года бои с так называемыми «махновцами». Половина формировавшегося в Симферополе легкого бронепоезда «Сокол» была спешно выслана для поддержки наших частей на железнодорожную линию Федоровка — Александровск, к северу от Мелитополя. 6 февраля бронепоезд «Сокол» в составе одной орудийной и одной пулеметной бронеплощадок участвовал в бою у станции Канкриновка. С нашей стороны здесь находились батальон Крымского сводного полка и батальон Симферопольского офицерского полка. После упорного боя наступление превосходных сил противника было отбито. 8 февраля бронепоезд «Сокол» был вызван на узловую станцию Пологи, к северо-востоку от Мелитополя, в распоряжение генерала Шиллинга, который командовал гвардейскими частями. На этом участке уже находился спешно сооруженный блиндированный поезд из небронированной платформы с одним орудием и обыкновенного паровоза. Ему было дано название «Гвардеец». 12 февраля бронепоезд «Сокол» вышел со станции Пологи в восточном направлении, но вынужден был остановиться из-за разобранного пути. Вышедший вслед за ним по тому же пути блиндированный поезд «Гвардеец», двигавшийся быстрым ходом, из-за тумана не заметил своевременно стоявший состав бронепоезда «Сокол» и врезался в его хвост. Произошло крушение, при котором были ранены 12 человек. Боевая площадка блиндированного поезда «Гвардеец» была разбита, пулеметная площадка бронепоезда «Сокол» сошла с рельс. С помощью вспомогательного поезда пришлось сбросить с пути обе потерпевшие крушение боевые площадки. После этого бронепоезд «Сокол» в составе одной орудийной бронеплощадки отправился в ремонт на станцию Джанкой.

* * *

В течение февральских боев 1919 года войскам Кавказской и Крымско-Азовской Добровольческой армии удалось отстоять от красных большую часть Донецкого бассейна и часть Северной Таврии. Но советское командование не отказалось от выполнения своего плана и продолжало наступление в марте еще более значительными силами. В начале марта у красных оказалось тройное превосходство в численности войск. Против 45 000 человек Кавказской Добровольческой и Донской армий советское командование располагало силами до 130 000 человек.

1 марта 1919 года на правом фланге Добровольческого корпуса в Донецком бассейне на узловой станции Дебальцево находился бронепоезд «Офицер». Ввиду необходимости исправить расшатанные от усиленной стрельбы орудийные установки все три орудийные бронеплощадки бронепоезда были поставлены в Дебальцевские механические мастерские для спешного ремонта. На следующее утро, 2 марта, вследствие начавшегося наступления красных бронепоезду были переданы две орудийные боевые площадки советского бронепоезда под названием «Роза Люксембург», захваченного нашими войсками в бою 21 февраля у станции Константиновка. С этим боевым составом бронепоезд «Офицер» вышел на станцию Боржиковка, чтобы задержать наступление красных до полной эвакуации станции Дебальцево. Бронепоезд дошел до цепей противника и отбросил их. Однако через некоторое время отход наших частей справа принудил бронепоезд тоже отойти на станцию Дебальцево. После оставления нами этой станции бронепоезд «Офицер» отошел на запад по линии Дебальцево — Никитовка. До вечера он охранял железнодорожный путь между станциями Хацепетовка и Никитовка. Между тем подлежавшие ремонту боевые площадки бронепоезда и его база, то есть вагоны, приспособленные для жилья команды, были отведены южнее, на станцию Енакиево. Перейдя затем на линию Иловайская — Дебальцево, бронепоезд «Офицер» поддерживал 5 марта наступление частей Марковского полка на станцию Чернухино. После взятия этой станции бронепоезд двинулся вслед за отходившими на север красными. Однако пройти в этот день на станцию Дебальцево не удалось из-за порчи пути. 6 марта бронепоезд «Офицер» прибыл на станцию Дебальцево и в течение нескольких дней выезжал с нее на разведку. 9 марта бронепоезд обстреливал со станции Чернухино на дистанции 6 верст колонны красных, которым удалось прорваться в район к югу от Дебальцева.

10 марта 1919 года в 4 часа утра бронепоезд «Офицер» находился на станции Дебальцево, когда в тылу со стороны станции Хацепетовка (к западу от Дебальцева) началась сильная ружейная и пулеметная стрельба. Боевой частью бронепоезда командовал в этот день капитан Муромцев. Бронепоезд получил приказание прикрывать отход нашей пехоты от станции Боржиковка (к северу от Дебальцева). Батальон Корниловского полка, еще находившийся у станции Боржиковка, был снят с позиции и в эшелонах, не задерживаясь, прошел через станцию Дебальцево. Бронепоезд «Офицер» отошел от станции Дебальцево последним и двинулся по линии на станцию Хацепетовка. Не доезжая первого разъезда Булавин, который был занят батальоном Марковского полка, шедшие впереди поездные составы были встречены огнем пехоты красных. Советская пехота успела здесь подойти вплотную к полотну железной дороги и местами перешла через него. Однако путь еще не был поврежден. Корниловцы вышли из эшелона и рассыпались в цепь, прикрывая движение наших поездных составов и отход нашей легкой батареи и эскадрона, которые двигались походным порядком. Между тем красные, пользуясь громадным превосходством сил (3000 человек против 200 человек нашей пехоты), перешли в наступление с целью замкнуть корниловцев в кольцо, но шедший последним бронепоезд «Офицер» врезался в цепи противника и сосредоточенным картечным и пулеметным огнем отбросил красных от насыпи. Когда бронепоезд прошел разъезд Булавин, то оказалось, что близ немецкой колонии в 100 саженях от железной дороги тоже находятся густые цепи противника. Советская пехота перебежками продвигалась наперерез бронепоезду. Бронепоезд «Офицер» открыл по ней огонь. После ожесточенной перестрелки красные не выдержали огня бронепоезда и отошли, бросив своих раненых. Таким образом, окружение было прорвано. Наша пехота смогла отойти дальше, причем вывезла брошенные ранее легкое орудие и подводу с гаубичными снарядами. Когда были получены сведения, что красные возобновили наступление на разъезд Булавин, то бронепоезд двинулся обратно. Под огнем бронепоезда расстроенная советская пехота стала отступать в сторону Дебальцева. Бронепоезд обстреливал противника до дистанции в 6 верст, а затем, израсходовав весь запас снарядов, отошел на станцию Хацепетовка. Оказалось, что в бою у разъезда Булавин советская пехота понесла большие потери. До 100 убитых было обнаружено лишь против участка одной из наших рот. 11 и 12 марта бронепоезд «Офицер» содействовал обороне нашей позиции близ разъезда Булавин и вел перестрелку с бронепоездами красных. Примерно в это же время прибыл ненадолго на правый фланг Добровольческого корпуса и бронепоезд «Генерал Алексеев». Он прошел через станцию Иловайская на линию Иловайская — Дебальцево и производил разведку пути между станциями Скосырская и Сердитая, так как можно было опасаться прорыва к ним отдельных отрядов красных. 13 марта боевой частью бронепоезда «Офицер» командовал капитан Магнитский. На рассвете бронепоезд вышел на позицию у переезда в полутора верстах от разъезда Булавин. Красные перешли в наступление, и советский бронепоезд выдвинулся на открытый гребень. В начале перестрелки неприятельским снарядом был перебит путь в тылу бронепоезда «Офицер». Однако огнем бронепоезда «Офицер» красный бронепоезд был отогнан, и были замечены два наших попадания в него. Через два часа советский бронепоезд снова вступил в бой. Кроме того, слева открыло огонь 42-линейное орудие противника. Вскоре неприятельскими снарядами был вновь перебит путь в тылу бронепоезда на прежнем месте. Красные открыли заградительный огонь, не допускавший починки пути. Затем красные сосредоточили свой огонь по бронепоезду «Офицер», который продолжал им отвечать, маневрируя на участке пути длиной лишь 80 сажен, оставшемся в его распоряжении. В течение 40 минут боя красные выпустили до 400 снарядов. Бронепоезд «Офицер» получил два попадания в паровоз и одно попадание в переднюю стенку орудийной боевой площадки, которая не была пробита. Так как не было надежды исправить путь под сосредоточенным огнем противника, то капитан Магнитский приказал попытаться пройти разбитую рельсу (около двух четвертей) полным ходом. По счастливой случайности этот маневр удался. Бронепоезд благополучно прошел опасное место и продолжал затем прикрывать отход нашей пехоты. После оставления нашими войсками станции Хацепетовка бронепоезд «Офицер» отошел по линии Хацепетовка — Криничная и прибыл 15 марта на станцию Щебенка в распоряжение начальника боевого участка Корниловского полка. Подошедший советский бронепоезд сбил нашу заставу. Тогда бронепоезд «Офицер» вышел ему навстречу, открыл огонь и тремя попаданиями принудил его к поспешному отходу в сторону станции Енакиево. На железнодорожном полотне остались обломки пулемета и колес предохранительной платформы. Тяжелый бронепоезд «Единая Россия» тоже поддерживал части Корниловского полка при отступлении от станций Дебальцево, Хацепетовка и Енакиево. Затем бронепоезд отошел к центру Добровольческого корпуса, где был разделен на две части. После оставления узловой станции Никитовка часть бронепоезда «Единая Россия», состоявшая из бронеплощадки с 120-миллиметровым орудием и пулеметной площадки, действовала на участке Дроздовского полка, в направлении на станцию Горловка. Во время боя неприятельский снаряд попал в орудие полубронепоезда, но не разорвался.

Бронепоезд «Генерал Алексеев» находился 1 марта 1919 года в центре Добровольческого корпуса и участвовал в бою у станции Доломит, к северо-востоку от станции Никитовка, совместно с ротой Дроздовского полка. Со 2 марта бронепоезд перешел на левый фланг корпуса и там действовал попеременно в районе станции Скотоватая с Белозерским батальоном и в районе станции Рутченково с Самурским полком. Бронепоезд «Дмитрий Донской» отражал 3 марта атаки красных на станцию Рутченково. Затем внезапной атакой бронепоезда была занята станция Мандрыкино, к югу от станции Рутченково. На следующий день, 4 марта, бронепоезд «Дмитрий Донской» был вызван для обороны станции Авдеевка, к северу от узловой станции Юзово. Но в это время красные обходным движением заняли станцию Рутченково. 5 марта бронепоезд «Дмитрий Донской» участвовал в бою снова у станции Рутченково. После того как красные были отброшены от этой станции, бронепоезд «Дмитрий Донской» оттеснил бронепоезда красных и продолжал наступление по железнодорожной линии Юзово — Волноваха, вплоть до станции Доля. Там бронепоезд «Дмитрий Донской» вступил в бой с тремя бронепоездами красных. При взятии станции Рутченково разрывом орудия на бронепоезде был убит лейтенант Олтаржевский{221}. В течение девяти дней с 6 по 15 марта бронепоезд «Дмитрий Донской» оставался на позиции, отражая атаки красных на станции Авдеевка и Юзово. Бронепоезд передвигался по треугольнику Авдеевка — Юзово — Ясиноватая, ведя бой то в одном, то в другом направлении с бронепоездами и с батареями красных. В эти дни бронепоезду «Дмитрий Донской» приходилось оставаться в боевой обстановке до 20 часов в сутки. Перерывы были только во время смены паровозов и при погрузке подвозившихся снарядов.

9 марта от центра Добровольческого корпуса прибыл на левый фланг бронепоезд «Генерал Корнилов». Бронепоезд был отправлен на станцию Авдеевка в распоряжение командира Самурского полка. При отступлении полка от этой станции бронепоезд, находившийся в 5 верстах впереди нее, не был своевременно уведомлен. Когда он подошел к станции Авдеевка, эта станция оказалась уже занятой красными, которые взорвали стрелки. Две боевые площадки бронепоезда «Генерал Корнилов» и паровоз сошли с рельс. Вышедшая из боевых площадок команда бронепоезда была окружена красными со всех сторон. Но команда все же пробилась к своим, выведя с собой и всех раненых. В ближайшую ночь боевой состав бронепоезда, за исключением одной площадки, был отбит обратно батальоном Самурского полка, в присутствии командира корпуса генерала Май-Маевского. После этого бронепоезд «Генерал Корнилов» продолжал участвовать в боях на линии Ясиноватая — Скотоватая.

Бронепоезд «Вперед за Родину» был отправлен 2 марта, по приказанию генерала Май-Маевского, из Донецкого бассейна на узловую станцию Волноваха. Там он должен был поступить в распоряжение командира Сводно-Гвардейского отряда полковника Андерсена, которому была поручена оборона подступов к Мариуполю. На перегоне Велико-Анадоль — Волноваха пришлось расчищать путь после крушения поезда с углем, наскочившего на разобранный красными путь. Поэтому бронепоезд прибыл на станцию Волноваха лишь в 10 часов вечера. На следующий день, 3 марта, бронепоезд «Вперед за Родину» отправился на станцию Хлебодаровка, к западу от Волновахи, для поддержки частей гвардии. Между тем в Мариуполе было закончено формирование легкого бронепоезда «Орел». Командиром его был назначен полковник Вальрос{222}. Бронепоезд «Орел» получил приказание перейти из Мариуполя в Таганрог, куда уже отправился его командир полковник Вальрос. 3 марта бронепоезд «Орел» вышел под командой лейтенанта Полетика{223} со станции Мариуполь двумя эшелонами для следования по назначению через южную часть Донецкого бассейна. Вечером он прибыл на станцию Волноваха. Но в этот день красным удалось произвести глубокий прорыв между участками Сводно-Гвардейского отряда и 3-й пехотной дивизии. Связь между ними была прервана. Таким образом железнодорожный путь к северу от станции Волноваха был перерезан. Бронепоезда «Вперед за Родину» и «Орел» не могли больше пройти в Донецкий бассейн на соединение с войсками Добровольческого корпуса.

Командир Сводно-Гвардейского отряда принял решение отходить в сторону Мариуполя. Бронепоезд «Орел» был отправлен прямо в Мариуполь, а бронепоезд «Вперед за Родину» получил задачу прикрывать отход частей Свод но-Гвардейского отряда. Эти части отправились 4 марта в сторону Мариуполя в эшелонах. Команда бронепоезда «Вперед за Родину» взорвала стрелки на станции Волноваха и построила заграждения на пути. После этого станция Волноваха была оставлена. К полудню бронепоезд прибыл на станцию Кальчик, в 30 верстах от Мариуполя, где встретил арьергардные части Сводно-Гвардейского отряда. 5 марта бронепоезда «Вперед за Родину» и «Орел» произвели разведку в сторону Волновахи. С бронепоездом «Вперед за Родину» выехала в качестве десанта 6-я рота Самурского полка, которая отошла к югу при прорыве красных. Было установлено, что станция Волноваха занята полком пехоты красных и одним бронепоездом. Бронепоезд «Вперед за Родину» вел с ним перестрелку, а затем наши бронепоезда отошли на станцию Сартана, в 12 верстах от Мариуполя.

Для того чтобы обеспечить эвакуацию Мариуполя, наши части должны были задерживаться некоторое время на арьергардных позициях вдоль железной дороги. Под прикрытием этой обороны из Мариуполя должны были эвакуироваться лазареты, артиллерийские и интендантские грузы и частично завод «Провиданс», на котором строились бронеплощадки. Нашим бронепоездам было приказано прикрывать последние отходящие части. Под конец обороны команды должны были привести в негодность боевые части бронепоездов и погрузиться на последний уходящий из Мариуполя пароход. При очень важном значении, которое имел каждый бронепоезд Добровольческой армии для упорной обороны Донецкого бассейна, оставление двух наших бронепоездов в Мариуполе было тяжелым уроном. Скорая гибель боевых частей обоих бронепоездов где-либо около Мариуполя представлялась неизбежной. Тем не менее, команды бронепоездов продолжали стойко исполнять свой долг.

9 марта бронепоезд «Орел» выехал из Мариуполя на станцию Карань для поддержки частей Сводно-Гвардейского отряда и вел бой с бронепоездами и пехотой противника. На следующий день, 10 марта, наша пехота стала отходить от станции Карань, так как противник вышел ей в тыл. При оставлении станции Карань бронепоезд «Орел» успел попортить станционные пути. Затем он отошел на станцию Сартана, в 12 верстах от Мариуполя, и вел бой с артиллерией красных, которой удалось выйти в наш тыл. Она весьма метко стреляла по железнодорожному полотну. С 10 по 13 марта бронепоезд «Вперед за Родину» выезжал ежедневно к станции Сартана для поддержки Сводно-Гвардейского батальона полковника Кузьминского{224}. Команда бронепоезда завалила путь в 2 верстах восточнее станции Сартана, чтобы помешать внезапному нападению советских бронепоездов на станцию. Бронепоезд «Вперед за Родину» содействовал отражению атак превосходных сил красных. При этом бронепоезд находился под фронтальным огнем бронепоездов противника и под огнем его артиллерии с фланга, ибо фронт нашей пехоты в районе станции Сартана шел параллельно железнодорожному пути. Красные пытались обойти наш правый фланг, дабы лишить наш арьергард возможности отойти к Мариуполю. Но эти попытки удавалось отражать. Каждый вечер бронепоезд «Вперед за Родину» возвращался на станцию Мариуполь-порт для снабжения водой и топливом.

На рассвете 14 марта бронепоезда «Вперед за Родину» и «Орел» снова прибыли на станцию Сартана в распоряжение командира Сводно-Гвардейского батальона полковника Кузьминского. Утром красные повели наступление с фронта, и наши бронепоезда вели бой с советской артиллерией. Около 10 часов утра были получены сведения об обходе станции Сартана с востока большими силами противника. Было приказано отходить к Мариуполю. При отходе бронепоезд «Орел» попал под ружейный огонь пехоты красных, которая подошла к железнодорожной линии и также метала в бронепоезд ручные гранаты. Ружейными пулями были ранены на паровозе машинист и кочегар бронепоезда. Когда бронепоезд «Вперед за Родину» отошел на 3 версты от станции Сартана, то оказалось, что пехота красных уже занимает выемку на его пути. Однако красные не успели испортить железнодорожный путь. Бронепоезд «Вперед за Родину» благополучно прошел эту выемку, затем остановился и выстрелами «на картечь» отогнал советскую пехоту от железной дороги. Это дало возможность Сводно-Гвардейскому батальону отойти по соседнему пути. При приближении к Мариуполю бронепоезд «Вперед за Родину» получил приказание стать у моста и прикрывать там совместно с ротой лейб-гвардии Петроградского полка отход наших войск. Бронепоезд оставался у моста до 2 часов дня. От командира Сводно-Гвардейского отряда не было получено больше никаких распоряжений. В тылу, со стороны города Мариуполя, стала слышаться все более сильная ружейная стрельба. Тогда бронепоезд «Вперед за Родину» стал отходить совместно с вспомогательным поездом. Город оказался занятым восставшими местными большевиками. Они открыли огонь по вспомогательному поезду и бронепоезду. В полутора верстах от станции Мариуполь-город вспомогательный поезд наскочил паровозом на разобранный красными путь и потерпел крушение. Командир бронепоезда «Вперед за Родину» полковник Скоритовский{225} приказал тогда команде покинуть боевую часть и отходить пешим порядком вдоль берега моря к станции Мариуполь-порт, совместно с ротой лейб-гвардии Петроградского полка. При отходе команда все время вела перестрелку с большевиками, занимавшими город. В полуверсте от станции Мариуполь-порт была встречена орудийная боевая площадка бронепоезда «Вперед за Родину». Она была оставлена в этот день на означенной станции и выехала на выручку отступавшей команды бронепоезда. По прибытии в порт команда бронепоезда «Вперед за Родину» была принята на пароход «Олимпиада», куда были также погружены два орудия с башнями, снятые с боевой площадки. На тот же пароход была принята и команда бронепоезда «Орел» со снятыми с боевой части орудиями и пулеметами. Находясь уже под артиллерийским огнем противника, команда бронепоезда «Орел» успела столкнуть в море с помощью паровоза свои оставленные боевые площадки. Пароход доставил команду бронепоезда «Вперед за Родину» в Ейск, а команду бронепоезда «Орел» — в Новороссийск.

Директива главнокомандующего генерала Деникина от 2 марта 1919 года предписывала вести активную оборону западной части Донецкого бассейна, между тем как правому флангу Кавказской Добровольческой армии, к которому были подведены конные дивизии, надлежало атаковать главные силы 13-й советской армии в восточной части Донецкого бассейна. Добровольческий корпус мог выполнить свою задачу активной обороны против превосходных сил красных лишь при помощи приемов «железнодорожной войны». Подвижные резервы в вагонах и бронепоезда быстро перебрасывались с узловых станций Донецкого бассейна на наиболее угрожаемые направления. Более трудная обстановка создалась на левом фланге Добровольческого корпуса. Здесь с юго-запада к нему примыкала лишь численно слабая группа войск генерала Виноградова. Эти войска занимали широкий фронт до 100 верст между Донецким бассейном и Азовским морем и должны были прикрывать направление на Таганрог и Ростов с запада. При успешном продвижении в этом направлении советские войска могли бы обойти весь Донецкий бассейн с юга и перерезать железнодорожную линию, которая связывала его через Таганрог с Ростовом. Поэтому большинство бронепоездов Добровольческой армии было сосредоточено в первой половине марта 1919 года в западной части Донецкого бассейна. Туда же прибыли затем и спешно формировавшиеся новые тяжелые бронепоезда «Иоанн Калита» и «Князь Пожарский». Они должны были войти в состав бронепоездных дивизионов. Из тяжелого бронепоезда «Иоанн Калита» и легких бронепоездов «Офицер» и «Генерал Корнилов» был образован 2-й бронепоездной дивизион. Из тяжелого бронепоезда «Князь Пожарский» и легких бронепоездов «Дмитрий Донской» и «Витязь» был образован 3-й бронепоездной дивизион. В это же время было выработано и «Наставление для действий бронепоездов в бою». В нем было сказано, что только бронепоездной дивизион является тактической единицей. Один бронепоезд представляет собою лишь огневую единицу и самостоятельно решать задачи не может. Однако на деле бронепоездам Добровольческой армии лишь редко приходилось выполнять операции в составе целых дивизионов. Надобность в бронепоездах все возрастала, а их не хватало на все железнодорожные линии, вдоль которых развивались военные действия. Поэтому наши бронепоезда действовали то в составе временных групп, то по одному и даже делились на две части, выполнявшие разные задачи.

В составе Донской армии формировались в начале 1919 года батареи морской тяжелой артиллерии с орудиями на железнодорожной установке. Каждая батарея состояла первоначально из двух площадок с одним шестидюймовым орудием системы «канэ» на каждой. Две батареи составляли дивизион морской тяжелой артиллерии. В марте 1919 года первые сформированные пять таких батарей находились на фронте у узловой станции Лихая, к востоку от Донецкого бассейна. Впоследствии некоторые из батарей морской тяжелой артиллерии были переформированы в тяжелые бронепоезда Добровольческой армии.

* * *

Конный корпус генерала Шкуро прорвался сквозь фронт частей 13-й советской армии в Донецком бассейне и после этого двинулся по советским тылам на запад, в сторону левого фланга Добровольческого корпуса. Это позволило нашим войскам снова занять свои позиции, утраченные в начале марта 1919 года. Но к советским войскам продолжали подходить подкрепления, и вскоре началось новое наступление красных в Донецком бассейне, на тех же направлениях. На правый фланг Добровольческого корпуса прибыл 20 марта с левого фланга легкий бронепоезд «Дмитрий Донской» под командой капитана 2-го ранга Бушена. Бронепоезд дошел по линии Иловайская — Дебальцево до станции Чистяково и продвинулся далее до станции Рассыпная, оттеснив с боем бронепоезд противника. Благодаря этому части Марковского полка получили возможность восстановить свое первоначальное расположение. На следующий день, 21 марта, бронепоезд «Дмитрий Донской» поддерживал наступление частей Марковского полка на станцию Чернухино. Несмотря на сильный артиллерийский огонь противника, эта станция была нами взята. Бронепоезд «Дмитрий Донской» получил при этом несколько незначительных попаданий. 22 марта бой у станции Чернухино продолжался. Большие силы красных вышли в тыл офицерской роте Марковского полка, которая находилась восточнее бронепоезда «Дмитрий Донской» между двумя железнодорожными ветками. Рота стала нести тяжелые потери. Было убито и несколько лошадей пулеметной команды. Несколько бронепоездов красных, в том числе и тяжелый бронепоезд под названием «Черноморец», и несколько батарей противника сосредоточили сильный огонь по бронепоезду «Дмитрий Донской», когда он прикрывал отход частей Марковского полка. Бронепоезд «Дмитрий Донской» все-таки вышел вперед, привлекая на себя огонь противника и обстреливая один из неприятельских бронепоездов. Для спасения многих наших раненых, лежавших на поле, с бронепоезда спустились сестра милосердия Наталия Полякова, мичман князь Шаховской и один казак. Они стали подносить и подводить раненых к железнодорожному полотну. Между тем бронепоезд «Дмитрий Донской» получил попадание в паровоз. Был вызван вспомогательный поезд, которым командовал поручик Заболоцкий. Пока он успел подойти, бронепоезд получил еще шесть попаданий. Одно орудие было разбито 42-линейным снарядом. Когда боевой состав бронепоезда «Дмитрий Донской» был сцеплен с вспомогательным поездом, то командир бронепоезда приказал двигаться вперед, несмотря на потери. Стреляя только из одного орудия, бронепоезд «Дмитрий Донской» оттеснил ближайший бронепоезд красных, который заставил отойти и остальные. После этого цепи советской пехоты были отогнаны пулеметным огнем бронепоезда «Дмитрий Донской» и станция Чернухино очищена от противника. Когда раненые чины Марковского полка были собраны у железнодорожного полотна, командир бронепоезда приказал отходить. По пути были погружены все эти раненые. Части Марковского полка были благополучно выведены из боя. На бронепоезде «Дмитрий Донской» были в этот день убиты помощник механика и один казак, ранены и контужены четыре офицера. В течение следующих дней до конца марта бронепоезд «Дмитрий Донской» продолжал поддерживать Марковский полк, ведя бои с неприятельскими бронепоездами и батареями близ станции Чернухино. К 31 марта нашим войскам пришлось несколько отойти до разъезда 106-й версты.

В центре Добровольческого корпуса действовали во второй половине марта 1919 года тяжелый бронепоезд «Единая Россия» и легкий бронепоезд «Офицер». Во время боя бронепоезда «Единая Россия» севернее станции Криничная было замечено попадание в советский бронепоезд под названием «Гроза». Бронепоезд «Офицер» находился 16 марта на линии Криничная — Хацепетовка, близ станции Щебенка.

17 марта части конного корпуса генерала Шкуро, продвигавшиеся на запад, взяли станцию Енакиево. Это позволило бронепоезду «Офицер» продвинуться вперед. Починив железнодорожный путь, который был взорван красными в 24 местах, бронепоезд прошел через станцию Енакиево и занял вечером станцию Хацепетовка. 18 марта бронепоезд «Офицер» в составе двух орудийных и одной пулеметной бронеплощадок вел бой у станции Хацепетовка с советским бронепоездом. Было получено попадание гранатой в крышу пулеметной площадки, и на бронепоезде «Офицер» были два легко раненных. Количество наших бронепоездов было недостаточно для действия на всех железнодорожных линиях Донецкого бассейна, где требовалась их поддержка. Поэтому бронепоезд «Офицер» был разделен 19 марта на две части. Одна бронеплощадка выехала в направлении станции Горловка, а другая в направлении станции Хацепетовка для содействия конным частям генерала Шкуро. Первый полубронепоезд вел в этот день бой с бронепоездом красных к северу от станции Пантелеймоновка и заставил его отойти. По показанию железнодорожного сторожа было установлено, что наш снаряд попал в паровоз советского бронепоезда «Товарищ Троцкий». На нем были убиты машинист и его помощник. 20 марта первый полубронепоезд «Офицер» вел бой с бронепоездами и пехотой красных у станции Горловка, которая к вечеру была занята частями генерала Шкуро. На следующий день, 21 марта, после починки пути, взорванного в нескольких местах, полу бронепоезд прошел станцию Горловка и подошел к узловой станции Никитовка. Там он снова вступил в бой с бронепоездами и пехотой красных. 23 марта бронепоезд «Офицер» участвовал в обороне станции Горловка на участке Дроздовского полка и несколько раз выезжал навстречу атакующей пехоте красных, поражая ее шрапнельным и пулеметным огнем. К ночи наши войска были вынуждены оставить станцию Горловка вследствие обхода левого фланга. В этом бою бронепоезд «Офицер» получил два попадания в орудийную площадку. В ней был вырван пол и сбит угол. 25 марта бронепоезд «Офицер» был снова разделен на две части для действия на двух направлениях. Первый полубронепоезд в составе боевой площадки с 75-миллиметровым орудием и пулеметной площадки выходил в направлении на станцию Хацепетовка и участвовал в отражении наступления красных. 75-миллиметровое орудие нашего бронепоезда, стреляя на дистанцию до 7 верст, имело перевес над бронепоездом красных, который был вооружен трехдюймовыми орудиями. Второй полубронепоезд в составе бронеплощадки с трехдюймовым орудием действовал в направлении на станцию Горловка, оттесняя советский бронепоезд. Вечером 25 марта станция Горловка была занята батальоном Дроздовского полка. 26 марта полубронепоезд «Офицер» с 75-миллиметровым орудием выходил за станцию Волынцево на участок Корниловского полка, а полубронепоезд с трехдюймовым орудием находился на станции Горловка, на участке Дроздовского полка. Красные весь день метко обстреливали станцию Горловка, и полубронепоезду «Офицер» приходилось маневрировать. Разрывом неприятельской гранаты, попавшей в борт боевой площадки, был убит начальник орудия поручик Сверчков и ранен один офицер. Вечером наши части отошли от станции Горловка. В ближайшие дни бронепоезд «Офицер» вел бои с красными у станций Енакиево и Волынцево.

30 марта бронепоезд «Офицер» прибыл на рассвете на станцию Волынцево в составе бронеплощадки с 75-миллиметровым орудием, пулеметной площадки и бронепаровоза. Боевой частью командовал в этот день штабс-капитан Разумов-Петропавловский. Около полудня было получено донесение, что со стороны станции Хацепетовка показался неприятельский бронепоезд. Штабс-капитан Разумов-Петропавловский немедленно двинул бронепоезд ему навстречу. Пройдя линию нашего расположения, бронепоезд «Офицер» вошел в выемку. По выходе из этой выемки был обнаружен бронепоезд красных, стоявший на дистанции около 1 версты впереди на открытой позиции под углом в 45 градусов. Бронепоезд «Офицер» остановился и открыл огонь раньше противника. Вторым нашим снарядом был разбит цилиндр неприятельского паровоза. Благодаря следующим четырем попаданиям в паровоз советский бронепоезд был лишен возможности двигаться. Противник направил свои четыре орудия на бронепоезд «Офицер», вооруженный только одним орудием, и в свою очередь открыл огонь. Однако головное орудие красных произвело лишь один выстрел, после чего его команда бежала. Второе неприятельское орудие было разбито нашими попаданиями. Площадка воспламенилась, и произошел взрыв. Советская прислуга этого орудия погибла в пламени. После этого остававшиеся еще на неприятельском бронепоезде красные стали выскакивать из горящего состава на землю. Бронепоезд «Офицер» расстреливал их пулеметным и картечным огнем. Лишь с четвертой неприятельской бронеплощадки было сделано еще два выстрела. Но новым нашим попаданием и это орудие было выведено из строя. Под сильным огнем пехоты и артиллерии красных бронепоезд «Офицер» медленно подошел к горевшему неприятельскому бронепоезду, на котором продолжали взрываться снаряды, взял его на фаркоп и вывез из неприятельского расположения. На станции Волынцево пожар на захваченном советском бронепоезде был потушен, и бронепоезд «Офицер» вновь вышел на позицию к нашим цепям. В этом бою на бронепоезде «Офицер» не было потерь. Израсходовано было при стрельбе по неприятельскому бронепоезду 30 снарядов, из коих 21 дали попадания. Захваченный бронепоезд красных носил название «2-й Сибирский броневой поезд» и лишь за несколько дней перед тем был переброшен в Донецкий бассейн с Царицынского фронта. Он состоял из четырех бронеплощадок, вооруженных четырьмя трехдюймовыми орудиями образца 1902 года. Головное и заднее орудие имели обстрел под небольшим углом. Два орудия средних бронеплощадок свободно вращались на металлических дисках и имели круговой обстрел. На вооружении советского бронепоезда было также 18 пулеметов, из коих 6 были взяты в полной исправности. Снарядов было взято около 500. Паровоз был защищен сплошной броней, накладываемой сверху. На неприятельском бронепоезде имелось электрическое освещение, водопровод для постоянной циркуляции воды в кожухах пулеметов и рупорная система передачи приказаний. Командир Добровольческого корпуса генерал Май-Маевский лично благодарил штабс-капитана Разумова-Петропавловского и всю команду бронепоезда «Офицер» за совершенный подвиг. Все офицеры, участники славного боя, были представлены к производству в следующие чины, а нижние чины награждены Георгиевскими крестами. Захваченный состав бронепоезда был сначала оставлен на станции Криничная, а затем отправлен для ремонта на станцию Грозный, на Северном Кавказе. Из отремонтированных боевых площадок предполагалось сформировать новый бронепоезд, которому должно было быть присвоено название «Слава Офицеру».

На левый фланг Добровольческого корпуса, кроме находившихся там ранее наших легких бронепоездов, прибыли около 15 марта вновь сформированные тяжелые бронепоезда «Иоанн Калита» и «Князь Пожарский». В Наставлении для действий бронепоездов, утвержденном 23 марта 1919 года, был указан нормальный боевой состав легких и тяжелых бронепоездов. Согласно «Наставлению», легкие бронепоезда вооружены тремя скорострельными орудиями калибра не свыше 3 дюймов, установленными в башнях с круговым обстрелом. Боевую часть легкого бронепоезда составляют: три орудийные бронеплатформы, одна пулеметная и бронепаровоз. Кроме того, может быть придан десантный вагон. Нормальный порядок расположения боевой части: впереди две орудийные платформы, затем одна пулеметная, бронепаровоз и, наконец, одна орудийная платформа. Если командирская рубка на тендере, то паровоз ставится тендером вперед. Спереди к боевой части бронепоезда прицепляются две предохранительные платформы обыкновенного типа. Назначение их: предохранять боевую часть от крушения и возить материалы и инструменты для исправления пути. Если неисправность пути не будет вовремя замечена, то с рельсов сойдут только предохранительные платформы. То же случится, если на пути будут заложены самовзрывающиеся фугасы. Боевую часть тяжелого бронепоезда составляют: четыре орудийные бронеплатформы с морскими орудиями, из коих или все четыре — калибра 6 дюймов, или же два 6 дюймов и два 105 или 120 миллиметров, одна пулеметная бронеплатформа и бронепаровоз. Нормальный порядок расположения боевой части: впереди две орудийные платформы с более легкими орудиями, затем пулеметная платформа, бронепаровоз и две орудийные бронеплатформы с более тяжелыми орудиями. Тяжелый бронепоезд, вооруженный дальнобойными орудиями с настильной траекторией, не следует ставить на позицию ближе 5–6 верст от неприятеля. Для стрельбы его платформы должны расцепляться и откидываются кронштейны. Для изготовления к стрельбе нужно время не менее 10 минут. Таким образом, тяжелый бронепоезд лишен возможности маневрировать и представляет собой открытую, хорошо видимую цель. Поэтому он должен ставиться вне досягаемости огня легких орудий противника.

В течение всей Гражданской войны эти теоретические требования по большей части не могли выполняться. Немногие заводы, находившиеся на территории, занятой Вооруженными силами Юга России, не могли достаточно быстро строить боевые площадки для бронепоездов. Потребность же в бронепоездах при численной слабости нашей артиллерии все возрастала, в особенности когда фронт стал весьма широким при нашем наступлении летом 1919 года. Поэтому по почину частных начальников стали спешно сооружаться новые бронепоезда при помощи местных средств и главным образом из боевых площадок, отбитых нашими войсками у красных. Таким образом, боевой состав многих бронепоездов Добровольческой армии, особенно так называемых «нештатных», не соответствовал нормам, указанным в официальном наставлении. К сожалению, некоторые частные пехотные и кавалерийские начальники не вполне отдавали себе отчет в разнице между тяжелыми и легкими бронепоездами. Тяжелым бронепоездам давались иногда задачи, которые совсем не соответствовали их техническим свойствам.

Тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита» формировался с февраля 1919 года в Екатеринодаре и Новороссийске. Командиром его был назначен полковник Зеленецкий{226}. Боевая часть его была составлена первоначально из двух бронеплощадок с шестидюймовыми орудиями системы «канэ», одной бронеплощадки с 42-линейным орудием на лафетной установке, пулеметной бронеплощадки и отдельной площадки для хранения шестидюймовых снарядов с подъемным механизмом. По прибытии бронепоезда «Иоанн Калита» около 15 марта в Донецкий бассейн «база» его, то есть вагоны, приспособленные для жилья команды, была оставлена на узловой станции Криничная. На этой же станции находился в поездном составе штаб Добровольческого корпуса. Боевой состав бронепоезда выезжал со станции Криничная в западном направлении для участия в боях на левом фланге корпуса. Иногда боевой состав был разделен на две части. Перед открытием огня орудийные бронеплощадки разводились на расстояние по крайней мере в 10 сажен друг от друга, дабы избежать поражения двух боевых площадок взрывом одного неприятельского снаряда. Тяжелый бронепоезд «Князь Пожарский» формировался с февраля 1919 года в Новороссийске. Командиром его был назначен капитан 1-го ранга Потемкин{227}. Боевая часть его состояла из одной бронеплощадки с шестидюймовым орудием системы «канэ», двух бронеплощадок с 105-миллиметровыми орудиями Обуховского завода и одной пулеметной бронеплощадки. 105-миллиметровые орудия в 60 калибров длиной могли стрелять на дистанцию в 14 верст. Главным источником пополнения снарядов служили запасы таковых с наших миноносцев, затопленных в Новороссийском рейде. Извлеченные из воды унитарные снаряды поступали сначала в особую лабораторию в Новороссийске, где они переснаряжались, а затем посылались в распоряжение инспектора артиллерии Добровольческого корпуса. Снабжение бронепоездов тяжелыми снарядами было скудное. Бронепоезд «Князь Пожарский» прибыл в Донецкий бассейн на станцию Криничная около 15 марта.

Во время боев в конце марта 1919 года левый фланг Добровольческого корпуса занимал позиции вдоль железнодорожной линии протяжением около 40 верст, соединяющей станции Очеретино — Авдеевка — Юзово — Рутченково — Мандрыкино — Доля. В упорной борьбе эти станции много раз переходили из рук в руки. На расстоянии примерно в 15 верст к востоку от вышеуказанной линии проходила параллельно ей другая железнодорожная ветка, протяжением около 50 верст, соединявшая станции Железная — Скотоватая — Ясиноватая — Караванная. Около этих станций тоже шли упорные бои. Легкие бронепоезда «Генерал Корнилов» и «Генерал Алексеев» и тяжелый бронепоезд «Князь Пожарский» участвовали в боях в районе станции Скотоватая совместно с Белозерским батальоном. Ввиду недостатка тяжелых снарядов на бронепоезде «Князь Пожарский» часто назначалась норма для стрельбы: по 10 снарядов на орудие в день. Замечено было, что красные, по-видимому, подсчитывали число этих выстрелов. Когда они предполагали, что бронепоезд «Князь Пожарский» больше не станет стрелять, то подводили ближе свою артиллерию и бронепоезда. Впрочем, на бронепоезде «Князь Пожарский» удалось создать некоторый «неофициальный» запас снарядов. Он был использован неожиданно для красных в бою у станции Железная 20 марта. Не ожидавшие частого обстрела тяжелыми снарядами красные обратились в бегство. Станция Железная была занята батальоном Дроздовского полка. Бронепоезду «Князь Пожарский» была объявлена благодарность командира Добровольческого корпуса генерала Май-Маевского. Тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита» участвовал в боях у станций Авдеевка, Юзово и Рутченково. Бронепоезда «Генерал Алексеев» и «Князь Пожарский» приняли участие в конце марта в боях у станций Рутченково, Мандрыкино и Доля. Во время этих боев бронепоезд «Генерал Алексеев» получил много прямых попаданий снарядами. Все его боевые площадки были сильно повреждены и заменены другими.

Одновременно с наступлением в Донецком бассейне советские войска, среди которых было много так называемых «махновцев», предприняли наступление в сторону Крыма. Часть Северной Таврии оборонялась нашими немногочисленными войсками Крымско-Азовской Добровольческой армии, которой командовал генерал Боровский. После поддержки наших войск во время февральских боев первая половина бронепоезда «Сокол» находилась в ремонте на станции Джанкой. 12 марта была закончена в Симферополе постройка второй половины этого бронепоезда. Этот второй полубронепоезд отправился на фронт под командой полковника Огонь-Догоновского. Боевая часть его состояла из одной орудийной бронеплатформы с двумя морскими орудиями калибра 75 миллиметров и одной пулеметной бронеплощадки. В течение трех дней второй полубронепоезд «Сокол» поддерживал наши войска, которые обороняли от красных узловую станцию Пологи. Во время этих боев полу бронепоезд доходил до неприятельских цепей. С нашей стороны ощущался недостаток в артиллерии, однако наступление красных на Пологи было отбито. 16 марта советские войска предприняли наступление с севера, перпендикулярно железнодорожной линии Верхний Токмак — Федоровка. Неприятельской коннице удалось захватить станцию Стульнево на этой линии. Таким образом были отрезаны от железнодорожных сообщений с Крымом наши войска у станции Пологи и находившийся с ними второй полубронепоезд «Сокол». Наши части стали отходить к югу, на Бердянск, под прикрытием полубронепоезда. 18 марта Бердянск был эвакуирован. Во время погрузки наших войск на суда в Бердянске второй полубронепоезд «Сокол» передвигался у пристани и вел артиллерийский и пулеметный огонь, прикрывая погрузку от наступающих красных и восставших местных большевиков. По окончании погрузки команда полубронепоезда сняла замки с орудий и пулеметы и спустила боевые площадки с пристани в море. После этого команда была погружена на транспорт и доставлена в Керчь. Между тем первая половина бронепоезда «Сокол» по окончании ремонта отправилась 15 марта на фронт под командой старшего лейтенанта Муромцева. 17 марта первый полубронепоезд «Сокол» был спешно вызван на станцию Большой Токмак. Под напором противника город Большой Токмак был оставлен нашими войсками, которые заняли позицию близ станции, вдоль железнодорожного полотна. Полу бронепоезд открыл огонь по пехоте красных, наступавшей на станцию, и по батарее противника, которая стреляла из города. Эта батарея была принуждена замолчать, и наступление советской пехоты было остановлено. По общему плану наши части были затем погружены в поезда, и ночью станция Большой Токмак была нами оставлена. 18 марта первый полубронепоезд «Сокол» прикрывал нашу конницу и артиллерию, отходившие от Большого Токмака. Через некоторое время полубронепоезд был спешно вызван на узловую станцию Федоровка. Красные повели на нее наступление с севера, стремясь окружить наш арьергард. При поддержке полубронепоезда это наступление было отбито. Наша кавалерия и артиллерия успели между тем отступить непосредственно на Мелитополь. 19 марта наши войска отходили от станции Федоровка к Мелитополю. Первый полубронепоезд «Сокол» двигался вслед за ними, ведя непрерывный арьергардный бой с красными. 20 марта первый полу бронепоезд «Сокол» участвовал в обороне Мелитополя, поддерживая наши части: Симферопольский офицерский полк, Крымский сводный батальон и Сводный конный дивизион. На следующий день, 21 марта, наши части, к которым присоединился Екатеринославский отряд под командой генерала Васильченко, предприняли короткое наступление и отбросили красных. Это наступление должно было дать возможность эвакуировать город Мелитополь. После оставления Мелитополя большая часть наших войск отошла к Перекопу, а первый полубронепоезд «Сокол» прикрыл отступление и дошел до станции Сиваш. 22 марта прибыла на смену команда второй половины бронепоезда, которая была эвакуирована из Бердянска. В командование бронепоездом вступил полковник Огонь-Догоновский. 23 марта по приказанию полковника Слащева бронепоезд «Сокол» двинулся еще в темноте на линию наших цепей. Вследствие заноса пути бронепоезд сошел с рельс у самой боевой линии, и поднять его до рассвета не удалось. Когда красные заметили бронепоезд, лишенный возможности двигаться, они сосредоточили против него огонь всей своей артиллерии. Боевой состав бронепоезда «Сокол» был разбит. Команда его отошла пешим порядком. В ближайшие дни красным удалось вторгнуться в Крым, и 27 марта ими была занята узловая станция Джанкой. Наши войска отошли в восточную часть полуострова на Ак-Манайские позиции. Штаб Крымско-Азовской Добровольческой армии был после этого расформирован.

* * *

Генерал Врангель по выздоровлении от тяжкой болезни снова вступил в командование Кавказской Добровольческой армией в начале апреля 1919 года. К этому времени положение на фронте Вооруженных сил Юга России было трудным. В составе Кавказской Добровольческой армии Добровольческий корпус упорно оборонял в ежедневных боях южную часть Донецкого бассейна, и к правому флангу его снова примкнул после успешного рейда конный корпус генерала Шкуро. Этим нашим войскам приходилось выдерживать натиск частей трех советских армий: 8-й, 13-й и 2-й Украинской советской. Фронт Добровольческого корпуса, когда он был оттеснен от центра Донецкого бассейна к югу, несколько сократился. Но еще больше сократилась и численность частей корпуса от ежедневных боев и потерь. Требовались подкрепления. Однако командование Вооруженными силами Юга России не могло их дать вследствие новой угрозы, возникшей к югу от нижнего течения реки Дон. Левый фланг Донской армии, примыкавший к правому флангу Кавказской Добровольческой армии, успешно оборонялся к югу от города Луганска. Центр Донской армии был прикрыт сильной естественной преградой — нижним течением реки Донец. Против правого фланга Донской армии, к югу от нижнего течения реки Дон, перешла в наступление 10-я советская армия со стороны Царицына. В состав ее входила многочисленная конница. Она стала продвигаться вдоль железнодорожной линии Царицын — Тихорецкая. Так возникла опасность нового вторжения красных на Кубань или их продвижения к Ростову с юго-востока. Поэтому на фронт к реке Маныч были направлены сводный отряд из пехоты под командой генерала Кутепова, конный корпус генерала Покровского и другие наши части. Добровольческий корпус не мог, следовательно, получить вскоре подкрепления в южной части Донецкого бассейна. Тем более ценной была поддержка, которую могли оказать войскам корпуса находившиеся при них бронепоезда.

В первой половине апреля 1919 года на правом фланге Добровольческого корпуса действовали легкие бронепоезда «Дмитрий Донской», «Офицер» и — по временам — «Генерал Алексеев», который неоднократно перебрасывался с одного фланга корпуса на другой. Бронепоезд «Дмитрий Донской» поддерживал части Марковского полка на линии Иловайская — Дебальцево. В боях 5 и 13 апреля пулеметная команда бронепоезда спускалась с боевой части для усиления нашей пехоты. За две недели нашим войскам пришлось отойти на расстояние около 20 верст. Однако в бою 13 апреля у станции Чистяков© наступление красных было остановлено и наши войска при поддержке бронепоезда «Дмитрий Донской» перешли в контратаку.

Бронепоезд «Офицер» находился в начале апреля на линии Криничная — Хацепетовка. 4 апреля красные начали наступление на станцию Волынцево, и бронепоезд выехал им навстречу. Боевой частью командовал в этот день штабс-капитан Лабович. В выемке бронепоезд «Офицер» сошелся вплотную, на дистанцию около 15 сажен, с неприятельским бронепоездом под названием «Молния». Выстрелом головного орудия бронепоезда «Офицер» было подбито головное неприятельское 42-линейное орудие. Передняя площадка неприятельского бронепоезда загорелась. Кроме орудия, на ней имелись еще восемь пулеметов. Произошел взрыв, от которого погибла вся команда этой площадки. Красным удалось между тем отцепить горевшую бронеплощадку и пустить ее под уклон вместе с двумя предохранительными платформами в сторону бронепоезда «Офицер». Чтобы избежать крушения, бронепоезд «Офицер» был вынужден отходить. Тело трехдюймового орудия бронепоезда сорвалось при выстреле и вылетело за борт площадки. Неприятельская бронеплатформа, развив скорость, все-таки ударилась о боевой состав бронепоезда «Офицер» и сошла с рельс. В это время сильным огнем батарей противника был подбит паровоз бронепоезда «Офицер». Тем не менее неприятельская бронеплощадка была поставлена на рельсы под личным руководством штабс-капитана Лабовича. Затем боевой состав бронепоезда «Офицер» был отведен на станцию Волынцево. Захваченную советскую бронеплощадку удалось вывести на руках, несмотря на артиллерийский и ружейный огонь наступающих красных, вплоть до стрелок станции Волынцево. Там она была, однако, оставлена, так как не было паровоза, который отвез бы ее дальше. В этом бою из состава команды бронепоезда «Офицер» было ранено и контужено пять человек. К ночи наши войска были вынуждены отойти. Тяжелый бронепоезд «Единая Россия» также действовал на этой железнодорожной линии и 7 апреля участвовал в оборонительном бою у станции Енакиево. При этом на бронепоезде были ранены три офицера. Наши войска отошли к станции Щебенка. Бронепоезд «Офицер», выходивший 7 апреля на позицию к станции Щебенка, потерпел крушение. Он наскочил на вспомогательный поезд бронепоезда «Единая Россия», который стоял укрыто в выемке и не оградил пути предохранительными сигналами. Три казака из числа команды бронепоезда «Офицер» получили при столкновении тяжкие ушибы. Одна орудийная бронеплощадка была приведена в негодность и сброшена с рельс после того, как орудие с установкой было с нее снято. 8 апреля бронепоезд «Офицер» был отправлен в тыл, на станцию Тихорецкая, для ремонта.

На левом фланге Добровольческого корпуса находились в начале апреля 1919 года бронепоезда «Генерал Алексеев», «Иоанн Калита», «Князь Пожарский», а также вновь сформированный легкий бронепоезд «Белозерец». Упорные бои шли у станции Авдеевка, где 4 апреля бронепоезд «Генерал Алексеев» поддерживал Партизанский полк. Неприятельский снаряд попал в бак с нефтью на тендере бронепоезда, и бронепаровоз его был сожжен. Бронепоезд «Князь Пожарский» находился в этот день на станции Ясиноватая, когда там были получены сведения, что бой у станции Авдеевка принимает неблагоприятный для наших войск оборот. Около полудня бронепоезд «Князь Пожарский» в составе одной бронеплощадки с 105-миллиметровым орудием и одной пулеметной бронеплощадки быстрым ходом двинулся навстречу наступающим красным. Боевой частью командовал в этот день капитан Харьковцев. Снаряды противника ложились уже около станции Ясиноватая. Когда бронепоезд миновал разъезд, то около него разорвалась очередь неприятельских снарядов, осыпав боевой состав землей и осколками. Бронеплощадка с 105-миллиметровым орудием была тогда отцеплена и поставлена за домом. А бронепаровоз с пулеметной площадкой бронепоезда «Князь Пожарский» продолжал движение вперед. На расстоянии около 300 метров впереди упомянутого дома стоял на соседнем пути бронепоезд «Белозерец». Несмотря на жестокий обстрел неприятельской артиллерии, он не двигался и стрелял по красным, выпуская свои последние снаряды. Под таким же сильным неприятельским обстрелом пулеметная площадка бронепоезда «Князь Пожарский» пошла дальше в расположение противника. Войдя в выемку, окаймленную посадками, бронепоезд «Князь Пожарский» оказался вне наблюдения артиллерии красных. Но возникло опасение, что в посадке окажется советская пехота, которая сможет поражать бронепоезд сверху ручными гранатами. Поэтому прапорщик Белавенец поднялся с ручным пулеметом на крышу пулеметной бронеплощадки, где он не был защищен даже от ружейных выстрелов. Но зато он мог бы обстреливать из своего ручного пулемета посадки по краю выемки. При выходе из выемки бронепоезд «Князь Пожарский» встретился с советской пехотой, которая наступала по лощине справа. Расстояние до нее было около 100 сажен. Красные открыли по бронепоезду частый ружейный огонь. Бронепоезд отвечал пулеметным огнем. Брошенная красными ручная граната разорвалась между платформами бронепоезда, не причинив потерь. От пулеметного огня с близкой дистанции советская пехота понесла очень большой урон и отхлынула, оставив в лощине много трупов. Двигаясь после этого еще дальше в расположение красных, бронепоезд «Князь Пожарский» обстрелял из пулеметов железнодорожную будку. В это время из выемки, до которой оставалось менее 100 сажен, появился неприятельский бронепоезд. На боевой площадке бронепоезда «Князь Пожарский» было лишь четыре тяжелых пулемета против орудий советского бронепоезда. Поэтому был дан полный ход назад. Несмотря на большой перевес в огневой силе, противник не преследовал. При выходе на открытое пространство бронепоезд «Князь Пожарский» снова попал под сильный огонь артиллерии красных, но прошел среди рвущихся снарядов благополучно. Боевая площадка с 105-миллиметровым орудием была быстро прицеплена к бронепоезду. Между тем находившийся на соседнем пути бронепоезд «Белозерец» успел погрузить подвезенные ему снаряды. Это позволило обоим бронепоездам предпринять новое наступление в расположение красных. Продвижение пришлось прекратить, когда цепи нашей пехоты остались далеко позади и противник мог бы взорвать пути в тылу бронепоездов. Но наступление красных на станцию Ясиноватая было таким образом отражено.

Бронепоезд «Генерал Алексеев» поддерживал 5 и 6 апреля Белозерский батальон в районе станции Скотоватая. После уничтожения боевой части бронепоезда «Вперед за Родину», при оставлении нами порта Мариуполь, команда этого бронепоезда находилась в Екатеринодаре, где происходило новое формирование боевой части. 9 апреля бронепоезд «Вперед за Родину» прибыл на станцию Иловайская в Донецком бассейне в составе одной боевой площадки с трехдюймовым орудием образца 1900 года с полубашенной установкой, одной боевой площадки с двумя трехдюймовыми орудиями образца 1900 года и одной пулеметной бронеплощадки. Все эти боевые площадки были отбиты у красных на Северном Кавказе. 10 апреля бронепоезд «Вперед за Родину» отправился на левый фланг Добровольческого корпуса по железнодорожной линии Иловайская — Еленовка. На этом участке нашим войскам пришлось отступить. Фронт проходил в это время около станции Караванная. Боевой участок близ железной дороги был занят армейским запасным батальоном. В ближайшие дни происходил сильный натиск красных на этом направлении. Поэтому к станции Караванная были собраны три бронепоезда: «Генерал Алексеев», «Вперед за Родину» и «Единая Россия». Вследствие попадания неприятельского снаряда между орудийными площадками бронепоезд «Единая Россия» потерпел крушение. 15 апреля на усиление боевой части бронепоезда прибыла площадка со вторым шестидюймовым орудием. Между тем бронепоезд «Вперед за Родину» был разделен 14 апреля на две половины. Первый полубронепоезд содействовал отражению упорных атак красных на станцию Караванная. От нее оставалось лишь около 30 верст до станции Иловайская, последней крупной узловой станции Донецкого бассейна, остававшейся в распоряжении наших войск для перебросок вдоль фронта. Несколько раз полубронепоезд «Вперед за Родину» выезжал к нашей передовой цепи и отбрасывал противника огнем «на картечь». На полубронепоезде были ранены ружейными пулями два солдата-пулеметчика. 15 и 16 апреля полубронепоезд «Вперед за Родину» продолжал поддерживать армейский запасный батальон в боях у станции Караванная. Вторая половина бронепоезда «Вперед за Родину» в составе одной бронеплощадки с двумя орудиями и пулеметной площадки была отправлена 14 апреля на станцию Ясиноватая в распоряжение командира Белозерского полка генерала Будянского. Для прикрытия левого фланга этого полка второй полубронепоезд вышел со станции Ясиноватая по направлению к станции Юзово и вскоре попал под обстрел 48-линейной гаубицы красных. Третий неприятельский снаряд попал в двухорудийную площадку бронепоезда «Вперед за Родину». На ней начался пожар, и произошел взрыв находившихся на ней снарядов. Взрывом были убиты или смертельно ранены поручик Шереметев, юнкер Наркусский, кадеты Соловьев и Стоянов. Во второй половине апреля бронепоезд «Дмитрий Донской» поддерживал части конного корпуса генерала Шкуро, который примкнул к правому флангу Добровольческого корпуса и предпринял наступление в сторону узловой станции Дебальцево. Ведя ежедневные бои с неприятельскими бронепоездами, бронепоезд «Дмитрий Донской» постепенно продвинулся примерно на 30 верст, от станции Чистяково до станции Чернухино. Но затем наши войска были снова оттеснены. В то же время советское наступление продолжалось и против войск правого фланга Добровольческого корпуса, в направлении от станции Хацепетовка на станцию Криничная. В боях 15 и 16 апреля у станции Волынцево на бронепоезде «Генерал Алексеев» были ранены два офицера. 18 апреля бронепоезд «Генерал Алексеев» поддерживал части Корниловского полка в боях у станций Енакиево и Щебенка. В бою 21 апреля на бронепоезде был убит машинист Ларский.

Советское командование напрягало все усилия, чтобы окончательно овладеть Донецким бассейном. Около 25 апреля после упорного боя, в котором участвовал бронепоезд «Иоанн Калита», советским войскам удалось взять станцию Криничная. 26 апреля бронепоезд «Князь Пожарский» принял участие в оборонительном бою у станции Ханженково, которую нашим войскам пришлось оставить. На левом фланге Добровольческого корпуса бронепоезд «Вперед за Родину» вел 17 апреля бой близ станции Караванная. Под напором превосходных сил противника станция была оставлена. Бронепоезд отошел к станции Ларино. На этом участке была образована Ларинская группа наших войск, в состав которой вошли армейский запасный батальон, 3-я батарея Дроздовского артиллерийского дивизиона и эскадрон Владимирского уланского полка{228}. В командование группой вступил полковник Зеленин{229}. Наши войска в течение нескольких дней отражали упорные атаки красных на станцию Ларино, но около 25 апреля им пришлось отойти и от этой станции. 25 апреля вечером красные пустили против бронепоезда «Вперед за Родину» так называемый «брандер-паровоз» с целью вызвать крушение. При столкновении орудийная и пулеметная бронеплощадки были повреждены и отправлены в спешный ремонт. Из состава команды бронепоезда были ранены при столкновении двое.

После боев, продолжавшихся в Донецком бассейне в течение нескольких месяцев, в полках Добровольческого корпуса оставалось в строю примерно по 500 человек. При поддержке бронепоездов Добровольческий корпус удерживал в Донецком бассейне к 25 апреля лишь одну, последнюю, станцию Иловайская, через которую могли производиться рокадные перевозки войск вдоль фронта. В направлении на север от нее оставалось 12 верст до фронта у станции Харцызск. На этом направлении были сосредоточены тяжелые бронепоезда: «Единая Россия», «Иоанн Калита» и «Князь Пожарский». В направлении на запад от станции Иловайская оставалось тоже 12 верст до фронта у станции Моспино. На этой железнодорожной линии находились бронепоезд «Вперед за Родину» и прибывший с правого фланга корпуса бронепоезд «Генерал Алексеев». Начальник штаба Добровольческого корпуса счел своей обязанностью донести штабу армии, что приходится предвидеть решение об общем отходе. В случае если красным удастся продолжать свой натиск подведенными свежими силами, то лишь при своевременном выходе из боя будет возможно сохранение остатков войск Добровольческого корпуса. Командир корпуса использует, конечно, всякое благоприятное обстоятельство, но приходится считаться и с худшими возможностями. В ответ на это командующий Кавказской Добровольческой армией генерал Врангель выразил уверенность в доблести войск и указал, что лишь при полной невозможности удержать южную окраину Донецкого бассейна со станцией Иловайская он предусматривает отход в направлении на Таганрог. 27 апреля генерал Врангель сам прибыл на станцию Иловайская. Советское командование было, по-видимому, уверено в своем конечном успехе. Штаб Южного советского фронта отдал 28 апреля директиву, в которой предписывалось 8-й армии овладеть Луганском, 13-й армии наступать на станцию Иловайская и далее на Кутейниково, в направлении на Таганрог, 2-й Украинской советской армии наступать с запада также на Таганрог. Но в этот критический момент у советского командования не хватило свежих резервов, которые могли бы дать новую силу этому наступлению. Стало сказываться новое обстоятельство, а именно восстание против советской власти донских казаков Верхне-Донского округа. Восставшие косвенно повлияли и на борьбу в Донецком бассейне. Часть советских войск оказалась связанной вдали от фронта Кавказской Добровольческой армии.

Упорные оборонительные бои на фронте, прикрывавшем узловую станцию Иловайская, продолжались в последних числах апреля 1919 года. В бою 29 апреля у станции Ханженково на бронепоезде «Князь Пожарский» был убит поручик Кубеницкий. С 28 апреля по 3 мая происходили упорные бои наших войск, поддержанных бронепоездами «Генерал Алексеев» и «Вперед за Родину», между станциями Ларино и Моспино. 3 мая красным удалось занять станцию Моспино, но это был их последний местный успех в весеннем наступлении на Донецкий бассейн. Наступательный порыв трех советских армий был истощен, и начался их постепенный отход из Донецкого бассейна в северном и западном направлении. Так как положение на правом фланге Добровольческого корпуса на направлении Иловайская — Дебальцево оказалось достаточно прочным, то подкрепления из частей конного корпуса генерала Шкуро и пластунская бригада генерала Геймана были направлены на наиболее угрожаемый левый фланг. 4 мая станция Моспино была взята обратно. 5 мая бронепоезда «Генерал Алексеев», «Вперед за Родину» и подошедший тяжелый бронепоезд «Единая Россия» продвигались с частями корпуса генерала Шкуро в сторону станции Ларино. Они должны были, однако, часто задерживаться для починки путей.

В ближайшие дни наши войска начали теснить красных также и в центре фронта Добровольческого корпуса. Около 10 мая тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита» поддерживал наши части при наступлении на станцию Ханженково. Подойдя к месту, где железнодорожный путь был сильно поврежден, бронепоезд был вынужден остановиться, однако продолжая обстреливать советский бронепоезд «Карл Маркс», который находился на станции. Под огнем бронепоезда «Иоанн Калита» неприятельский бронепоезд начал отходить. В это время цепи нашей пехоты приближались к станции Ханженково. Снарядом бронепоезда «Иоанн Калита» было испорчено железнодорожное полотно на пути отхода неприятельского бронепоезда, и он тоже остановился. Бой между стоящими бронепоездами продолжался, в то время как с обеих сторон старались возможно скорее починить путь. Бронепоезд «Иоанн Калита» стремился продвинуться вперед, а советский бронепоезд старался уйти. К нему попытался подойти на помощь другой бронепоезд красных, но метким огнем бронепоезда «Иоанн Калита» он был отогнан. Тогда наша пехота подошла к советскому бронепоезду «Карл Маркс», и после короткого боя он был захвачен.

На так называемый Манычский фронт, к югу от нижнего течения реки Дон, где развивалось наступление 10-й советской армии, был отправлен еще 3 апреля легкий бронепоезд «Генерал Корнилов». Ему предстояло сменить на станции Ея, к юго-западу от узловой станции Торговая, наш бронепоезд «Витязь», получивший тяжелые повреждения. За время с 4 по 15 апреля бронепоезд «Генерал Корнилов» действовал вместе с частями Астраханской дивизии в районе станции Торговая. К 25 апреля наступление красных было окончательно остановлено и станция Торговая вновь занята нашими войсками. После взятия этой станции бронепоезд «Генерал Корнилов» выходил к мосту через реку Маныч и 1 мая вступил в перестрелку с советским бронепоездом «Воля». Неприятельский бронепоезд сошел с рельс. В ночь с 1 на 2 мая на него была предпринята атака, в которой участвовала подрывная команда от нашей пехоты и часть команды бронепоезда «Генерал Корнилов». Находившиеся на своих боевых площадках красные были забросаны ручными гранатами, и советский бронепоезд был взят. В боях с 5 по 20 мая Кавказская армия нанесла 10-й советской армии сильное поражение, взяла станцию Великокняжеская и начала преследование неприятеля в сторону Царицына. За две недели красные потеряли до 15 000 человек пленными и 55 орудий. Бронепоезд «Генерал Корнилов» участвовал во взятии станции Великокняжеская совместно с частями лейб-гвардии Финляндского полка{230} и Сводногренадерского полка{231}, а затем продвигался в направлении на Царицын в течение четырех дней, производя починку пути. Красным удалось взорвать большой железнодорожный мост через реку Сал у станции Ремонтная, примерно в 120 верстах к северо-востоку от Великокняжеской. До починки этого моста дальнейшее продвижение по железной дороге оказалось невозможным.

Между тем формирование новых бронепоездов Добровольческой армии продолжалось. В апреле 1919 года в Керчи, на восточной оконечности Крымского полуострова, был в спешном порядке построен бронепоезд, первоначально названный «номер 3-ий». Из него впоследствии были образованы два легких бронепоезда и тяжелый бронепоезд «Непобедимый», которые вошли в состав 5-го бронепоездного дивизиона. Сначала же были две половины одного бронепоезда «номер 3-ий» — легкая и тяжелая с общей базой. Тяжелая половина бронепоезда состояла из двух переделанных угольных платформ, прикрытых стальными листами. Вооружение состояло из двух 100-миллиметровых морских орудий Обуховского завода в 60 калибров длиной, с унитарными снарядами. Установка орудий была низкая, допускавшая стрельбу на дистанцию в 11 верст. «Бронепоезд номер 3-ий» прибыл около 15 апреля под командой капитана Сипягина{232} на фронт к Ак-Манайской позиции, защищавшей Керченский полуостров. На Северном Кавказе было начато в апреле месяце формирование тяжелого бронепоезда «номер 4-й». Командиром его был назначен полковник Баркалов{233}. Команда находилась первоначально на станции Грозный, а боевые площадки строились в Новороссийске, на заводе «Судосталь». 4 мая этому бронепоезду было присвоено название «Грозный». 9 мая в Екатеринодаре было начато формирование легкого бронепоезда, который получил название «Святой Георгий Победоносец». Командиром его был назначен полковник Мокрицкий{234}. В мае 1919 года строился также легкий бронепоезд «Генерал Дроздовский», командиром которого был назначен полковник Васильев.

* * *

С середины мая 1919 года начался новый период Гражданской войны. Войска Кавказской армии генерала Врангеля и Добровольческой армии генерала Май-Маевского выходили из узких пределов Манычского фронта и Донецкого Каменноугольного бассейна на широкие просторы Юга России. В это время в армиях советского Южного фронта числилось до 100 000 человек против примерно 50 000 человек Кавказской, Донской и Добровольческой армий. Но это не помешало развитию наступления наших войск. Директива главнокомандующего генерала Деникина ставила подчиненным ему армиям следующие задачи: Кавказской армии овладеть Царицыном; Донской армии разбить Донецкую группу противника и войти в связь с восставшими против красных Донскими округами; прочим фронтам вести активную оборону. Таким образом, Кавказской армии была указана далекая оперативная цель в виде Царицына, находившегося в расстоянии около 300 верст от Великокняжеской. Три конных корпуса, составлявшие главные силы Кавказской армии, соответствовали этой задаче благодаря своей подвижности. Но недостатком Кавказской армии была относительная слабость ее артиллерии, и для взятия Царицына Кавказской армии было бы очень важно пользоваться поддержкой бронепоездов. Между тем до исправления большого железнодорожного моста через реку Сал у станции Ремонтная, взорванного неприятелем, наши бронепоезда не могли принять участия в развитии наступления Кавказской армии вплоть до конца мая.

Осуществляя активную оборону южного края Донецкого бассейна, части конного корпуса генерала Шкуро предприняли встречное наступление на запад от узловой станции Иловайская, отбросив красных. Несмотря на численное превосходство красных, в смысле духа их силы истощились раньше, чем силы войск Добровольческого корпуса. Начавшийся отход неприятеля распространился на войска 2-й Украинской советской армии. По инициативе частных начальников войск Добровольческой армии было начато преследование на многих участках ее фронта. Уже во время этого преследования директива главнокомандующего была дополнена и Добровольческой армии было предписано: отбросить красных к низовьям Днепра и нанести им поражение на путях к Харькову. Таким образом, не произошло сосредоточения главных сил Добровольческой армии на одном направлении. Немногочисленные в то время ее войска расходились как бы веером и продвигались в средних числах мая 1919 года к западному и северному краю Донецкого бассейна.

Наступая совместно с бронепоездами на запад от станции Иловайская, части корпуса генерала Шкуро заняли 7 мая станцию Ларине. После этого бронепоезд «Вперед за Родину», получивший большие повреждения в боях, был отправлен в ремонт. В дальнейшем наступлении приняли участие бронепоезда «Генерал Алексеев», «Единая Россия» и «Иоанн Калита». После занятия следующей станции Караванная эти бронепоезда были направлены по ветке на север, в сторону узловой станции Ясиноватая. 8 и 9 мая они приняли участие во взятии станций Чумаково, Мушкетово и Щегловка. 10 мая 2-я пластунская бригада генерала Геймана перешла в наступление на станцию Ясиноватая при поддержке бронепоездов «Генерал Алексеев» и «Единая Россия». Боевая часть бронепоезда «Единая Россия» состояла в этот день из одной бронеплощадки с шестидюймовым орудием системы «канэ» и одной пулеметной площадки и была под командой капитана Михайлова. До полудня бронепоезд «Единая Россия» стоял у станции Щегловка 2 и не позволял бронепоездам красных выдвинуться вперед, пока производились работы по починке пути и расчистке его от сваленных вагонов. Когда расчистка пути была закончена, бронепоезд «Единая Россия» подошел на расстояние одной версты к станции Ясиноватая. В это время к станции подходили полукольцом наши пластуны и несколько танков, впервые появившихся в составе войск Добровольческой армии. Бронепоезд «Единая Россия» открыл огонь по неприятельским поездным составам, пытавшимся выйти со станции по единственному железнодорожному пути, который оставался для них свободным, к станции Скотоватая. Оказалось, что в хвосте неприятельских поездов находится советский бронепоезд. Он открыл частый артиллерийский и пулеметный огонь по наступавшим на левом фланге пластунам. Своим вторым выстрелом бронепоезд «Единая Россия» подбил неприятельский паровоз. Тогда советский бронепоезд перенес весь свой артиллерийский огонь на бронепоезд «Единая Россия». После нескольких минут боя еще один наш снаряд попал в бронепоезд красных, и он прекратил огонь. После этого пластуны могли захватить почти без потерь несколько неприятельских поездов и советский бронепоезд «Гром».

После взятия станции Ясиноватая наступление наших войск в северном направлении продолжалось. На линии Никитовка — Славянск находились в это время бронепоезда «Генерал Алексеев» и «Князь Пожарский». В бою 18 мая у станции Кондратьевка метким огнем бронепоезда «Князь Пожарский» был поврежден бронепоезд красных, который поспешно отошел. В бою 19 мая у станции Дружковка на бронепоезде «Генерал Алексеев» был убит прапорщик Коляда. Сильно поврежденные боевые площадки бронепоезда были отправлены в короткий ремонт на станцию Константиновка. На это же направление прибыл и легкий бронепоезд «Генерал Корнилов», возвращенный из Кавказской армии.

Отход красных на правом фланге Добровольческой армии начался 13 мая. Бронепоезд «Дмитрий Донской» продвигался вслед за неприятелем по железнодорожной линии Иловайская — Дебальцево довольно медленно, так как были взорваны железнодорожные мосты и пути. 17 мая бронепоезд «Дмитрий Донской», содействуя продвижению наших войск, вошел на узловую станцию Дебальцево. При дальнейшем движении по линии Дебальцево — Луганск бронепоезд дошел 19 мая до станции Алчевская. Там был встречен разъезд донских казаков, который сообщил, что город Луганск занят войсками Донской армии. После починки пути еще в нескольких местах бронепоезд «Дмитрий Донской» дошел днем до станции Луганск, где уже находились донские бронепоезда.

Между тем бронепоезд «Единая Россия» прибыл на линию Никитовка — Купянск и 19 мая участвовал в бою при взятии узловой станции Попасная. Боевой участок в 5 верстах к югу от станции Попасная был занят 3-м батальоном Дроздовского полка. Ему были приданы взвод гаубичной батареи, три танка и тяжелый бронепоезд «Единая Россия». Боевой частью бронепоезда командовал в этот день капитан Зиверт. В составе боевой части были: одна бронеплощадка с 105-миллиметровым орудием, одна бронеплощадка с шестидюймовым орудием системы «канэ» и одна пулеметная бронеплощадка. В 10 часов утра танки двинулись от нашей позиции на бугор, занятый пехотой красных. Бронепоезд «Единая Россия», стоя в лощине перед бугром, прикрывал починку взорванного железнодорожного моста и не позволял бронепоездам красных выдвинуться вперед. Затем бронепоезд «Единая Россия» открыл пулеметный огонь по цепям красных, отступавшим перед нашими танками. Части Дроздовского полка двинулись вперед, в то время как починка моста была закончена. Через несколько минут бронепоезд «Единая Россия» подошел к бугру, за которым была слышна сильная артиллерийская, пулеметная и ружейная стрельба. Поднявшиеся на бугор наши танки наткнулись на два советских бронепоезда. Один из танков загорелся от неприятельского снаряда, и пехота красных бросилась к нему. Но бронепоезд «Единая Россия» успел подойти и пулеметным огнем отбросил красных. Головное 105-миллиметровое орудие бронепоезда «Единая Россия» открыло огонь по бронепоездам противника, которые стояли вблизи за посадкой. Из-за посадки они были едва заметны. Только пар и вспышки выстрелов выдавали их присутствие. Снаряд бронепоезда «Единая Россия» попал в головную площадку советского бронепоезда, и на ней стали взрываться снаряды. Следующий наш снаряд попал в неприятельский паровоз, и через несколько минут еще один снаряд бронепоезда «Единая Россия» попал в заднюю площадку советского бронепоезда. Пехота красных и второй советский бронепоезд стали поспешно отходить. Бронепоезд «Единая Россия» их преследовал огнем. Бронеплощадка с шестидюймовым орудием стала затем на позицию около бугра, и орудие начало обстреливать железнодорожные пути станции Попасная. Это заставило второй неприятельский бронепоезд оставить станцию и уйти из сферы огня. Бронепоезд «Единая Россия» в составе бронеплощадки с 105-миллиметровым орудием и пулеметной площадки и батальон Дроздовского полка заняли тогда станцию Попасная почти без потерь. Неприятельский бронепоезд «Углекоп», подбитый нашими снарядами и оставшийся на месте, был совершенно разрушен взрывами. Большинство его команды не успело выскочить и погибло. После боя у станции Попасная была получена телеграмма от начальника дивизии генерала Витковского с благодарностью командовавшему боевой частью бронепоезда капитану Зиверту и командиру вспомогательного поезда прапорщику Братникову.

В юго-западной части Донецкого бассейна временно остался один тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита». База его стояла на станции Караванная, откуда боевая часть выезжала на позиции. Около 20 мая бронепоезд был отправлен на узловую станцию Волноваха, уже за пределами Донецкого бассейна, где должен был находиться батальон Сводно-гвардейского полка. Боевой частью бронепоезда командовал в этот день капитан Федоров{235}. Она состояла из бронеплощадки с шестидюймовым орудием системы «канэ» и пулеметной площадки. Бронированный паровоз был накануне отправлен в ремонт. Поэтому бронепоезд отправился с обыкновенным паровозом и гражданским машинистом, образуя один состав с вагонами вспомогательного поезда. Боевые площадки были поставлены впереди паровоза, а восемь вагонов вспомогательного поезда позади паровоза. Бронепоезд благополучно прошел станцию Доля, где находилась рота Самурского полка, а затем станции Еленовка и Велико-Анадоль и остановился у входных стрелок станции Волноваха. Командовавший бронепоездом капитан Федоров отправился к командиру батальона Сводно-гвардейского полка за распоряжениями. В это время были замечены дымки, а затем и приближавшийся советский бронепоезд «Спартак», уже известный по предыдущим боям. За ним шли два других поезда. Неприятельский бронепоезд «Спартак», вооруженный двумя морскими 75-миллиметровыми орудиями, открыл огонь первым. Шестидюймовое орудие бронепоезда «Иоанн Калита» могло отвечать красным на их частый огонь более редкими выстрелами. Однако после 20 минут перестрелки советский бронепоезд и два других поезда были вынуждены отойти и скрылись за складкой местности. Один из поездов был, по-видимому, вспомогательным, а другой вез неприятельскую пехоту. Через некоторое время было передано по телефону сообщение со станции Велико-Анадоль от начальника казачьего разъезда, что к станции подходят густые цепи советской пехоты. Разъезд был вынужден оставить станцию. Таким образом мог быть перерезан обратный путь бронепоезда «Иоанн Калита» к его базе и к главным силам наших войск. Вскоре в бинокль были замечены цепи пехоты, двигавшиеся издали в сторону станции Волноваха, перпендикулярно железнодорожному полотну. Командир батальона Сводно-гвардейского полка сообщил, что он решил отступать от станции Волноваха, а бронепоезду предоставляет действовать по своему усмотрению. Командовавший боевой частью бронепоезда капитан Федоров спросил мнения своих офицеров. Один из них советовал отойти на юг, по линии на Мариуполь, до станции Карань. На этой станции есть вода и запас угля. Она находится значительно восточнее меридиана Волновахи. Есть основание рассчитывать, что красных там нет. Известно, что наступление войск генерала Шкуро развивается успешно. Поэтому та группа красных, которая угрожает району Волновахи, будет наверное в ближайшие дни отброшена. Можно спокойно переждать на станции Карань несколько дней и после этого вернуться обратно к базе. Однако капитан Федоров решил немедленно прорваться обратно через станцию Велико-Анадоль, рассчитывая на то, что эту станцию успели занять лишь небольшие передовые части красных. Так как нельзя было терять времени на маневры, то при движении бронепоезда обратно впереди оказались обыкновенные вагоны вспомогательного поезда. Передний вагон был блиндирован изнутри шпалами. Впереди в нем было проделано маленькое окошко для наблюдения пути. Этим окошком воспользовались как бойницей для тяжелого пулемета, который был перенесен с пулеметной площадки. Рабочие вспомогательного поезда, у которых были винтовки, также изготовились к бою. Состав бронепоезда «Иоанн Калита» прошел сначала несколько верст среди густого леса, где можно было ждать засады. Затем в 2 верстах от станции Велико-Анадоль он вошел в глубокую выемку. Здесь начался частый ружейный обстрел с обеих сторон. С поезда отвечали пулеметным и ружейным огнем. Миновав семафор и подойдя к станционным стрелкам, состав бронепоезда не только не замедлил хода, но двигался со все возрастающей скоростью. Одной из первых неприятельских пуль была перебита трубка тормоза Вестингауза, а механический тормоз тоже перестал действовать. Поезд подходил к станции под уклон, и возникла большая опасность крушения, если бы красным удалось перевести стрелку на пути поезда вразрез или направить его в тупик. Впоследствии выяснилось, что красные и повернули в тупик стрелку на так называемом «правильном» пути, то есть на том пути, по которому поезд должен был бы идти в этом направлении по железнодорожным правилам. Но при поспешном отправлении со станции Волноваха поезд вышел по «неправильному» пути. Это обстоятельство спасло его от подготовленного красными крушения. Красные пытались вызвать крушение на станции Велико-Анадоль и другим способом. Когда среди беспорядочной перестрелки состав бронепоезда «Иоанн Калита» быстро проходил мимо станционной платформы, передний вагон налетел на препятствие в виде одного ската тележки, которая служит для перевозки рельс. Скат расположили так, что одно колесо было между рельс, а другое на платформе. Теоретически, при быстром ходе поезда крушение было неизбежно. Однако первый скат переднего вагона поезда, наткнувшийся на препятствие, только подпрыгнул и снова стал на рельсы… Ударом второго ската вагона часть препятствия — тележка была сброшена в сторону, освободив таким образом путь для следующих вагонов. Но второй скат переднего вагона сошел с рельсов и катился по шпалам. От тряски блиндаж из шпал внутри вагона начал разрушаться, а с полок падали лопаты и прочие рабочие инструменты. После выезда со станции Велико-Анадоль нельзя было все же сразу остановить состав бронепоезда. Из-за деревьев показалась советская конница, шедшая рысью на помощь своей пехоте. С пулеметной площадки по ней был открыт огонь на ходу, и несколько всадников упало. Поезд остановился лишь на расстоянии 2 верст от станции среди открытого поля, позволявшего вести далекое наблюдение. Оказалось, что второй вагон вспомогательного поезда врезался в передний своими буферами. Под руководством капитана Федорова была начата работа, чтобы сбросить потерпевший аварию вагон с помощью домкратов. Между тем вдали показалась цепь советской пехоты, направлявшейся в сторону бронепоезда «Иоанн Калита». Один из пулеметов был установлен на крышу боевой площадки. Под дальним пулеметным огнем неприятельская цепь была принуждена на некоторое время остановиться. Вторичное наступление пехоты красных сопровождалось попыткой охватить состав бронепоезда слева. Но в это время с другой стороны был замечен конный отряд. Предполагая, что это наши казаки, капитан Федоров послал к отряду одного из солдат бронепоезда верхом на лошади, взятой у проезжавшего мимо крестьянина. Вскоре подошла казачья сотня, командир которой обещал поддержать бронепоезд и рассыпал сотню в лаву. После получасовой уже более спокойной работы неисправный вагон вспомогательного поезда был сброшен с рельсов на бок. Но он упал слишком близко от полотна, и можно было опасаться, что при проходе поездного состава мимо него может зацепиться паровоз или кронштейны площадки с шестидюймовым орудием. Состав бронепоезда очень медленно прошел опасное место и благополучно прибыл на станцию Еленовка, а затем и на станцию Караванная. Из состава команды в этот день был ранен один солдат.

На правом фланге Добровольческой армии продолжалось наступление в сторону Купянска. Для поддержки наших войск бронепоезд «Дмитрий Донской» прошел через только что взятую станцию Попасная и прибыл 21 мая на позицию к станции Переездная. Вплоть до 25 мая бронепоезд вел оттуда перестрелки с батареями красных, расположенными на левом берегу реки Северный Донец. 27 мая после ремонта, продолжавшегося свыше месяца, на это же направление прибыл бронепоезд «Офицер». Новая боевая часть бронепоезда «Офицер» состояла из одной бронеплощадки с 75-миллиметровым орудием, двух бронеплощадок с одним трехдюймовым орудием и пулеметами на каждой и бронепаровоза. Во временное командование бронепоездом вступил полковник Лебедев. После того как исправление моста через реку Северный Донец было окончено, бронепоезд «Офицер» перешел по нему и занял станцию Рубежная, оставленную красными минувшей ночью. Вечером 27 мая бронепоезда «Офицер» и «Дмитрий Донской» поддерживали 2-й батальон Марковского полка при взятии им станции Кременная, а 28 мая вели бой с неприятельским бронепоездом близ взорванного моста к северу от разъезда Бунчужный. За двое суток наши войска продвинулись таким образом на 20 верст и наступали уже к северу от Донецкого бассейна.

Бронепоезд «Генерал Алексеев» прибыл 28 мая на станцию Гришине, в 25 верстах от западной окраины Донецкого бассейна, и поступил там в распоряжение командира 8-го пластунского батальона полковника Запольского. 29 мая бронепоезд принял участие в бою у станции Межевая, еще на 25 верст западнее.

В резерве Кавказской армии, в ожидании конца ремонта моста через реку Сал, находились в это время легкий бронепоезд «Орел» и тяжелый бронепоезд «Грозный». После оставления боевой части бронепоезда «Орел» при эвакуации Мариуполя формирование новой боевой части происходило в Новороссийске в течение около полутора месяцев. 3 мая бронепоезд «Орел» прибыл на станцию Тихорецкая, а затем был переведен на станцию Песчаноокопская. В качестве новой боевой части бронепоезда были получены: две бронеплощадки типа Арбеля с одним 75-миллиметровым орудием на каждой, одна бронеплощадка с трехдюймовым орудием образца 1900 года и одна пулеметная площадка с восьмью пулеметами.

* * *

Наступление Кавказской армии генерала Врангеля от Великокняжеской к Царицыну в мае 1919 года продолжалось около трех недель. За это время войска Кавказской армии прошли с боями около 300 верст. Советское командование приняло меры к усилению своей 10-й армии, отошедшей к Царицыну. Для обороны Царицына туда была подвезена значительная часть войск 11-й советской армии от Астрахани, прибыла одна дивизия с Восточного фронта и другие подкрепления. Большое значение для обороны могла иметь и неприятельская Волжская речная флотилия. В ее состав входили два миноносца, а также суда и баржи, вооруженные не только легкими, но и тяжелыми орудиями. Приданные Кавказской армии бронепоезда еще не могли принять участие в походе на Царицын до окончания починки железнодорожного моста. Таким образом, первая атака Царицынской укрепленной позиции 1 и 2 июня 1919 года была предпринята войсками Кавказской армии без поддержки наших бронепоездов. Атака успехом не увенчалась. Поражаемые дальнейшим артиллерийским огнем советских бронепоездов и речной флотилии, наши войска понесли большие потери. За два дня выбыло из строя свыше 1000 человек. Части Кавказской армии были отведены после этого в район Сарепты, в 25 верстах к югу от Царицына, в ожидании нового штурма. Законченный ремонт железнодорожного моста через реку Сал позволил, наконец, направить на фронт к Царицыну и наши бронепоезда. Кроме легкого бронепоезда «Орел», уже находившегося на линии Тихорецкая — Царицын, на эту же линию были отправлены в начале июня с фронта у Донецкого бассейна тяжелый бронепоезд «Единая Россия» и легкий бронепоезд «Генерал Алексеев». Прибыл из ремонта и легкий бронепоезд «Вперед за Родину». Таким образом, на Царицынском направлении сосредоточился весь 1-й бронепоездной дивизион, состоявший из трех вышеупомянутых бронепоездов. Кроме того, к Царицыну был отправлен из состава 2-го бронепоездного дивизиона тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита». Но он не успел подойти к штурму Царицына. Бронепоезд «Генерал Алексеев» был также задержан с 4 по 15 июня на станции Песчаноокопская для содействия проведению мобилизации. За это время бронепоезд получил одну новую бронеплощадку весьма усовершенствованной системы полковника Голяховского с трехдюймовым орудием в башенной установке.

После повреждений, полученных в майских боях в Донецком бассейне, бронепоезд «Вперед за Родину» был отправлен в ремонт и находился в течение четырех недель на станции Станичная, на железнодорожной линии Екатеринодар — Тихорецкая. Новая боевая часть бронепоезда состояла из трех однотипных орудийных площадок системы полковника Голяховского с трехдюймовыми орудиями, одной пулеметной бронеплощадки и бронепаровоза. 10 июня бронепоезд «Вперед за Родину» прибыл на станцию Жутово и поступил в распоряжение инспектора артиллерии Кавказской армии. Бронепоезд «Единая Россия» прибыл 12 июня на станцию Сарепта.

Несмотря на тактические трудности атаки Царицынской укрепленной позиции с юга, вдоль Волги, командующий Кавказской армией генерал Врангель решил нанести главный удар именно в этом направлении. Благодаря этому представлялась возможность использовать при новом наступлении наших войск на Царицын технические средства, зависевшие от железной дороги, и в частности бронепоезда. Директива командующего армией от 14 июня указывала группе генерала Улагая в составе 2-го и 4-го конных корпусов, 7-й{236} пехотной дивизии и четырех бронепоездов прорвать фронт противника и, наступая вдоль железной дороги, овладеть Царицыном с юга. Бронепоезд «Орел» в течение нескольких дней скрытно от противника выезжал к нашим частям, занимавшим фронт у Сарепты, и участвовал в службе сторожевого охранения. С нашей стороны старались скрыть от красных, что железнодорожный мост через реку Сал уже исправлен и что наши бронепоезда смогут участвовать в предстоящем бою. В ночь на 16 июня бронепоезд «Орел» отправился на станцию Сарепта, откуда были вывезены в тыл все поездные составы, загромождавшие пути. Затем бронепоезд «Орел» прикрывал до рассвета роту железнодорожного батальона, которая исправляла путь от станции Сарепта в сторону станции Бекетовка, в 9 верстах к северу от Сарепты. Наступление наших войск началось около 3 часов утра 16 июня. Западнее железной дороги при поддержке трех танков наступали части 7-й пехотной дивизии. На нашем крайнем правом фланге, непосредственно у железной дороги, наступали части 3-й Кубанской дивизии под командой генерала Мамонова. В колонне бронепоездов первым шел бронепоезд «Орел» в составе трех орудийных и одной пулеметной бронеплощадок. Боевой частью командовал в этот день командир бронепоезда полковник Вальрос. Дальше находился легкий бронепоезд Донской армии «Атаман Самсонов» и за ним тяжелый бронепоезд «Единая Россия». Бронепоезд «Вперед за Родину» был оставлен в резерве на станции Сарепта. Пройдя 2 версты от семафора станции Сарепта до линии наших цепей, бронепоезд «Орел» был встречен сильным артиллерийским огнем советского бронепоезда «Товарищ Ленин», который стоял у станции Бекетовка. Однако под ответным огнем орудия бронепоезда «Орел» красный бронепоезд стал поспешно отходить дальше к северу, в сторону следующей станции Ельшанка. Впоследствии выяснилось, что на этом советском бронепоезде были убиты его командир и механик. Бронепоезд «Орел» двинулся тогда вперед, оставив за собой наши части, и подошел к позиции противника, укрепленной проволокой. Под фланговым артиллерийским и пулеметным огнем бронепоезда красные были принуждены к отступлению в сторону станции Ельшанка. Кубанская конница охватывала красных с запада, оттесняя их к Волге. Бронепоезд «Орел» прошел оставленную противником станцию Бекетовка, не задерживаясь, и преследовал отступавшие неприятельские войска артиллерийским и пулеметным огнем. При этом было взято около 100 пленных. Дойдя до семафора станции Ельшанка, примерно в 10 верстах от станции Бекетовка, бронепоезд «Орел» попал под сильный обстрел 42-линейных и шестидюймовых орудий неприятельской Волжской флотилии. Кроме того, в бою принял участие советский бронепоезд, вернувшийся на станцию Ельшанка. Бронепоезд «Орел» сильно выдвинулся вперед по сравнению с нашей конницей, и полковник Вальрос решил задержаться, продолжая бой с превосходными силами противника. Через полчаса красные хорошо пристрелялись к полотну железной дороги. Мощность их огня еще усилилась легкой батареей. Так как наши войска были еще далеко позади, то бронепоезд «Орел» начал медленно отходить под сильнейшим артиллерийским огнем красных в сторону станции Бекетовка. В это время оттуда показался вспомогательный поезд, а за ним бронепоезда «Единая Россия» и «Атаман Самсонов» со своими вспомогательными поездами. Вытянувшись в одну линию, они закрыли путь для отхода бронепоезда «Орел». Офицер-механик стал давать тревожные гудки. Но они были, вероятно, плохо слышны из-за канонады. Не успев полностью затормозить, бронепоезд «Орел» столкнулся со своим вспомогательным поездом. Задняя, нагруженная снарядами платформа бронепоезда сошла одним скатом с рельсов, и бронепоезд остановился.

Между тем бронепоезд «Единая Россия» вступил в бой с неприятельской речной флотилией, в составе которой было до 10 судов и барж с орудиями. Несмотря на сосредоточенный огонь флотилии, бронепоезд «Единая Россия» продолжал обстреливать ее из всех своих орудий. На некоторых судах произошли взрывы, и они стали отходить вверх по Волге. Остановившийся вследствие столкновения бронепоезд «Орел» находился под сильным обстрелом с трех направлений. Вскоре команды бронепоезда «Орел» и вспомогательного поезда, которые работали у сошедшей с рельсов платформы, стали нести потери. Прямым попаданием 42-линейного снаряда в компрессор 1-го орудия бронепоезда были ранены все чины команды, составлявшие прислугу этого орудия, и оно замолчало. Затем разрывом тяжелого снаряда был убит командир бронепоезда полковник Вальрос и ранены два офицера. В командование бронепоездом вступил капитан Муромцев. Через полчаса потерпевшая крушение платформа была сброшена, и бронепоезд «Орел» отошел в тыл. В этом бою бронепоезд получил пять попаданий в площадку 1-го орудия, одно попадание в площадку 2-го орудия и два попадания в пулеметную площадку. На площадке 3-го орудия осколками сорвана дверь. Убит командир бронепоезда, ранены и тяжело контужены 5 офицеров и 13 нижних чинов. Из команды вспомогательного поезда убит 1 и ранено 20 человек. Пропустив вперед другие наши бронепоезда, бронепоезд «Орел» прибыл на станцию Сарепта около 6 часов вечера. Там на место бронеплощадки с разбитым 1-м орудием была поставлена площадка со 2-м орудием. Бронепоезд пополнил запас снарядов и в составе двух орудийных площадок и одной пулеметной отправился вечером к станции Ельшанка. Однако оказалось, что наши войска, дойдя 16 июня до этой станции, еще не могли с наступлением темноты проникнуть в Царицын и были принуждены остановиться перед последней неприятельской позицией.

17 июня бронепоезд «Орел» вышел по направлению к станции Ельшанка снова впереди других наших поездов. Вследствие запоздалого получения распоряжения об участии в наступлении бронепоезд «Вперед за Родину» прибыл на станцию Бекетовка последним и должен был стать в хвосте колонны, позади тяжелого бронепоезда «Единая Россия». После боя с пехотой противника бронепоезд «Орел» прошел через станцию Ельшанка и продвинулся до поврежденного красными железнодорожного моста у окраины города Царицына. Здесь бронепоезд оказался под огнем неприятельской батареи. Пехота красных залегла в овраге у моста, засела в некоторых домах окраины и продолжала стрелять из пулеметов. Выбить красных из этого оврага огнем с бронепоезда было невозможно. Поэтому командовавший бронепоездом капитан Муромцев приказал прапорщику Шабану и двум казакам с пулеметом сойти с боевой части для обстрела красных вдоль оврага. Прапорщик Шабан исполнил это приказание, подошел к оврагу вплотную и выбил из него красных пулеметным огнем. Сам он был при этом ранен пулей в челюсть. К вечеру наши войска стали охватывать правый фланг красных и заставили их отходить к Царицыну. Бронепоезд «Орел» обстреливал артиллерийским огнем пехоту красных на окраине города. Бронепоезд «Единая Россия» перенес свой огонь на станцию Царицын, где были видны дымы паровозов, увозивших составы на север. Нашим огнем было перебито несколько железнодорожных путей и стрелок. В этот день на бронепоезде «Единая Россия» был ранен один офицер. Из-за поврежденного железнодорожного моста наши бронепоезда не могли войти на станцию Царицын в то время, как наша конница проникла в город. К стоявшему бронепоезду «Орел» подъехал между тем начальник штаба Кавказской армии и от имени командующего армией генерала Врангеля благодарил капитана Муромцева за действия бронепоезда в двухдневных боях.

В то время как войска Кавказской армии готовились ко взятию Царицына, войска Добровольческой армии, поддержанные бронепоездами, начали преследование расстроенных частей 8-й, 13-й и 2-й Украинской советских армий. Неприятель отходил в северном и западном направлении от Донецкого бассейна. В начале июня 1919 года главнокомандующий советским Южным фронтом Гиттис приказал подчиненным ему армиям перейти к обороне. Наличные советские резервы направлялись в 10-ю армию для обороны Царицына, и не предвиделось скорого усиления армий, отходивших от Донецкого бассейна. В целях установления в советских войсках более строгого порядка так называемый Украинский советский фронт был упразднен. 2-я Украинская армия, в которой было много так называемых «махновцев», была переименована в 14-ю советскую армию. Несколько позднее из 1-й и 3-й Украинских советских армий была образована 12-я армия. Обе они вошли в состав Южного фронта. Попытка красных нанести из района узловой станции Синельниково фланговый удар наступающим войскам Добровольческой армии, чтобы устранить угрозу Харькову, не имела успеха. После боев с частями конного корпуса генерала Шкуро войска 14-й советской армии были вынуждены отходить к Днепру. Бронепоездам Добровольческой армии предстояло поддерживать наступление наших войск вдоль многих железных дорог, отходивших от Донецкого бассейна.

На правом фланге Добровольческой армии легкие бронепоезда «Офицер» и «Дмитрий Донской» содействовали наступлению наших войск, продвигаясь по линии Лисичанск — Купянск совместно с частями Марковского полка. Из-за необходимости чинить мост у станции Сватово бронепоездам не удалось принять участие во взятии узловой станции Купянск, которой овладела 1 июня Терская дивизия генерала Топоркова. После этого бронепоездам Добровольческой армии предстояло вести наступление по трем железнодорожным линиям, отходившим от Купянска в сторону противника. Направленный по линии Купянск — Валуйки бронепоезд «Дмитрий Донской» несколько раз производил починку пути. Несмотря на это, он продвинулся к 4 июня до станции У разово, пройдя за четыре дня около 50 верст. Близ станции Уразово бронепоезд «Дмитрий Донской» вступил в бой с бронепоездами красных, в то время как наши войска находились еще в 30 верстах позади. Затем чины бронепоезда были высланы в разведку в селение Уразово. Там им удалось взять в плен командира советской кавалерийской бригады и командира советского «1-го конного имени Ленина» полка с их вестовыми и лошадьми. К концу следующего дня эти пленные были сданы подошедшему разъезду Изюмского гусарского полка. 7 июня бронепоезд «Дмитрий Донской» участвовал совместно с Алексеевским партизанским полком во взятии узловой станции и города Валуйки, а 8 июня поддерживал части Алексеевского полка при взятии станции Мандрово на 15 верст дальше, в направлении на Лиски. 10 июня бронепоезд перешел на другую линию Валуйки — Касторная и вступил в бой с советскими бронепоездами у станции Принцевка, примерно в 20 верстах от станции Валуйки. На следующий день бронепоезду была дана задача доставить в город Валуйки личный состав перешедшего на нашу сторону 412-го советского пехотного полка. 15 июня бронепоезд отправился на взятую между тем узловую станцию Белгород для переброски на новое направление.

Бронепоезд «Офицер», направленный по линии Купянск — Белгород, предпринял 3 июня глубокую разведку вслед отступавшим красным. Приняв на свой боевой состав команду разведчиков Корниловского полка, бронепоезд прошел от Купянска около 80 верст и к вечеру занял станцию Белый Колодезь. Находившиеся на этой станции части и штаб 9-й советской дивизии были рассеяны артиллерийским огнем. Затем бронепоезд «Офицер» вел перестрелку на дальней дистанции с подошедшим бронепоездом красных. Ввиду необеспеченности тыла, бронепоезд «Офицер» отошел через некоторое время в сторону Купянска, сняв телефонные и жезловые аппараты станции Белый Колодезь. На обратном пути были захвачены несколько коммунистов, которые производили грабежи и поджоги. 3 июня командиром бронепоезда «Офицер» был назначен полковник Аебедев. 4 июня бронепоезд «Офицер» снова выдвинулся на станцию Белый Колодезь с одной ротой Корниловского полка и подошел затем на расстояние 5 верст к станции Волчанск. Со стороны противника в начавшемся бою действовали два бронепоезда, которые сильным огнем четырех орудий задержали продвижение наших войск. Разрывом неприятельского снаряда на бронепоезде «Офицер» был контужен один из офицеров. В бронеплощадку № 2 было три попадания, и она была отправлена в ремонт.

На следующий день, 5 июня, бронепоезд снова участвовал в бою у станции Волчанск совместно с ротой Корниловского полка. На стороне противника появился уже известный со времени боев в Донецком бассейне бронепоезд «Черноморец». Имея в своем составе два бронепаровоза, он мог по временам разделяться как бы на два бронепоезда. 6 июня красные повели наступление со стороны Волчанска на станцию Белый Колодезь, примерно в 20 верстах от Волчанска, занятую частями Корниловского полка. Для более успешного боя с двумя бронепоездами противника одна из двух оставшихся орудийных бронеплощадок бронепоезда «Офицер» была присоединена к составу вспомогательного поезда с обыкновенным паровозом. Таким образом, одна бронеплощадка могла продолжать вести огонь, пока другая маневрировала. После продолжительного боя наступление красных было отбито. Совместно с частями Корниловского полка бронепоезд «Офицер» занял 7 июня станцию Волчанск, оставленную красными в течение ночи. Затем бронепоезд произвел разведку на 18 верст в сторону узловой станции Белгород, находящейся на одной из главных железнодорожных линий Харьков — Курск — Орел, но противника не обнаружил. Вследствие отправки бронепаровоза в ремонт, бронепоезду «Офицер» пришлось 9 июня выйти в бой в составе обыкновенного, не бронированного паровоза и одной орудийно-пулеметной бронеплощадки. У станции Топлинка, примерно в 20 верстах от Белгорода, был высажен десант из одной инженерной роты и двух рот Марковского полка. Огнем с закрытой позиции бронепоезд «Офицер» заставил отойти два бронепоезда красных, и наши части заняли станцию Топлинка. Преследуя противника, бронепоезд «Офицер» подошел к следующей станции Разумная, которая оказалась занятой советской пехотой. Для обороны узловой станции Белгород, находящейся уже к северу от Харькова, красные попытались перейти в короткое наступление и временно потеснили части Корниловского полка. Тогда бронепоезд «Офицер» вышел навстречу цепям советской пехоты и отбросил их картечным и пулеметным огнем с близкой дистанции. К вечеру наши части заняли станцию Разумная и продолжали наступление к Белгороду. В этом бою на бронепоезде «Офицер» неприятельским снарядом был разбит пулемет. 10 июня нашими войсками был взят Белгород, и таким образом был перерезан прямой путь от Харькова на Курск. Следовавший на фронт бронепоезд «Офицер» потерпел в этот день крушение, так как у одной из бронеплощадок вследствие недобросовестного ремонта отлетела шейка оси. Боевой состав бронепоезда был отправлен на несколько дней на станцию Купянск для нового ремонта.

Между тем другие войска Добровольческой армии вели наступление непосредственно на Харьков. Бронепоезд «Генерал Корнилов» был направлен по линии Купянск — Харьков и участвовал с 4 по 8 июня в боях у Чугуева совместно с Белозерским полком. При взятии Харькова 11 июня бронепоезд поддерживал части Дроздовского полка. При выходе наших войск из Донецкого бассейна в начале июня тяжелый бронепоезд «Князь Пожарский» участвовал сперва в наступлении по железнодорожной линии Славянск — Лозовая. Затем он отправился на Харьковское направление и поддерживал наши войска в бою у Змиева, на линии Лиман — Харьков. Чтобы не оставлять наши войска без необходимой им поддержки, бронепоезд «Князь Пожарский» поспешил перейти по мосту через реку Северный Донец, не дожидаясь удаления всех подрывных патронов, которые были оставлены под мостом отступавшими красными. Это позволило бронепоезду участвовать в бою при взятии станции Основа, примерно в 5 верстах от Харькова, а затем 11 июня содействовать взятию Харькова. На бронеплощадку со 100-миллиметровым орудием (в разных источниках и историях тяжелых бронепоездов калибр дальнобойных морских орудий указывается различно: то 100 мм, то 105 мм; не представляется возможным установить, что правильно; или существовали оба калибра?) поместились командир корпуса генерал Кутепов и начальник дивизии генерал Витковский и таким образом первыми прибыли на вокзал Харькова. Бронепоезд «Князь Пожарский» успел дать только один выстрел, после чего остававшийся еще на вокзале небольшой отряд красных обратился в бегство. Вскоре к вокзалу Харькова подошли части Дроздовского полка.

Тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита» находился к началу июня к западу от Донецкого бассейна и действовал на линии Очеретино — Синельниково. В бою 2 июня у станции Чаплино (в расстоянии примерно 100 верст к западу от Очеретина) на бронепоезде был убит подпоручик Кафтунов. В наступлении на Чаплино принял также участие вновь сформированный легкий бронепоезд «Генерал Дроздовский», командиром которого был назначен полковник Васильев. Бронепоезд «Генерал Дроздовский» продвигался в сторону Чаплина по линии от узловой станции Пологи и 1 июня участвовал в бою при взятии станции Макаренко. В этом бою на бронепоезде «Генерал Дроздовский» были контужены и отравлены неприятельскими химическими снарядами три офицера и ранен один офицер. На следующий день, 2 июня, при взятии станции Чаплино был ранен командир бронепоезда «Генерал Дроздовский» полковник Васильев.

Находившийся первоначально в резерве Кавказской армии тяжелый бронепоезд «Грозный» прибыл 2 июня на станцию Авдеевка в Донецком бассейне с задачей сменить тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита», который должен был отправиться на Царицынское направление. Смена состоялась 5 июня на станции Магедово, на линии Волноваха — Александровск. После этого бронепоезд «Грозный» отправился на узловую станцию Пологи и поступил там в распоряжение командира 2-й пластунской бригады генерала Геймана. 7 июня бронепоезд «Грозный» участвовал в бою у станции Ново-Карловка, в присутствии командира 2-го корпуса генерала Промтова. На следующий день, 8 июня, бронепоезд «Грозный» был отправлен на станцию Верхне-Токмак и вступил там в бой с бронепоездами красных, которые поддерживали советское наступление на наши войска сводного отряда генерала Виноградова. Неприятельские бронепоезда, обстрелянные бронепоездом «Грозный», отошли, а наши части продвинулись вперед. Новый бой с советскими бронепоездами произошел 9 июня у станции Стульнево, которую бронепоезд «Грозный» занял совместно с сотней Лабинского полка Кубанского казачьего войска. Затем бронепоезд «Грозный» был разделен на две части, для действий на двух направлениях. 11 июня полубронепоезд в составе второго шестидюймового орудия и пулеметной площадки участвовал в бою у станции Ново-Карловка совместно со 2-м пластунским батальоном полковника Науменко. Было получено попадание неприятельским снарядом в бронепаровоз. 12 июня полу бронепоезд, состоявший из площадки с первым шестидюймовым орудием, участвовал в нашем наступлении от станции Стульнево на станцию Большой Токмак, двигаясь за легким бронепоездом «Генерал Дроздовский», который шел впереди. С нашей стороны в этом бою приняли также участие Сводно-гвардейский полк и два танка. 13 июня, после соединения обеих его частей, бронепоезд «Грозный» был отправлен в Харьков.

Войска нашего 3-го корпуса, оборонявшие на Ак-Манайской позиции восточную часть Крыма с городом Керчь, также перешли в наступление 5 июня. В этом наступлении принял участие бронепоезд, сформированный в Керчи и получивший первоначально название «Бронепоезд номер 3-ий». Из него позднее был образован тяжелый бронепоезд «Непобедимый». 11 июня в бою у станции Грамматикове, на линии Керчь — Джанкой, наш бронепоезд подавил своим огнем артиллерийский огонь советского тяжелого бронепоезда «Память товарища Иванова» и тем помог наступлению наших частей.

А. Осипов{237}

Бронепоезд «Генерал Алексеев»{238}

1/1–27/1. Стоянка на ст. Кавказская, ремонт и получение новой материальной части: одной бронеплатформы с трехдюймовым орудием 1902 года, двух бронеплатформ с орудиями 57-мм системы Норденфельда и одной пулеметной бронеплатформы. Командиром бронепоезда вместо полковника Гонорского{239} назначен полковник Кельберер. Бронепоезд вошел в состав 1-го Бронепоездного дивизиона (тяжелый бронепоезд «Единая Россия» и легкие бронепоезда «1-й Бронированный генерала Алексеева поезд» и «Вперед за Родину». Командиром дивизиона назначен полковник Скопин).

28/1–2/2. Переезд в Донецкий Каменноугольный район на ст. Горловка в распоряжение командира 1-го армейского корпуса генерала Май-Маевского и далее в распоряжение командира Офицерского Дроздовского полка полковника Кельнера{240}.

3/2–4/2. Боевые действия в районе ст. Доломит — ст. Роты совместно с офицерской ротой Дроздовского полка.

5/2. Боевые действия в районе ст. Константиновка совместно с частями Дроздовского и Марковского полков. Ранен командир бронепоезда полковник Кельберер, убит один казак.

6/2. Боевые действия в том же районе. В Ростовском госпитале умер от тифа прапорщик Флавицкий.

7/2. Боевые действия в районе ст. Доломит — ст. Роты совместно с офицерской ротой Дроздовского полка. Взятие бронепоездом в плен около одной роты красных. Подробности боя следующие. Рано утром 7 февраля бронепоезд получил задание совместно с офицерской ротой Дроздовского полка наступать по линии ст. Доломит — ст. Роты. В этот период весенней распутицы все операции в Донецком бассейне производились вдоль многочисленных в этом районе железных дорог. Бронепоезд, пройдя с рассветом ст. Доломит, медленно продвигался, ведя артиллерийский бой с бронепоездом красных. Офицерская рота Дроздовского полка следовала по полотну железной дороги верстах в 2–3 позади, закрепляя за нами пройденный район. Не доезжая 4–5 верст до ст. Роты, бронепоезд был встречен сильным ружейным огнем цепи красных, расположенной поперек железнодорожного полотна в районе железнодорожной будки путевого сторожа. Из будки бил пулемет. Два снаряда, попавшие в будку, заставили замолчать пулемет красных. Бронепоезд быстро выдвинулся вперед, въехал в цепь красных и, остановившись, не прекращая боя головным орудием с бронепоездом красных, открыл по цепи беглый огонь из всех пулеметов и винтовок. Продержав красную цепь под огнем некоторое время, огонь был прекращен, и красным было предложено сдаться. Собрав всех пленных, количеством около роты, их передали подошедшей к этому времени офицерской роте, бронепоезд же продолжал развивать наступление.

В. Федоров{241}

Бой бронепоезда «Иоанн Калита» у ст. Волноваха 17 мая 1919 года{242}

В статье «О бронепоездах Добровольческой армии» А. А. Власова («Военная Быль», № 98) действия бронепоезда «Иоанн Калита» описаны не совсем точно. 17 мая 1919 года я был временно командующим бронепоездом «Иоанн Калита» (командир уехал вследствие полученного легкого ранения, взяв с собой бронированный паровоз и платформу с 42-линейной пушкой для починки). На станции Караванная я получил приказ генерала Кутепова немедленно отправиться на ст. Еленовка в распоряжение полковника Бочарова{243}, командира 1-й Хоперской бригады отряда генерала Шкуро, для оказания помощи Сводно-гвардейскому батальону, испытывавшему сильное давление красных.

Бронепоезд состоял из (по порядку, начиная спереди): двух предохранительных платформ с починочным материалом и инструментом, одного бронированного вагона с тремя пулеметами, одной угольной платформы со снятыми щитами и поставленной на нее шестидюймовой пушкой «канэ» (с 12 снарядами), небронированного паровоза и одного блиндированного вагона вспомогательного поезда. Восьми вагонов вспомогательного поезда, указанных в статье А. А. В., не было.

Проехав от ст. Караванная до ст. Доля, я нашел там роту самурского полка, занимавшую передовую позицию на левом фланге Добровольческой армии. Дальше путь шел в перпендикулярном направлении к фронту. На следующей станции Еленовка, занятой частью 1-й Хоперской бригады, я получил от полковника Бочарова приказание пройти через следующую станцию Велико-Анадоль, где располагался казачий пост (10–12 человек), и двигаться на ст. Волноваха в распоряжение начальника отряда гвардейских стрелков полковника М., который просил о поддержке ввиду начавшегося сильного давления красных.

Весь этот железнодорожный путь охранялся только казачьими разъездами, которых я не встретил ни одного. Войдя на разъездные пути станции Волноваха, я сразу вступил в перестрелку с бронепоездом красных (прямой наводкой), послав одновременно офицера для связи с гвардейским отрядом. После выпущенных мною 10 снарядов бронепоезд скрылся за холмами вместе с двумя поездами, которые выгрузили пехоту. У нас осталось два снаряда. Первая линия наступающей красной пехоты, высаженной из поездов, находилась от нас в 300–400 шагах, за нею шли две другие цепи. Красные открыли редкий ружейный огонь, а мы пулеметный. Одиночные гвардейские стрелки отходили на восток без выстрела, оставляя линию железной дороги. В это время вернулся офицер связи и доложил, что начальник боевого участка сообщает об уходе своего отряда, оставляющего станцию Волноваха, предоставляя мне действовать по своему усмотрению. Никаких других сведений об обстановке офицер связи мне не принес.

Приказания генерала Кутепова и полковника Бочарова были очень лаконичны: «Скорее ехать и спасать» — без какого-либо указания на обстановку. Возможно, что они и сами ее не знали, и вообще почти всегда приходилось действовать так, как глаза видят.

Благодаря нашему прибытию и вступлению в перестрелку с бронепоездом красных, гвардейский отряд свободно оторвался от красных к отошел без выстрела. Положение бронепоезда «Иоанн Калита» оказалось теперь следующим: дорога на Мариуполь, в лучшем для нас случае, не была занята никем, но город Мариуполь находился в руках красных. Дорога на запад, на Хлебодаровку и дальше, была вся занята противником. Дорога к левому флангу Добровольческой армии, на Велико-Анадоль, была в руках красных, как и сама станция Велико-Анадоль. Где находились другие наши войска, мне не было известно; посылать снова офицера для связи к начальнику отходящего отряда я считал вредной потерей времени. Поручик Курбас доложил мне, что, по его сведениям, станция Карань (в Мариупольском направлении) имеет воду и топливо для паровоза, предлагая там обождать, пока нас не выручат. Никакого совещания, указанного в статье, не было.

Я решил, что ждать, пока нас окружат и подорвут пути с двух сторон, было бы неразумно и малодушно. Переместив один пулемет на вагон вспомогательного поезда, я повел бронепоезд на прорыв через занятую красными станцию Велико-Анадоль. Я рассчитывал на быстроту наших действий, на храбрость добровольцев, на моральное воздействие на неукрепившегося еще противника и, конечно, на Бога…

Находясь все время наверху паровоза, я видел все окружающее нас как на ладони. Начав движение, мы сразу же попали под ружейный и пулеметный огонь противника с двух сторон пути, сначала из леса, а затем с насыпи сверху. Наши пулеметы вели огонь без остановки, причем один пулемет был поставлен на крышу вагона.

Войдя на разъездные пути станции Велико-Анадоль, мы не вошли в тупик, уготовленный нам красными, так как шли по неправильному пути, но столкнулись с вагонеткой для перевозки рельсов, которую красные бросили на наш путь в последнюю минуту. От удара о вагонетку передний (по ходу) скат нашего блиндированного вагона сошел с рельсов и пошел по шпалам, но задний скат остался на рельсах под тяжестью вагона и также потому, что он был сцеплен с паровозом. Это произошло прямо перед вокзалом. Стрельба с обеих сторон усилилась до предела, но мы уже выехали на совершенно открытую местность. Красные попрятались за деревья у станции, а находившиеся на открытой местности побежали и поскакали в разные стороны. Из-за деревьев велся по бронепоезду огонь, но уже не такой сильный. Движение поезда продолжалось с подпрыгивающим вагоном, который начал тем временем разрушаться. Я спустился к машинисту и от него узнал, что тормозная трубка перебита пулей и что мы можем двигаться так, пока железнодорожный путь прямой, а при повороте сойдем с рельсов. На наше счастье, дальше шел подъем, и мы, пройдя полторы версты, остановились как раз перед поворотом. Красные уже не стреляли, но цепи, придя в порядок, приближались. Я приказал начать работу по выброске вагона, пришедшего в полную негодность.

В это время я увидел к востоку от железнодорожного пути казачий разъезд и послал к нему одного солдата, воспользовавшись пасущейся вблизи лошадью. Начальника разъезда (10–12 человек) я попросил сделать демонстративное движение в обход левого фланга противника, а пулеметчикам приказал открыть огонь. Цепи остановились, а мы вскоре сбросили вагон с пути. Однако он упал таким образом, что я не был уверен в том, что платформа с шестидюймовым орудием сможет пройти, но, к счастью, все обошлось благополучно и платформа прошла, только чуть зацепив сброшенный вагон.

Мы были спасены. Раненых у нас было только двое, и то легко. Со станции Еленовка я послал донесение полковнику Бочарову (в деревню Еленовку) и получил приказание вернуться на базу. На ст. Караванная (наша база) мы были встречены торжественно. Через какой-нибудь час вернулся наш командир с 42-линейной пушкой и бронированным паровозом.

Хочу добавить в заключение, что генерал Кутепов, отдавая приказание, не был, очевидно, в курсе изменений в боевом составе бронепоезда (отсутствие 42-линейной пушки и бронированного паровоза), да и в боевой обстановке на этом участке фронта. Правда, в Добровольческой армии это случалось часто.

Проходя через занятую красными станцию Велико-Анадоль, я не мог очистить себе путь стрельбой из шестидюймовой пушки «канэ» на ходу по свойствам ее установки. Польза наших действий заключалась в том, что отряд сводно-гвардейского батальона смог спокойно и без потерь оторваться и уйти от противника, во много раз превышавшего отряд численностью.

Через несколько дней, когда бронепоезд «Иоанн Калита» под моей командой возвращался на базу, на одной из станций, названия которой я уже не помню, адъютант генерала Кутепова передал мне приказание выстроить команду на перроне. Подошедший к нам генерал Кутепов собственноручно наградил всех нижних чинов Георгиевскими крестами, приказав адъютанту записать их фамилии. Меня генерал Кутепов благодарил, крепко пожав руку.

Дальнейшая моя судьба сложилась следующим образом: когда после этого боя я был вызван в штаб генерала Иванова для получения нового назначения, генерал мне объяснил, что не назначает меня командиром бронепоезда «Иоанн Калита» (пост был вакантным), так как я «слишком молод», чтобы командовать тяжелым бронепоездом, и назначил меня командиром бронепоезда «Пластун», вооруженным 57-мм и трехдюймовой пушками. Назначение это было для меня неожиданностью, и на него я не претендовал.

Вступив в командование бронепоездом «Пластун» (на ст. Дарница), я через несколько дней был вызван для отправки меня в армию адмирала Колчака. Я давно просил об этом, желая побывать у себя на родине, в Оренбурге. Прибыв, кажется, в Новочеркасск или же в Таганрог, я уже не помню, так как у меня начинался сыпной тиф, я явился к генералу Иванову проститься и от него узнал, что армию адмирала Колчака надо считать погибшей. Генерал Иванов снабдил меня двумя документами: 1) копией представления меня к производству в чин полковника за выслугу времени и 2) подлинник представления меня к такому же производству за вышеописанный бой, и отправил меня в Ростов для того, чтобы «протолкнуть» производство. Там оказалось, что я уже произведен по первому представлению.

Получив справку, я почувствовал себя совсем уже больным, и вызванный фельдшер, расстегнув ворот моей рубашки, определил у меня сыпной тиф. Когда я пришел в сознание в госпитале в Екатеринодаре, было уже 4 января 1920 года, а через три дня я был эвакуирован в город Салоники, в Грецию, откуда через четыре месяца переехал в Египет. Вот почему у меня оказались в сохранности эти документы вместе со значком М. А.у., орденом Святого Владимира 4-й степени, все имущество, попавшее со мной за границу.

Мое описание боя несколько отличается от бравурной реляции представления к производству в чин полковника, но я постарался описать это в качестве очевидца и непосредственного участника боя.

Раздел 2

А.В

Дневник обывателя{244}

Моя служба в Добровольческой армии в Ялте

20 ноября. Сегодня утром новый приказ. Всех записавшихся вчера просят явиться в 9½ часов утра на Виноградную д. Меллера в штаб охраны, в распоряжение капитана Гаттенбергера{245}. Все, конечно, явились и были сейчас же зачислены в строй. Мне с Михаилом Васильевичем, который тоже записался, пришлось даже сейчас идти в караул у ворот штаба. В общем, пока крайняя неразбериха. Хотя фактически все на военной службе, но никто не знает, что делать. В военную форму одеты очень немногие, большинство же носят штатское. Я тоже не имею военной формы, и приходится стоять в своем статском пальто, кепи и полусапожках, еще из Лондона. Какое жалованье нам будут платить, тоже неизвестно, но предполагают, что вместе с кормовыми не меньше 500 рублей в месяц. Это было бы не плохо.

23 ноября. Вот и зима пришла. Снегу хотя нет, но мороз пощипывает, а утром на водоемах и лужах лежит лед в палец толщины. С интересом прочел я вывешенную сегодня декларацию генерала Деникина о целях Добровольческой армии. Теперь я могу быть вполне спокоен, так как дело к восстановлению старого режима не вернется. После разгона большевиков будет созвано Народное собрание, которое выберет наилучшую форму правления. Я лично стою за Федеративную Демократическую Республику, наподобие Северо-Американских Штатов. По-моему, этот образ правления всех больше подходит России. Ведь монархия в России уже чересчур скомпрометирована и приведет лишь к дальнейшим волнениям.

24 ноября. Сегодня в газетах вдруг сюрприз, гласящий, что прошедшая дня четыре тому назад мобилизация не обязательна и что, кто не хочет, может возвращаться по домам. Многие ушли, но я решился остаться и служить дальше идее объединения России и избавлению от большевиков, как доброволец.

Сегодня опять попал на караул, и опять в штаб. В штабе идут теперь приготовления. Ожидается прибытие союзников и отряда добровольцев с Кубани, ввиду чего их хотят встретить как подобает. Сегодня утром было получено сообщение, что в Севастополь уже прибыла англо-французская эскадра. Теперь скоро они будут и в Ялте. Под вечер в штаб привели большевика, где его допрашивали. И тут я заметил, что у этого типа под глазами были синяки, которые, по его словам, посадили ему допрашивавшие его ранее офицеры. Ну с этим образом действия я не согласен. По-моему, если виновен, то хоть предай расстрелу, но не издевайся битьем по морде. Все это пахнет что-то жандармским застенком. Вдобавок это проникает в город и, как немцы говорят, «macht boses Blut» среди рабочего населения. Эту ночь пришлось проторчать в штабе. Все ничего, только беда, что нет военной формы и приходится стоять в статском.

25 ноября. До 12 часов дня стоял, а затем сменился и пошел домой. Погода все холодная, и оттого кутаешься в пальто. В 1 час дня в Ялту прилетела сегодня первая союзническая ласточка, прибыл румынский пароход или вспомогательный крейсер «Principecca Maria». Он шел с англо-французской комиссией в Новороссийск за провиантом, но по дороге на нем испортилась помпа, и пришлось завернуть в Ялту для починки. Важничают румыны, гордо смотрят сверху палубы на нас, совсем позабыв, что они не нация, а профессия. Видел также двух французских офицеров, но ни одного английского. По словам команды, идут они из Сулина и также подтверждают прибытие в Севастополь союзной эскадры.

26 ноября, 3 часа дня. С утра бегаю по городу, который весь украшен русскими национальными флагами. Это в честь ожидаемого прибытия добровольцев и союзников. На набережной толпы публики в праздничных туалетах. Среди нее снуют туда-сюда офицеры и вольноперы, местные добровольцы с национальными нашивками на рукаве. Румынский пароход все еще у мола и, видимо, тоже намеревается принять участие в торжестве. Сегодня мне наконец-то удалось увидеть первого английского офицера, проехавшего незаметно по набережной на извозчике. В штабе у нас сегодня тоже оживление. Весь дом Меллера разукрашен флагами в знак привета старших товарищей с Дона и Кубани. Во дворе идет репетиция. Офицеры и вольноперы ходят под музыку гимназического оркестра и берут «на кра-ул». Когда в точности гости приедут, никто не знает, но, по-моему, ожидать их можно не раньше обеда, скорее к вечеру.

9 часов вечера. Пока еще ни добровольцев, ни союзников нет. Был момент, когда думали, что они едут, так как на горизонте показался дымок. Все переполошились, бросились на мол и с нетерпением облепили перила. Но когда дымок приблизился, то это оказался катер «Данаец». В 5 часов стемнело, и повсюду стали снимать флаги. Оказалось, что сегодня развесили их понапрасну. Сегодня первый день, как опять начали принимать германские марки. Это по приказу прибывшего вчера до прихода союзников коменданта германских войск лейтенанта Кекке. Но не думаю, чтобы все исполняли это предписание, так как германцы здесь уже не играют никакой роли.

27 ноября. И сегодня нет ни союзников, ни добровольцев. Утром снова посетил штаб и получил первую часть жалованья, за 10 дней службы 83 рубля. Как говорят, все жалованье, помимо кормовых, будет 250 рублей. Затем ходят толки, что скоро всю нашу роту отправят на фронт против большевиков. Ну что ж, авось к лучшему. К вечеру погода изменилась и пошел дождь. На улицах опять слякоть, а вечером из-за отсутствия освещения улиц кромешная тьма. Гулять совсем невозможно, так как рискуешь совсем промочить свои ботинки в многочисленных лужах.

28 ноября. Наконец-то прибыли сегодня долгожданные добровольцы. Я как раз обедал и оттого прозевал начало встречи. По дороге на мол, на набережной, мне попался навстречу возвращающийся наш почетный караул, оркестр гимназистов Кусевицкого, а сзади них человек 20 казаков. Меж тем на молу, где стоял великан «Саратов», шла выгрузка. Тут были и добровольцы, и казаки, и польские легионеры, все загорелые, крепкие люди, довольно потертые и грязные, одним словом, как всегда имеют вид возвращающиеся солдаты с фронта. Но народ все веселый, чисто военный. Тут же на борту виднелись их трехдюймовые пушки. Я не дождался конца разгрузки и к 4 часам пошел домой. В это время уже по всему городу шлялись новоприбывшие солдаты, с интересом рассматривая ялтинские магазины и щегольскую публику. С одной стороны, конечно, нужно добровольцам пожелать «Добро пожаловать», с другой же — скорей проследовать дальше, так как ясно, где стоит много войск, и цены на все моментально подымаются. Как к вечеру выяснилось, останутся у нас только добровольцы и казаки, польские же легионы проследуют дальше на Одессу.

30 ноября. Наконец-то прибыли в Ялту сегодня первые представители союзников, английский миноносец «Senator» и французский «Dehorter». Как только сменился с поста, сейчас же побежал на мол. Тут опять целое море голов. Оба судна обсыпаны публикой, с интересом рассматривающей долгожданных союзников. Сами союзники, английские и французские моряки, тоже в свою очередь облепили перила и с любопытством изучали нас, русских. Хотел поговорить с каким-нибудь английским матросом, но из-за массы народа совсем невозможно было протолкаться. Глядя на англичан, я невольно вспомнил Лондон, и, казалось, до чего давно это все было.

На молу пробыл с час, а затем пошел домой. После обеда и вечером опять ходил гулять. Весь город, верней, все главные кафе забиты ялтинской публикой и иностранными матросами и офицерами. Их угощают, как друзей и освободителей, так как уверены теперь, что скоро будет finish большевикам. Повсюду радость и веселье. Радость необыкновенная. У Ravet и Floran не пробьешься, внутри многие даже стоят в ожидании очереди на столик. Но настроение такое только у так называемой буржуазии и интеллигенции, у рабочих же совсем не то, и, идя вечером домой, мне пришлось слышать ропот негодования против притянутых «иностранных наемников».

Вечером состоялось в городском театре торжественное собрание думы с публикой, в честь приезда гостей. Говорились, как полагается, речи членами думы, которым отвечали капитаны английского и французского миноносцев. Затем пели «Марсельезу» и «God save the King» и кричали «Ур-ра!», а когда уже стали все разъезжаться, то облепили оба «союзнических» автомобиля и не хотели их пускать домой.

4 декабря. В нашем ялтинском отряде Добровольческой армии пока все идет по-старому. Про отправку на фронт что-то перестали болтать. Масса свободного времени, так как в караул идти теперь приходится уже всего раз в неделю. Стало больше народу. На днях в нашу роту в д. Меллера привезли для нас один пулемет, и таким образом, имея его и слишком 300 винтовок, мы уже можем кое-что натворить. Я все еще надеюсь на скорое освобождение от большевизма Москвы. Думаю, что решительная схватка произойдет к весне.

8 декабря. Сменился утром из дежурной части. Ночь прошла спокойно. Патрульные только привели и засадили под арест двух quasi-большевиков, где-то говоривших что-то против офицерства. Один швейцар гостиницы «Джалиты», а другой почтальон. Я считаю, что это опять неправильно. Нельзя засаживать каждого, кто что-либо скажет против нас. Нужно строго разбираться, так как мало ли теперь о чем не болтают. С населением же нужно считаться. Потом порка! По-моему, это возмутительная вещь, кладущая только пятно позора на Добровольческую армию.

9 декабря. Сегодня праздник георгиевских кавалеров. Состоится парад «войск местного гарнизона», и так как на это требуются только лица с военной формой, то нас всех «статских» засадили в наряд. Я попал с еще тремя в караул на почту. Утром еще до парада на дворе штаба нам был прочитан капитаном Гаттенбергером реестр наказаний.

Например, за отсутствие на перекличке 30 суток ареста. За появление в нетрезвом виде в общественном месте полевой суд и за неисполнение приказаний начальства расстрел. Это крепко! Но что ж, так и надо, а то никогда не наведешь в отряде порядок и дисциплину.

10 декабря. В 12 часов сменились. Узнал к великому моему неудовольствию, что на завтра назначены строевые занятия. Это очень неприятно. Получил сегодня кормовые за 10 дней 60 рублей. Итого мое месячное жалованье вместе с кормовыми будет 430 рублей.

11 декабря. Когда мы утром сегодня явились в штаб, нам сообщили, что дня через три нас всех отправят через Севастополь в Симферополь, где будут формировать 1-й офицерский полк. Эта новость меня, в общем, обрадовала, так как я уже опять соскучился по походной жизни. Или, может быть, мне Ялта надоела и я только позабыл все невзгоды моей прошлой солдатской жизни. Ну не беда! Я готов ехать хоть к черту, причем один из моих знакомых, некто прапорщик Я., поляк, который отстал в Ялте от легиона и поступил в нашу часть, обещает мне в Севастополе дать возможность перейти в английские войска. Но последнему я мало верю, так как это не так легко. В 1 час был смотр нашей роты генералом Корвин-Круковским. Бодрый генерал похвалил нас, назвал всех «любящими сынами родины России» и затем уехал.

12 декабря. Снова попал в дежурную часть. Пришлось с 4 часов дня торчать в штабе. В общем, эта ночь была очень бурная. Было приведено арестованными: один солдат, пытавшийся дезертировать, и один солдат за какой-то мелкий проступок, и офицер, шикарный поручик, только что совершивший убийство своего друга московского миллионера Титова. Потом перепился начальник команды мола, и пришлось посылать несколько раз дозоры, чтобы унять его. Вообще чертовская ночь. Скорей бы ехать в Симферополь, а то вся эта ловля пьяных не особенно приятная работа. Интересно, сколько человек из нашей роты действительно поедут. Уже от многих я слышал, что они и не думают покидать Ялту. Ясно одно только, что в нашей роте пока, несмотря на все застращивания, слишком мало дисциплины.

13 декабря. Сегодня в некоторых частях города отчего-то нет хлеба. И конечно, в тех местах, где есть, большие хвосты. Англичан с тех пор, как первый раз приходили, больше не видно. Все начинают уже на них дуться. Почему, дескать, так медленно помогают нам.

16 декабря. Сегодняшние газеты принесли известие, что в Одессу вошли петлюровцы и там началось опять нечто вроде большевизма. Вот тебе и на! На что же союзники? Что-то непонятно мне их отношение к русским делам. Видно, есть на Руси пока только одна-единственная сила, от которой можно ожидать очищения России, и это Добровольческая армия. Все другие военные организации имеют более или менее бандитный вид.

17 декабря. Опять караул. Чтоб их! До того они мне надоели, что прямо жду не дождусь нашего отъезда. Надеюсь, что в Симферополе будет лучше. Беда здесь с жалованьем. Вот уже долгое время мы ничего не получаем, и многие, кто без средств, уже начинают голодать. Опять сидел у арестованных в роли часового. Днем их было человек с восемь, а к полуночи компания увеличилась вдвое. Все больше за пьянство и драку. Сегодня распространился слух, что петлюровцы вошли в контакт с Добровольческой армией и решили вместе воевать против большевиков. Дай-то Бог!

19 декабря. С 12 часов дня до 4 часов был занят разгрузкой с одного парохода 100 винтовок и 20 000 патронов. Работа довольно грязная, так как приходилось лазить в трюм и там возиться с грязными ящиками. Но это, в общем, все пустяки. Около я мог наблюдать, как работали офицеры какого-то проезжающего отряда, нагружая уголь. В пыли и грязи, черные как негры, они все-таки были веселы, как истые сыны Добровольческой армии. Ночь провел опять в штабе. Но до чего у нас малосознательна, недисциплинированна публика (ведь нельзя забывать, что вся наша рота состоит сплошь из интеллигенции, то есть из образованного класса!). В дежурную часть было назначено 25 человек, а явилось к вечеру только 10. Таков уж характер русского человека. Хоть молотом бей по башке, а от своих старых привычек никак отстать не может.

20 декабря. Все то же. Находимся в каком-то ожидании. У всей роты только на уме, пойдем или нет? Кто твердит, что нет, а кто уверяет, что да, дело только за транспортом. Скорей бы хоть пришел, а то жить в ежеминутном ожидании хуже всего. Меж тем жизнь в роте налаживается. Конечно, хромает дисциплина, но что поделаешь? Зато прекратилась омерзительная порка арестованных, и слава Богу. Немного косо только смотрят на нас «Ливадийцы» (так названы части Сводно-гвардейского полка, прибывшего из Новороссийска и размещенного в Ливадии). Но это понятно. У них железная, прямо старорежимная дисциплина, а у нас наоборот. Сидя в дежурной части, наблюдаешь, как каждый вечер приводят пьяных офицеров для «протрезвления». Картина малоприятная. Сегодня наконец-то выдали за декабрь месяц кормовые 188 рублей. Всего, таким образом, с начала моей службы в Добровольческой армии, то есть с 20 ноября, я получил кормовыми 391 рубль. Завтра обещают выдать жалованье.

21 декабря. Все еще находимся в Ялте. Как нашего транспорта и не ждут, а его все нет. Сегодня пришлось мне препровождать в тюрьму пойманного прошлой ночью комиссара Советской России. Налицо были все документы, и ему грозит явный расстрел. Сам он старичок, отпирался, говорил, что не большевик, а только левый эсер. Но документы, притом самые настоящие? Глядя на него, мне стало его, право, жалко, ведь он большевик… Ранее, еще в штабе, нам (нас было трое часовых) советовали расстрелять его по дороге, под видом «при попытке бежать». Но нет, я еще недостаточно загрубел, чтобы пойти на такое дело. И старик может быть доволен, что нам досталось его вести, так как многие поступили бы не так.

23 декабря. Сегодня в роте производился еще один смотр. На этот раз генералом Пархомовым, тоже каким-то великим из мира сего. После окончания всем было объявлено, что пришла телеграмма о немедленной нашей отправке с первым пароходом в Севастополь и Симферополь. Наконец-то! Слава Богу!

В Симферополе

26 декабря. С утра все в беготне. Пришел наконец-то наш пароход. В 10 часов утра все с музыкой отправились из штаба на мол, а в 12 часов при кликах «Ура!» покинули Ялту. В общем, как я мог заметить, к отправке явились все, всего человек 200.

К вечеру показался и сам Севастополь. Войдя в гавань, мы увидели союзный флот, с английским дредноутом «Superb» во главе. Когда окончательно стемнело, интересно было наблюдать быстрое искровое сигнализирование боевых единиц. С «Superb» неслись звуки вальса. Там справляли второй день Рождества, и при свете электричества видны были танцующие пары английских матросов.

Вечерком вырвался на часок и прошелся в город. Нахимовский проспект полон публики, причем встречаешь немало моряков союзных держав и, что нас особенно поразило, уйму типов с явно большевистскими физиономиями.

27 декабря. С утра к пристани пришли нанятые нами лодочки, мы погрузили в них наши вещи и поехали дальше, в район пристани Российского общества. Залив уже давно проснулся, и я превосходно мог теперь любоваться союзной эскадрой и ныряющими по всем направлениям англо-французскими катерами. Недалеко от пристани Российского общества мы выгрузились, заняли уже поданный товарный вагон. И покатили на вокзал, где были прицеплены к поезду. Проезжая вдоль гавани, видели высадку двухтысячной французской армии зуавов, которые в своей красно-голубой форме имели очень живописный вид. Сам вокзал охранялся патрулями английских войск, которые гордо расхаживали по платформам, рассматривая нашу пеструю компанию. Незадолго до отъезда нашей ротой был на вокзале пойман один большевик, еврейчик, раздававший публике и солдатам прокламации с призывом свергнуть белогвардейцев. Он был моментально схвачен и после краткого разбирательства, при благословении английского полковника местного караула, на месте расстрелян. Потом мы уехали, а труп так и остался лежать, в виде примера темным элементам. Дорога в Симферополь довольно скучна, но, к счастью, не более 4 часов езды. Миновали Альму, Бахчисарай, еще что-то — и мы на месте, в Симферополе. Кроме командира полка, полковника Морилова{246}, нас никто не встретил, и оттого, погрузив на подводы наш багаж, отправились одни в город. Нас разместили в городском клубе, в очень объемистом и хорошем здании, в самом центре города, что было очень приятно. Умывшись и побрившись, пошел бродить по городу. От нечего делать посетил ряд кафе и обедал в столовой, 2 блюда за 4 руб. 50 коп.

28 декабря. Весь день шатался по городу. Пока еще ничего не делаем. В роте же уже начинают постепенно устраиваться, хотя почти ни у кого еще нет кроватей.

В обед посетил в компании с одним из моих сослуживцев, прапорщиком Коноваловым, ресторан гостиницы «Метрополь», но нарвался тут на ужасные цены, обед из трех блюд и кофе с булочками 20 рублей. Для меня это дорого, так как весь мой капитал 400 рублей. От нечего делать вечером наша ялтинская рота принялась «за работу». Были снаряжены три отряда и отправлены делать облавы в преступных районах. К полуночи они вернулись, но со сравнительно небольшой добычей, два револьвера и штык.

29 декабря. Попал сегодня первый раз в Симферополе в наряд часовым на станцию. Жутко было стоять ночью, ведь знаешь, что в городе до черта темного элемента, сочувствующего большевикам. Прислонившись к стене пакгауза, стоишь и слушаешь, как в ночной тишине по всему городу звонко раздаются отдельные выстрелы. Можно было себя прямо представить в большевистской Москве. Ялта по сравнению с Симферополем мне казалась теперь прямо «глубоким тылом». Нужно было зорко присматриваться; и когда вдруг начали стрелять совсем около, пачками, я начал думать, что обстреливают станцию. Но, как потом оказалось, это полиция делала облаву на гостиницу «Асторию»; облава дала хорошие результаты. К утру на вокзал привезли и арестованных, восемь человек, оказавшихся ярыми большевиками. Чтобы они не сбежали, всех их заперли в товарный вагон и поставили специальный караул.

30 декабря. В 12 часов сменились и пошли домой. У себя в роте я узнал, что в городе стоит ропот по поводу «беспричинных и самовольных» налетов ялтинской роты. Говорят, что в виде протеста ожидается забастовка и демонстрация печатников, так как за прошлую ночь патруль нашей роты произвел аресты на каком-то заседании их профессионального союза. Там же был арестован, а затем выпорот за найденную у него большевистскую литературу с прокламациями и призывами секретарь этого союза. Вообще в городе тревожно. На улице рабочие очень косо посматривают на нас.

31 декабря. Как предполагалось, так и вышло. Сегодня забастовка печатников. Газеты не вышли. С утра вся рота наготове, так как ожидалось выступление рабочих. К вечеру опять стали раздаваться отдельные выстрелы, но дальше этого дело не пошло. На улицах обычное оживление. Масса гуляющей и шатающейся публики, благо, погода все еще прекраснейшая. Вечером пошел с моими компаньонами в «Чашку чая» Армянского благотворительного общества, и прекрасно. И весело провел время. Играла музыка, повсюду веселые лица, и ничто не указывало на тревожное время. Но зато рота наготове, 6-я же спит в полном боевом вооружении. Дело в том, что всю нашу ялтинскую роту теперь разбили на две, на 5-ю, это в которой я, и 6-ю. 1-я же, 2-я, 3-я и 4-я составляют роты симферопольцев.

1 января. Сегодня по новому стилю Новый год 1919! Интересно, что будет через год. Неужели все еще будем заниматься Гражданской войной. В городе опять все спокойно. Вышли снова газеты. В свою очередь и мы освободили некоторых арестованных и передали их гражданским властям. С утра угодил на работу в кухню, пришлось чистить картошку и т. п. Не особенно приятно, но что поделаешь. Людей у нас крайне мало, и приходится работой не гнушаться. На кухне работают также и офицеры. Вчера вечером мы арестовали несколько солдат нашей же роты за пьянство и довольно большевистские взгляды. Это были жители Перекопа. Дело в том, что в нашу роту вкраплены теперь офицеры и солдаты и из других частей Крыма, не одной только Ялты. Вечером сменился, так как окончил мою кухонную работу, и закатил в «Чашку чая».

3 января. Живем все по-старому. Несем наряды, а больше гуляем. Откровенно говоря, уже изучил все симферопольские кафе и «Чашки чая». В городе все еще не совсем спокойно. Рабочие предложили новый ультиматум: в трехдневный срок освободить троих вполне доказанных большевиков, грозя в противном случае общей забастовкой. Но, как кажется, штаб на это не пойдет, и правильно, так как раз сдашь позиции, то дело пропало.

Сегодня получены сведения, что началась анархия в Евпаторийском уезде, что там бандами расстреливаются офицеры и т. д. Вся наша 5-я рота так и рвется туда, но нас отчего-то туда не послали, а послали других. Наверное, мы здесь нужнее. К вечеру пришло другое известие, что анархия подавлена прибывшими в Евпаторию добровольцами на французском миноносце. Ну и слава Богу!

4 января. Все all right. Попал опять в караул. На этот раз на гауптвахту в Крымские казармы. Пришлось охранять восемь человек, да еще двух приведенных ночью, всего десять человек. Большинство, как было и в Ялте, офицеры, сидящие за пьянство и буйство.

6 января. Сегодня с 3 часов ночи на ногах. Встали еще затемно и тут только узнали, что идем на облаву, отбирать у населения оружие. Тихо вскочили все на ноги, вышли на темную улицу, построились, и марш в Крымские казармы, где каждой партии был указан свой район. Моей партии достался район от Свечного завода до казарм. Пошли. Вскоре началась работа. Уже в первых домах мы наделали немало переполоха, так как большинство было уверено, что явились грабители. Заходили в каждый дом, шарили, осматривали и при находке оружия сейчас же отбирали. В общем, все обошлось благополучно. Нашли немного, но зато повсюду натыкались на готовые и готовящиеся пироги к празднику Рождества. Обыск продолжался до 2 часов, после чего было приказано закончить и идти домой.

10 часов вечера. Рождество Христово! Как много для каждого из нас в этом празднике. Для меня обыкновенно, Москва, мороз, веселые лица родителей и братьев с сестрой, старая Michaelis-Kirche, занесенная снегом, елка с горящими свечами и улицы Белокаменной с ярко пылающими кострами сторожей. Совсем другое сегодня! Теперь тоже вечер. Но вместо родительского дома в Москве я несу караул в Государственном банке Симферополя. Уже прозвонили все церкви. В каждую семейку уже пронесли по елочке, и теперь идет веселье. Я же в этот момент сижу в одинокой зале с еще двумя банковскими сторожами и за столиком пишу эти заметки. Выплывают разные думы, и начинаешь гадать. Последний ли это год Гражданской войны? Неужели и следующий год, и следующее Рождество Москва все еще будет во власти красных тиранов? Буду верить, что нет, и надеяться, что при помощи союзников и Добровольческой армии дикие орды красноармейцев будут разбиты и Россия освобождена.

7 января. Первый день Рождества Христова! С утра всем нам выдали по ½ фунта галет и семь яблок. День совершенно весенний. Тепло и яркое солнце. С раннего утра уже бегаю по городу. В храмах масса народу. На улицах тоже. На главной, на Пушкинской, веселье. На лихачах разъезжают горожане и любители, в особенности татары, которые несутся прямо вскачь.

Вечером зашел в «Европейскую» гостиницу, в штаб, а также столовую Крымской Добровольческой армии, где с еще одним другом ужинал. Было крайне мило и уютно. Зал был прелестно убран, на столиках же засахаренные фрукты и яблоки. В углу горела елка, что давало помещению еще больше уюта. Подавали дамы общества в праздничных туалетах. Одним словом, проведенный вечер нам понравился, и мы пошли домой вполне довольными. Интересно тут отметить дешевизну цен для членов Добровольческой армии, в этой столовой. Обед из двух блюд 2 руб. 50 коп., кофе 75 коп. и полное блюдце варенья или повидла 25 коп.

10 января. Опять с утра ходили на облаву. Теперь уже в другом районе, тоже крайне демократическом. Заходили в каждую избушку, в каждый дом, шарили и искали, часто натыкаясь на еще спящих, в одних рубашках, хозяев. Одной из наших партий было оказано вооруженное сопротивление. По ней стреляли из окон трех домов. Нашими был тогда тоже открыт огонь, и, ворвавшись в дома, им удалось арестовать двух стреляющих типов. Остальным удалось удрать. Один из арестованных оказался сумасшедшим, а другой объяснил свою стрельбу тем, что думал, мы налетчики. Но в противовес этим заявлениям в одном из домов было найдено масса казенного имущества, большевистской литературы и печатей.

12 января. С утра уже работаю на третьей облаве. Теперь в районе толкучки. Меня закатили на пост в Ночлежный переулок, где пришлось торчать и ощупывать прохожих, вплоть до самого обеда. В общем, не особенно приятное занятие, но ничего не поделаешь.

Сегодня прибыл в Симферополь вырвавшийся от большевиков из Екатеринослава Украинский 8-й корпус{247}. Всего из 1600 человек, и пришлось им идти весь далекий путь с боем, пробивая себе дорогу пулей и шашкой. В 2 часа дня были отправлены 10 человек из 6-й роты в Таганаш на смену какой-то другой части, для несения караульной службы.

14 января. Почти ежедневно любители из нашей роты, в том числе и я, под командой фельдфебеля нашего, капитана Ковалевского, отправляемся, чуть стемнеет, в экспедицию по розыску в преступных районах оружия. И вот наконец-то и мне сегодня удалось себе раздобыть револьвер. Револьвер «смит-и-вессон» небольшого калибра и довольно изящный. Находке этой я, конечно, очень рад, так как в такое время быть без карманного оружия крайне опасно, да особенно если служишь в белогвардейской Добровольческой армии. Но интересно заметить, что наши обыски и облавы уже дают результаты. Той частой ночной перестрелки, которая слышна была при нашем приезде, теперь совсем нету.

15 января. В Евпатории, как оказывается, далеко не все окончено. Разбойники теперь засели близ города в каменоломнях и все еще наводят по всему уезду страх и террор. Ввиду этого для истребления этой банды туда отправился из Симферополя сегодня отряд из двух орудий, всего человек 150. Охотников на это дело явилось много, и оттого отправили прямо роту по назначению. В самом Симферополе теперь все спокойно. Рабочие успокоились, а газетная критика стала менее ярой.

16 января. Весь день болтался по городу. Но шатание это теперь менее интересно, так как в кармане каких-нибудь 40 рублей и их нужно беречь. Обыкновенно в таких случаях сидишь у себя в роте и ожидаешь вечера, когда закатываешь за 2 руб. 50 коп. в кино. Сегодня вечером ходили опять на обыски, но почти без всякого результата. Сначала было залетели в одну квартиру на Александро-Невской, думая, что там заседание большевиков. Но вместо этого наткнулись на мирно проживающих офицеров. Затем побрели дальше, по пути обыскивая прохожих. У одного гимназиста отобрали револьвер, причем сам гимназист до того перепугался, что отдал нам свой браунинг без единого слова протеста.

19 января. Сегодня получено подтверждение. В Евпатории, правда, убито три человека. Прапорщик, мичман и один вольноопределяющийся. Все они из 1-го батальона, но как они погибли, еще не известно.

21 января. Наша пища, бывшая сперва столь хорошей, давали даже котлеты, теперь что-то начинает сдавать. Дают меньше и уже в худшем качестве. Ввиду этого в роте ропот и злоба на «пьянствующих в Европейской гостинице» штабных. Также не клеится дело и с обмундировкой. Ее все еще не выдали, также и сапог. У меня, например, сегодня окончательно развалились мои знаменитые «Piccadilly schoe». Пришлось их дать чинить на свои деньги, что будет стоить 40 рублей, жалованье же, как теперь окончательно установили, будет всего, как и во всей Русской Добровольческой армии, для солдат 30 рублей.

22 января. К вечеру наконец-то были получены точные сведения о действиях 1-го батальона в Евпатории. Бандиты, как оказывается, после ряда стычек были выгнаны из каменоломен и взяты в плен. Причем с последними было поступлено без пощады. Всех 200 человек пленных выстроили в ряд. А затем расстреляли пулеметами. Главарь банды некто Петриченко был пойман тяжелораненым и также расстрелян. По-моему, этот род действия правилен, так как с такой публикой иначе нельзя разговаривать.

23 января. Стало чертовски холодно. В обед заступил в караул и, стоя внизу у входа в наше помещение, здорово промерз. К вечеру вдруг приказ: после 6 часов никого никуда не выпускать. Причина та, что в штаб корпуса пришла какая-то курсистка и заявила, что в город стекаются из окрестностей большевистские банды, а также указала несколько мест, где ими спрятано оружие. После этого была послана для проверки наша контрразведка, которая подтвердила все сказанное курсисткой. Таким образом, с 6 часов вечера все торчим дома и скучаем. Мне лично кажется, что сообщение курсистки — одна только провокация, имеющая целью держать местный отряд Добровольческой армии в страхе, действуя таким образом на психику наших людей.

25 января. Сменились и пошли домой. В роте встретили несколько человек, в том числе и прапорщика Я., которые ездили вместе с 1-м батальоном в Евпаторию в качестве подрывников. Они рассказывали очень много интересного, между прочим, как они выстраивали всех 120 человек пленных (не 200, как я раньше заметил) и их расстреливали. По их словам, в каменоломнях еще осталось человек 30, которых при уходе, ввиду трудности их выкурить, добровольцы завалили камнями.

26 января. Выясняются и некоторые «преступные» подробности евпаторийских событий. По приказу командира 1-го батальона предаются военно-полевому суду трое из наших пулеметчиков. Их обвиняют в том, что они во время боя, когда им нужно было быть у пулемета, сидели в городе, пьянствовали и, накутив на 15 000 рублей, не заплатили, угрожая хозяину ресторана. Кроме того, занимались среди населения открытым грабежом, чем подрывали авторитет всей Добровольческой армии. Узнав об этой истории, я, откровенно говоря, ничуть этому не удивился, так как от двух подсудимых всего этого можно было ожидать. Типы они крайне жуликоватые, без всякой совести, отличавшиеся еще в Ялте и не раз сидевшие уже там на гауптвахте. Жаль только третьего, вольноопределяющегося К., который, наверно, случайно попал в эту компанию. Капитан Орлов{248}, командир 1-го батальона, подает высшему начальству рапорт о разжаловании их в рядовые, и с этим шагом вся наша рота вполне согласна.

28 января. Ночью была тревога. В 1 час ночи вдруг раздается команда «вставай!». Затем «одевайся и бери все три подсумки, 180 патронов», так как куда-то едем по железной дороге. Вот тебе и на. Моментально, конечно, все были на ногах, оделись и стали ждать. Так прождали час, когда новое распоряжение: «Ложись спать, до распоряжения». Все в недоумении, но разлеглись. Меж тем во дворе въехали откуда-то взявшиеся две подводы, для погрузки пулеметов, а к нам явился из штаба полка разведчик, посланный для связи.

9 часов утра. Встали, напились чаю. Всем раздали сало, что доказывает, что поездка не отменена, хотя точно ровно никто ничего не знает. Все еще находимся в ожидании. Мороз на улице такой же, зато светит солнце.

10 часов вечера. Все еще в Симферополе. Поездка наша, видно, затягивается. Как оказывается, нас требуют для поддержания мобилизации в уезде. Увидим!

30 января. За третий и вчерашний день в городе произошли два загадочных убийства. Убиты нашего полка один офицер и вольноопределяющийся. Первый в 1 час ночи по дороге домой, из-за угла разрывной пулей, а второй во время облавы, когда он стоял на часах обыскиваемого дома. По поводу этих происшествий среди чинов местного отряда большое волнение, с требованием к своему начальству более энергичных действий, даже разгона кадетского либеральничающего Крымского правительства города Крыма.

31 января. Получены сведения, что Киев занят большевиками. Но это не беда. Пускай тамошние рабочие и крестьяне узнают, что такое советская власть. Авось тогда перестанут ругать Добровольческую армию. Сегодня утром ходили на панихиду по убитому третьего дня вольноопределяющемуся. Церковь небольшая, посреди в цветах гроб с убитым, тут же родственники и сослуживцы-добровольцы. Печальная картина, но что поделаешь. И, глядя на все это, невольно приходит мысль, что для борьбы с красными нужно поступать по-большевистски, за одного нашего десять их. А не так, как поступает наше Крымское правительство, разводя керенщину.

1 февраля. Сегодня раздавали жалованье. Получили, конечно, все, но прок был от этого только офицерам, так как им платили по 375 руб. Нам же вольноперам от 30 руб. жалованья радости мало. Вдобавок у меня уже долг 40 руб. (это на починку моих ботинок), так что получать мне ничего не пришлось. Утром сегодня состоялись похороны убитого на днях вольноопределяющегося. На днях была объявлена офицерская мобилизация. Это для той публики, которая при первой мобилизации не явилась. И сразу она дала себя почувствовать. В роту за день прибыло десять человек, и в том числе четыре полковника. Последние все лысые старички, и я не понимаю, куда их сунут. Неужели в строй, как рядовых?

6 февраля. 12-го состоится призыв родившихся в 1897 году, и ввиду этого, как говорят, хотят переселить весь наш батальон в другое, более поместительное помещение. Сегодня панихида по поручику А. Последний, тоже старый ялтинец, недели 1½ тому назад только уехал в Мелитополь в какой-то партизанский отряд и пал несколько дней спустя при взятии партизанами села Спаского, чтобы принудить тамошнюю молодежь к мобилизации. Жаль парня! Хоть он и был порядочный аферист, но хороший товарищ.

9 февраля. Мы уже разведчики, хотя живем пока еще в старом помещении 5-й роты. Но это ненадолго. Скоро переберемся на собственное место.

10 февраля. Мороз все продолжается. Идете по улице, а под ногами хрустит снег. Сегодня прибыл из Ялты в Симферополь кавалерийский полк полковника Гершельмана{249}. Весь он идет под Мелитополь. Также отправлен вчера туда один только что сделанный бронированный поезд. Получены сведения, что под Пришибом идут сильные бои с красными.

11 февраля. Снег продолжает валить. Для Симферополя это редкая зима. Завтра начинается мобилизация солдат, родившихся в 1897 году. Увидим, как она пройдет. Многие сомневаются в ее успехе.

13 февраля. Со вчерашнего дня живем уже на новом месте, в гостинице «Версаль». Довольны всем, за исключением разве того, что в номерах крайне холодно. Сегодня я видел Пуришкевича. Он живет тоже в «Версале» и является в общий зал к обеду. Ходит он в полугенеральской форме, а обедает даже в турецкой феске. Ну прямо похож на шута горохового. Все им восхищаются, но не я, так как считаю его взгляды довольно вздорными.

14 февраля. Рассказывают некоторые печальные подробности о прошедшей мобилизации. Говорят, что за два дня вместо 1700 человек явилось всего 24 человека, да и то все явно не годные. Здорово, нечего сказать! Много в провале виноваты местные профессиональные союзы. Они постановили не подчиняться мобилизации. Ясно, что среди их членов немало чистых большевиков. Скорей бы их прикрыли и разогнали бы всю эту банду.

17 февраля. Почти весь день сидел дома. В городе все спокойно, за исключением одной истории, касающейся нашего полка. В нашем полку произошло нечто вроде возмущения. Дело в том, что, видя, как ничего не делают старики офицеры в штабах, даже преступно попускают явную пропаганду большевизма, 1-й батальон во главе с капитаном Орловым предъявил командиру Черноморско-Азовской армии следующее требование: 1. Смещение всех этих стариков, из-за своей ветхости не способных ни к чему и только даром уничтожающих казенный хлеб. 2. Уменьшение количества штабных. 3. Смещение генерала Пархомова{250}, как явного изменника, взяточника. 4. Увеличение жалованья вольноперам и т. д. Вообще, как видно, задумана была реформа необыкновенная. Наш батальон хотел сначала тоже к этому присоединиться, но потом отчего-то предпочел выжидательную тактику. Ввиду этой истории вечером генералом Боровским было созвано собрание всех офицеров, где он успокаивал всем нервы, но не обещал исполнения требования. Генерал Пархомов присутствовал тут же, но держался позади.

20 февраля. Погода весенняя. С фронта приходят сведения, что там дела не особенно важны. В Донской армии казаки в составе 10 полков перешли на сторону большевиков, а последние благодаря этому прорвали фронт. Ввиду этого нашим приходится отступать полным ходом, и они идут уже далеко к югу от Воронежа и Царицына. Ну и казаки! Таких изменников мало расстрелять. Теперь и крымские большевики начинают подымать головы. На улице то и дело встречаешь злобные взгляды и шипение черни. Получено приказание 1-му батальону готовиться завтра к отправке на фронт. Это еще в наказание за прошедшее возмущение. Но видно, и нам не придется долго ждать. Да и пора! Как раз время сцепиться с красными бандитами.

21 февраля. Сегодня утром началась погрузка 1-го батальона. Говорят, что 2-й батальон двинется дней через шесть. Хорошо бы! Снова увидим позицию и знакомые виды войны. В городе все по-старому, на улицах масса народу.

24 февраля. Тянет к морю, к свободной жизни, к приключениям. Хорошо бы иметь теперь шхуну и разъезжать себе с ней по морям, подрабатывая себе при перевозках товара капиталец на черный день. Я знаю людей, которые сколотили себе таким образом целое состояние. Ведь шхуны ценятся теперь на вес золота.

27 февраля. Жизнь такая постепенно надоедает, и тогда ужасно тянет вдаль. У меня с Д. уже имеются кое-какие планы на будущее, и если они удадутся, то мы бросим всю эту Гражданскую войну и начнем собственными силами делать себе будущее, вне пределов России. От безденежья и я принялся за «спекуляцию». Купил сукно за 134 руб. (20 аршин) и намереваюсь теперь продать его раз в пять дороже. Увидим, что из этого выйдет. Сегодня весь день сидел дома, так как в кармане ни гроша.

2 марта. Окончил мою спекуляцию и за все получил что-то около 300 рублей. Недурно! Ведь купил за 134 рубля. На днях еду с Я. в Севастополь, в командировку, а вместе с тем и прогулку. Меня эта поездка очень и очень интересует, так как Севастополя я почти совсем не знаю. Довольно оригинально проходит наша жизнь теперь в команде. Что ни вечер, то пьянство. Все главари во главе с К. напиваются до чертиков и устраивают затем подлинный «Bedlam». Я, конечно, с Д. участия в этом не принимаю и только, и мы с удивлением гадаем, откуда у них такие деньги. Ведь они тратят ежедневно не менее 300 рублей на лицо, получают между тем всего 375 руб. в месяц. Но Бог с ними, это их дело!

Что касается фронта, то дела там все ухудшаются. В особенности на Дону. Большевики идут. Иногда невольно думаешь, удрать бы за границу, да и вон из этой Гражданской войны. Но ведь что-то в тебе есть, что не пускает, не разрешает тебе сделаться изменником. Часто думаешь о Москве. Что теперь с родными? Иногда даже находит сомнение, увидишь ли вообще их еще? Но прочь эти мысли. Будем бодро смотреть вперед и надеяться на лучшее.

3 марта. Сегодня в газетах оригинальное сообщение. Крымское краевое правительство отменило незадолго до этого выпущенный призыв родившихся в 1896-м и 1898 годах. Это еще что такое? Могу ясно себе представить, что будут теперь говорить о нас эсдеки. Смеяться будут, испугались, дескать. Ведь нельзя показывать свою слабость. Нужны более энергичные меры, без которых никогда не будешь иметь авторитета у народных масс. Большевики раскусили эту истину, и им везет.

6 марта. В сегодняшней газете помещены все крайне неприятные новости. Большевики в Берлине! А также и в Херсоне. Везет бестиям. Да понятно почему. Уж очень наши и союзники долго обсуждают. Наши болтают, а те действуют. Неужели и Крыму придется испытать второе нашествие красных? Прямо не верится. В городе же и в полку жизнь течет пока по-старому. Уйма публики ежедневно высыпает на улицу и спокойно прогуливается, греясь на солнышке. Весна наступает, и она уже чувствуется в воздухе.

8 марта. Весь сегодняшний день провели в ожидании отправки на фронт. Но нет, дело будет не так скоро, всего только через несколько дней. Нам, по-видимому, придется ехать на Асканию-Нова Фальц-Фейна, ввиду следующих обстоятельств. В Аскании-Нова стоял эскадрон кавалерии полковника Гершельмана (который формировался вместе с нами в Ялте и недавно еще проходил через Симферополь). В один прекрасный день они, всего 60 человек, легли спать, оставив сторожить часовых и дежурный взвод. Наступила ночь. Все было тихо. Как вдруг часовые сквозь темень заметили надвигающуюся на них цепь неприятеля. Цепь уже была в 50 шагах. Моментально была поднята тревога, которая разбудила спящих. Первыми выскочили навстречу врагу дежурная часть во главе с самим полковником и еще 20 офицеров, но было уже поздно. Красные, пользуясь неожиданностью и перевесом сил, перебили часть гершельманских кавалеристов, другая же успела удрать, не имея возможности забрать не только свои пожитки, но и убитых и раненых. При этом был убит и сам полковник Гершельман. Через несколько времени враг опять отошел, и наши имели возможность возвратиться на старое место и забрать убитых и добитых раненых.

Да! Очень печально. Но сами виноваты. Быть на фронте и лечь спать раздевшись. Следующий раз будут осторожнее. Проходя вчера вечером мимо часовни на Екатерининской, я видел внутри три гроба. Это часть привезенных убитых. Но такие новости нас нисколько не смущают. Все в полнейшем смысле слова рвутся вперед. Я тоже рад отправке, так как это сидение в Симферополе уж очень надоело[5].

10 марта. Наш отъезд меж тем, по-видимому, отложен. Все приготовления и толки что-то заглохли. Передают уже, что вместо 2-го батальона на фронт пойдет 3-й, который формируется в Севастополе. Этот слух всех только злит, так как у всех нас теперь только одна мечта — скорей бы подраться с большевиками. На фронте дела пока все не улучшаются. Но это ничего. Во всякой войне бывают свои удачи и неудачи. Последние дни я опять очутился в безденежном состоянии. Все ресурсы подошли к концу, и я сижу без копья. А меж тем нужно еще сходить в баню. Но ничего, у кого-нибудь займу эту пятерку.

11 марта. Атмосфера сгущается. На фронте, видно, дела крайне плохи, да и в тылу не лучше. Сегодня наш капитан собрал нас всех и объявил, что в Севастополе рабочие потребовали удаления Добровольческой армии из Крыма и восстановления Советов; затем, что железнодорожники отказываются наотрез перевозить грузы и снаряжение для Добровольческой армии. Ввиду этого, а также ввиду наступающей завтра второй годовщины Русской Революции и возможности выступления масс, даны следующие распоряжения: как только начнутся волнения, команде разведчиков, то есть нам, идти и охранять вокзал, где ждать прихода 5-й роты, 6-й же роте двинуться в тюрьму и расстрелять всех сидящих в ней 400 арестованных, после чего идти на охрану штаба. Услышав это, все мы разбрелись по своим комнатам, а в виде приготовления зарядили свои винтовки. Вечером я еще ходил в город. Пока все тихо, хотя кое-где постреливают. Жуткое время, чувствуется, что стоишь перед грозой. Но ничего, больше только единения и доверия друг к другу. Тогда нам все эти выступления не страшны

12 марта. Прекрасный солнечный день. Сегодня вторая годовщина Русской Революции. Магазины ввиду этого все закрыты, хотя баня — нет. Был в городе. Все тихо. Хотя чувствуется что-то роковое. Видел двух матросов в форме, но без погон, первый предвестник наступающей грозы. Передают, что в железнодорожном депо сегодня митинг рабочих и, конечно, будут говорить большевики. Я удивляюсь только, почему наше командование смотрит на все это так, сквозь пальцы. На улице встретил сегодня одного знакомого господина, только что приехавшего из Верхнего Токмака. Говорит, что дела там совсем schwach. Наши отступают, большевики их преследуют и взяли уже Пришиб и Феодоровку. Мелитополь эвакуируется. Беда, да и только. Неужели дело дойдет до того, что наши не смогут сдержать напор красных на Крым. Что ж спят союзники? Неужели они будут ждать, пока нас всех здесь перережут? Но нет, этому не верится. Они ведь все-таки наши союзники. Сволочи! Но в городе пока ничего, хотя кое-где и появляются на заборах большевистские прокламации. Настроение у всех взвинченное. Держу у себя в комнате винтовку заряженной. Если что случится, нам придется наверное драться первыми, так как стоим мы в демократическом районе подле железной дороги и насчитываем всего-навсего 15 человек.

13 марта. Сегодня я дневальный. На дворе прелестнейшая погода. Тепло, солнце, а я должен торчать в комнате. Чертовски! Ночь прошла, слава Богу, спокойно. Сейчас пришел из штаба, из караула Васька-Хорек и принес известие, что нашими оставлен Мелитополь, а также что добровольческие войска отходят к Бердянску.

14 марта. Сегодня получили предписание готовиться. Завтра выступаем на фронт, навстречу красным. Ввиду этого повсюду, как и у нас, так и в ротах, закипели приготовления. Едем, как передают, на Перекоп. С фронта известия как будто немного лучшие. Пришиб будто бы взят опять нашими обратно, и генерал Шкуро, зайдя в тыл большевикам, занял Синельниково.

На фронте под Перекопом. Первые бои

15 марта. Наконец-то сегодня мы выехали. Погрузились и при прелестнейшей погоде, в 4 часа дня, отбыли воинским эшелоном на Джанкой. Уж заранее многие напоследок напились, и теперь, мчась в поезде, на площадках отплясывали разные казачки. Другие горланили песни, так что со стороны картина казалась довольно странною. В Джанкой прибыли уже, когда стемнело.

16 марта. Должны были прибыть назначенные повозки и везти батальон дальше к Перекопу. Мы же, разведчики, вместе с командиром полка, полковником Муриловым, тронулись в путь часом раньше. Первую часть дороги везли нас колонисты-немцы, причем на таких прекрасных и холеных лошадях, которых я уже давно не видел. Ехали скоро, и виды менялись беспрерывно. Пошли разные деревни, затем колонии Богемка, Абаклы. В последней был сделан привал. Хозяева-немцы приняли нас как родных и угостили, чем могли. Получив от командира батальона капитана Гаттенбергера пакет с донесением командиру полка, мы должны были сейчас же ехать дальше.

17 марта. Вчера думали встать сегодня в 5 часов, но вместо этого встали только в 8. Попили чайку и сейчас же покатили дальше. Ветер все тот же, прямо ураганный норд-ост, пронизывает насквозь. Ну и местность тут! Голая степь, да и только. Проехав несколько верст, показались соляные озера, признак, что мы уже въезжаем на перешеек. Но нам было не до красот природы. Холод и ветер нас окончательно измучил. Еще 4 версты голой, степной езды, и мы в уездном городе Перекопе. Ну и город же! Видел я разные города, но такого, как Перекоп, ни разу. В сравнении с ним Джанкой прелесть. Ведь этот прямо большая деревня, вдобавок покинутая населением и полуразрушенная.

19 марта. Погода все теплеет. Сегодня уже гуляю без шинели. С раннего утра обе роты, 5-я и 6-я, ушли на работу по рытью окопов. Вообще, оказывается, этот район, как это ни странно, до сих пор все еще не укреплен, и работы хватит надолго. Меж тем, по последним сведениям, большевики все ближе и ближе продвигаются, заняли Ново-Алексеевку и прут теперь прямо на перешеек. Скоро, наверное, и мы их почувствуем. Впереди в сторону неприятеля лежит одно из имений Фальц-Фейна Преображенское, куда мы, разведчики, на днях и переезжаем, а еще дальше, уже на большевистской стороне, село Чаплынка. Последнее с населением минимум в 10 000 человек и представляет из себя главный центр и опорный пункт местных бунтарских элементов. Часто чаплыновцы делают на добровольцев набеги, но до сих пор их отбивали успешно. Наижеланнейшая мечта всех нас — собраться поскорее с силами, окружить все это чертово гнездо, после чего сжечь дотла, истребив все хулиганье. Но пока об этом мы только можем мечтать. Наши силы еще чересчур слабы, дай Бог, если наберется человек 200. Вчера, например, чаплыновцы выехали вперед и забрали у наших, ехавших в Преображенку, 19 волов с телегами. Это только доказывает, что противник не дремлет, и приходится следить за ним зорко.

После всех рассказов в Симферополе, попав сюда, удивляешься только одному. Ведь этот район перешейка крайне важен для обороны Крыма, почему же здесь так мало сил? Почему тыл не дает больше людей? Там ведь штабов разных несуществующих полков до черта. Собрали бы всю эту компанию и отправили бы сюда на пополнение в наш 1-й Симферопольский офицерский полк. Уверен, что набралось бы сразу несколько тысяч вполне годных бойцов, что уже даст из себя хорошую силу. Но нет, на такую реформу мало надежд!

Сначала Европейская[6], а затем Гражданская война еще мало научила русское высшее начальство, и не верится мне, чтобы все эти тыловые офицеры покинули бы свои насиженные места. Патриотизма у таких людей никакого, только единственно — это свой шкурный вопрос.

Что касается нашего положения в Перекопе, то мы постепенно оживляемся и приспособляемся. Нашли себе своего рода перекопскую «Чашку чая», чайную десятого разряда с кривым бильярдом, где и проводим весь день. Кроме этого «увеселительного» заведения, Перекоп еще богат одной чебуречной, которую держит какой-то крымский армянин, где за 8 руб. можно получить прекрасных горячих чебурек. Сегодня в наш полк прибыло одно небольшое пополнение из Феодосии, 17 человек, и несколько человек были откомандированы в нашу команду. Затем у нашего командира полка начались нелады с начальником местного отряда, тоже полковником. Наш не хочет признать его верховенство, ввиду своего старшинства в годах и количества людей части, а тот его — ввиду продолжительности своей службы на фронте. Ввиду всего этого полковник Мурилов шлет теперь прошение за прошением к начальству с просьбой прислать сюда хоть какого-нибудь генерала, дабы он был как бы общим начальством. Интересно, чем это все кончится. Адъютант шт. — кап. А. выехал сегодня в Джанкой, где будет возбуждать этот вопрос.

20 марта. Погода опять ухудшается, пошла слякоть. Сегодня наша разведка с утра ухала в имение Преображенку и приехала обратно в восхищении. Ввиду этого уже завтра с утра вся наша команда, а также 5-я рота перебирается туда. Сегодня передавали, что бесследно пропали один артиллерист офицер и вольноопределяющийся. Они оба выехали верхом вперед и, наверное, попали в руки большевистским разъездам. Пропал также и управляющий Преображенки. Но к вечеру последний вернулся обратно невредимым, так что возникает подозрение, уж не играет ли он «нашим и вашим». За ним установили негласный надзор. Сегодняшние вести с фронта не лучше вчерашних. В Мелитопольском районе все наши силы куда-то растаяли и задерживает наступление генерал Шиллинг только с помощью 1-го батальона нашего полка и небольшой горсти других войск. Особенно плохо показали себя гвардейцы, которые «драпанули» скорей всех. Гвардейцы — это 1-й Сводно-Гвардейский полк с батальонами, носящими название старых гвардейских — Преображенского, Семеновского и т. д. полков. Люди в нем, за исключением некоторых офицеров, самого разнообразного пошиба, никогда не бывшие гвардейцами и, конечно, ввиду этого далеко не первоклассны. К вечеру уже передавали, что наши конные разъезды в 7 верстах от Преображенки наткнулись на большевиков, после чего произошла короткая перестрелка. Так что держись. Видно, скоро будет горячо и у нас. Ведь противник почти совсем у Сиваша.

21 марта. С самого утра мы сегодня двинулись из Перекопа в имение Преображенку и сразу же попали в дело. В общем, началось оно так. После 7-верстного перехода из Перекопа по солончаковым полям мы к часу дня прибыли в Преображенку. Как раз при нашем прибытии собиралась одна экспедиция на большевиков. Весь двор барского дома был заполнен всадниками, что необыкновенно напоминало мне прочитанные романы о ковбоях, готовящихся к налету на краснокожих. Мы решили присоединиться, наскоро пообедали, зарядили наши «винчестеры» и айда в путь. Всего нас было человек 18 так называемого Священного отряда, 12 человек нас разведчиков и 25 кавалеристов. Разместившись в шести подводах, мы тронулись в путь и скоро потеряли Преображенку из виду. Нужно было проехать верст восемь по голой солончаковой местности, после чего вдали показался небольшой хуторок. Этот хутор Симона как раз и была наша цель, в нем находились красные. Его нужно было окружить и, если можно, всех засевших перестрелять. Как было известно, командовал большевиками некто Таран, бывший царский офицер, а теперь «начальник карательной экспедиции против белогвардейцев», человек, по словам очевидцев, отчаянный. Итак, подъехали к этому хутору на расстояние 2 верст, все слезли с повозок и пошли дальше уже пешком. Справа наша конница, которая спешилась, в центре мы, а слева так называемые священники, или крестики, как их звали за белые кресты на рукавах. Началась перестрелка. У хутора появились темные фигуры неприятеля, крывшие по нас беглым огнем. Пройдя с версту, мы залегли и стали отвечать. Открыли огонь также и наши пулеметы. С характерным свистом неслись нам навстречу пули противника и врывались вправо и влево в землю. Но ничего. Опять мы поднялись и пошли дальше вперед. Я лично редко открывал огонь, так как из-за далекого расстояния трудно было попасть. Наступило время нашей коннице садиться на коней и заезжать справа и слева, дабы зайти неприятелю в тыл. Но большевики этого решили не выжидать и начали удирать. Стрельба с их стороны стихла, видно было, как они бежали к дому, после чего за хутором замелькали кони, повозки, и только мы их и видели. Не доверяясь сначала всем этим фокусам и опасаясь засады, мы продолжали идти дальше все тем же ровным шагом. Меж тем конница наша успела обскакать хутор; из одного окна ей начали махать белым флажком. Они подъехали ближе и увидели, что это махают жители хутора. Противник окончательно удрал. В полуверсте, не доходя до хутора, мы наткнулись на труп одного большевика (он лежал как раз против меня, так что, может быть, пуля, сделавшая ему «garaus», была моя). Пуля угодила ему в затылок, во время бегства, и вышла на лбу навылет. Потом в сарае хутора был найден еще один убитый. Оказывается, по словам хуторян, большевиков было человек 75. Но они струсили, так как, если бы они упорно держались, могли бы при своем количестве держаться часами и постепенно перестрелять нас всех. С нашей стороны мы понесли тоже одну потерю. У священников был убит один вольноопределяющийся, еще гимназист, три недели тому назад записавшийся в Добровольческую армию. Отдохнув немного, мы выгнали из хутора всех находящихся там лошадей, штук сто, не менее, и, сев на подводы, покатили обратно в Преображенку, куда вернулись уже в темноте здорово уставшими после первого знакомства с врагом.

22 марта. После вчерашней стычки спал всю ночь плохо. Сон с меня как-то шел, и я долго еще лежал с открытыми глазами. Наутро встал в 8 часов и пошел бродить по экономии. Ну и имение! Посреди всей этой голой солончаковой степи оно выделяется прямо как оазис. Вдобавок образцовое устройство, масса каменных служб, домов, повсюду проведено электричество. В центре экономии, подле большого парка с разного рода фонтанами и гротами, возвышаются два шикарных в германском средневековом стиле здания с башнями, открывающими далекий вид в степь. Один из них барский, а другой для гостей с массой комнат. В последнем здании разместили 5-ю роту, в первое же никого, так как после того, как некоторое время тому назад «священники» украли из него две драгоценные картины, вход посторонним воспрещен. Мы сами, разведчики, разместились в конторе, в небольшом домике, и занимаем здесь две комнаты. Вдобавок и кормят же здесь — одно объедение! Утром в 8 часов кофе, холодная закуска из баранины, в 12 обед жирный — борщ и баранина с голубцами, а в 7 часов вечера ужин, и опять из двух блюд. И все это ровно за 5 рублей. Недурно! Мы очень довольны и даже из-за этого думаем держаться в экономии до последнего.

Сегодня все спокойно. Утром ходили всей командой за 6 верст вперед за сеном почти до деревни Каирки, но никакого противника не встретили. Вчера мы получили в команду пулемет Lewis, прелестную штучку, большую подмогу в деле. Пока отдыхаем, так как на ночь, наверно, мне придется идти в заставу.

Бой под Преображенкой

23 марта. 10 часов утра. Вчера вечером было получено сведение, что в селениях Каланчак, Чаплинка и Чакрак замечено большое скопление большевистских сил. Стало всем ясно, что приближается решительная для Крыма минута, и вставал единственный вопрос, только бы сдержать и не впустить врага. Ввиду этих сведений сюда, в Преображенку, решили двинуть из Перекопа пол 6-й роты под командой самого батальонного командира капитана Гаттенбергера. Другая же полурота должна была быть направлена в какое-то другое место. Кроме того, передавали, что в Джанкой уж прибыл наш 1-й батальон, а в Воейку Крымский конный полк. Если действительно все это явится вовремя, то для нас это будет большой подмогой. Ввиду критического положения нам, разведчикам, вручен теперь тоже один сторожевой пост, перед имением у прудка по дороге на Чаплинку и Каланчак. Пост очень ответственный, так как, скорей всего, отсюда можно было ожидать появления красных. В эту ночь пришлось и мне дежурить, вдобавок в паршивое время, с 1 часу ночи до рассвета. Со мной находились еще два офицера и пулемет Lewis. Была ужаснейшая темь, и завывал сильный ветер, что вместе делало совсем невозможным что-либо видеть или слышать. Пулемет мы расставили сбоку на дороге, а сами прохаживались около, держа «винчестеры» наготове. Было жутко, так как ежеминутно можно было ожидать появления врага. Но не беда! Зорко мы напрягали наше зрение в темноту, следя за каждым шумом и подозрительным шелестом. Время тянулось крайне медленно, и, если бы не бой часов на башне барского дома, было бы прямо чертовски. Этот мелодичный бой хоть давал нам знать, сколько часов еще до рассвета. Но вот ночь стала проходить, начало светать, и нас пришли сменить. Слава Богу! Караул окончился. Уставшие, мы побрели домой, дабы лечь спать и как следует отдохнуть.

12 часов ночи. Проспали мы дома недолго, всего до завтрака, до 9 часов утра. Потом напились кофе и съели обычную холодную баранину, после чего я решил воспользоваться случаем и взять ванну. Здесь такая была, вдобавок с горячей водой. Налил себе воды, взял все необходимое белье и только было хотел начать раздеваться, как вдруг вбегают в наше помещение бабы и взволнованно вопят, что на горизонте какие-то цепи, масса людей, не большевики ли это? Бросив все, я выскочил на крыльцо, и правда, со стороны Чаплинки, рассыпавшись цепью далеко вправо и влево, наступал на Преображенку неприятель. Началась спешка. Моментально были надеты шинели, патронташи, схвачены винтовки, и мы вышли наружу. Кто-то вытащил и Lewis. Между тем была предупреждена и 5-я рота, видно было, что и у них засуетились. Не ожидая их, мы, 10 разведчиков (другие уехали раньше в Перекоп), двинулись вперед за прудок к ровку, где и засели. Небо заволокло, и полил дождь. Отсюда было ясно видно все, что творится впереди нас. Большевиков было до черта, минимум человек 300, вдобавок с некоторым числом конницы. Позади этой группы виднелись подъезжающие на тачанках еще новые силы. Теперь подошла к нам и 5-я рота и заняла наш правый фланг. Их было всего человек 50, что вместе с нами составляло 60. Ожидаемого подкрепления в виде половины 6-й роты, как и можно было ожидать, так и не прислали. Но дело становится интересным. Смотрю опять вперед. Теперь неприятельские цепи видны еще яснее, но все еще на расстоянии 2 верст. Прекрасно видно, как муравьиноподобно они двигаются и даже перекликаются. Среди них шныряют всадники, наверное красное начальство. У всех у нас винтовки уже давно наготове, но цель наша — подпустить большевиков поближе и затем открыть огонь. Вдруг «бум» и «бах»! Что это? Неприятель пустил в ход свою артиллерию. Пустил было снаряда два по правому нашему флангу, а затем перешел гвоздить по барскому дому. Решили мы тут пустить в ход наш Lewis, но он оказался испорченным (мы до сих пор ни разу не пробовали, так как получили его всего дня два тому назад). К черту его! И кто-то потащил его в тыл. Дождь меж тем не перестает лить, и мы уже сидим в липкой грязи. Но об отходе никто не помышляет, дисциплина нас спаяла, и мы готовы умереть, но не отойти. Но тут случилось нечто, что сбило нас совершенно с толку. Вдруг 5-я рота совершенно неожиданно стала подыматься и уходить в тыл. Это что такое? Почему они уходят? Может быть, показались и в тылу красные? Ничего не понимаешь! Но бог с ними! Несмотря на это, все 10 человек остаемся на месте в ожидании противника. А большевики уже на расстоянии 1 версты. «Приготовься, огонь!» — командует шт. — капитан А., наш глава, и мы даем залп, затем второй, третий… Затем прекращаем стрельбу. Патронов у нас не особенно много, так что приходится их беречь. Большевистская цепь, залегшая было, опять поднялась. Тут мы даем опять залп. Цепь их опять ложится; видно, как один всадник их валится с лошади. Он получил свое по заслугам. В этот момент вся картина боя у нас как на ладони. Грубо считая, видим, что на каждого из нас, разведчиков, приходится по 30 человек неприятеля. Центр их цепи мы задерживаем, но фланги? Они заходят и имеют явное намерение нас окружить. Положение аховое. Но что поделаешь? До выяснения истории с 5-й ротой нужно держаться. Настроение мое крайне жуткое. Ясно сознаешь, что, если будешь тут долго еще сидеть, твоя гибель неминуема. Но дисциплина и солидарность к коллегам не дают права покинуть своего поста. Вдобавок стыдишься, какой позор уйти, бросив своих на произвол судьбы. Ведь в эту минуту каждый человек дорог. Невольно сую руку в карман брюк. Тут мой «смит-и-вессон». Решаюсь в случае гибели выстрелить в неприятеля все патроны, а последний пустить себе в висок. Хорошо знаю, что значит попасть этим мародерам в руки. С живого шкуру сдерут. Смотрю на товарищей справа и слева. У всех лица серьезные, но ни у кого нет мысли удрать. Все с доверием смотрят на шт. — капитана А., в уверенности, что этот понапрасну не погубит их жизнь.

Вдруг позади нас голос. Оборачиваемся. На опушке рощи виден всадник, наш, махающий нам рукой и кричащий, чтобы мы отходили за имение. Нечего делать. Положение этого требует. Забираем последние патроны, выжидаем удобного момента и скорее назад к дому. Но большевики это сразу заметили и начали обстреливать нас с трех сторон. Но выхода другого не было. Нужно было продолжать отход. Я лично еле шел и, хотя А. и командовал: «Скорей, скорей!» — не мог прибавить шагу. На каждой ноге у меня висело по пуду липкой грязи, вдобавок я взвалил на себя еще ящик с патронами… Куда тут до «скорей»! Хорошо еще, что вообще двигался. Прошли мимо нашего жилья, хотели было зайти и забрать вещи, но черт с ними, не до них было, и, минуя барский дом, углубились в парк. По парку бьет артиллерия, но это не страшно. Тут мы в относительной безопасности, деревья нас скрывают от взоров врага. Но вперед! Сад наконец за нами, и мы опять в поле, но уж с другой стороны Преображенки. Тут мы опять увидели 5-ю роту, она продолжала отступать, держа направление на Перекоп. Рассыпались мы цепью и пошли за ней. На расстоянии версты от Преображенки рота остановилась, залегла и принялась окапываться. Мы подошли к ней и опять залегли на левом фланге. Настроение уже чертовское. Со злобой смотрим на «удравшую» роту. В чем же дело? Оказалось, что «сдрейфил» сам командир роты капитан Ал., по его словам «боясь погубить понапрасну столько людей». Но почему же он раньше об этом нас не предупредил? Вид у него совершенно растерянный, сразу было видно, что человек совершенно обалдел и не знает, что предпринять. Он даже дошел до того, что стал спрашивать советов у своей роты. И такому дают командовать ротой! Но уж ничего не поделаешь. Все мы залегли и ждем, что будет дальше. Большевики, по-видимому, еще не совсем заняли имение, так как на окраине их еще не видно. Передают, что из Перекопа выслано подкрепление. Видно, хотят взять обратно Преображенку, что куда труднее, чем держать ее. Но вот они, наши враги. Они выходят из селения и двигаются в нашу сторону. Даем общий залп, и они ложатся. Но так лежать тоже не дело, нужно что-нибудь предпринять. Тогда мы, разведчики, решаемся на следующее. Подымаемся и с пением добровольческой песни «Марш вперед, друзья, в поход…» идем на противника. Красные моментально открывают по нас огонь, но счастье с нами, и пули жужжат мимо, никого не задевая. Заметив влево неприятельскую кавалерию, становимся плотнее, одеваем на ружья штыки и сами открываем огонь. От такой встречи их кавалерия поспешно ретируется. Но что это опять такое? Оглянувшись назад, видим, что 5-я рота подымается и вместо поддержки нас продолжает отход в тыл. Теперь наше предприятие взять Преображенку общей атакой бесцельно. Поворачиваем и идем не спеша роте вслед. Интересно отметить, что отходим мы во весь рост и какой смех подымается на того, кто начинает сгибаться или «кланяться» пулям.

Теперь мы уже в 2 верстах от Преображенки, вдобавок в котловине, откуда крайне плохо виден неприятель. Но капитан Ал. отчего-то останавливает тут 5-ю роту. Наш капитан Ан. идет к нему, но скоро возвращается, не добившись ничего. От нечего делать ложимся тоже и, повернувшись лицом к солнцу (дождь перестал), отдыхаем. Уже 2 часа дня, и становится прохладно. Наконец-то показывается по дороге от Перекопа наше долгожданное подкрепление. Оно движется на подводах вправо, видимо намереваясь заехать красным справа в тыл. Но большевики все это хорошо видят и открывают по ним артиллерийский огонь. В это время выехала из Перекопа и наша артиллерия (но, боже мой, как поздно) и принимается громить большевиков. Но лично нам в таком положении оставаться нельзя. Нам ведь совершенно не видно, что творится влево. Левее видны две сопки-кургана. Идем к ним. Тут местность становится выше, и мы для противника появляемся все более и более на виду. Сразу же с их стороны заработал пулемет. Но плевать на это! То ложась, то опять подымаясь, мы продолжаем наш путь. Еще немножко — и мы сидим за курганами. Ложимся и чувствуем себя на седьмом небе, в полной безопасности. Отсюда хорошо видно, что творится и вправо. Видно, как наше подкрепление подходит все ближе и ближе и наконец вливается на правый фланг 5-й роты. Как красиво отсюда! Впереди нас, как оазис, Преображенка, сзади белая башня перекопской церкви, вправо далеко Сиваш, а влево, совсем около, так называемый Приморский сад и Черное море.

Вдруг наше внимание привлекает такая картина. От сада в нашу сторону движется группа людей и два верблюда. Оказывается, что это наша левая застава, сидевшая было в Приморском саду, теперь притащила нам на помощь пулемет. Берем его на курган и открываем беглый огонь. Треск стоит ужасный, мы еле разбираем свои слова, но верблюды на все это ноль внимания. Они спокойно стоят, что-то жуют и, несмотря на свист пуль, блаженно смотрят через Преображенку в направлении своей родной Аскании-Новы. Начинает темнеть. Перед ночью решаемся еще на последнее. Подымаемся все 15 (к нам присоединились некоторые из 5-й роты) и идем влево в обход Преображении. Мы уверены, что в центре жмет 5-я рота и справа забирает наше подкрепление. Но для успокоения совести все-таки шлем двух к ротам узнать, в чем дело. Вообще нужно сказать, что связь у нас была поставлена отвратительно. Но уж вечер, трудно что различать, мы останавливаемся и до возвращения гонцов возвращаемся на курганы, откуда не перестает для поддержки шпарить наш пулемет. Но вот возвращаются посланные для связи и передают, что вся 5-я рота в полнейшем беспорядке отходит, даже не забирая раненых. Какой стыд и срам! Подымаемся и мы и следуем им вслед. Настала ночь. В темноте одни мы держим путь на Перекоп. Из-за темноты еле видим дорогу, поминутно вязнем в грязи и натыкаемся на ямы. Но вот мы доползли до цели. Спокойно мы входим в Перекоп, никто нас не окликает (а ведь также на месте нас могли зайти и красные), и расходимся по халупам. Мы злы, но не унываем. Бой проигран, вещи пропали, но мы надеемся на лучшее и скорый реванш.

Фронтовая жизнь в Перекопе

24 марта. Всю ночь спали как убитые. Наутро стали перебираться на новое место жительства на почту, где и разместились. Перекоп теперь, что касается мирного населения, окончательно вымер. Все удрало, включая чебурешню и «Чашку чая». Бегство жителей носило такой характер, что они даже оставляли кур и поросят, которых мы зато теперь ловили и жарили. Такова уж война! Узнали сегодня некоторые подробности о 5-й роте. В ней оказались убитыми подполковник Севрюков (ялтинец) и прапорщик Шапар-Головинец. Последний был, вернее сказать, ранен в руку и ногу и оставлен на поле, но что он пропал, это неоспоримо. Жаль очень этих людей. Я их хорошо знал, а с подполковником Севрюковым не раз сидел за стаканом кофе в симферопольской «Чашке чая». Он был человек прекрасной души и редкой доброты.

25 марта. С утра уже на ногах. Приходится много бегать, исполняя разные поручения. После обеда вместе с командиром полка в виде эскорта ходили вперед к курганчику 7,1. Здесь выстроилась батарея, в которой служил Миша Доброволец и вообще все ялтинцы, и редким огнем стреляла по району противника. Большевики сегодня не двигались, видно, отдыхали после вчерашних напряжений. Идя обратно, командир полка начал делиться с нами своими взглядами на будущее. Его цель — предпринять на днях контрнаступление и, окружив Преображенку со всех сторон, забрать ее со всем красным гарнизоном. Но увидим! Сегодня наконец-то прибыл к нам весь 1-й батальон нашего полка под командой капитана Орлова. Таким образом, в Перекопе собрались теперь 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я и 6-я роты.

26 марта. Живем все по-старому. Погода все еще холодная, и дует вечно холодный ветер. Со стороны большевиков пока все тихо.

27 марта. Сегодня к вечеру должна была начаться операция по взятию обратно Преображенки. Ввиду этого я и еще один, поручик Курсив, уже с утра направились по валу на кордон, к самому берегу Черного моря, а оттуда 1½ версты вперед на так называемую кашару (овчарню), на нашу левую передовую заставу. Отсюда до Приморского сада, до большевистской правой заставы, не более 1½ верст и все видно как на ладони. С крыши одного из сараев мы наблюдали противника. Насмотревшись, мы слезли и пошли в избу, где грелась застава. Публика эта (1-й батальон, в котором много мобилизованных солдат) все больше спала и как будто совершенно индифферентно смотрела на происходящее кругом. Неуютно среди них чувствовали себя, наверное, офицеры; ведь положиться на такую роту было трудно.

В 1 час дня противник вдруг начал производить разведку, приблизился к нашей кашаре и принялся ее обстреливать. Моментально наша застава вытащила пулеметы и принялась красным отвечать. Тем, видно, это надоело, и они поспешно ретировались. К 3 часам дня я с Куренным пошли обратно на кордон, где стали ожидать нашу команду. В кордоне как раз помещалась команда телефонистов, богато угостившая нас салом, хлебом и чаем. Сюда же на автомобиле явился какой-то французский офицер, заявивший нам, что через неделю нам пришлют подкрепление в виде зуавов. Но мне все это что-то не верится; до сих пор реальной помощи союзников мы еще не видели. К 5 часам прибыла и наша команда и объявила нам, что наступление на сегодня отменено; мы все двинулись обратно домой на Перекоп. В это время артиллерия принялась производить пристрелку, и мы всю дорогу обратно любовались разрывами над Преображенкой.

28 марта. Весь день с самого утра льет дождь. На улице непролазная грязь и сырость. Сегодня возвратилась из Армянска удравшая было туда чебурешня и открыла свое заведение с бильярдом. От скуки, несмотря на дождь, пошел гулять и забрел в бильярдную. Тут уж сидели все наши и с остервенением катали шары. Я лично заказал себе чебуреки и принялся их уплетать. Съел бы больше, так как они чудесные, настоящие крымские, но мало денег, не хватает. Со стороны противника и сегодня тихо, то же и с нашей. Но к нам сюда все более и более прибывает артиллерии. Так, на Перекопе теперь уж стоит 16 орудий. Ничего, придет время, и мы покажем большевикам. Скорей бы только пришло это время. В общем, настроение наше все более подымается. Немало тому помогают и слухи об успехах адмирала Колчака. Ведь взял уже Уфу и прет прямо на Самару. Между прочим, интересен здешний вал. Построен он, как говорят, очень давно, еще татарами и представляет из себя еще теперь поистине шикарное сооружение. Слева от Черного моря он тянется через город Перекоп на расстояние 8 верст до самого Сиваша. И если бы его удалось только укрепить, он был бы неприступной крепостью. Кое-где на нем и вырыты окопы, но они стары и часто заваливаются.

30 марта. Сегодня получены крайне интересные сведения. Сообщают, что сюда идут греки нам на помощь и что 200 человек их уже проследовали из Севастополя на Чангар. Слава Богу! Только бы помощь не закончилась этими двумястами греков!

31 марта. Только в 6 часов утра легли спать из-за ночной прогулки, как вдруг через час, то есть в 7 часов, вставай. Противник обстреливает из артиллерии город и метит в колокольню. Так как последняя подле нас (здания почты), то снаряды ложатся очень и очень близко. Оделись и пошли в окопы (еще старые, вырытые при наступлении германцев большевиками). Там пересидели эту стрельбу, а затем вернулись обратно. В общем, противник выпустил с полсотни снарядов по городу и снарядов 25 по кордону, по-видимому с целью пристрелки.

Не обошлось и без неприятностей. Один снаряд угодил в окоп, где сидела 5-я рота, причем был один вольноопределяющийся тяжело ранен в голову, а трое контужены. Наша артиллерия вскоре принялась отвечать и заставила красных замолчать. В боевом отношении становится все жарче, и чувствуешь, что подходит страдная пора. Скоро, наверное, весь наш полк пойдет брать обратно Преображенку, ожидают только прибытия из Севастополя 3-го батальона. А нашей артиллерии навозится сюда все больше и больше. Теперь за и впереди вала стоит уже орудий 25. Был бы только дух, чего, к крайнему сожалению, не у всех есть. Большинство смотрит на себя как на обреченных, не думая о будущей России в случае победы. Есть даже немало дезертиров-офицеров. Они вдруг уходят, и только их видели. Так, например, в нашей команде уже 24 часа не видно прапорщика Ж., нашего артиста. Где он? Скорей всего, полным ходом по дороге в Джанкой и домой.

1 апреля. Все еще в старом положении. С утра встал и шатался по Перекопу. Становится все более и более скучно. Все жду и не дождусь того момента, когда наконец-то начнется решительное наступление на всех противобольшевистских фронтах. А когда-нибудь это будет!

Меж тем враг продолжает ежедневно бомбардировать город, метит то в тюрьму, то в церковь, то по батареям. Но к свисту таких снарядов (3 и 4½ дюйма) до того привыкаешь, что преспокойно сидишь на солнышке перед домом и с интересом рассматриваешь разрывы. Про наше предполагаемое наступление опять отчего-то ничего не слышно. Почему так тянут? Наши телефонисты включили свой провод в старый правительственный, на столбах тянущийся вдоль шоссе от Перекопа на Преображенку и далее. И так как красные пользуются последним, то наши подслушивают их разговоры. Так, например, вчера большевики говорили, что постараются обойти и забрать в плен всю нашу правую заставу на гати у Сиваша и что имеют твердое намерение разбить перекопскую колокольню и тюрьму, где, как они уверены, у нас сидят артиллерийские наблюдатели (последнее совершенно правильно). Погода теперь опять улучшилась, и весь день светит яркое солнце. Но на душе далеко не так весело. Все чаще подумываешь о Москве, о родном доме и гадаешь о том времени, когда опять будешь иметь счастье увидеть всех родных. Только бы дожить до этого момента!

2 апреля. Снова бомбардировка Перекопа. Это под конец прямо действует на нервы. Обстреливался опять весь город, причем попадания самые разнообразные. Из-за того что почта стояла уже чересчур в сфере огня, нас, команду разведчиков, перевели в новый домик на рыночной площади. Здесь все-таки тише, хотя не безопасно. Так, например, один снаряд упал сегодня в 3 саженях от нашего дома, выбил все стекла, но никого не задел. Взвод 1-й роты опять отведен обратно из Приморского сада, и застава продолжает занимать кашару. Вечером пошли опять на разведку в сад и узнали, что там большевиков и теперь нет. Затем остались ночевать на кашаре, так как завтра с утра предполагается наше наступление.

Сражение за Перекоп

3 апреля. Всю ночь сидели на кашаре. До 12 часов ожидали приказа о выступлении, но его все нет и нет. В чем же дело? Вдруг в 1 час ночи по телефону новое распоряжение: ввиду плохой погоды наступление отменяется. Что за черт! Ведь погода уж совсем не такая плохая, правда, накрапывает маленький дождик, но это ведь пустяки, незаметнее будет идти. Посидели на кашаре еще часа два и пошли домой. Снаружи темь отчаянная, ни зги не видно. Идем медленно, но чувствуем, что здорово крутим. По временам начинает греметь большевистская артиллерия. Что-то ей сегодня не спится. Но вот начинает светать. Осматриваемся. Перекоп уже недалеко. Идем быстрее. Но что это? Большевистская артиллерия усиливает свой огонь. Бьет прямо по городу. Неужели они предупреждены о нашем готовившемся наступлении и, может быть, решили действовать сами. Но увидим. Идем дальше. Вот мы и на линии тюрьмы. Неприятельские снаряды со свистом несутся через наши головы и с ревом рвутся то около тюрьмы, то в городе. Стало уж совсем светло. Начинают отвечать и наши орудия. Медленно, не спеша мы перепрыгиваем окопы и плетемся к себе на квартиру. По дороге встречаем прапорщика М., который испуганно, вытаращив на нас глаза, кричит: «Куда вы? Да у вас как раз ложатся снаряды!» Но мы его не слушаем и скоро дома. Слава Богу! Наш домик цел. Располагаемся и только садимся закусывать, как приносят приказание от командира полка немедленно идти к нему на Пулеметную горку. Приходится бросать все и идти. Перед домом выстраиваемся и идем. Меж тем снаряды рвутся по-прежнему. Мы шагаем поминутно через свежие воронки, но, на счастье, нас ничто не трогает. Выходим за город и сейчас же натыкаемся на Пулеметную горку. Тут уже собралось все начальство, полковник Мурилов, капитан Гаттенбергер и капитан Орлов. Командир полка поздоровался с нами и начал расспрашивать нас о ночной экспедиции. Узнав, что мы здорово устали, он приказал нам идти опять обратно и отдыхать. Мы пошли. Но вышла прежняя история. Не успели мы еще позавтракать, а я даже отрезать себе кусок хлеба и сала, как прибежал солдат от командира полка с новым распоряжением: «Скорей, скорей, на Пулеметную горку». Засунув на этот раз себе завтрак в карманы, бросились опять туда. Тут мы узнали, что большевики наступают, и получили приказание идти и занять высоту 7,1. Пошли. Прошли хутор, где ловили кур и поросят. Наткнулись здесь на уйму воронок. Видно, здорово сюда садил. Прошли мимо и дальше. Спустились в ложбину, затем начали подыматься к холмам. Рассыпались цепью и пошли быстрее. Теперь большевики нас заметили и пошли стрелять. Мы бросились вперед бегом и через минуту были на высотах 7,1. Последние два небольших курганчика, но очень удобных для отражения атак. На холмиках окопчики, в которых мы и засели. В них справа мы наткнулись на взвод 3-й роты с пулеметом. Началась ярая перестрелка. Большевистская цепь была в расстоянии 1000 шагов и медленно двигалась в нашу сторону. Мы усилили огонь, те со своей стороны тоже. Но нам было лучше, мы сидели в окопах, а они шли по чистому полю. Справа кто-то вскрикнул. Оказалось, что ранило поручика В. (старого ялтинца), но легко навылет, пробив только кожу шеи. Но вот враг не выдержал нашего огня и принялся отходить. Заработал наш пулемет, до сих пор молчавший в ожидании подхода противника, красные бросились бежать и скоро скрылись в ложбине. Атака была отбита. Мы с радостью вздохнули. С наших холмиков хорошо было видно, как большевики отходят и справа от нашей 1-й заставы, от гати. Они кучками бежали через гать, затем по полю на деревню Чакрак. За все это время наша артиллерия отчего-то молчала, только теперь принялась за работу. Да и то крайне неуверенно, так что часть снарядов падала и на нас. Откровенно говоря, большевистская артиллерия стреляла куда более вовремя и метче.

По телефону пришло распоряжение разведчикам оставить высоту 7,1 и идти обратно. Очень приятно. Встали и пошли. Были в полной уверенности, что на сегодня бой окончился, и оттого шли в победнорадостном настроении. Прошли опять хутор и мимо церкви, все еще стоявшей, прямо домой. Проходя мимо почты, могли лицезреть страшную картину. Тот домик, в котором мы еще дней пять тому назад жили, оказался совершенно разрушенным. В него, как раз в ту комнату, где мы помещались, попал снаряд и произвел необыкновенные опустошения. Были выбиты окна, стены и разворочена крыша. Можно было себе представить, что стало бы с нами, если бы там тогда помещались. Пошли дальше. Дома оказалось все по-старому. Около наткнулись на труп убитого на кашаре юнкера и на взятого в плен раненого большевика. Обоих привезли с 4-й заставы, где наши под конец на расстоянии 10 шагов переходили в контратаку и забрали большевистский пулемет. Посмотрели на убитого, на пленника, которого перевязывала теперь сестра милосердия, и пошли к себе отдыхать. Но отдыхать пришлось и на этот раз не долго, как прибежал от командира полка поручик Г. (наш теперешний начальник команды) и приказал собираться, запрягать лошадей и ехать за вал. Моментально собрались, уложили вещи и пошли. Последнее приказание нас всех немного озадачило, но я лично был уверен, что мы едем за вал из-за сильного обстрела, так как в наш домик ежеминутно мог попасть снаряд. Впереди ехала наша повозка, имея в виде седока вольноопределяющегося Ф., еврейчика нашего командного обозного и писаря, а мы все шли строем сзади. Минули стрелявшую беглым огнем нашу артиллерию, затем вал и остановились у последнего городского домика. Здесь расположились и стали пить чай. Но поручик Г. что-то знает, что от нас скрывает. Ни с того ни с сего он вдруг назначает троих в караул для наблюдения, притом не вперед, а вправо в тыл к Сивашу. Невольно я предполагаю, уж не зашли ли к нам красные в тыл по этому «гнилому морю». Отправляются туда трое из новоприбывших. Но вдруг из города потянулись разные обозы, промчалась галопом пулеметная команда, а затем части артиллерии. В чем же дело? С нетерпением мы обступаем повозки и ищем разъяснения. Наконец узнаем, что дела плохи, враг забрался в тыл по Сивашу и Перекоп оставляется. Никому в это не верится, ведь еще час тому назад красные были так шикарно отбиты. Но к сожалению, все оказалось правдой. Враг снова собрался с силой (2000 человек) и, получив большое подкрепление, прорвал наше расположение между 3-й и 4-й заставами. Наши бы и теперь еще держались, но масса убитых и раненых требовали этого отхода. Вот тебе и на! Никак не ожидал такого конца. Но, здраво рассудив, нечему тут удивляться, так как трудно защищаться одному против тридцати, да еще свежих войск.

Смотрю вдоль вала. Влево, к кордону, уже видно, как наши редкие цепи переходят через вал и медленно отходят к Армянску. Теперь уже смолкла и вся наша артиллерия и потянулась в тыл. Это все влево. Справа же пока все по-старому. Наши еще по ту сторону вала. Наша команда решила не отходить и ожидать 2-й батальон. Но у меня горько на душе. Сколько погибло людей, и, в общем, понапрасну. Так сидим минут десять, когда поручик Г. командует «в цепь». Мы растягиваемся и примыкаем к левому флангу. В это время показывается и 2-й батальон и, перевалив через вал, примыкает к нашему правому крылу. Медленно мы продолжаем наш отход. Еще минут пять, и кое-где на валу уже появляются большевики. Их позиция теперь великолепна, и они сразу принимаются за обстрел нас. Но мы на все это ноль внимания и идем как на прогулке во весь рост. Теперь только высказалась вся нераспорядительность высшего начальства. Связи не было никакой, и каждая рота, команда действовали по-своему. Одна рота еще отстреливалась, а другая уже была черт знает где.

Меж тем мы продолжали наш отход. Раза три останавливались, ложились, отстреливались и затем продолжали путь. Противник тоже сошел с вала и пошел за нами вслед. Но вот мы подошли к Армянску. Пошли прямо, по главной улице. Все тихо, на улицах никого. Кое-где только жмутся за углами и видны в окнах испуганные фигуры и лица женщин, детей. Кое-кто из них, забрав все необходимое и бросив все другое на произвол судьбы, следует за нами. Вдруг «бум» и «трах». Это красные принялись за обстрел Армянска. Жители испугались, засуетились, забегали и захлопали дверьми. Вправо виднелись попадания. Вместе с пылью в воздух летели бревна, куски земли и какие-то осколки. Показался и дым. Видно, где-то и загорелось. Но мы шли дальше, все тем же шагом, как будто все это нас не касалось. Прошли все городишко и вышли в поле. Отчего-то тут наши цепи как справа, так и слева стали смыкаться и пошли дальше по шоссе уже походным порядком. Неприятеля еще не было видно, он был за Армянском. На дороге наткнулись на два автомобиля. В одном из них с биноклем у глаз стоял в белой папахе сам генерал Корвин-Круковский{251}, глава Крымской армии, и рассматривал расположение противника. Миновали автомобиль и опять углубились в степь. Теперь стали опять свистеть пули. Это враг занял Армянск и принялся за обстрел нас. Видно было, как кое-кого из наших ранили, но, кажется, никого не убили. Постепенно начинало темнеть. Был 7-й час. Вскоре стрельба стихла. Враг оставил нас спокойно отходить. Со стороны Сиваша показался наш броневик «Орленок». С кряхтением и пыхтением он полз по полю и чуть выполз на шоссе, как испортился. С ним осталась для охраны и починки какая-то рота, все остальные же продолжали свой путь. Цель наша была деревня Юшунь, до которой от Армянска было 15 верст. Ноги уже отказывались идти, но идти было нужно, и мы шли. Раза два останавливались для отдыха, затем вставали и дальше. Была уже ночь, когда мы наконец увидели Соленое озеро. 3-й батальон, который только под Армянском прибыл на поле битвы, был оставлен здесь для несения караульной службы, другая же часть полка направлена в Юшунь на отдых. Прошли еще 6 верст (ну и бесконечными казались они мне) и вот тогда только увидели спасительные огоньки домов. Все с облегчением вздохнули. Тяжелый путь был окончен. В деревне нас встретил один разведчик, Васька О., посланный ранее с повозкой и писарем вперед, и он указал нам нашу халупу. Напившись только воды, мы сейчас же завалились спать.

Бой под деревней Юшунь и мое ранение

4 апреля. Встали довольно поздно. Постепенно стали приходить в себя, попили чайку и закусили варениками, которые изготовила нам здешняя баба. Затем было расселись, чтобы отдыхать дальше, как в халупу врывается кто-то и кричит: «Идите смотреть! Греки идут!» Не может быть! Все бежим наружу. Я впереди всех. Выбегаем на улицу, смотрим вдоль шоссе, и правда, со стороны Джанкоя столбом подымается пыль и виднеется бесконечный ряд повозок. Уже издали слышно, как они поют. Они приближаются все ближе и ближе и наконец галопом въезжают в деревню. Мы сразу узнаем в них союзников. Неужели наконец-то союзники решили нам помочь, стоит у всех на уме. От радости, что наконец-то пришла существенная помощь, я прямо не знаю что делать. Первый раз в жизни у меня такое восторженное чувство. Я чувствую, что на глазах у меня навертываются слезы, и не могу ничего поделать. До того кажется мне этот момент торжественным. «Ура!» — кричим мы, греки, отвечая нам, проезжают дальше. За ними едут еще 50 человек русских войск, это Виленский полк{252} в полном составе. Настроение наше сразу меняется. Уныния как и не бывало. Все уверены в победе и скором взятии обратно Армянска, Перекопа и т. д. Налюбовавшись на все вдоволь, плетемся обратно в свою хату. Тут нас встречает поручик Г. и велит одеваться. Нужно идти на позиции и посмотреть, что там творится. К нашему обратному приходу трое оставшихся (они натерли себе ноги) обещают нам приготовить сытный обед. Прекрасно! И мы трогаемся бодро в путь, в уверенности, что часа через два будем обратно. Идет нас человек десять, не более. По дороге видим еще, как греки принялись готовить себе обед, затем оставляем деревню и выходим в поле. Скоро выходим на бугор и равняемся с покинутым постоялым двором. Отсюда до нас ясно доносится пулеметная трескотня, а временами долетают и снаряды, с ревом рвущиеся левее шоссе. Видно, что впереди бой разгорался опять. Теперь часов двенадцать, и солнце светит как раз над нами. Идем по шоссе. Нас обгоняет кавалерия и скачет вперед. Минуем влево какую-то деревушку или хутор, теперь мы уже под самой позицией. Здесь до нас долетают и пули. Вдруг впереди кто-то кричит: «Большевистская кавалерия скачет сюда!» Она прорвала наше расположение. В этот момент среди Виленского полка, шедшего впереди нас, произошло небольшое замешательство. Не видя еще врага, они бросились в сторону, вместо того чтобы идти дальше вперед, рассыпались в цепь, легли и открыли огонь. По кому? Ведь этим они могли только побить своих, сражающихся еще впереди. Им стали кричать, после чего только постепенно их огонь прекратился. Вставать же они не вставали, а продолжали лежать. Нечего делать, вперед пошла наша команда одна. Стало ясно, что здесь разыгрывается серьезное дело и что к обеду мы, во всяком случае, не вернемся. Меж тем на крик о прорыве неприятельской кавалерии наша кавалерия рассыпалась в свою очередь лавой и в карьер поскакала навстречу большевистской. Красивая была это картина. Видно было, как, сверкая обнаженными шашками, ураганом неслись они вперед, но, не доскакав до неприятельских позиций, вдруг повернули и также понеслись обратно, оставляя позади себя убитых и раненых. Они нарвались на сильную большевистскую цепь, которая открыла по ним убийственный пулеметный и ружейный огонь. Оказалось, что ни о каком прорыве неприятельской кавалерии не было и речи. Теперь стала видна и наша отходящая цепь пехоты. Идя пехоте на помощь, мы миновали какую-то легкую батарею, бившую ураганным огнем картечью по напиравшим красным. Вскоре мы поравнялись с цепью нашей пехоты (вдобавок очень редкой) и присоединились к ней. Стрелявшая было наша батарея снялась и отъехала немного назад. Мы же залегли и открыли в свою очередь по красным огонь. Перестрелка была отчаянная, так как большевики ясно хотели нагнать на нас панику. Мы же на это не сдавались. В это время виленцы позади нас встали, зашли влево и примкнули к нашему левому флангу. Одновременно сзади раздался голос: «Ребята, держись, греки идут на помощь». И правда!

Сначала мы увидели греческого офицера на коне, а затем и всю греческую роту человек в 150. Бодро они шли вперед и, увидев нас, огласили воздух громким: «Vivat Russia» — в ответ на что мы все разом грянули громовое «Ура!». Не доходя до нас, греки постепенно, сначала повзводно, затем по отделению и т. д., прямо как на параде, рассыпались в цепь и стали быстро приближаться к нам. Теперь мы решили тронуться вперед и, оставив греков во второй линии, с громким «Ура!» бросились на врага. С радостью я заметил, что у нас все идет гладко, как слева, так и справа, вся наша цепь не теряет связи, некоторые чересчур от рвения забегают вперед.

«Ура, ура!» — неслось по всей линии и подгоняло нас не медлить. Большевиков, видно, это озадачило, и, поднявшись, они вдруг стали отходить. Мы за ними. Страха не было никакого, какая-то легкость, радость подгоняла меня. Куда девалась вся усталость и боль в ногах, я словно летел на крыльях. Так мы прошли 2 версты. Теперь мы стали подходить к холмикам у Соленого озера, нашей ночной позиции. Но в это время большевики вдруг получили большое подкрепление и стали обходить наш левый фланг. На удлинение фронта у нас не хватало людей, и оттого левый фланг, еще не обстрелянные виленцы, начали отход. Там отходили, а мы в центре, надеясь на что-то, продолжали шагать вперед. Греки также следовали за нами. Не дойдя до холмика шагов 100–150 и видя, что влево отход все продолжается, мы залегли в цепь и открыли ружейный огонь. Большевики же, увидев успех своего правого фланга, опять сорганизовались, залегли тоже в цепь за холмики и принялись отвечать. За холмами появилось несколько типов и было видно, как один из них махал рукой в сторону своих товарищей, зовя их к себе на помощь. Сейчас же к нему начали стекаться другие большевики, так как эти два холма представляли из себя прекрасную оборонительную позицию. Тут мы открыли огонь по прибывающим. Я сам выбрал себе одного здоровяка, не спеша шедшего от шоссе, и, когда он уже был около самого холма, выстрелил. Было видно, как мой большевик взмахнул руками, уронил из рук винтовку и как сноп свалился на землю. Моя пуля угодила в цель. Лежа в цепи, я иногда посматривал в сторону греков. Они как раз встали, сбросили свои ранцы и бегом бросились вперед. Забежав справа на линию нашей цепи, они залегли и тоже открыли огонь. Но что же это влево? Там наш отход продолжается все больше и больше, большевики уж обстреливают нас с фланга. Какая досада! Но теперь появилось новое несчастье. У многих вышли патроны, и, так как подвоза не было никакого, они должны были прекратить стрельбу. Один патронташ я уже раздал моим соседям, другой же мне был нужен самому. Я было уже выпустил полпатронташа (кроме всех патронов, которыми я набил себе карманы шинели) и принялся за вторую половину, как вдруг мой сосед влево, один подпоручик из новоприбывших, вскрикнул. «В чем дело?» — окрикнул я его. «Я ранен… в спину», — бросил он мне в ответ, вскочил и побежал назад. Я посмотрел ему вслед и только было хотел приняться опять за стрельбу, как вдруг почувствовал ужасный удар по левому плечу и… рука моя повисла, как будто ее не было. Тут я заметил, что я весь в крови, заливающей всю мою грудь и сбегающей по патронташам вниз. «Я ранен, — пронеслось у меня в голове, — нужно уходить». Но перед тем я еще стал пробовать пальцы пробитой руки, думая о возможности в будущем игры на пианино (какая мысль в этот момент!), и к радости заметил, что пальцы двигаются. «Хорошо, дело поправимо», — подумал я и стал подниматься. Поднявшись и не выпуская из правой руки мою винтовку (я думал, что позорно оставлять на поле оружие), я скоро побежал назад. «Дз, дз» — свистели вокруг меня пули врагов, желавших, видно, добить меня окончательно, но я, припомнив тут военное искусство, принялся бежать зигзагами и, наверно, благодаря этому избежал смерти. По дороге я миновал место, где греки сбросили свои ранцы, и увидел двух убитых союзников. Они лежали оба рядом, видно, убитые лежа в цепи. Пробежав шагов триста, я дальше уже продолжал идти, не было больше сил. Выйдя на шоссе, я продолжал по нему путь. От скорой ходьбы отбитая рука болталась как палка и причиняла мне сильную боль. Но тут я только задался вопросом, откуда такая масса крови на груди? И почувствовал, что у меня что-то неладно с физиономией. По подбородку сбегала кровь и по уже мокрому и красному патронташу сбегала вниз по шинели. Рукой я боялся притронуться, она была грязна и могла загрязнить рану. Пришло на помощь солнце, и я, посмотрев на свою тень, увидел, что правая часть моего подбородка разворочена. Это и была рана. Я зашевелил ртом, движется, ну и слава Богу. «Вот, наконец, я и ранен, — думал я, шагая по пыльному шоссе. — Я ведь давно мечтал об этом. Наверно, попаду в госпиталь, Ялту, буду лечиться и некоторое время наслаждаться спокойствием». Продолжая идти, я вскоре наткнулся на двоих офицеров, которые, видя мой ужасный вид, взяли от меня «винчестер» и помогли мне идти. Идя дальше, я раза два оглядывался, интересно было видеть финал боя. Теперь наши уже повсюду отходили, также и греки, а за ними широкими цепями большевики. При виде этого мне стало грустно на душе, прямо до боли. Но что поделаешь? Прошел нашу легкую батарею, она еще стреляла, но уже готовилась к отходу. Дальше повстречал всадника. Мои офицеры его остановили и посадили к нему сзади на седло. В таком, крайне неудобном положении, держась за шею всадника только правой рукой, я продолжал свой путь, причем помню, что кровью ужасно измазал на спине шинель моего возницы. Я искал глазами повозки, но нигде таковой не было. Куда-то все исчезли. И только проехав верхом версты полторы, уже не доезжая постоялого двора, нас обогнали телеги. Обе были наполнены ранеными, и в одну из них всунули и меня. В ней я совершенно неожиданно наткнулся на поручика Г. Он был тоже ранен, но в обе ноги и ужасно страдал. Все раненые всю дорогу стонали, а в особенности когда повозка налетала на камни. От быстрой езды все мое тело тряслось, а левое плечо и рука адски болели. Проехали постоялый двор и скоро въехали и в самую Юшунь. По дороге стали расспрашивать, где перевязочный пункт. Долго нам никто ничего не мог пояснить, пока мы наконец сами, проехав всю деревню, не наткнулись на это заведение. Он помещался в небольшой избенке. Тут нас встретило целое столпотворение. Повсюду, по всему двору лежали или умирающие, или раненые. Со всех углов несутся стоны. Все лежат прямо на сырой земле и здорово мерзнут. Тут же вертятся какой-то не то доктор, не то фельдшер и сестра. Но на такую массу людей их далеко не хватает. В избе в это время происходят перевязки. Сгрузив с повозки, туда же унесли и Г. Я ткнулся было тоже, но, увидев целую толпу народа, сейчас же вышел. Снаружи сел на скамейку и стал ждать. В это время мимо меня прошел какой-то офицер, и я его попросил меня перевязать. Он начал было отговариваться, заявляя, что на пункте вышли все перевязочные средства (что, впрочем, впоследствии оказалось правдой), но я дал ему мой индивидуальный пакет, и он принялся за дело. В этот момент я заметил вошедших во двор О. и К. Я им крикнул. Они подошли и стали с жаром помогать. Скоро моя голова была забинтована, но на рану в руке бинтов не хватило. Новых не было, и, чтобы хоть чем-нибудь помочь, друзья мои наложили мне на обе стороны ранения ваты, а забинтовали простой тряпкой. Теперь я был готов и они бросились в поисках для меня и Г. повозки. От сильной потери крови я чувствовал необыкновенную сонливость, жажду и холод. Вскоре повозка была найдена, меня и Г. посадили внутрь на сено, и мы выехали со двора. Сами же они откуда-то достали себе верховых коней и поскакали вперед. Этим двум друзьям я много обязан, так как, не будь их, кто бы позаботился о нас? Выехали на шоссе и взяли направление на Симферополь. Сзади слышна была перестрелка, это враг уже входил в деревню. Невольно я содрогнулся об участи оставшихся на перевязочном пункте раненых. Из Юшуни все уезжало и заполняло повозками всю дорогу. Тут же шли отбившиеся от своих частей солдаты и офицеры, кто подальше в тыл, а кто и домой. Стало быстро темнеть. Показалось имение. У одного домика мы остановились, нас жители угостили молоком, дали вдоволь хлеба, и мы покатили дальше. Взяли левее шоссе и, отделившись от всех этих повозок, поехали отдельно по проселочной дороге. Через часа два, когда стояла уже ночь, въехали в какую-то немецкую колонию. С трудом нашли местную перевязочную 13-й артиллерийской бригады, где нас приняли и в первый раз после 20 верст езды как следует перевязали. Затем все завалились спать. На следующий день нас обещали везти дальше вместе с находящимися здесь другими ранеными, но уже в сопровождении врача.

Н. Алексеев{233}

Из воспоминаний{254}

Я хорошо помню тот ненастный ноябрьский вечер, когда в Симферополь вступили первые добровольческие отряды. Моросил дождь, и сырой туман пронизывал душу. В городе было тревожно, ибо фактически не было власти. «Буржуи» попрятались по домам, зато на улицы выползли какие-то новые персонажи. Хорошо знакомы они мне теперь после того, как я столько раз наблюдал их появление всякий раз, когда пахло грабежом и кровью. Я видел их позднее и в Ростове, и в Екатеринодаре, и опять в Крыму перед различными испытанными и пережитыми мною эвакуациями. И когда я взирал на них, я невольно вспоминал того «серого», с которым я, как казалось мне, навеки простился тогда в Орше. «Некто серый» загулял в те дни по улицам нашего тихого городка, собираясь в кучи, луща семечки, стоя на углах и ругаясь гнусной матерной бранью. И вот вдруг в ночной мгле опустелых улиц послышался топот коней и лязг оружия, выросли откуда-то силуэты всадников и прокатилась и прогремела славная казачья песня. То прошли первые кубанские отряды.

На другой день по улицам города прошла и первая пехотная часть. Нельзя было смотреть на нее без чувства глубокого душевного волнения. Шло всего человек семьдесят — все худые, бледные, измученные люди. Несмотря на суровую и мокрую осеннюю погоду, многие не имели шинелей. На ногах у некоторых вместо сапог были какие-то тряпки. Состав части был до чрезвычайности разнообразен — и седой полковник, и рядом мальчик-кадет. Шли они без музыки и без песни. Казалось, витали над ними тени замученных отцов и матерей, пепел сожженных жилищ и стоны несравненных обид.

И в тот же день на одной из улиц, впервые после долгого промежутка, вывешен был трехцветный русский национальный флаг.

В городской массе описанные происшествия вызвали немалое смущение. На базаре и по улицам стали собираться кучки народа, как это было в 1917 году, и митинговать. Я не раз старался прислушаться к этим разговорам, чтобы определить отношение демоса к добровольцам. Отношение было несомненно отрицательное. «Чего они пришли сюда? Кто их звал? Не хотим власти генерала Деникина» — вот что говорил базар. А трехцветный флаг и золотые погоны просто возбуждали ненависть, как символ старого «проклятого» времени.

Для меня не подлежит никакому сомнению, что по крайней мере в Крыму (я не имею данных об Украине) русский демос относился куда спокойнее и сдержаннее к германцам, чем к добровольцам. Есть в этом что-то смердяковское, таинственно предугаданное в свое время Достоевским. «В двенадцатом году, — как говорил Смердяков, — было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого… и хорошо кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила бы к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с»… Больно писать об этом, но у меня есть уверенность, что смердяковское умонастроение было у нас широко распространено. «Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна… Я не только не желаю быть военным гусариком, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с»… Может быть, в глубоком, метафизическом смысле здесь нужно искать корни отрицательного отношения к добровольческому движению. Но конечно, явление это имело также и свои ближайшие уже чисто опытные причины.

* * *

Между тем чем ближе к весне, тем более и более военный успех на фронте склонялся не в нашу сторону. В результате нажима со стороны красных мы принуждены были оставить северную Таврию. Мы отступили на Перекопские позиции и на линию Сивашей. В публике ходили слухи, что позиции эти основательно укрепляются, впрочем, многие скептики говорили, что укрепление позиций несколько запоздало и что фортификационные работы оставляют желать лучшего. Несмотря на эти скептические мнения, в общем преобладала вера, что Перекоп неприступен и что красным ни в коем случае не удастся проникнуть в Крым.

Я не вполне понимаю, на чем основывалась эта вера, которая позднее, в 1920 году, послужила основанием для Крымской эпопеи Врангеля. Прежде всего, совершенно неприступных позиций вообще, кажется, не бывает. Далее, если говорить об относительной неприступности, то она обусловливается первоклассными фортификационными сооружениями по всем правилам современной техники. Другими словами, 70-верстную линию Сивашей от Перекопа и почти до Арабатской стрелки нужно было превратить в своеобразную крепость, тогда, может быть, она была бы неприступной. Но о таком превращении, конечно, серьезно нельзя было думать и по техническим, и по финансовым соображениям ни в 1919 году, ни в эпоху Врангеля. А при довольно примитивном укреплении этих позиций, как показывал опыт, они легко преодолимы, особенно вследствие того, что и у Перекопского перешейка, и по всем Сивашам уровень воды в море постоянно меняется, открываются мели и броды, легко переходимые и открывающие возможность прорывов и обходов в тыл. Так, по-видимому, в 1918 году немцы обошли у Перекопа большевиков и взяли Крым. С таким же успехом при некотором превосходстве сил и большевики могли обойти нас.

Таким образом, многие и тогда допускали мысль, что Крым легко может быть занят большевиками. Но у всех нас тогда была одна совершенно твердая и непререкаемая надежда на наших союзников. Я, как и многие другие, был наивно уверен, что союзники не позволят взять Крым. Я предполагал, что в Крыму будет сделан большой десант, который поможет не только защитить Таврию, но и продвинуться вперед на Харьков.

Действительно, надежды эти как будто начинали оправдываться. С начала 1919 года в Севастополь стал прибывать французский флот. Помню, в одну из поездок в Севастополь я с нескрываемым восторгом увидел на Севастопольском вокзале французскую военную охрану в касках. «Ну, скоро будет конец», — подумал я. В то время мы все знали об Одесской операции французов, внушавшей столько надежд и порождавшей столько разговоров и слухов. Вопрос о помощи союзников для меня лично, да и для многих из нас был вопросом настолько несомненным, что всякий скептицизм в этом направлении мы склонны были толковать как прямую измену Белому движению и как тайное сочувствие большевикам.

Когда начался напор на Перекоп, в Севастополь стали прибывать и греческие войска. Рассказывали, что они горят желанием драться с большевиками. Ждали прихода целых дивизий и корпусов греков к нам на помощь. Они не приходили, однако же это не разрушало общих надежд.

Первый удар был нанесен неожиданным и непонятным известием об оставлении Одессы большим французским десантом, отступившим перед несколькими тысячами большевистских и украинских банд. Все склонны были сначала считать известие это простой провокацией, до того оно было невероятно. Однако же оно оказалось соответствующим самой реальнейшей действительности. Да, это был первый удар, который нанес первую рану нашей сентиментальной верности Антанте. Сколько было потом этих ударов, не перечтешь…

Тревога за судьбу Крыма в начале марта месяца стала у нас настолько острой, что вопрос о возможной эвакуации обсуждался уже публично и, в частности, был поставлен на обсуждение совета Таврического университета. Помню, при обсуждении этого вопроса некоторыми членами совета был высказан взгляд, что университет есть учреждение аполитическое и что, следовательно, ему нет нужды тянуться за армией и за Крымским правительством в том случае, если они будут принуждены эвакуироваться. Я довольно резко высказался против этого взгляда, настаивая, что падение Крыма есть только временная неудача и что Таврическому университету не подобает оставаться в Советской России. Мой взгляд не только был поддержан многими членами совета, но и, казалось, большинство склонилось в то время на его сторону. Вопрос о возможности эвакуации был решен в положительную сторону, и ректору поручено было выработать целый ряд мероприятий на предмет возможного выселения университета из Крыма.

* * *

Сам я решил не ввергаться в первоначальную эвакуационную панику и выждать. Я полагал, что при желании всегда успею выехать или просто уйти пешком с армией. И в то же время в душе у меня все чаще и чаще появлялась мысль: не время ли в такой решительный момент взять наконец винтовку и от слов о вооруженной борьбе с большевиками перейти к делу? Я чувствовал, что на всех нас, способных носить оружие, лежал тогда этот долг, и я понимал несколько ироническое отношение решившихся остаться в Крыму к тем, которые сейчас с преувеличенной поспешностью складывали свои чемоданы, а несколько дней тому назад призывали к оружию и бряцали словами. Всякая эвакуация есть бегство, и во всяком бегстве есть нечто позорное и жалкое. Я и по сию пору рад, что в тот тяжелый момент мне удалось найти наиболее приличный путь к бегству.

Многое из последующего произошло, правда, по чистой случайности. В понедельник без особых определенных планов вышел в город и присматривался к тревожной перемене в его лице. Снова, как и тогда, когда уходили немцы, «буржуи» куда-то исчезли. Многие переоделись и перекрасились, стараясь приспособиться к защитным тонам вышедшей на улицу толпы. Подводы и автомобили, нагруженные ящиками и всяким скарбом, тянулись к вокзалу. В бывших правительственных учреждениях взламывали шкафы и жгли бумагу. Звенели где-то разбивающиеся стекла. Массовые ощущения страха носились в воздухе и как зараза передавались всем. Вся эта картина была для меня тогда еще нова и интересна, но она невыносима стала потом, при многочисленных последующих эвакуациях, обнаруживающих в общем совершенно те же черты.

На одной из улиц вижу — идет Костя Каблуков{255}.

— Что вы предпринимаете? — спрашивает он. — Неужели остаетесь?

— Конечно, не остаюсь, но, ей-богу, не знаю, куда и как поеду.

— Пойдемте с нашим полком, — предложил он.

Предложение было довольно внезапно, но оно показалось мне уже не таким невозможным. Почему бы на самом деле и не идти походным порядком? Я без особых колебаний согласился.

Тотчас же Костя повел меня в казармы представляться полковому командиру и просить у него разрешения следовать с полком. Должен сказать, что колебания меня взяли тогда, когда я очутился в саду бывшего собрания Крымского конного полка, которое ныне служило и полковыми казармами. В саду, на крыльце и в сенях толпились группы военных, оставив меня одного. Прошло несколько минут, и я уже начал думать, что поступил несколько опрометчиво.

Первая неловкость однако же внезапно разрешилась довольно неожиданным образом. Появился Костя с высоким солидным полковником, лицо которого показалось мне чрезвычайно знакомым. С удивлением вижу, что это мой постоянный слушатель в аудитории Таврического университета. Всю зиму сидел он на первой лавке, не пропустил, кажется, ни одной лекции и всегда старательно записывал. Одет был тогда в какой-то статский, казалось, не совсем привычный для него костюм. Сначала я его принимал за отставного батюшку, но потом мне сказали, что это бывший командир одного из стоявших ранее в Крыму полков, поступивший вместе со своим сыном на юридический факультет Таврического университета. В Крымском полку он тогда заведовал хозяйственной частью.

— Профессор, воевать захотели, позвольте, гг. офицеры, представить.

Меня познакомили и повели к полковому командиру. При первом впечатлении мне казалось, что этот несколько холодный, с монгольским лицом полковник Генерального штаба принял меня немного сухо. Потом, когда я ближе узнал его, я понял, что эта сухость у него только наружная, след особой военной выправки, которая не мешала ему быть чрезвычайно сердечным и глубоко привлекательным человеком.

— Разумеется, вы можете следовать с полком, — сказал он, — но предупреждаю, удобств никаких не ожидайте. Что касается до вещей, то возьмите минимум. Прошу также вас, если вы решили идти с нами, сегодня же переселиться в казармы…

В тот же вечер я переоделся в полуохотничий, полувоенный костюм, взял за плечи небольшой немецкий рюкзак и пришел в казармы Крымского конного полка.

* * *

Крымский конный, бывший Ее Величества Императрицы полк, как и многие другие войсковые части, находился в то время в стадии довольно первоначального формирования. Его главной боевой силой был первый эскадрон, набранный из местных немцев-колонистов, этой наиболее надежной части крымского населения. Насчитывая около ста человек всадников, отчасти старых кадровых солдат, обеспеченный достаточным количеством коней, эскадрон по тому времени являлся весьма значительной боевой единицей. Второй и третий эскадроны только в незначительной части были снабжены конями и состояли преимущественно из офицеров, небольшого количества вольноопределяющихся и еще меньшего количества всадников. Всего-навсего два эскадрона эти насчитывали человек сто при 25 конях. В момент моего прихода в казармы в полку совершилось одно событие, создавшее чрезвычайно тяжелую внутреннюю атмосферу. Первый эскадрон вдруг замитинговал по поводу предстоящего выступления из Симферополя. Митингование это находилось в прямой связи с общими настроениями набранных в Крыму из немецких колонистов войск, с настроениями, о которых небезынтересно сказать несколько слов.

За некоторое время перед Крымской катастрофой Крымское краевое правительство издало специальный указ об образовании особой немецкой Егерской бригады, набранной из немцев-колонистов Крыма. Эта бригада предназначена была для охраны внутреннего порядка Таврии и являлась первой попыткой краевого правительства опереться на свою собственную организованную военную силу. Я не знаю точно истории формирования этой бригады, но, несомненно, она формировалась не без прямого участия настоящих германских офицеров, выполнявших, вероятно, какое-то свое собственное задание. Душой дела был некий лейтенант Гомайер, бывший в немецких войсках во время германской оккупации, затем исчезнувший и вновь появившийся неизвестно откуда. Говорили, что он действует по прямым инструкциям из Берлина.

Нужно сказать, что процесс формирования бригады прошел превосходно, гораздо лучше, чем формирование отдельных добровольческих частей. Немцы-колонисты, с большой осторожностью относившиеся к добровольческим призывам, щедро снабдили бригаду своими сыновьями. С неожиданной быстротой бригада получила хорошее обмундирование, по-видимому, из каких-то старых севастопольских запасов. Она оделась в пехотные мундиры черного цвета и в бескозырки старых императорских войск с белым околышем. Я ехал однажды из Севастополя в Симферополь с одним полковником-добровольцем, служившим в отделе снабжения, и слышал от него следующую жалобу: «Вот, — сказал он, указывая на марширующий немецкий взвод, — чего мы так здесь и не добились, эти получили в одну минуту»… Я спросил полковника, откуда это у немцев обмундирование? Он объяснил, что из севастопольских складов.

— Почему же оно не попало в Добровольческую армию?

— Да ведь нам на каждом шагу палки в колеса ставят, — сказал он. — Из-за последнего сапожного гвоздя кланяешься, кланяешься, так и не получишь.

— Кто же ставит препятствия?

— Кто? Правительство, во-первых. Земство и город, во-вторых, свои собственные флотские, в-третьих.

Ко времени Крымской катастрофы немецкая Егерская бригада насчитывала несколько сот хорошо обученных людей. Местопребывание свое она имела в Симферополе. Из Симферополя тогда по причине сильных боев были выведены на фронт почти все добровольческие войска. Кроме Крымского конного полка, оставались небольшие пехотные офицерские части и, кажется, два орудия. Таким образом, в Симферополе фактическая военная сила была в руках немецкой бригады. Бригада же, когда был отдан приказ об эвакуации, в лице своего командования заявила, что она Крыма покидать не намерена и с Добровольческой армией отступать не станет.

Положение создалось в городе довольно смутное. Оно стало еще смутнее, когда первый эскадрон Крымского конного полка после кратковременного митингования, на которое приезжал лейтенант Гомайер, заявил, что он также присоединяется к бригаде и с полком не отступает. Полковой командир и многие офицеры ходили убеждать всадников, но без всякого успеха. Положение было особенно тяжело в том смысле, что несколько офицеров первого эскадрона, преимущественно из русских немцев, присоединились к солдатам. Из разговоров с солдатами получалось впечатление, что немцы-колонисты вовлечены в какую-то сложную махинацию на почве соглашения с большевиками. По-видимому, им было дано заверение, что, если немецкие солдаты не пойдут с добровольцами, большевики будут щадить немецкие колонии.

В конце концов, никто не знал, в чем же заключается план руководителей немецкой бригады. Могло случиться и так, что в последний момент ей будет приказано разоружить оставшиеся в Симферополе добровольческие части и выдать их большевикам. Численное превосходство было на ее стороне, и следовательно, такой план был вполне осуществим. Официально руководители бригады предприняли следующие шаги. Они обратились к местному городскому самоуправлению, которое по заведенному в эпоху Гражданской войны порядку принимало на себя власть в эпоху междуцарствия, с предложением нести охрану в городе до прихода красных войск. Добровольческому же командованию было заявлено, что бригада не только не будет препятствовать отступлению добровольческих частей из Симферополя, но даже постарается обеспечить безопасность отступления в черте города.

Все это, вместе взятое, не могло не отражаться на духе той небольшой кучки людей, которая носила тогда наименование Крымского полка.

* * *

Мы жили в роскошном особняке бывшего полкового собрания Крымского полка. Когда-то здесь текла веселая полковая жизнь, а теперь на грязном полу вповалку лежали люди, пахло плохими щами и человеческим потом. Обстановка, в которую я попал, невероятно поразила меня главным образом простотой и товарищеским характером отношений. Все были на «ты», все шутили, смялись и, если угодно, не по-нашему, не по-профессорски, воспринимали жизнь. Мне казалось, что я вернулся в какие-то старые, давно изжитые эпохи моей жизни, в эпоху студенчества или даже в гимназические годы. Переход этот для меня свершился без особых затруднений, главным образом благодаря чрезвычайной радушности, с которой я был принят. И старые и молодые, каждый по-своему, старались ввести меня в эту новую жизнь и сделать переход к ней возможно легким.

В течение дня было скучно от постоянного безделья. Все старались как-нибудь убить время — кто спал, кто играл в карты, кто утекал в город, что было, впрочем, запрещено. Главное, никто не знал, когда мы будем выступать и куда. Между тем в городе было тревожно, а с фронта шли самые разноречивые слухи. Никто толком не знал, где даже находится неприятель. Ясно было, что, прорвав Перекопские позиции и перейдя Сиваши, он распространялся по Крыму. Армия отступала от него на Керчь. Шли разговоры, что и мы будем отступать на Керчь, а потом на Тамань для соединения с Деникиным. Другие говорили, что нас будут грузить на суда в Феодосии, третьи, наконец, высказывали предположение об отступлении на Севастополь для соединения с «нашими союзниками». Вся эта неопределенность создавала тревогу и даже ропот. В сущности, у всех на душе была одна тайная мысль: вот мы здесь чего-то сидим и медлим, а может быть, неприятельские разъезды уже вон там, в поле. И попадем мы все здесь как курица во щи…

Вечером ходили вокруг дозорами, выставляли патрули и пулеметы. Было как-то жутко и неуютно. Спать не хотелось, и почти всю ночь за большими столами в бывшей буфетной не переводился чай и шли бесконечные разговоры. К тому же спать приходилось на полу, на чем бог послал, положив под голову кулак или походную сумку, что мне вначале было не очень привычно.

Так прошло дня два-три, довольно, надо сказать, томительных и нервных. Наконец, как-то к вечеру полковой командир собрал старших офицеров и объявил, что мы выступаем этой ночью на Керчь. Тотчас же все оживилось и начались поспешные сборы. Выводили на двор тачанки и телеги, грузили их вещами и снаряжением, фуражом и провиантом, патронами и винтовками. Как и всегда при спешке, господствовала сутолока и бестолочь. Не хватало то сбруи, то вожжей, терялись и пропадали вещи, куда-то исчезали нужные люди. Не обходилось дело без ссор и перебранки. Словом, нельзя сказать, чтобы все шло хорошо и в порядке.

Часам к одиннадцати ночи все, по-видимому, было готово. Большинство людей расположилось на новом средстве передвижения, изобретенном Гражданской войной, — на тачанках. Всадников в нашем конном полку было не очень-то много, и они поместились в авангарде и арьергарде обоза тачанок. Я попал в отряд патронных двуколок, начальником которых оказался Костя Каблуков. Двуколок всего было три: на первой ехали Костя и я, на второй два реалиста местного реального училища, записавшиеся в полк добровольцами, на третьей два молодых человека, также записавшиеся в полк из симферопольской государственной стражи. Нас предупредили, что с ними надо быть поосторожнее ввиду неясности их политической ориентации и их прошлого. Впрочем, они не обнаружили никаких особо отрицательных свойств и вскоре сбежали от нас неизвестно куда.

Часа в два ночи было объявлено выступление. Впереди вышла часть всадников. За ними с грохотом и шумом одна за одной стали выезжать наши тачанки. Обоз растянулся по крайней мере на версту. Наши патронные двуколки должны были следовать за тачанками 2-го эскадрона, но пришлось ждать добрый час времени, пока очередь дошла до нас и мы двинулись в темное пространство городских улиц. Много раз мы останавливались, трогались, опять останавливались. Задние лошади напирали на передних, горячились и ржали. Наконец, колонна выравнялась и медленно потянулась по улицам Симферополя. Была теплая весенняя ночь, город спал, и кое-где только светились огни. Я вспомнил ту осеннюю ночь, когда в Симферополь пришли первые добровольцы. Что-то думал теперь провожавший нас обыватель?..

Когда мы стали выезжать на главные улицы, мы столкнулись с какими-то другими обозами, двигавшимися в том же направлении, что и мы. Наши тачанки частью влились в них, частью отстали. В темноте началась страшная сутолока. Было ясно, что нападение, сделанное самой незначительной группой людей, могло бы при этих условиях вызвать невообразимую панику. К счастью, все обошлось благополучно. Уже рассвело, когда мы достигли окраин города и выехали на Феодосийское шоссе. Здесь наш полк постепенно подобрал своих, подравнялся и двинулся в путь по направлению к восходящему солнцу.

В слободке, на самом краю города, мы проехали мимо рассыпанной в цепь военной части, расположившейся вдоль шоссе с пулеметами. То была немецкая егерская бригада, охранявшая наше отступление из Симферополя. Немцы сдержали свое слово.

Крымский исход не был столь грандиозным отступлением и даже бегством, как отступление из Ростова в декабре 1919 года, свидетелем которого мне также пришлось быть. Двигались не очень значительные войсковые части, растянувшиеся благодаря своим бесконечным обозам. Население оставалось на местах и не бежало вместе с армией. За армией следовало небольшое количество «буржуев», в массе своей выехавших ранее в приморские порты и города. Обоз наших тачанок после нескольких часов движения по Феодосийской дороге значительно оторвался от других отступавших частей и образовал самостоятельную колонну. Далеко впереди нас двигался какой-то другой обоз, далеко сзади шли незначительные артиллерийские части. Наши конные разъезды шли на север от нас по границе невысоких холмов, отделявших степную часть Крыма от горной. На юге, то приближаясь, то отдаляясь, виднелись покрытые лесами Крымские горы.

Первая деревня, в которой мы остановились на отдых, слыла за большевистскую. У жителей ее уже были какие-то столкновения с добровольцами по поводу мобилизации, однако мы не встретили в ней какого-либо явно враждебного приема. Напротив, жители старались обнаружить по отношению к нам максимум нейтралитета, как бы желая показать, что их все это военное передвижение нимало не касается и вообще они в нем столь же мало заинтересованы, как и в стае ворон, которая летит над деревней. Такое отношение со стороны русского населения Крыма пришлось мне не раз наблюдать и позднее в течение наших странствий. Большой дипломат русский мужик. При нашем появлении делал он обычно такую мину, что ровно он во всем происходящем ничего не понимает и не знает. С преувеличенной медлительностью выставит, бывало, хозяин крынку молока и десяток яиц, вздохнет, сделает весьма огорченный вид и промолвит: «Ахти Господи, какая беда… Вот воюют люди, мучаются… А за што же это вы, господа, воюете?»

Вопрос, надо признаться, весьма ядовитый. Трудно на него ответить среднему офицеру, когда и в Екатеринодаре-то на него отвечали не без труда. Начиналась тогда обычная картина. Если вопрошающий попадал на бывалого человека, тот пускал в ход какую-нибудь прибаутку: «Воевали, брат, за землю и волю, а теперь за дом да печь, а то негде лечь».

Подобный оборот речи весьма по сердцу русскому крестьянину. Он думает, что собеседника не проведешь, он себе на уме, не хуже, чем сам вопрошающий. Обмен дипломатическими нотами состоялся, можно перейти теперь к обсуждению других, более безразличных предметов. И разговор переводился на урожай, на дороговизну или на погоду. Но если вопрошающий попадал на человека молодого и горячего, тот начинал читать ему лекцию о меньшевиках, большевиках, белых, красных и т. д. Хозяин слушает, бывало, его не без учтивости, но с внутренним плохо скрываемым убеждением: «Ты мне, брат, зубы не заговаривай, я и сам понимаю». И отдельные его неожиданные реплики обнаруживали не только полную осведомленность в обстановке, но и определенную программность убеждений. «Так ежели, господа, — скажет вдруг такой хозяин, — ваша победа будет, золотые погончики, стало быть, придется надевать»… И подаст еще десяток яиц.

Так приблизительно нас встречала и первая русская деревня. Кое-где достали молока, кое-где яиц. С неохотой поставили самовар. Особых расспросов не было. Делался скорее такой вид, что совсем неприлично спрашивать, куда и от кого бегут. «Наша хата с краю, ничего не знаю».

Проехав еще некоторое расстояние по Феодосийской дороге, мы во второй половине дня неожиданно свернули в сторону по направлению на юг, к Крымским горам. Здесь у самых предгорий мы остановились в большой немецкой колонии. Прием, который нам был оказан, до сих пор запечатлелся в моей памяти. Нас встречали и провожали как самых дорогих гостей, кормили на убой, решительно отказались от денег и даже предлагали ссудить вещами и одеждой. Оказалось, что многие односельчане и родственники служили у нас всадниками в первом эскадроне, который примкнул к немецкой бригаде и остался в Симферополе.

Вообще говоря, в дальнейшем пути лучше всех нас принимали немцы-колонисты. Недурной прием встречали мы в татарских деревнях. Немногочисленные болгарские деревни также не обнаруживали к нам неприязни, хотя жители их всегда были склонны ободрать или что-нибудь выклянчить. Неприязненнее всех был прием у русского крестьянского населения в Крыму.

Мы покинули колонию к вечеру и проселочными дорогами стали приближаться к Карасу-Базару, небольшому татарскому городку, расположенному на востоке от Симферополя. Поздно ночью мы достигли города, где встретили наших высланных вперед квартирьеров. Оказалось, что в городе не было свободных помещений, так как все дома были уже заняты прибывшими ранее нас войсковыми частями. После долгих поисков наши патронные двуколки почти что силою заняли часть какого-то постоялого двора, переполненного казаками, повозками и лошадьми. Спать было негде, и я, исполнив свои новые обязанности, напоив коня и заложив ему корма, лег где-то около него на земле. Когда я проснулся, было уже раннее утро.

В Карасу-Базаре мы простояли три дня и вышли из него последними по направлению к Старому Крыму. Дорога наша вошла в горы и стала очень живописной. Налево возвышались голые, серые скалы, с правой южной стороны горы были покрыты роскошными лесами.

Целые поля красных тюльпанов и дикого персика расстилались вокруг нас. Мы украсили ими наших лошадей, которым приходилось или выдерживать крутые спуски, или брать не менее крутые подъемы. На подъемах обычно все слезали с двуколок и шли пешком, шутя и болтая. Всех привлекала шедшая посередине колонны громадная повозка — трундулет, как его называли. Она служила как бы походным клубом. Трундулет этот, реквизированный в Симферополе, был экипажем фантастической конструкции, нечто вроде большого дилижанса, построенного в допотопные времена. На подобных экипажах в старое время возили евреев, где-нибудь из Бобруйска в Слуцк или Гомель. Трундулет проделал с нами весь поход до Керчи и обратно до Сивашей. Он доставил немало удовольствия англичанам, которые увековечили его на фотографическом снимке, когда мы приехали на нем однажды на берег Черного моря, против Феодосии, для установки телеграфной связи с английским дредноутом.

Вечером этого дня около одной довольно уединенной деревни нам было приказано остановиться. Были уже сумерки, и внизу, в глубоком овраге, залегла черная мгла. Деревня казалась уже заснувшей. Не было заметно ни жителей, ни света в окнах белевших хат. Деревню приказано было окружить, обозу же объехать ее вокруг и дожидаться возвращения людей, выставив патрули. Я пошел патрулем в поле и бесконечно долго ходил по пахучей, свежей весенней траве около торна и полевой дорожки. Было пустынно и жутко. Вдали лаяли собаки и наши лошади беспрестанно ржали в обозе. Где-то треснули два выстрела. Я не знал, что все это значит, держался за винтовку и соображал, что нужно делать, если начнется бой. Но никакого боя не началось. Прошло еще с полчаса, и я услышал голоса возвращавшихся к обозу людей. Меня стали звать, и я вернулся к двуколке. Оказалось, что мы получили приказание сделать в этой деревне обыск и арестовать несколько лиц, отправив их в Феодосию. Но лица эти предусмотрительно скрылись, и обыск кончился ничем. Стрелял же находившийся в дозоре корнет В. с перепугу, как говорили. Это был его первый дебют, который повторялся потом постоянно. Мы все уже знали, что если В. ночью в дозоре, то будет стрельба по дереву, по корове, по своему караульному или, наконец, просто «по белому свету».

В эту ночь прибыли мы в город Старый Крым. Первый раз после нескольких отвратительно проведенных ночей я нашел здесь чудесный ночлег с периной, чистым бельем и с предварительным недурным ужином. Хозяин наш был местным лавочником, до преувеличенности услужливым человеком. Он плакал, когда мы уходили.

* * *

Мы шли все время не только не соприкасаясь с неприятелем, но даже не имея сколько-нибудь точных сведений о ходе его наступления. Во всяком случае, мы до сих пор проходили через местности наиболее удаленные от главных линий движения военных сил. Оттого у нас не было чувства близости к неприятелю и соединенного с ним состояния напряженности и осторожности.

Общее настроение несколько изменилось, когда ранним утром нам приказали отступать из Старого Крыма не на Феодосию, как многие ожидали, а в степную часть полуострова, на линию железной дороги, соединяющей Джанкой с Керчью. По этой линии отступали главные наши силы от Перекопа и от Сивашей. По этой же линии велось и главное преследование со стороны неприятеля.

До выхода из Старого Крыма возможность столкновения с красными была еще далека. Но теперь мы постепенно втягивались в район военных действий. Перед нами с уступом последних холмов расстилалась бесконечная равнина, кое-где оживленная очертаниями одиноких курганов. На северной границе ее, над Азовским морем, висел серый и холодный туман. Резкий северо-восточный ветер подул нам в лицо, поднимая тучи пыли по дороге. Чем ниже с холмов, чем дальше от причудливых очертаний Крымских гор, тем суровее и холоднее становился ветер. Мы покидали последние ступени Южного берега и вступали в первые пределы холодной Скифии.

В первой деревне мы встретили нескольких офицеров гвардейских частей, производивших фуражировку у себя в тылу. Они рассказывали, что бои идут еще на значительном от нас расстоянии, на первых станциях железной дороги после Джанкоя. По их словам, неприятель напирал также и на Арабатскую стрелку, небезызвестную своими рыбными промыслами, узкую косу на Азовском море, по которой можно было пешком пройти из Геническа прямо нам в тыл. Здесь впервые услышали также мы об укрепленных позициях около станции Ак-Манай, на которых предполагалась задержка красных для более успешных эвакуаций на Тамань. Никто из нас тогда не предполагал, что позиции эти сыграют большую роль в последующей обороне Крыма.

Мы двигались на станцию Владиславовку, конечный пункт Феодосийской железнодорожной ветки. «Вот посадят в Ак-Манае в окопы, — говорили у нас, — и чего канителятся, поскорее бы в Тамань». Тамань эта для всех представлялась тогда какой-то обольстительной страной, завершающей все наши странствования. «Придем на Тамань, там видно будет, что делать». Никто тогда не предполагал, что мы до Тамани и не доедем. Вторжение большевиков в Крым создало убеждение, что здесь на Таврическом полуострове наше дело уже проиграно, что единственное спасение — поскорее оставить Крым. Оттого каждый слух о задержке в пределах полуострова несколько понижал общее настроение. Слухи же о скорейшей эвакуации в Тамань встречались с нескрываемым одобрением.

При таком настроении мы не без удовольствия получили на одной из последних ночевок около Владиславович известие, что нас не задерживают на Ак-Манайских позициях, а двигают ближе к Керчи на станцию Семь Колодезей. Это казалось тогда весьма добрым признаком. Мы двигались тогда довольно быстро, верст по сорока в сутки, и рассчитывали в ближайшие дни быть уже в Керчи. «Хорошо задаем драпу», — острили у нас. Дорога шла унизанной курганами пустынной крымской степью. Сколько здесь было этих курганов — и одиноких, и стоящих целыми группами, и растянутых в бесконечно длинную цепь. Сколько народов и людей прошло до нас по этим полям, оставив за собою эти вечные следы.

В Семи Колодезях, богатой немецкой колонии, я поместился в большом, покинутом каменном доме, хозяин которого недавно был убит какими-то разбойниками, а семья бежала. В доме все дышало порядком и сытым довольством. Казалось, что хозяева просто выехали к соседям в гости. Вот подъедут они на чистеньком шарабане, заиграет в гостиной рояль, и весело закричат дети. Оставшиеся в доме работники из немцев бережно хранили хозяйское добро и сначала относились к нам с некоторым страхом. Когда же увидели, что мы не грабим и даже оплачиваем продукты, на столе появились у нас такие окорока и такие куры, которых мы не видели со времен старой помещичьей жизни.

Так жили мы в Семи Колодезях несколько дней. Наш обоз второго разряда за эти дни передвинулся в Керчь. По дороге около одних каменоломен, как рассказывала воротившаяся охрана, он был обстрелян какими-то молодцами, нападение которых было с легкостью отбито конвоем. Конвойные, воротившиеся из Керчи, рассказывали, что там царит большая паника. Все лезут на Тамань, не соблюдая порядка и очереди. Около Керчи в каменоломнях засело большое количество бандитов и большевиков, ждущих момента ударить в тыл отступающих добровольцев и захватить Керченский порт. Наш обоз, помещенный временно под Керчью, каждую ночь, по их словам, находился под угрозой нападения каменоломщиков, которые настолько дерзки, что захватывают отдельных лиц в плен даже среди белого дня.

Известия эти несколько нарушили наше приятное житье в колонии. Начались разговоры о том, что нас слишком задерживают. Известно, что бывает при таких задержках: нахлынут отступающие от Перекопа под прямым преследованием красных, попадем мы в общую сумятицу и вовсе не выберемся. У некоторых из моих новых сотоварищей заметили мы стремление под видом болезни или командировки двинуться поскорее в Керчь. Их звали «ловчилами», издевались над ними, но они все-таки постепенно исчезали.

Костя затеял со мною однажды серьезный разговор.

— Стоит ли тебе, — мы, как и большинство, перешли на «ты», — путаться еще здесь. Поезжай в Тамань, дадим тебе командировку, оттуда поедешь, куда хочешь.

— Нет, уже не буду создавать паники.

— Вот покажут тебе большевики панику…

Я все же решил выдержать характер.

Последующие события развернулись, однако, довольно быстро. Однажды вечером я вернулся с прогулки из степи. Вижу, на дворе у нас небывалое оживление.

— Наступление, сейчас выступаем обратно на позиции. Вас просят к полковому командиру.

В доме у полкового командира я застал весь наш командный состав.

— Ну, профессор, идем в бой, — говорят мне, — если не хотите с нами, отправим вас в командировку в Тамань.

Момент был для меня довольно решительный. Вижу, все на меня смотрят не без любопытства: серьезно человек решил воевать или просто шутит.

— Пойду с полком, — заявил я.

За ночь мы погрузили наших лошадей и наши тачанки в вагоны, а утром прибыли обратно в Владиславовку. Выгрузившись здесь, мы двинулись на запад прямо к Азовскому морю. Арабатская стрелка осталась у нас прямо в тылу. Не доезжая версты до морского берега, на самых солончаках расположена была маленькая татарская деревушка, Ерчи. В ней нам было приказано остановиться.

Перед деревней тянулись засеянные хлебом поля, переходящие в небольшую возвышенность, на которой стояло несколько курганов. Налево раскинулась бесконечная равнина с синевшими на горизонте Крымскими горами. По ней верстах в пяти от нас виднелась железная дорога, деревья и строение какой-то станции. Там стояли какие-то добровольческие части, с которыми мы держали связь. Позади деревни равнина переходила в болотистые и солончаковые поля, вязкие и покрытые местами водой. За полями позади нас и направо виднелась полоса Азовского моря. При солнечной погоде трудно было разобрать, где кончался низкий берег и где начиналась вода. Частые в этой местности миражи создавали на границе небес и вод очертание каких-то далеких островов и полупрозрачных земель. И Арабатская стрелка казалась миражом, прозрачным и лишенным твердых очертаний.

В новой обстановке заметно изменился и дух наших людей. О Тамани уже нечего было разговаривать. Впереди нас и с правого бока была жуткая пустота, которая в любой момент могла обнаружить врага. И днем и ночью приходилось нести дозорную и сторожевую службу. Спали не раздеваясь на полу татарских сакль, но спали плохо, благодаря несметному количеству разных насекомых.

Был конец Страстной недели. В Великую пятницу где-то впереди и левее нас по линии железной дороги весь день бухала артиллерия. Наши конные разъезды выезжали на несколько верст вперед, не натолкнувшись на неприятеля. По слухам, он вел бой за обладание одной из ближайших железнодорожных станций впереди нас.

В ночь с субботы на Светлое воскресенье мы решили устроить разговенье в одной из наших сакль. В субботу вечером готовили пасху и красили луковыми перьями яйца. Куличи нам прислали из Владиславович, из штаба. К 12 часам у нас в сакле был сервирован на коврах чудесный ужин даже с двумя окороками ветчины. Были приглашены полковой командир и все старшие офицеры. Мы просидели всю ночь до рассвета в милой, приятельской беседе.

— Вот увидите, — сказал шутя командир, — товарищи устроят нам какую-нибудь гадость на Светлое Христово воскресенье.

Солнце уже взошло, когда я после короткого сна вышел на улицу. У наблюдательного пункта, устроенного на крыше одной сакли, стоял наш командир. Ему докладывали, что замечена была перебежка каких-то людей верстах в двух несколько левее нас, на границе стоящих перед нашим лицом холмов.

— Корнет Ш., — обратился командир к одному из офицеров, — пощупайте-ка, кто там сидит, возьмите с собой кого-нибудь на помощь.

Вызвались идти я и один вольноопределяющийся. Меня привлекало маленькое озеро, мимо которого нужно было держать путь. Было время перелета, и там ютилось множество диких гусей и уток. Мы думали настрелять несколько штук к обеду. Быстрыми шагами пошли мы по утреннему холодку и вскоре достигли озера. Остановились на несколько моментов, высматривая пролетающую дичь и оговариваясь, в каком порядке следует идти на обратном пути, чтобы не спугнуть ее. Стрелять приходилось по сидячей птице пулей.

Я и тогда не мог отдать себе отчета, как произошло все последующее — до того быстро и внезапно выведены были мы из наших мирных рассуждений. Я услышал несколько сухих трещащих звуков и в то же время особый протяжный поющий свист над ухом. Одно мгновение спустя что-то ударилось на землю около ног, взрыв пыль и разбив камни.

— Ложись, ложись! — закричал корнет Ш.

Я инстинктивно лег в траву, и тотчас же оглушил меня грохот стреляющей рядом над самым ухом винтовки, чьей я не разобрал.

Тогда и потом много раз в первые моменты неожиданной опасности первой эмоцией было внезапное сознание необходимости что-то делать. И в то же время я решительно не знал, что же следует делать. Я оглядывался на своих и увидел, что Ш. стоит на одном колене и целится. Я стал смотреть, куда он целится, и заметил в траве, на гребне ближайшего к нам кургана, каких-то перебегающих людей. Оттуда-то трещали выстрелы, и оттуда прилетали одна за другой свистящие около нас пули.

Дрожащими руками я стал отстреливаться. Израсходовав одну обойму, я начал вставлять в винтовку новую и помню, что она никак не лезла в затвор.

— Беги, беги, — закричали мне, — обходят.

И в то же время я увидел нечто такое, от чего холодная дрожь прошла по моему телу. Я увидел налево от себя, по ту сторону озера, группу всадников, скачущих по полю. Трое из них были совсем близко, и можно было различить их костюмы. Впереди скакал человек в матросской форме, как-то неуклюже размахивавший согнутыми руками. Они скакали нам в обход вокруг озера, желая, по-видимому, отрезать нам путь от деревни. Тогда мне показалось, что гибель наша совершенно неизбежна. Я побежал изо всех сил по направлению к нашим и чувствовал, что, в сущности, бегство это напрасно; в горле у меня стало горько, в груди засосало, и я ощущал чувство близкое к тошноте. Силы меня стали покидать.

«Бу-у-бух» — зазвенело у меня в ушах и как бы стукнуло по голове, и затем что-то зашипело и завизжало в воздухе. «Тра-ра-рах» — резко раздалось на ближайших холмах. Неожиданный и внезапный звук этот остановил меня и даже, кажется, привел в себя. Я перевел дыхание и лег на траву. «Бу-убух» — стукнуло и завизжало опять. Я увидел белый дымок, как раз над всадниками. Тот, который ехал вторым, вдруг как-то махнулся в сторону и упал на землю. Его конь один поскакал по степи, другие стали подбирать поводья.

Нам рассказывали потом, что за ночь в тылу нашей деревни расположились два орудия. Они-то и открыли огонь по лаве неприятельской конницы, которая шла в обход нашего левого фланга. Это-то нас и выручило.

Я не только пришел в себя, я чувствовал, что овладел собою, зарядил винтовку и, отстреливаясь, пошел в деревню. Издали было видно, как спешно снаряжался наш обоз. Несколько повозок скакали уже во весь дух за околицу, поднимая облако пыли. В канаве и за заборами залегли наши. Я подошел при общих одобрениях как раз к людям первого эскадрона и лег вместе с другими в канаву.

Уже в первое мгновение можно было слышать, как в разных местах лежащей перед нами степи, на курганах или дальше за ними, одинаково потрескивали отдельные выстрелы. Красные занимали лежащие перед нами возвышенности, но их еще не было видно. Всадники отступили назад и чуть-чуть чернели в далекой степи. Но вот там и здесь в отдалении стали появляться отдельные люди. Несколько мгновений, и как будто из земли показалась на возвышенности их длинная и ровная цепь.

— Здорово идут, — сказал кто-то рядом со мною. — Молодцы, товарищи.

Цепь шла действительно ровно, сплошной лентой, как выравнившиеся дикие гуси летят осенью над русскими сжатыми полями. Стало зловеще тихо вокруг. Только там, на курганах, у кого-то, видно, не выдерживали нервы, и он неуместно тянул затвор, и неуместно трещал отдельный выстрел. Кто-то не выдержал и у нас в деревне и также ахнул.

— Не стрелять, — злобно закричал командир первого эскадрона. — Подпускай их на двести шагов.

Но на двести шагов их не подпустили. Было и все семьсот, когда с правого фланга вдруг сорвался наш пулемет. «Та-та-та» — неожиданно заговорил он, и, вторя ему, стали пачками стрелять наши винтовки и трещать пулеметы.

Цепь остановилась и легла. Потом стали подниматься и опять ложиться отдельные люди. Прошло несколько мгновений, и нестройная линия их начала быстро удаляться назад. Так встретили мы Пасху 1919 года.

* * *

После полудня нам было приказано очистить деревню Ерчи. Мы двинулись назад, перешли через Ак-Манайские укрепленные позиции в направлении Черного моря. Здесь, не доезжая верст шести от берега, нас расквартировали в большой русской деревне Кашай, находящейся в ближайшем тылу Ак-Манайских позиций. У этих позиций задержалось, как известно, дальнейшее движение красных в Крыму. Я до сих пор не вполне отдаю себе отчета, почему красные прекратили тогда свой напор. На войне действуют и проявляются какие-то свои темные и часто непонятные силы, которые управляют движениями людских масс, ведя их вперед или останавливая. Так было прежде всего и здесь: красная волна докатилась на этот раз до середины Крымского полуострова, потеряла здесь силу своего напора и замедлила свое движение. Сами Ак-Манай-ские позиции представляли собою тонкую линию окопов и проволочных заграждений, расположенных на 20-верстном пространстве между Черным и Азовским морем. Добровольческих сил было немного, и, конечно, сами по себе они едва ли могли остановить эту волну. Особой твердой воли оставаться в Крыму ни у кого не было. Существовала, правда, одна реальная сила, которая действовала в нашу пользу, но я не думаю, чтобы и она давала нам решительный перевес: это была поддержка английского флота. На левом нашем фланге у берегов Черного моря против Феодосии появились один английский дредноут и несколько миноносок. Мы скоро узнали, что англичане будут оказывать нам поддержку. И действительно, нам было приказано установить с англичанами телефонную связь, и уже при первой нашей разведке в сторону занятой большевиками Феодосии англичане обстреляли противника из своих мощных орудий. Тогда началась у нас эпоха увлечения английской ориентацией, пришедшая на смену неудачному роману с французами. Мои старые надежды сбывались, и я верил, что наступил наконец тот момент, когда наши союзники решительно помогут тем, которые сохранили верность старым договорам и трактатам.

На Крымском фронте сравнительно надолго установилось состояние устойчивого равновесия. Красные сделали несколько попыток к наступлению, на которые мы отвечали поисками и вылазками в сторону противника. Потом на линии фронта надолго все затихло и только изредка по ночам на разных участках поднимался артиллерийский и пулеметный огонь, светили с моря английские прожекторы и бухала тяжелая морская артиллерия. Мы несли охранную и караульную службу. «На войне или скучно, или страшно», — говорил наш командир. Для нас тогда наступил период скуки.

Я постепенно обжился в полку, стал добровольцем Николаем Алексеевым, временно исполняющим обязанности писаря первого эскадрона. Я старался не уклоняться от службы, писал приказы по эскадрону, ездил за фуражом, ходил в дозоры. Добровольческое дело было для меня тогда большим идейным делом, в которое я свято верил. Здесь в Кашае я получил большое количество впечатлений и наблюдений, касающихся обычной повседневной жизни нашего добровольческого движения, его подлинных настроений и чувств. Добровольческая армия, конечно, была прежде всего боевой организацией нашего служилого сословия и известной части нашей интеллигенции. «Дворянское ополчение Прокопия Ляпунова» — как я мысленно нас всех называл. Главным недостатком нашим было то, что у нас было очень мало солдат. Разве только казацкие части обладали ими в достаточной степени. Наш Крымский полк по основному своему составу был полком татарским, и основное офицерское ядро, его организовавшее, имело в виду привлечь в него преимущественно крымско-татарское население, однако татар у нас было очень мало, несмотря на то что крымские татары в массе отнюдь не сочувствовали большевикам. Было ясно, что все антибольшевистские части русского населения окованы какой-то особой инерцией, которая решительно препятствует им втягиваться в Гражданскую войну. Действенными в борьбе с большевиками, в сущности, были только служилые люди. Но в сущности говоря, многие факты убеждают, что и с той стороны наиболее действенной была также интеллигенция и та полуинтеллигенция, из которой революция наша сделала значительную силу. Опасными нашими соперниками были разные коммунистические, матросские, еврейские и т. п. полки, что же касается до несчастных мобилизованных украинских мужиков, составлявших массы Красной армии, то это были нестройные толпы баранов, которые массами сдавались нам в плен для того, чтобы опять сдаться большевикам при малейшем их успехе. Были из них такие типы, которые по нескольку раз ухитрялись перебегать от красных к белым и от белых к красным. Выходило, в общем, так, что война велась одной частью русской, преимущественно служилой интеллигенции с другой частью, не служилой при Империи, но ставшей служилой при советском строе.

Если говорить о политических взглядах окружавших тогда меня людей, безразлично офицеров или немногочисленных наших верных солдат, то, конечно, у нас более или менее явно господствовали монархические настроения и симпатии. Я смело могу сказать, что не встречался на фронте с человеком, который был бы убежденным и последовательным демократом-республиканцем, и оттого известные разговоры некоторых добровольческих частей мне представляются вымыслами досужих политиков. Что касается до существа этих монархических настроений, то, сколько я наблюдал, их было два типа: или же монархизм чисто легитимный, династический, или более широкий, идейный монархизм, сторонники которого были убеждены, что независимо от династического вопроса единственно пригодной для России формой политического устройства могла быть монархия. Первого придерживались люди, лично связанные с бывшей монархией, ее немногие верные слуги. Нужно сказать, что их действительно было не очень много и не этими легитимными чувствами питался монархизм широких масс добровольческого движения. Большинство наших монархистов принадлежало к тем детям нашей интеллигенции и нашего служилого сословия, которые еще пять лет тому назад не только не были слугами нашей монархии, нашего царствовавшего дома, но были в прямой к нему оппозиции. Тогда они митинговали в университетах и пополняли ряды революционных и социалистических партий. Они в первый раз помирились с русской легитимной монархией в 1914 году, когда с великим национальным энтузиазмом пошли на Германскую войну. А потом монархистами сделало их безволие Временного правительства, гибель национальной дисциплины, позор Брестского мира и зрелище разнузданной анархии русского демоса. Вот эти-то монархические и добровольческие армии не приняли какой-либо политически организованной формы ни сверху ни снизу. Ибо сверху велась далеко не соответствовавшая им политика Особого совещания, а внизу, в самой толще армии, не существовало сколько-нибудь влиятельной политической организации, которая бы могла перевоплощать настроения эти в обдуманный и сознательный политический план. Оттого добровольческий монархизм не был связующим цементом армии, а скорее создавал почву для вечного будирования по отношению к Екатеринодару.

Если говорить о действительных мотивах, соединявших армию в одно целое, то они были скорее отрицательного свойства. И первым мотивом было твердое сознание нравственной и национальной недопустимости служить большевикам. Очень многие из добровольцев не видели большевиков в глаза, примкнув к армии с Западного фронта, из области германской оккупации, из Румынии и т. п., и тем не менее они всей душой ненавидели большевизм, считая большевиков предателями и врагами России. Другие же, и их было также немало, испытали все ужасы большевистского террора, сидели в тюрьмах, подвергались издевательствам, имели расстрелянных родственников и даже сами были под расстрелом. В частности, в нашем эскадроне один из офицеров был пробит навылет пятью пулями и только благодаря случаю выполз полуживым из вырытой могилы, а два других спаслись, притворившись сумасшедшими и посидев несколько месяцев в доме для умалишенных. Кстати сказать, рассказы их о случившемся принадлежали к наиболее страшным рассказам, которые я когда-либо в жизни слышал.

Такого рода отрицательные мотивы не могли создавать вдохновения и энтузиазма. И действительно, особого энтузиазма я в нашей среде не наблюдал, особенно в начале наших военных скитаний. Наоборот, у значительной части, особенно наиболее интеллигентных и мыслящих офицеров, можно было наблюдать по отношению к предприятию генерала Деникина немалое количество скепсиса. Мне приходилось даже встречать людей, и притом весьма храбрых, которые были убеждены в полной безнадежности нашего успеха. Спрашивается, зачем же тогда они шли за добровольцев? Сколько я наблюдал, по простому воинскому сознанию долга. Мало ли бывает безнадежных предприятий на войне, а приходится на них идти, потому что так нужно. В данном случае, правда, никто не посылал и не приказывал, а сами по большей части шли, но опять-таки потому, что долг велит не идти с красными. А какой исход? В конце концов, не важно, самое большее — убьют. Весьма многие придерживались взгляда, что большевизм — процесс стихийный и долговременный. Поэтому считали, что самой лучшей нашей тактикой является выжидание. Каждый лишний месяц, протянутый нами, есть уже неуспех большевиков. Не веря, таким образом, в нашу скорую и решительную победу, верили в неминуемый развал противника. «За нас время» — так говорили они. Другие, и очень многочисленные, смотрели на дело Деникина не столь безнадежно, полагая, что при известных условиях можно это дело и выиграть. Когда приходилось говорить об этих условиях, указывали на необходимость более определенной политики, на целесообразность сближения с немцами и разрыва с союзниками, на смену командного состава. В особенности почему-то ненавидели генерала Романовского. Я совсем не знал покойного, никогда с ним не встречался, но не был удивлен его убийству в Константинополе. По мнению армии, он был тем злым гением, влияние которого объясняло все неудачи добровольческого движения.

* * *

В один дождливый день внезапно и неожиданно, как всегда бывает на войне, окончилось наше Кашайское сидение. В этом заключалась одна из особенностей нашей военной жизни в отсутствие твердости и надежности положения. Казалось, что мы уже ужились в нашей избе, завели постоянный жизненный порядок, выработали обычаи и привычки, но вдруг нам говорят: пожалуйте выступать. Никто не знает, куда и зачем. Начинается утомительная суета дорожных приготовлений и известная перед всяким отъездом спешка. Сначала кажется, что к сроку и нельзя собраться, но потом обнаруживается, что в назначенный ранний утренний час все как-то подтянулись, позавязались, подковались, — и вот вытянулся длинный ряд всадников, а за ним обоз тачанок, месящих грязь по деревенской улице. В кавказской бурке, на крупной серой кобыле выезжает наш командир и с группой всадников следует вдоль обоза. Вот он поравнялся с головой колонны, и медленно она задвигалась. Беспорядочно потянулись длинные линии тачанок, обсаженных покрытыми чем попало и мокнущими под дождем людьми.

Мы двинулись неожиданно для всех на восток по направлению к Керчи. В Керчи было в то время очень неспокойно, засевшие в каменоломнях большевики проявляли очень интенсивную деятельность. Известно было, что незадолго до нашего выступления каменоломщики сделали нападение на самый город. Нападению подвергались тюрьма, казначейство и казармы. Однако действиями керченского гарнизона нападающие были выбиты из города и опять скрылись в каменоломнях. Почти накануне нашего выступления было снова совершено нападение на Керченский вокзал, где было убито несколько человек. Мы предполагали, что нас поведут в Керчь, и предположения наши оправдались.

Мы двигались целый день и ночевали на каком-то покинутом хозяевами одиноком степном хуторе. Из него мы дошли до станции Семь Колодезей, погрузились там на поезд и к ночи были доставлены на Керченский вокзал. В ту же ночь нам была поручена охрана вокзала и прилегающих железнодорожных путей.

Ночью я два раза ходил в караульную смену и почти что не спал. Утром нас сняли с охраны, и мы почти весь день валялись на вокзальном дворе в полном незнании нашей дальнейшей судьбы. От безделья, от жары, от отсутствия воды и пищи люди ворчали и сердились. Командир уехал в город и не возвращался. Наконец, часам к пяти дня нам было приказано выступить в лежащую несколько севернее города деревню Булганак.

Костя исполнял тогда обязанности полкового адъютанта. Он ездил в город и приехал оттуда в настроении мрачном и серьезном.

— Ну что? — спросил я его, отведя в сторону. Он делился со мной обыкновенно разными секретными сведениями.

— Да, дорогой мой, положение у нас довольно грязное. Враг дерзкий и обнаглелый. Их довольно много, и все крайние головорезы. И к тому же они почти вне предела досягаемости. Поди-ка выгони их из нор. Пробовали заходить к ним в деревню около каменоломен, но неудачно. Обстреливают со всех сторон, и все больше головные раны. Бьют из-под земли наверняка в голову…

Мы посмотрели вдаль, на видневшееся на горизонте село Аджимушкай, под которым и около которого расположены были известные керченские каменоломни. Оно широко раскинулось верстах в трех от города, гранича с тянувшимися с северной стороны курганами и холмами. Не верилось, что в такой близости от одной из главных баз Крымской армии, в самом сердце ее тыла, мог приютиться такой опасный и серьезный враг, с которым мы бессильны были справиться. Все это было удивительно и напоминало какие-то рассказы и приключения, о которых мы читали в юности.

— Да, брат, все Микола-угодник, — сказал Костя, — грязная, брат, история.

Мы быстро собрались и двинулись в путь по длинным слободкам к городским предместьям. Странные эти слободки окружают русские города. Стоят в них крошечные домики, на курьих ножках, с покосившимися заборами и дырявыми крышами. Здесь живет та весьма неопределенная часть российского населения, которая именовалась в свое время мещанами. Меня всегда поражала неопределенность профессий этих российских граждан и их чрезвычайно деклассированный характер. Бог знает, чем они занимаются — маклачат, торгуют телятиной и старыми тряпками, снимают сады и огороды, шьют сапоги и торгуют на лотках. Трудно сказать, буржуазия ли это или пролетариат. По нищете своей они, скорее всего, подходят к последнему, а по обладанию недвижимостью приближаются скорее к первому. Таковы, по-видимому, были и жители керченских предместий, ютившиеся в бесконечно грязных домишках, мимо которых медленно двигался наш отряд. По взглядам, которыми нас встречали и провожали они, нельзя было сказать, что мы им по душе. Некоторые отдельные жесты и усмешки людей, выглядывавших из окон и из ворот, прямо говорили, что нам не желают ни добра, ни успеха.

Выехав за околицу города и пересекши железнодорожную ветку, соединявшую город с огромными видневшимися вдали Брянскими заводами, мы вскоре достигли нашей стоянки. Деревня Булганак состояла из нескольких рядов домов, расположенных на овражистой и очень пересеченной местности. На севере по направлению к Азовскому морю деревня упиралась в гряду холмов и скал, перерезанных лощинами и впадинами. Довольно большая возвышенность отделяла ее от аджимушкайских каменоломен, лежащих верстах в трех на восток по направлению к Керченскому проливу. С юга и с запада шли широкие, поросшие молодым хлебом поля.

Часть домов в деревне была уже занята пришедшей сюда казачьей сотней отряда генерала Б. Поэтому нам не удалось сконцентрироваться в одной части деревни. Пришлось разбиться по отдельным дворам, отделенным друг от друга улицами, оврагами и садами. На главной улице остались штаб полка, команда связи и пулемет. Второй и третий эскадроны поместились в северной ее части, а мы в восточной, граничащей с поднимающимися по направлению к Аджимушкаю холмами. Такой способ нашего расположения сыграл фатальную роль и был причиной постигнувших нас жестоких несчастий.

Костя звал меня ночевать в штаб полка, поместившийся в очень хорошей хате, но по какому-то предчувствию я решил остаться в эскадроне. Мы поместились в одной из самых крайних хат, что называется, в тесноте, да не в обиде. Был уже вечер, мы пили чай, когда к нам пришли два наших татарина из эскадрона и говорят, что отыскали невдалеке, на краю деревни, пещеры и каменоломни. Мы взяли фонарь и пошли их осматривать.

Шагах в трехстах от нашей хаты лежал довольно глубокий овраг. На дне его в обнажившейся отвесной скале были выбиты пять довольно широких пещер. Ширина их была настолько значительна, что свободно могла проехать телега с тройкой лошадей. Мы в нерешительности остановились перед зияющей темнотой у входа. Быть может, оттуда кто-нибудь следил за нами и ждал момента, чтобы пустить коварную пулю. Взяли на руки винтовки и зажгли фонарь.

— Глядите, — сказал кто-то, — здесь совсем свежие следы.

Действительно, в одну из подземных галерей явственно шел след от проехавшего туда экипажа. Сырая глина, приставшая к колесам, отвалилась на сухом полу подземного хода, не успев еще высохнуть. Поставив охрану у всех выходов из подземелья, мы решили проникнуть в тот, в котором были обнаружены следы. С мерцающим фонарем мы постепенно углублялись в темноту, держась как можно ближе стен подземной галереи.

Пройдя шагов пятьдесят по прямому направлению, мы очутились в большой выбитой под землей круглой зале. На полу ее были следы соломы и сена. В одном из углов стояла бочка, полная воды. Вода, по-видимому, была чистая и годная для питья.

В одной из стен подземной комнаты имелся более узкий ход, ведущий в другую более узкую и низкую галерею. Пройдя по нему несколько шагов, мы опять попали в какую-то поперечную галерею такой же ширины, как и первая. Здесь вскоре нами открыта была наполненная сеном телега. Под сеном на дне ее мы нашли значительное количество винтовочных обойм и патронов. Стало быть, здесь были, а может быть, и сейчас сидят вооруженные люди.

Было уже достаточно поздно, чтобы производить дальнейшие изыскания, тем более что без длинной бечевы опасно было углубляться в перепутанные подземные ходы. Мы вывезли найденную тачанку из подземелья и представили в штаб полка, а у входа в пещеры поставили дозор. Тотчас же для объяснения вызван был деревенский староста. Это был плутоватый на вид и упорный старик, единственным ответом которого было, что он ничего не знает и знать не может.

— Нынче мало ли какого народа ходит, — говорил он. — Вот вы приехали, а зачем, нам неизвестно, коли будет кто спрашивать, мы не можем знать, а в каменоломни мы не ходим, боимся, кто привез тачанку, нам неизвестно, и такой тачанки во всей деревне не было. Это, поди, германская тачанка. Немцы на таких ездили, а у нас таких не было.

— Ты, брат, старик, не ври, не отпирайся, — говорил ему наш командир эскадрона. — Как это возможно, чтобы в деревне не было известно, кто возил воду и тачанку, это тебе не город, ты небось отлично знаешь, какой твой сосед обед варил. А каменоломщики аджимушкайские к нам приходят?

— Каки таки каменоломщики, — прикидывался старик дураком, — никаких каменоломщиков мы не знаем, мало ли какого народу к нам ходит. Вот намедни пришли ночью пятеро ко мне в хату с винтовками, говорят, отворяй, а то убьем. Отпер дверь, вошли, давай, говорят, есть. Ну, покормил. А что за народ, неизвестно: деникинцы али каменоломщики.

Так от него ничего и не добились, и он был отпущен с миром. Проблема отношения к населению была решена так, как это соответствовало началам гуманности и человеческого достоинства.

Я менее всего хочу глумиться над этими принципами, но хочу только сказать, что в суровой обстановке Гражданской войны они не всегда бывают безопасны. Этого никак, к сожалению, не могли понять все те, кто требовал от генерала Деникина введения конституционных гарантий и поносил Добровольческую армию за ее жестокое отношение к населению. Конечно, ненужная жестокость не может быть оправдана даже и на войне, но раз втягиваешься в войну, нельзя избегать и жестокости. Наши подозрительные находки не побудили нас применить к населению ряд репрессий, но если бы мы их применили, то, может быть, избежали бы и ненужных жертв. Мы выставили усиленную ночную охрану, особенно в сторону открытых каменоломен и Аджимушкая, и тем, в сущности, ограничились.

Первая ночь прошла спокойно. На следующий день наша молодежь энергично обследовала каменоломню. Галерей оказалось очень много, и их всех нельзя было пройти до конца. Так и не установлено было, куда ведут и где кончаются подземные ходы. Среди дня в деревню приезжали какие-то люди с морской рыбой, мужчина и женщина. Женщина показалась нам уж очень интеллигентной для торговки, поговорили о том, что ее следовало бы арестовать, но так и не арестовали. Вечером того дня я стал в дозор в первую смену, невдалеке от входов в каменоломню. Я лежал на небольшом курганчике, возвышающемся на берегу оврага, и входы в каменоломню были прямо напротив меня на другом берегу. Стоявший со мной подчаском татарин-солдат, видно, крепко хотел спать. Прикорнув на земле, он неустанно начинал похрапывать, сначала мягко, потом все сильнее и сильнее настоящим богатырским храпом.

— Измаил, не спи, — будил его я.

— Ны как нэт, спать, ныкак нэвозможно, — получал я ответ, и через несколько мгновений снова раздавался его богатырский храп.

Наша смена была в полночь, и время тянулось бесконечно долго. Вероятно, было уже около полуночи, когда сбоку от меня на краю деревни сильно залаяли собаки. Вскоре после того мне начало казаться, что в овраге кто-то ходит, я явственно слышал шум шагов и падение срывавшихся с крутизны камней. Если ночью прилечь низко к земле и смотреть вдаль, легче бывает рассмотреть очертания лежащих впереди предметов, но, сколько я ни прилегал и ни всматривался в темноту, впереди ничего не было видно. Наконец, шум шагов стал слышаться слишком явственно. Взошел косой рог месяца на ущерб, и при его тусклом свете мне казалось, что невдалеке от входа в каменоломню на дне оврага двигаются какие-то тени. Я разбудил Измаила. Спросонья сначала он ничего не мог понять, но потом его острый взгляд сразу уловил присутствие людей.

— Так точно, ходыт, — прошептал он, — вона ходыт.

И стал целиться из своей винтовки. Мы получили приказание стрелять без опроса и предупреждения. Я нервно ждал выстрела, а выстрел все не шел. Ну, ну, скорей стреляй, думал я. И все то же молчание. Наконец он грохнул с неожиданной силой, раскатился по оврагу и отозвался несколько раз где-то сзади нас. И тотчас же в овраге мелькнуло несколько огоньков, а за ними раздалась характерная трескотня стреляющих винтовок.

Я приказал Измаилу тотчас же бежать с докладом к караульному начальнику, а сам остался на посту. Вскоре я услышал, что в степи против деревни еще затрещали выстрелы. Я стал волноваться, и мне стало казаться, что меня могут отрезать и окружить. Между тем все затихло. В овраге не обнаруживалось никакого движения, что не только не успокаивало меня, но еще более волновало. К счастью, через несколько минут я услышал приближающиеся голоса и шаги наших. Меня пришли сменять.

* * *

Я не дошел еще до начала нашей улицы, как около дома, где мы квартировали, при выходе в степь затрещал наш пулемет. Затем пустили несколько снарядов, чтобы попугать подходившую к нам разведку врага. В общем, картина была довольно ясна: каменоломщики подходили к деревне, производя ночную разведку, но нарвались на наши дозоры и ретировались. Теперь мы им на закуску решили дать пулемет, чтобы отбить охоту от дальнейших прогулок.

Я совершенно был уверен, что враг нарвался, ушел и больше не вернется. Под влиянием этой уверенности я решил по-настоящему выспаться остаток этой ночи. В нашей избе еще не спали, я поболтал немного, а затем залег на свободную кровать и тотчас же уснул мертвым сном.

Не знаю, сколько я спал, но разбудил меня чрезвычайный шум, поднявшийся в нашей комнате. Первое мгновение спросонья ничего нельзя было понять. Потом услышал я залпы вокруг избы и крики наших:

— Одевайся, вставай, нас окружили.

Меня охватила жестокая нервная дрожь, зуб, что называется, не попадал на зуб. Руки дрожали, и в темноте я не мог найти части разбросанной одежды. Кто-то зажег свет, и тотчас же в ответ раздался залп, стекла зазвенели и посыпались из окна.

— Гаси, гаси свет, — кричал кто-то. — Вылезай из избы, а то хватит граната.

Я кое-как натянул сапоги, надел подсумок и взял винтовку. В избе уже никого не было, я был последним.

Помню, я машинально остановился, когда подбежал к двери. На мгновение мною овладело чувство, похожее на то, которое испытываешь, когда приходится прыгнуть в ледяную воду. И по приобретенной еще в детстве привычке креститься, когда прыгаешь в воду, я перекрестился и выпрыгнул в непроглядную темень двора. Я инстинктивно наклонял голову, ожидая или выстрела в упор, или удара по голове. С таким чувством я пробежал двор, наткнулся на какого-то тоже бежавшего человека и выскочил на улицу. Вокруг продолжали стрелять, и нельзя было понять, откуда и в кого стреляют. Выбежав из ворот, я остановился. Куда бежать, думал я. Налево лежала деревня, направо конец улицы и степь. Твердая уверенность, что нападение идет из степи, а не из деревни, где были расположены наши, повернула меня в левую сторону. Я побежал по пустынной улице под гору и достиг первого перекрестка. Здесь я был окликнут несколькими пробирающимися под забором людьми.

— Стой, кто идет!

— Свой.

— Кто свой, пропуск.

У нас в этот день пропуском служила «пушка».

— «Пушка», — кричу я.

— Как, — кричат мне в ответ, — ишь, сволочь, говорить разучился.

— «Пушка», — закричал я опять и похолодел. Я понял, что попал прямо на дозор большевиков. Внезапность происшедшего не дала мне возможности предпринять какие-либо обдуманные действия. Я просто стоял как остолбенелый, думая, что сейчас же буду захвачен и расстрелян. Но по совершенно непонятной для меня тогда причине люди из темноты закричали мне:

— Отваливай скорей, товарищ, а то прямо попадешь к кадетам.

Как я узнал потом, меня, так же как и некоторых других, спасло одно курьезное обстоятельство: у нас в ту ночь был пропуск «пушка», а у них «мушка».

Помню, рядом был дом, потом небольшой забор. Я, видя, что меня не берут и в меня не стреляют, машинально снял пенсне с носа и положил в карман, так, мне казалось, я более походил на «товарища».

— Беги, товарищ, там кадеты, — кричали мне из темноты.

Я пробежал дом, поравнялся с забором, напряг все силы и перескочил его. Впереди были густые кусты вишенника. Я вбежал в них и бросился на землю.

Вокруг меня все стихло, но на главной улице деревни шла страшная перепалка. «Ура, ура», — явно доносилось до меня оттуда. «Бей кадетов». Я совершенно не знал, что мне делать, и почему-то решился вернуться назад. Садами я добрался до нашего дома и невдалеке от него около околицы встретил человек пятнадцать наших с пулеметом. Заметно, что все были растеряны, никто не командовал и все спорили. Одни предлагали идти на деревню. Другие говорили, что так мы легко перестреляем наших. Так никто и не знал, откуда нападал враг и где сейчас расположен. Неизвестно, сколько бы продолжалось это состояние растерянности, если бы по нас опять не был открыт огонь. На этот раз обстреливали нас со стороны деревни из виноградников и садов, которые лежали немного левее нас. Мы тотчас же рассыпались и залегли за каменным забором, отделявшим сады от степи.

По отдельным и все учащающимся выстрелам и огонькам, мерцающим во всю длину прилегающих к степи садов, можно было видеть, что на нас двигается какая-то правильно наступающая цепь. Странно, что мы все, и в частности я, считали эту цепь своей, а не неприятельской. Лично я думал, что наши, отбив нападение на главной улице, двигаются, чтобы очистить от неприятеля сады.

— Не стреляй, не стреляй, — говорили у нас, — то наши.

— Кто идет? — кричали мы.

— Эй, чего стреляете, здесь свои.

И в ответ на наши крики мы стали слышать в кустах голоса наступающих:

— Не стреляйте, то свои, кримцы.

Огонь стал редеть. Наступающие с каждым мгновением приближались к нам, и движение их слышалось уже совсем близко. Лежащий невдалеке от меня полковник 3. стал из-за забора во весь рост и закричал:

— Эй, крымцы, что вы по своим стреляете.

И только он это крикнул, как внезапно прямо нам в лицо засветил свет огоньков и раздался оглушительный залп. Я видел, как 3. упал на землю. Не помню, что было после этого, но я стал машинально стрелять вперед через забор, как можно скорей, стараясь работать затвором. Я чувствовал, что и все так же стреляют, а справа гудит наш пулемет. Не отдаю себе отчета, сколько времени все это продолжалось, но наступил момент, когда под влиянием нашего огня противник, по-видимому, стал отступать и удаляться. Мы поднялись и стали отходить в степь. По-видимому, это был самый разумный план действий при страшной путанице, которая случилась в эту ночь.

* * *

Было уже раннее утро. У полотна железной дороги стоял наш бронепоезд и обстреливал артиллерийским огнем деревню Булганак. Около него под железнодорожной насыпью собрались остатки отступивших в разных направлениях из деревни добровольцев. Вид наш, надо сказать, был довольно жалкий. Большинство было полуодето, многие дрожали и от утреннего холода, и от только что пережитой встряски. Там и здесь в степи виднелись отдельные отступающие из деревни пехотинцы и всадники. В деревне раздавались еще редкие одиночные выстрелы, по-видимому, она была занята врагом.

Снаряды из двух орудий бронепоезда летали через наши головы, а гром выстрелов отвратительно оглушал. Я отошел в сторону и лег на траву. Чувство полной физической разбитости, доходящее до полного маразма, овладело мною. И в то же время я чувствовал, что не могу уснуть: так сильно и напряженно бились нервы, не позволяя даже спокойно закрыть глаза. Но не долго продолжался мой отдых.

— Вставай, вставай, — закричали голоса.

Нас построили, развернули в цепь и приказали выбить неприятеля из деревни Булганак.

Я первый раз шел в атаку, в цепи. Усталость, овладевшая мною, была столь велика, что в ней совершенно погасли впечатления новизны и чувство обычного страха. Равнодушно я волочил ноги по мокрой от росы пшенице.

— Не отставай, не отставай, направо равняйся, — кричали нам.

Над головой свистели снаряды бронепоезда, разрывающиеся в деревне и поднявшие там пожары. Так я дотащился до первых садов, из которых можно было ожидать сопротивления противника. Однако деревня спокойно молчала. Она как бы вымерла в это ясное весеннее утро. Жители попрятались, а противник своевременно отступил за холмы, лежащие на севере.

На главной улице около дома, где помещался штаб полка, распластавшись ничком с разбитой и изуродованной головой, лежал труп убитого офицера. Он был в новеньком чистом френче, в синих с галунами бриджах и в статных кавалерийских сапогах.

Костя, сказал кто-то. Костя Каблуков. Мы остановились и стали креститься.

* * *

Потери наши в ту злосчастную ночь были значительны. 14 убитых… Несколько человек было уведено в плен, откуда они впоследствии все бежали. Скоро выяснилась обстановка, при которой случилось нападение. Выяснилось, что противник был отлично ориентирован во всем нашем расположении, обошел все дозоры и прежде всего напал на штаб полка. Их было человек 350–400. Прибежавший вскоре из плена вольноопределяющийся, которому удалось как-то скрыться при отходе большевиков от самой деревни, рассказал, что среди нападающих было несколько деревенских жителей. Было несомненно, что жители деревни имели самую тесную связь с каменоломщиками.

Был позван тот же староста для объяснений, однако он по-прежнему продолжал выдерживать «нейтралитет». Но с нашей стороны спокойствие было утеряно. Особенно обозлены были солдаты-татары, и мы боялись, что они покончат со старостой самосудом. Упорный нейтралитет старика еще более подливал масла в огонь.

— Дозволь в шомпола, ваше благородие, — кричали караульные татары, когда староста упорно отвечал на все вопросы неосведомленностью и незнанием. Но шомполов не разрешали.

Здесь случилось одно обстоятельство, окончательно нарушившее равновесие допрашивающего старосту офицера. Пришли люди, производившие обыск в его избе, и сообщили, что там найдены партийные карточки, изобличающие принадлежность старосты к коммунистической партии.

— А не забыл ли ты что-нибудь в столе? — спросил допрашивающий старосту.

Старик побледнел, и губы у него затряслись.

— Ничего не забыл, что может у нас в столе быть?

— А это что, а? — И старосте показали билет.

Старик молчал.

— Дозволь в шомпола, — рычали караульные татары.

— Вкатите ему, мерзавцу, — был ответ.

Старика схватили и положили на землю. Двое из татар его держали, а третий железным шомполом начал методически лупить его по спине.

— Раз, два, — отсчитывал татарин, — будешь теперь знать, где большевики…

Картина была не из приятных. Старик стал стонать.

— Будет, достаточно, — раздались голоса, но татарин вошел в раж и запорол бы старика до смерти, если бы его не схватили и не остановили два офицера.

Старик встал с земли и довольно спокойно стал застегиваться. Меня даже поразила та удивительная безучастность, с которой он отнесся к экзекуции.

— Так не знаешь, где у вас большевики, — спросил допрашивающий. Старик махнул рукой.

— Дозвольте доложить, ваше благородие, — вступился один из присутствующих здесь понятых. — Он все равно не скажет. Спросите его сынишку.

Привели двух его сыновей. Одного лет двадцати с лишком, видом рабочего, другого мальчишку лет пятнадцати. Хотели было допрашивать старшего, но понятой запротестовал:

— Не того, ваше благородие, вот этого маленького.

— Да что он знает?

— Да вы уже допросите, ваше благородие.

Мальчишка плакал и на вопрос, знает ли он, кто из деревенских находится в сношениях с каменоломщиками, отозвался также незнанием.

— Да вы ему вкатите хороших, — стал упрашивать понятой.

— Вкатите, вкатите, — соглашался и отец.

Татары схватили мальчишку. Тот закричал как сумасшедший и начал брыкаться руками и ногами. Его, тем не менее, положили и ударили один или два раза.

— Ой, скажу, скажу, — стал кричать он. — Ой, идите к Федору Рыжему.

Мальчишку подняли, и он стал подробно выдавать. Старик староста таким образом застраховал себя от мести «товарищей» спиной своего младшего сына. Мальчишка, мол, выдал, что с него спрашивать.

Их всех арестовали и передали в Керчь.

* * *

Только что успели мы подобрать трупы, как из Керчи приехал ординарец с приказанием атаковать село Аджимушкай и занять его западную часть. Приказание это было для всех довольно неожиданно. Мы построились в цепь, двинулись в сторону Аджимушкая и скоро заняли крутые возвышенности, отделявшие нас от села. Здесь нам было приказано остановиться и ждать распоряжения о дальнейшем наступлении.

Мы не знали, что в этот день предполагались решительные действия против каменоломщиков. С занимаемых нами холмов открылась картина значительного передвижения войск, концентрирующихся на северной стороне Керченского залива, вдоль железнодорожной ветки, соединяющей город с Брянскими заводами. Видно было, как из города подходит пехота и кавалерия. Два бронепоезда проехали по ветке и стали ближе к Брянскому заводу под возвышающимся над всей местностью так называемым Царским курганом. В бинокль можно было рассмотреть, как ввозили орудие на этот известный своими скифскими раскопками курган, расположенный на юго-востоке от Аджимушкая.

Военные действия начались с артиллерийской подготовки, в которой приняли участие и стоявшие на рейде английские миноносцы. Снаряды падали там и здесь в селе, рвались и поднимали столбы дыма и пыли. Потом все стихло и по дорогам, ведущим от города к селу, поехали наши броневики, издали потрескивая пулеметами. За ними из-за насыпи железнодорожной ветки потянулась довольно длинная, охватывающая всю южную часть цепь пехоты. Чем ближе подходила цепь к южной части села, тем жарче и жарче становилась отдаленная трескотня винтовок. По-видимому, затеялся довольно жаркий бой за обладание южной частью села, результат которого для нас был неясен. В это время к нам прискакал казак с приказанием двигаться вперед. Мы построились в цепь, но цепь эта была до смешного мала по сравнению с лежащими перед нами пространствами. Западный бок села растянулся версты на две. Левее нас, к северу, далеко тянулись выступающие перед деревней сады. Прямо перед нами лежал центр села с церковью посередине. Правее нас, на юг, строения и дома выходили прямо в поле и далеко тянулись по направлению к городу и заливу. На крайнем конце их и шел бой. Наша цепь была столь мала, что могла атаковать самую незначительную часть западной границы Аджимушкая. Нам приказано было держать направление центра села, прямо на церковь. Выгода такого движения заключалась в том, что мы ударяли в тыл защищающим южную часть села красным, но зато, при приближении к центру деревни, слева мы имели линию выступающих в поле садов, угрожающих нашему флангу и даже нашему тылу.

Мы шли по засеянным пшеницей полям, все ближе и ближе подвигаясь к линии домов и строений. Усталость моя, несмотря на бессонную ночь и пустой желудок, как-то прошла. Нельзя сказать, чтобы было очень страшно, хотя в уме моем постоянно мелькала картина первого дня прошлой Пасхи: неприятельская цепь, идущая по полю, зловещая тишина у нас и потом внезапный огонь пулеметов. Теперь роли переменились. На сколько шагов они нас подпустят и какой устроят прием? Деревня против нас зловеще молчала, только изредка раздавались отдельные выстрелы и жужжали одинокие пули. Одна ударила рикошетом, видно о камень, около самой цепи, и жалобно запела.

— Что профессор, хорошо поет, — кричали, смеясь, мне. — Сопрано!..

Расстояние между нами и первыми строениями становилось все уже и уже. Мы поравнялись с небольшим сельским кладбищем, расположенным среди полей, перед деревней. Вот мы миновали его, и перед нами впереди большой, высокий каменный забор усадьбы, выступающей в поле. Это большая усадьба сельской школы. Цепь наша как раз настолько велика, чтобы охватить эту усадьбу. Откуда-то раздаются немногочисленные винтовочные выстрелы, не причиняющие нам никакого вреда. Вот мы уже шагах в ста от забора.

— Ура! — кричит кто-то. — Бегом марш!..

Мы подбегаем к забору и не встречаем сопротивления. Мы заняли школу без боя.

Сельская школа с усадьбой была целым небольшим поместьем, в котором помещались, кроме школьных зданий, дом учителя, большой сад и огороды. Все это и найдено было нами в состоянии полного развала и запустения. Школа, по-видимому, уже подвергалась артиллерийскому обстрелу, и крыши зданий были пробиты снарядами. Имущество было вывезено, сад и огород опустошены.

В этой-то школьной усадьбе мы провели три дня и три ночи, превратив ее в базу для военных действий против каменоломщиков. Прямо против школы, через улицу, за небольшим рядом домов, возвышалась сельская церковь — центральное место селения. Первое время на колокольне стоял неприятельский пулемет, который нас обстреливал. Около церкви находились главные ходы в расположенные под селом аджимушкайские каменоломни, за обладание которыми и велся первоначальный бой. Помимо этих главных ходов, по всей деревне имелось бесчисленное количество второстепенных, расположения которых никто не знал. Жители Аджимушкая занимались ломкой камня и проделывали ходы в подземелья из хаты, а не через улицу. Таким образом, не было способов закрыть выходы из каменоломни и запереть там противника, как лису в норе. В любое время, особенно ночью, противник мог выйти из подземелья, в любом направлении и в любое время мог уйти под землю, становясь таким образом неуловимым. Помню, в юности читал я у Виктора Гюго, как в Бретани революционные войска боролись с роялистами, также обитавшими где-то под землею. Я думал тогда, что все это сочинено романистом. Но теперь наяву, своими глазами видел я эту совершенно сказочную войну в подземельях.

К половине того дня, когда мы заняли школу, картина борьбы с каменоломщиками была приблизительно такова. Наши войска, пехота и кубанские казаки, постепенно заняли всю южную и юго-восточную часть селения вплоть до церкви и до главных входов в подземелья. Противник ушел под землю и забаррикадировал изнутри главные входы, против которых кубанские казаки выставили несколько пулеметов. Здесь шла все время не очень жаркая перестрелка между нашими и между каменоломщиками, которые обстреливали наших из-под земли. Заняв школу, мы выдвинули наши дозоры вперед к церкви на связь с казаками и подошли к церковной ограде и к главным входам в каменоломни. Однако совершенно незанятой оказалась северная часть Аджимушкая. У нас не хватило сил для полного окружения деревни и для обложения всей местности, под которой обитал противник. Кроме того, не было гарантии в том, что в занятой части села противник вдруг откуда-нибудь не выйдет из-под земли из каких-то неведомых ходов и не ударит нам в тыл. Словом, положение было не твердым и сомнительным. Приходившие к нам казаки говорили, что ни разу еще за все время Великой войны не были они в таком неверном положении, в котором сейчас находятся.

— Стоим с пулеметами против ходов, — говорили они, — а кто знает, может, враг пулеметы голыми руками сзади возьмет.

Оно так в конце концов и вышло.

Я ходил к церкви смотреть главные ходы в каменоломни. Приближаться к ним было очень опасно, как только высунешь голову из-за стены или дома, сейчас же из-под земли бьют. Однако подойти к ходам осторожно и укрываясь можно было довольно близко, вплоть до переговоров с каменоломщиками. Из-под земли нам постоянно кричали, ругали нас и смеялись над нами, говоря, что мы все равно ничего не возьмем.

— Эй, — кричали нам, — кадеты проклятые, чего днем стережете, это не наше время. Стерегите ночью, тогда поговорим.

Сколько было людей в каменоломне, тогда точно никто не знал. Впоследствии оказалось, что там было до тысячи человек вместе с женщинами и детьми. Боеспособных же было человек пятьсот — шестьсот. Из них было много матросов, которые являлись наиболее боеспособной силой. Начальствовал, по одной версии, бывший унтер-офицер одного из гвардейских полков, по другой — бывший студент Харьковского университета. Каменоломщики, по-видимому, были в связи с Советской Россией непосредственно через Азовское море. Красные с северного берега Азовского моря проникали к ним на рыбачьих лодках, что было установлено нашими разъездами.

Три дня и три ночи просидели мы, как я уже сказал, в этой школе, держа связь с казаками и производя вокруг разведку. Здесь же на дворе разводили костры и готовили пищу, которая добывалась совершенно особым образом. Связь с Керчью была небезопасна, обоза у нас, конечно, никакого не было, но зато вокруг по полям ходило большое количество выпущенной на волю и пасущейся без всякого призору неведомо чьей скотины. Мы стреляли ее из винтовок, снимали здесь же шкуру, резали и потом жарили и варили на кострах. Днем сидеть было ничего, но ночью отвратительно. Три ночи никто из нас не смыкал глаз, и днем приходилось спать по очереди. С винтовками наготове стояли мы у школьной каменной стены, в которой проделаны были нами бойницы, и ждали неожиданной вылазки противника. Две первые ночи прошли относительно спокойно, но третья ночь оказалась для нас трагичной.

Это была темная, пасмурная, дождливая ночь. Часов до двух отдельные выстрелы в деревне нарушали ночной покой. А после двух около главных ходов начался очень оживленный огонь, который скоро достиг значительной силы. Видно, казаки стреляли из всех своих пулеметов, такой там был треск. Ясно было, что противник предпринял какие-то решительные действия, смысл которых для нас был совершенно неясен, так как связь с казаками была нами потеряна. Неожиданно со стороны Керчи начался артиллерийский огонь, который поддерживали и английские миноносцы. Англичане обстреливали деревню также и светящимися снарядами, которые разрывались над нашими головами и своим зеленым светом на несколько секунд освещали все вокруг. Становилось светло, как днем, и можно было видеть на несколько мгновений, что делается вокруг нас. Я не знаю, было ли это для нас выгодно, при нашем партизанском способе войны. Мы могли видеть противника, но и противник также видел нас.

И случилось так, как я говорил ранее. Попытавшись сделать вылазки из главных ходов и получив отпор, каменоломщики в то же время вылезли из неизвестных нор и ударили казакам прямо в тыл. Казаки бежали, отдав противникам несколько пулеметов. Бежала и занимавшая южную часть деревни пехота. Деревня была очищена от добровольцев, и оставалась только одна вклинившаяся в деревню, занимаемая нами школьная усадьба.

Тогда каменоломщики двинулись на нас. Было уже раннее утро, и в то утро пришлось мне быть свидетелем жестокого, беспощадного боя, в котором истребляли друг друга русские люди. Это была действительно страшная бойня не на живот, а на смерть. Перебегая от хаты к хате, от забора к забору, шаг за шагом приближались к нам красные, осыпая нас беспощадным огнем. Передние из них уже залегли за забором, на той стороне деревенской улицы, и сбоку в огородах, около непосредственно примыкавших к школе деревенских строений. Стрелять приходилось уже, целясь на мушку, в отдельных смельчаков, которые в утренней мгле старались перебежать улицу и достигнуть школьной ограды. Лезли они, что называется, как черти, и много их лежало там и здесь вокруг школьного забора. Тогда убедился я в отчаянности и храбрости нашего противника, о котором имел, как и многие, не всегда правильное представление.

Было совсем светло, когда натиск противника стал, по-видимому, слабеть. Или действительно они были ночные птицы, и действия днем им не улыбались?.. И мы чувствовали большое утомление, а главное, обнаруживающийся недостаток патронов. Я истратил свои последние патроны и пошел к нашему заднему пулемету, чтобы раздобыться новыми. Но оказалось, что у пулемета все патроны в лентах и что пулеметчикам вообще не до того, так как они заметили, что противник вдающимися в поле садами как будто бы пытается обойти нас с тыла. Я пошел к другому пулемету и встретил нашего адъютанта, которому доложил, что у меня патроны все вышли.

— Сходите на кладбище, — сказал он мне, — и скажите высланным туда пулеметчикам, чтобы они оставались там и охраняли нас на случай отступления.

Я перелез забор и пошел в обратном от деревни направлении, той дорогой, по которой мы наступали на школу. Не прошел я пятидесяти — шестидесяти шагов, как вокруг меня усиленно начали жужжать пули. Чем дальше, тем обстрел становился сильнее и невыносимее. Обстреливали, по-видимому, меня с двух сторон, с южного конца деревни и выступающих на север от нас садов. Я лег и пополз, однако пули ложились прямо около меня. Ползти оказалось не легче, чем идти, и я пробовал вставать, но опять ложился и полз. Мне казалось, что я уже не выйду из этого поля и что сейчас придет мой конец. На душе стало как-то тошно, так тошно, что в голове бродила мысль: ну, скорее, скорее ударь! Впереди меня в утреннем полусвете зачернело что-то на земле, как будто лежащий человек. Я полз по направлению к этому черневшему предмету и скоро увидел, что их два и что это лежащие люди. Один из них лежал навзничь, другой ничком, неподвижно и неестественно распластав руки.

— Кто это?.. Кто идет? — застонал тот, кто лежал навзничь.

Я узнал в нем нашего вольноопределяющегося Иванова. Еще вчера в школе, зайдя в кусты акации, я невольно видел, как он, лежа на земле, смотрел на какой-то женский портрет и сильно смутился, неожиданно увидев меня. Так ясно, помню, предстало передо мной тогда это воспоминание, эта иная краска лица, над которым сейчас уже витала смерть.

— Кто идет? — спрашивал он.

— Это я, профессор.

— Прощайте, умираю…

Я встал над ним и хотел было его поднять, но он стал противиться:

— Умираю, идите, идите, а то убьют.

Конвульсивное движение прошло по его телу, и он захрипел.

В каком-то оцепенении я пролежал около него несколько мгновений, потом напряг все свои силы и побежал по полю к видневшемуся впереди кладбищу. Помню, силы меня уже стали совсем покидать, когда я был в нескольких шагах от граничащего с кладбищем невысокого земляного вала. Я бросился в канаву у вала в почти что уже бессознательном состоянии.

На кладбище я нашел наших пулеметчиков, охраняющих наш тыл. Пулеметчики сообщили мне, что наши выбиты из деревни и что мы принуждены будем покинуть школу. Взошло солнце, с кладбища можно было наблюдать, что по краям деревни, то там, то здесь между хатами, делали перебежку каменоломщики, скрываясь за заборами и в садах. Через некоторое время из школы выехал наш конный разъезд, мы видели, как ехавший единственный наш полковой казак, Дорошенко, упал с коня и конь понесся по полю. Он был убит здесь наповал. Некоторые из наших достигли кладбища и передали, что мы будем отступать не сюда, а вдоль деревенской улицы, прямо на юг. Это было безопаснее, так как все же можно было скрываться за домами. По-видимому, противник действительно не ожидал нашего отступления в этом направлении, а потому и не сконцентрировал здесь значительных своих сил. Из домов продолжали давать отдельные выстрелы, которые не причинили нашим значительных потерь.

Было уже после полудня, когда мы собрали свой пулемет и под сильным огнем покинули кладбище. Усталость моя тогда была так велика, что я мало сознавал все вокруг происходящее. Еле-еле дотащился я до железнодорожной ветки около Керчи, где нашел наших. Настроение у всех было тогда чрезвычайно подавленное. Ясно было, что мы потерпели большой неуспех, последствия которого еще трудно было предвидеть.

Я хорошо помню нашу первую проведенную после этих неудач ночь. Мы спали в какой-то грязной избе на самом краю города, а патрули наши были выставлены в поле в направлении к селу Аджимушкай. Мы все чувствовали, что, если бы в эту ночь противник сделал на нас нападение, мы едва ли способны были оказать ему сколько-нибудь серьезный отпор. В эту ночь перед сном я слышал уже, как несколько из наших молодых добровольцев говорили, что недурно бы было пойти к морю и пощупать, где там есть ялики, так как, вероятно, нам придется спасаться на Тамань. Однако ночь прошла спокойно. Неприятель, по-видимому, был также обессилен и лишен способности к прямому натиску. Все же это была одна из самых кошмарных моих ночей, в течение которой, несмотря на усталость, я почти что не мог заснуть.

В следующие дни мы постепенно стали приходить в себя и оправляться. Время, в общем, было очень трудное. Каждую ночь мы ходили на охрану в поле против Аджимушкая и перестреливались с каменоломщиками, а днем отдыхали, квартируя в слободке, на краю города. С фронта начали прибывать тогда значительные военные подкрепления, пехотные и конные. Прошло около недели, и однажды утром опять началась артиллерийская подготовка и опять деревня была занята нашими. Нас оставили тогда в тылу, и мы охраняли город или же несли по ночам дозорную службу вокруг Аджимушкая.

Для борьбы с каменоломщиками был применен тогда новый подрывной способ. Наши подрывные части стали закладывать взрывчатые материалы в деревне над главными ходами в каменоломню и главными подземельями, местонахождение которых было определено приблизительно по плану. Взрывы были страшно сильны, и от них в городе дрожали стекла. Громадные столбы дыма, расплывающиеся наверху и похожие на большой гриб или на раскрытый зонтик, поднимались над селом на ясном крымском небе. Сотрясения от этих взрывов под землей, вероятно, были ужасны, и потом уже, когда каменоломщики сдались, оказалось, что у большинства их был поврежден слух и гноились уши.

В то время впервые к нам в Крым стало прибывать английское военное обмундирование. Привезли его и для нашего полка, и надо сказать, что, одевшись в защитный цвет, мы впервые приобрели вид настоящей военной части. Эта помощь обмундированием была существенна, хотя и в ней было много недостатков. Более всего непригодны были английские военные сапоги на шнурках и с тяжелыми железными подковами, у некоторых сортов даже с железными каблуками. По крымской летней жаре ходить в таких ботах было настоящим мучением даже для привыкших к тяжелой обуви солдат. Белье было дано также добротное, но тяжелое, шерстяное, какое впору носить в холода. Манерки были тонкие, жестяные, тотчас дававшие ржавчину и не выносящие огня. Всего ценнее были защитные френчи и бриджи — то известное одеяние, которое и до сей поры еще отличает русских беженцев в самых различных частях света.

* * *

Дни текли, и действия против каменоломщиков приобрели характер измора. Днем их глушили динамитом, ночью обкладывали со всех сторон дозорами. Казалось, что они уже потеряли свою активность, и вопрос сводился к тому, насколько хватит им провианта для сидения под землей. Несколько наших татар, взятых в плен каменоломщиками еще в деревне Булганак, однажды ночью перешли к нам. Оказалось, что они вошли в доверие к каменоломщикам и их стали даже посылать в дозоры против нас. Во время одного из таких дозоров они решили утечь и прямо вышли на своих крымцев.

Татары рассказывали, что у каменоломщиков достаточно имеется всякого провианта, вдоволь воды, так как в каменоломнях существуют свои естественные источники. Особенно беспокоят их наши подрывные действия, вследствие которых многие главные ходы обвалились и вообще жизнь стала в главных галереях почти невозможной. Каменоломщикам приходится ютиться в различных побочных ходах, сравнительно низких и с удушливым воздухом. Среди каменоломщиков много больных и замечается внутреннее неудовольствие. Татары рассказывали также, что каменоломни имеют постоянное сношение с городом и из города им доставляют все сведения, включая даже газеты.

Однажды ночью мы опять стояли на кладбище против школы, неся дозорную службу. Погода была дождливая, и мы лежали на мокрой траве, прижимаясь друг к другу от ночного холода. Как всегда, ночью темная жуть ходила вокруг в степи. То казалось, что кто-то крадется по полям, то вдали на холмах как будто вспыхивали огоньки и заставляли невольно напрягать зрение и искать чего-то в темноте. Наш конный патруль, выставленный далеко в степи, стрелял по ком-то в темноте, и всадники приезжали докладывать, что кто-то бродит в степи, а может быть, и не бродит, так показалось. Была уже вторая половина ночи, и я с нетерпением ждал близкого утра.

«Но что такое там, в Керчи», — думал я в полудремоте.

— Слышишь, в Керчи стреляют, — сказал кто-то в темноте.

Все зашевелились и вполголоса заговорили. Огонь становился все сильнее и сильнее, вот затрещал пулемет, вот другой. С моря забегал по городу сноп света от английского миноносца. Орудие бухнуло, и в городе стало светло от осветительного снаряда. Через несколько минут стало ясно, что это были уже не выстрелы, это был настоящий бой.

Разъезд наш поехал на связь с казаками, но скоро воротился с донесением, что у них никаких сведений нет.

— Вставай, вставай… Стройся, — раздалась команда.

Наш командир решил снять охрану и двинуться назад в город.

На рассвете мы перешли железнодорожную линию и стали подходить к слободкам. Навстречу нам показалось несколько кубанских казаков, полуодетых, без шапок и без винтовок. Они скакали в поле и были остановлены нами. По их словам, в городе произошло восстание и его захватили красные.

— Ах вы, драпалы, — закричал кто-то на них. — Поворачивай назад…

— Спасибо, ваше благородие, — ответил один и хлестнул коня. Они поскакали в степь.

Мы начали двигаться по широким улицам слободок к центру города. В центре шел жаркий бой, и отсюда можно было уже определить, что город обстреливается из пулеметов с расположенной над ним горы Митридат, где, по преданию, была древняя столица царя Митридата Понтийского. Предместья как бы вымерли, но впереди выстрелы становились все ближе и ближе. Вот несколько раз треснуло где-то направо, уже совсем близко. Мы медленно, в рассыпанном строю, от дома к дому подходили к одной из площадей, где стоял деревянный провинциальный цирк. За ним на перекрестке виднелась церковь с оградой — там начиналась одна из главных керченских улиц, на которой, как слышно, шел бой. И едва мы стали выходить из-за цирка, как на нас посыпались пули из-за церковной ограды, заставив нас отступить. Один из наших, помню, упал, раненный в бок.

— Цепью вперед марш! — закричал наш командир, выйдя с шашкой наголо на середину улицы, и побежал вперед к церковной ограде.

Мы все кинулись за ним. Из-за ограды стреляли сначала жарко, потом слабее. В садике за оградой бежали какие-то люди и скрывались за церковь. Церковная усадьба была занята нами, и мы отсюда получили господство над целым рядом начинающихся здесь керченских улиц.

Здесь скоро нами была установлена связь с нашими, засевшими в соседних домах и отражавшими нападение красных. Положение в городе стало ясным. Оказывается, запертые под землей каменоломщики решились на последний отчаянный шаг. По сговору с керченскими большевиками они вышли потайными ходами ночью из каменоломен, незаметно миновали нашу охрану, заняли гору Митридат, укрепились на ней и напали отсюда на центр города и на гавань. Немалое количество керченских жителей присоединилось к ним. Многие важные пункты в городе были заняты восставшими, и многие казенные учреждения были атакованы в первую очередь, конечно, тюрьма, для того чтобы выпустить из нее арестантов. Однако смелые действия каменоломщиков не имели решительных результатов. Находившиеся в городе добровольческие части оказали им сразу сопротивление и, главное, не дали занять порт. Теперь в разных местах шел бой, положение было очень серьезное, однако большинство наших частей было вне города, вокруг села Аджимушкай. Приход их в Керчь и должен был решить это смелое дело.

Постепенно прибывавшие подкрепления заставили красных покинуть низ города и сконцентрироваться на горе Митридат, откуда они обстреливали нас пулеметом до тех пор, пока им в тыл не зашли конные кубанские части. Тогда они принуждены были начать отступление на запад от Керчи по длинным, расположенным на холмах предместьям и садам. Нам было приказано преследовать их, и мы выжимали их из этих предместий почти что до вечера. Тогда я еще раз убедился, что имеем мы дело с противником дерзким, отважным и умеющим сражаться не хуже нас. Приходилось биться с ними из-за забора, из-за каждого дома, преследуя по пятам и везде получая отпор, даже в положениях отчаянных и безнадежных.

Я вспоминаю этот день как бы в бреду. Как будто это было какое-то другое существо. В душе умерло все, что называется обычно человеческим. Остался страх, перелившийся в напряжение и в волю к борьбе. Остался зверь, прячущийся за углы и преследующий других зверей. Вот тащат человека из подвала, он в синей куртке, с виду рабочий, через плечо пулеметная лента. «Белая сволочь!» — кричит он нам и падает у калитки, у каменного забора. Вокруг палящая жара, белые камни и брызги алой крови на них…

* * *

Восстание в Керчи нанесло решительный удар аджимушкайским каменоломщикам. Много было их тогда истреблено, остальные растворились в пустынных местах Крыма. В каменоломнях остался по большей части небоевой элемент, старики, женщины и дети. Так велик был у населения страх перед белыми и вера в неизбежное крушение добровольцев, что в подземелье ушло несколько сот невооруженных людей, в надежде, что под землею жить не долго и что скоро придет освобождение из Москвы.

19 июня оставшиеся в каменоломнях прислали парламентеров для переговоров о сдаче и сдались добровольцам. Я не присутствовал при моменте их выхода из каменоломен, но видел некоторых из них, когда их привезли в Керчь. Вид у них был неописуемо несчастный — изможденные, бледные люди в грязных оборванных одеждах. Особенно несчастны были дети, почти что живые мертвецы. Среди сдавшихся боевого элемента, конечно, не было. Весь он успел уйти ночью и раствориться в Крыму. Сдались только вовлеченные в это дело страхом перед белой властью и верой в справедливость власти красных.

Из каменоломен было вывезено большое количество всяких запасов, домашних вещей, мебели и т. п. Была найдена там даже целая библиотека, преимущественно беллетристического содержания, принадлежащая какому-то аджимушкайскому грамотею, который также ушел под землю. Мы ходили по главным ходам и удивлялись грандиозности подземных галерей и высеченных в камнях высоких и огромных зал. Говорят, что каменоломни эти были построены еще в древности. Белый керченский камень был известен уже византийцам и грекам.

В то время Добровольческая армия попала в полосу последовательных удач. Наступление красных на Дон и Северный Кавказ было отбито, и постепенно генерал Деникин начал развивать к северу широко задуманный план наступления. Успешные для нас бои шли в Донецком Каменноугольном районе и далее на запад в направлении к северной Таврии. Генерал Шкуро смелыми налетами теснил большевиков на большую Харьковскую дорогу, заходя в тыл занимающим Крым большевистским частям. У нас стали усиленно говорить о наступлении, которого все с нетерпением ждали. Наконец, началось наступление на Крымском фронте. Мы досадовали, что нас держат в тылу, и завидовали тем, которые пошли в бой. Тогда у всех существовала совершенно твердая уверенность, что наступление удастся и что в самом скором времени мы придем обратно в Симферополь. Какая разница настроений отделяла эту эпоху расцвета добровольческих надежд от времени нашего отступления из Крыма, времени безверия и страха.

Наконец, большевистский фронт был прорван. Наши части погнали большевиков на их правом фланге и заняли Феодосию. Заколебался и их левый фланг, на котором они оказывали более существенное сопротивление. В одно утро и нам было объявлено идти в наступление, и день этот для нас был днем истинной радости. Помню, как к вечеру мы двигались на вокзал, провожаемые высыпавшим на улицу керченским населением. Наш полк как-то акклиматизировался в Керчи и сжился с ней. Особенно после усмирения восстания отношение города к добровольцам резко изменилось в лучшую сторону. Заметно это было даже на окраинах и в слободках, где не обнаруживалось уже ни одной тени того недоверия, с которым нас встречали тогда, когда мы первый раз вступали в Керчь.

Погрузившись вечером в поезд, мы к утру переехали линию Ак-Манайских укреплений и достигли Владиславовки. Здесь везде вокруг были видны следы минувшего боя. Около Владиславовки громадные зияющие ямы от снарядов виднелись везде, особенно на обнажившихся от воды болотистых солончаках. По громадному количеству их можно было судить, какой сильный огонь развивала морская артиллерия стоявших на Черном море английских судов. Станционное здание было почти разрушено, и почти что снесена большая станционная водокачка. Далее Владиславовки железнодорожный путь был разрушен красными и по нему шел только бронепоезд с инженерной командой, ведущей починку пути. Мы двинулись походным порядком, кто имел коней, на конях, кто не имел коней, опять на тачанках. Три дня мы двигались по линии железной дороги на запад, не достигая отступающего неприятеля. Направо и налево от нас по степи везде шли добровольческие войска, поднимая густые столбы пыли по полевым дорогам. Противник, по-видимому, отступал с большой быстротой и в беспорядке, оставляя после себя много брошенных подвод, оружия и патронов. Трупы лошадей и неподобранные убитые люди там и здесь валялись по дороге. Несколько раз впереди нас был слышен артиллерийский огонь, в сферу которого мы, однако, ни разу не входили. Помню, около одной из станций мы нашли всю землю вокруг обсыпанной бесконечным количеством разных газет и прокламаций, оставленных большевиками. Мы с жадностью бросились на их чтение, и я тогда лишний раз был свидетелем того, какой гвалт умеют поднимать большевики по поводу постигших их неудач. В прокламациях мы прочли, что Крым был объявлен во время нашего наступления «единой пролетарской крепостью», «оплотом мировой революции», «цитаделью борющегося пролетариата». Сдавать его не разрешалось ни под каким условием. По количеству этой брошенной печатной бумаги можно было предположить, что красные бежали довольно неожиданно, несмотря на все их истерические призывы к защите Крыма.

Не доезжая до Джанкоя, мы по приказу поворотили на север к Сивашам, наперерез главной линии Севастопольско-Харьковской железной дороги. Мы отошли таким образом от главной массы добровольческих войск, которая пошла вслед за большевиками на Перекоп, и вступили в ту часть Крымского полуострова, где еще не проходили белые войска. Переночевав в одной немецкой колонии за Джанкоем, мы наутро рассыпались в цепь и, держа связь с какими-то другими частями, начали наступление прямо на север, на железнодорожную станцию Таганаш, первую станцию перед железнодорожным мостом через Сиваши. Таганаш был занят нами без выстрела, и жители сказали нам, что, по их сведениям, красные очистили Крымский полуостров, отступив в северном направлении на другую сторону Сивашей. Они рассказывали нам, что красные отступали в беспорядке, однако они успели вывезти с собой очень большое количество всякого добра из Крыма. В проходивших через Таганаш поездах целые вагоны были нагружены мебелью и другими домашними вещами. Вслед за нами в Таганаш прибыл наш бронепоезд, и при его поддержке нашему эскадрону приказано было дойти до Сивашей и по возможности обнаружить, остановился ли противник на той стороне Сивашского моря, на Чонгарском полуострове, или дальше к Мелитополю.

Часов в 12 дня мы достигли железнодорожного моста через Сиваши, по которому не раз проезжал я в Крым из Москвы. На нашей стороне стояла пустая полуразрушенная железнодорожная будка, окруженная большими деревьями, и виднелись следы былых добровольческих укреплений. Длинная дамба тянулась через воду, и впереди, не менее чем в версте, виднелись бетонные постройки моста, подорванного отступающими красными. Вторая железнодорожная будка стояла на другом, низком берегу Сивашей, там, где железнодорожный путь переходил опять на сушу. Пустынный противоположный берег казался вымершим, и мы были убеждены, что противника там нет и что он ушел на север.

На этой дамбе попал я в последнее мое военное приключение, чуть-чуть не стоившее мне жизни. Командир эскадрона вызвал охотников на разведку на ту сторону Сивашей. Пошло, сколько помню, восемь человек, в том числе и я. Я, помню, поотстал с поручиком Р., который останавливался и рассказывал мне, как здесь на Сивашах весной охотятся на уток. Наши передние были уже почти у бетонного моста, а мы приостановились шагах в двухстах сзади них на дамбе около самой воды. Вдруг «дзы-ы» — и меня прямо облило водой. Я инстинктивно упал и пополз к лежащей на дамбе куче камней и шпал. Знакомый треск пулеметов оживил пустоту противоположного берега, и залпы их сыпались один за другим, бороздя пулями воду Сивашей и землю вокруг меня. Р. приполз сюда же, за кучу камней. Чувствовалось, что мы, как говорят, здорово попали. Сзади нас была узкая, прямая линия железнодорожного пути, которую мы оставили за собой приблизительно на полверсты и на которой не было никакого прикрытия. Впереди были широкие открытые берега, с которых нас можно было с легкостью рассмотреть. По дамбе идут телеграфные столбы, и для пулемета не нужно было даже пристреливаться, достаточно поставить прицел по расстоянию просчитанных столбов.

Трещал не один пулемет, а, верно, три. Один бил прямо по рельсам, другие два с боков из каких-то невидных нам нор, расположенных на противоположном берегу Сивашей.

— Что делать? — спрашиваю я.

— Пропали, — отвечает Р.

— Перестреляют, как куропаток.

И мы прятали головы за камни и шпалы, что немного помогало. Стоило только высунуть голову, и опять по нас жестоко начинали бить: видно, мы становились заметными с того берега. Так прошел час, Другой, третий… С нашей стороны стал отвечать пулемет, но скоро замолчал. Южное жаркое солнце жгло невыносимо, до беспамятства, знакомое чувство тошноты ощущалось в груди. Были две надежды: или подойдет наш бронепоезд и обстреляет тот берег, или придет ночь, под покровом которой удастся выйти живым.

А что же наши впереди? Что с ними? Впереди иногда раздавались отдельные выстрелы, видно, там отстреливались. Потом выстрелы замолкали. Потом прошло уже, вероятно, часа четыре, жара стала спадать, отдельные выстрелы впереди опять стали чаще. Вот как будто уже совсем близко трещит винтовка. Или это так кажется?.. Наши стреляют сзади нас… Смутное предчувствие томит душу. А может быть, к нам подползают из-за моста по дамбе. Смотрю на Р., он качает головой, говорит:

— Дрянно, пожалуй, не выйдем.

Один случайно брошенный взгляд вперед, и я похолодел. По самой воде, около дамбы, там, где растет осока и стоят какие-то старые балки, шел по направлению к нам человек. Я прицелился и хотел стрелять, но потом пришел в себя. То наш турок Селим, который, бог весть как, попал в русские добровольцы, отчаянная голова, пошедший также на разведку, то он идет по воде, весь в крови, держась рукой за плечо.

— Селим, — кричим мы, — жив?..

— Вставайте, ваше благородие, наступают…

— Встаем, — говорит Р., — а то хуже будет.

Мы встаем во весь рост и медленно идем назад по дамбе. Сзади, я вижу, с другой стороны дамбы, прямо по воде, прячась в осоку, идет наш реалист-доброволец, Степа. Пули жужжат вокруг, ударяют в воду, подымая фонтаны брызг. Глупо бежать, потому что спасти может Бог или случай.

— Эх, ранен, — останавливаясь, говорит Р. и хватается за ногу.

— Идти можешь?

— Кажется, могу.

И, хромая, он плетется дальше.

У меня как-то становится особо покойно внутри — ни страха, ни мучительного чувства, ни биения сердца. Только скучно смотреть на небо, на пустынные низкие берега, скучно чувствовать себя самого. Смерть, смерть витает над всем, холодная, немая, бездушная смерть. Не все ли равно, теперь или потом, рано или поздно?..

А между тем судьба распорядилась нам жить. Другой берег был уже близок, и слышны были крики наших. Вот конец дамбы, вот ров, деревья и зеленая трава. Р. садится и стонет. Ругается Селим, снимая окровавленную одежду и вытирая кровь с лица. Мальчик Степа сидит на траве, безразлично смотря вдаль, а вокруг все радостные лица.

Четверо нас вышло живыми, четверо легло на дамбе. Трупы их позднее нашли страшно изуродованными и обезображенными. Выкололи им глаза, распороли животы, отрезали отдельные части тела. Особенно все жалели одного немца-добровольца, рослого, статного красавца, из бывших гвардейских солдат, который только накануне поступил к нам в полк, в немецкой колонии, где мы ночевали перед Таганашем. Он пробыл в полку менее суток.

Через несколько времени подошел бронепоезд и стал обстреливать противоположный берег.

— Уж эта артиллерия, — говорили у нас. — Всегда придет поздно…

Пришла какая-то пехотная часть нам на смену. Приехала дрезина, на которую положили раненых, и вместе с ними нашего тогдашнего командира эскадрона, старого полковника Талаева. Он сильно переволновался, послав нас на эту разведку, и его, по-видимому, хватил удар. Была уже ночь, когда мы пришли в Таганаш. У меня тогда наступило какое-то душевное онемение, которое продолжалось два дня. Я лег в пустом доме на сено, пролежал ночь и весь следующий день, не хотелось ни вставать, ни говорить, ни видеть людей. На второй день к вечеру меня вытащили к себе наши пулеметчики, я выпил у них вина и стал приходить в себя. Я узнал, что Чонгарский полуостров был очищен большевиками в следующую после нашей разведки ночь. Наши пехотные разведчики перешли вброд Сиваши, выставили на том берегу пулемет и начали палить из него в чистое поле. Стрельба эта привела большевиков в такое смущение, что они, побросав оставшиеся на полуострове железнодорожные составы, паровозы и вагоны, бежали на север в Мелитопольском направлении.

В эти дни я получил телеграмму, вызывавшую меня в Екатеринодар. Я простился с полком и тронулся в путь, решив заехать сначала в Симферополь.

Южная и центральная части Крыма были очищены большевиками без боя, под давлением двигающихся с востока сил. Добровольческие войска сюда еще не заходили, за исключением нескольких казачьих разъездов. Несколько поехавших вместе со мною немцев были едва ли не первые добровольцы, воротившиеся в Симферополь. Это были веселые для нас дни, дни успехов радостных, дни радостных встреч и приветствий. Добровольческая армия вышла тогда на Харьковскую дорогу, что ни день, то новые сведения о ее успехах достигали нас.

А. Васильевский{256}

Отряд полковника Гершельмана

(февраль 1919 года, Аскания-Нова){257}

В «Архиве Русской Революции» искажено описание трагической участи, постигшей отряд полковника Гершельмана, посланного в феврале 1919 года в северную Таврию. В статье, озаглавленной «Дневник обывателя»[7], автором ее с инициалами «А. В.» написано следующее: «6 марта… В Аскании-Нова стоял эскадрон полковника Гершельмана. В один прекрасный день они, всего 60 человек, легли спать, оставив сторожить часовых и дежурный взвод. Наступила ночь. Все было тихо. Как вдруг часовые сквозь темень заметили надвигающуюся цепь неприятеля. Цепь уже была в 50 шагах. Моментально была поднята тревога, которая разбудила спящих. Первыми выскочили навстречу врагу дежурная часть во главе с полковником и еще 20 офицеров… красные перебили часть гершельмановских кавалеристов, другая часть успела удрать, не имея возможности забрать не только свои пожитки, но и убитых и раненых. При этом был убит сам полковник Гершельман. Да! Очень печально. Но сами виноваты. Быть на фронте и лечь спать раздевшись; следующий раз будут осторожнее!»

Мне, как живому свидетелю и участнику этого трагического события, хотелось бы обелить память этого доблестного офицера, убитого в Аскании-Нова, равно как и других погибших с ним, опровергнув ту злостную клевету, которая напечатана в «Архиве». Привожу совершенно объективно то, что сам видел, будучи в этом отряде и как раз в том «дежурном взводе», как его называет автор «Дневника обывателя».

Еще во время пребывания немцев в Крыму начальником милиции города Ялты был капитан Гаттенбергер, объединявший там офицеров и сформировавший из них роту, как только ушли немцы. В нее вошли офицеры, юнкера и вольноопределяющиеся всех родов оружия. Затем из Ставки генерала Деникина был прислан полковник Гершельман, который в Ливадии стал формировать Сводно-Гвардейский кавалерийский дивизион. Армейские кавалерийские офицеры и вольноопределяющиеся из роты капитана Гаттенбергера перешли в формируемый дивизион, где из них была сформирована пулеметная команда с шестью пулеметами. Рота же капитана Гаттенбергера впоследствии развернулась в Симферопольский офицерский полк. Доблестный капитан Гаттенбергер, георгиевский кавалер, впоследствии был окружен превосходными силами махновцев, отбивался от них до последнего патрона, а затем, по одной версии, был ими зарублен, а по другой, последнюю пулю пустил в себя.

«Дивизион» полковника Гершельмана, по численности не больше эскадрона (почти безлошадный), по существу, был просто небольшим отрядом. В дивизион входили гвардейские кавалерийские офицеры и несколько офицеров и вольноопределяющихся 5-го гус. Александрийского полка. Преобладали однополчане полковника Гершельмана — уланы Его Величества, поэтому и эскадрон, со сверхсрочным вахмистром, считался эскадроном их полка. Начальником пулеметной команды был гусар шт. ротм. Хмелевский.

В январе 1919 года дивизион был вызван в Симферополь, а затем выдвинут в северную Таврию для пополнения. Высадившись из теплушек в Салькове в феврале 1919 года, отряд направился через Рождественку в имение Фальц-Фейна «Аскания-Нова». В большом селе Рождественка почти всех посадили на коней. Там же ночью часть населения, настроенная большевистски, пыталась обезоружить наш небольшой отрядик, но мы были предупреждены благонамеренными стариками, и этот план не удался.

Прибыв в Асканию-Нова, этот чудесный зоологический сад и питомник растений, офицеры расположились в доме для приезжающих. Незначительное число солдат из бывших красноармейцев, взятых в плен под Ставрополем, и небольшой обоз и лошади поместились на юго-западной окраине поместья в большом людском доме и прилежащем к нему, загороженном невысокой стеной из кирпича скотском дворе.

Время было тревожное, все знали, что недалеко севернее бесчинствовали тысячные отряды Махно и Григорьева. Наш же отряд насчитывал меньше ста шашек, при шести пулеметах. Это был как бы утлый белый челн в бушующем красном море, что и подтвердилось, так как приблизительно через два месяца нашим частям пришлось сдать Крым и укрепиться на Ак-Манае перед Керчью.

Через несколько дней после нашего прибытия полковник Лермонтов{258}, командовавший в то время вооруженными силами Перекопа и которому был подчинен Гершельман, потребовал от нас два пулемета. Поручики Трейчке и Б. П. Горский{259} (теперешний староста церкви в Наяке) уехали с пулеметами к нему, ослабив наш отряд. Все оставшиеся, сознавая создавшуюся опасность, были начеку. Вопреки клевете кого-то, видимо, заинтересованного в этом, никто пьяным не был. Через день после отъезда поручика Горского и Трейчке получились сведения, что банды Григорьева приближаются.

По приказанию Гершельмана все перешли на ночевку в людской дом. Никто не раздевался, даже не снимал сапог. К утру, еще затемно, когда по тревоге все выскочили из помещения на открытое, ничем не защищенное поле, наступающая густая цепь красных была уже совсем близко и открыла по нас частый огонь. Несколько человек наших упало, среди них был убит наповал ротмистр Богутский{260}. Наши стали отстреливаться и залегли перед домом и стеной скотного двора, расположив два пулемета по флангам. Ротмистра же Лазарева{261} с пулеметом Максима Гершельман сам повел на опушку леса, вправо от нас, чтобы обезопасить обход неприятелем с фланга и тыла. Наш правофланговый пулемет Кольта, при котором был я с инструктором нашей пулеметной команды, поручиком В. Клименко, работал непрерывно и, видимо, метко, так как перебежки в неприятельской цепи замедлились и противник несколько отошел, но часам, вероятно, к десяти утра григорьевцы стали особенно упорно наступать. В это время в нашем пулемете случился перекос ленты и мы под сильным огнем не могли устранить задержки.

Общее положение становилось угрожающим! Красные явно приближались. Правофланговый пулемет бездействовал, и каждая наша попытка втащить его за стену парализовалась необычайно частым огнем по нас. Приходилось ложиться плашмя и руками окапываться. Часам к одиннадцати дня (вероятно), когда положение еще ухудшилось, показался скачущий от опушки леса, со стороны ротмистра Лазарева, полковник Гершельман. Шагах в пятидесяти от нас его рыжий конь неожиданно упал замертво, Гершельман успел соскочить и, прихрамывая, подбежал к нам, ободряя нас. Красные открыли по нему бешеную стрельбу, но Бог хранил его в этот момент, и он успел зайти за стену.

Через какой-нибудь час положение стало критическим: передняя цепь красных была от нас совсем близко и мы думали, что они перейдут в штыковую атаку, задавив нас своей численностью. Пулеметы работали непрерывно. Все до одного отстреливались из винтовок. Вспоминается, как рядом с нами, вкладывая обойму за обоймой, бывший пленный красноармеец из-под Ставрополя, Кузнецов, считавшийся «ненадежным» и поэтому назначенный кашеваром, оказавшийся чудным стрелком, сваливал поочередно подымающихся на перебежки красных.

Вдруг, совершенно неожиданно, с правого фланга красных, почти с тыла у них, раздалось «Ура!» и приблизительно полэскадрона наших пошли в атаку в конном строю вдоль их цепей. Сам Гершельман с вахмистром, прапорщиком Гуревичем (точно фамилии не помню), и, кажется, с корнетом Гардениным{262}, собрав коноводов и всех обозных, обойдя балкой красных, повел их в атаку на наступающих. Это было полной неожиданностью для красных: увидев атакующую конницу, не дав себе отчета, сколько ее, приняв, видимо, ее за свежие новые силы, передние две цепи их поднялись и стали бежать, неся значительный урон от нашего огня. Наши потеряли несколько улан, и был тяжело ранен в позвоночник прапорщик Г.

Конная атака отогнала наседавших григорьевцев на значительное расстояние, а нашим дала возможность отойти за стену скотного двора и стать за укрытие. Поручик Клименко устранил задержку и вновь открыл огонь. Отбежав, красные опомнились и стали пытаться снова наступать. Часам к трем дня начался с их стороны сильный обстрел и у нас, кроме раненых, был убит корнет Маркин-Горяинов{263}. Часа в четыре при нашем пулемете не осталось патронов и мне пришлось идти искать ленты в людской дом. В доме лежало на полу много раненых и убитых, среди которых я узнал Гершельмана. Оказывается, готовя отступление к сумеркам, он стал наблюдать в бинокль через окно за цепями противника, когда пуля попала ему в шею, перерезав сонную артерию.

Прикрытым стеною скотного двора остаткам отряда стало обороняться легче, и красные были принуждены замедлить свое наступление, держась и обстреливая нас со значительного расстояния. К вечеру они подвезли орудие и открыли из него огонь.

У нас энергично готовились к отходу, укладывая на повозки раненых, и, вопреки сказанному в «Дневнике обывателя», ни одного из живых не оставили. Убитых же не было возможности всех собрать и вывезти, среди них был оставлен и корнет Маркин-Горяинов, лежавший на открытом месте: пробраться к нему было невозможно. С наступлением сумерек остатки отряда под командой полковника Грязнова{264} отступили на Сальково. Тела полковника Гершельмана и ротмистра Богутского были отправлены в Ялту, а затем, кажется, были погребены в Екатеринодаре. Полковник Лермонтов был отстранен от командования, и говорили, что одной из причин было оставление отряда Гершельмана в Аскании-Нова без всякой связи и помощи.

Грустно было слышать клевету, направленную по адресу всего отряда, запечатленную в «Дневнике» на страницах «Архива» на основании кем-то распущенных ложных слухов. Отряд Гершельмана действительно понес тяжелые потери, но доказательством сохранения полного порядка и дисциплины и отсутствия какой-либо паники может служить следующий показательный эпизод. При нашем отходе было оставлено несколько наблюдателей (дозорных) на скотном дворе. Одним из них был юнкер Николаевского кавалерийского училища В. Марцинкевич, чрезвычайно малого роста, которому обычно приходилось помогать сесть на коня. Когда все наши отошли, дозорные присоединились к нам, но кроме Марцинкевича — бедняга выбился из сил и не мог сесть на горячившегося и вертящегося перед ним коня. Отойдя от Аскании и заметив отсутствие этого юнкера, послали ему на помощь, и он присоединился к нам.

Минуя встречные деревни, где, по сведениям, были махновцы и григорьевцы, мы за ночь пришли в Сальково. Здесь была наша база с полковником Пуговочниковым{265} и поручиком Мухановым{266}.

Б. Сергеевский{267}

К пятидесятилетию первого вторжения красных в Крым

(весна 1919 года){268}

В середине марта 1919 года (старого стиля) перешедшие в конце февраля в общее наступление на юг красные появились в больших силах на Крымских перешейках. Прикрывающие Крым силы вновь формируемой Крымско-Азовской Добровольческой армии не были достаточны для их отражения. Хотя на перешейках и находились по «боевому расписанию» штаба армии две дивизии (4-я и 5-я дивизии Вооруженных сил Юга России), но в ротах полков 5-й дивизии было в эти дни минимальное число штыков, во многих ротах даже только по 20 и 15. Полки 4-й дивизии только начали формирование. 14 и 15 марта дивизия вынуждена была очистить Чонгарский полуостров (станции железной дороги Сальково, Джимбулак, Чонгар и Сиваш). В последующие дни большие силы красных вторглись в Крым на участке 4-й дивизии (восточнее Перекопа и Яшуни), и вопрос стоял уже только о том, чтобы части 4-й дивизии вообще удалось отвести на юг. Пятой дивизии было приказано помочь четвертой, чем только возможно.

Весь дивизионный резерв 5-й дивизии (формирующиеся из кубанских пластунов части — 8-й полк полковника Слащева) были брошены в 40-верстный промежуток между дивизиями (на запад от станции Таганаш), но через день стало ясно, что наше положение там становится катастрофическим. Некоторая помощь, притом ни ранее того, ни позже небывалая, была подвезена к ст. Таганаш по железной дороге — рота греческой армии, второго полка из гарнизона Афин… Через день пришлось бросить на запад и эту роту (сколько помнится, 250 штыков при 5 офицерах). Не касаясь вопроса о том, насколько эти афиняне сохранили, более чем через тысячелетие, доблесть воинов древнего Мильтиада, они должны были поспеть вовремя и ударом с востока дать возможность нашей белой пехоте вырваться из-под наступающего вала красных. Обстановка сложилась так, что для подхода греков нужно было еще часа два или три, а наши уже были сбиты со случайно ими занятой позиции. Превосходство в силах противника было во много раз. Как выиграть эти два-три часа? Все что еще у нас в 5-й дивизии было — это базировавшийся на станции Таганаш первый авиаотряд Добровольческой армии — семь весьма мало исправных одноместных или, в лучшем случае, двухместных самолетов, из числа первых образцов Первой мировой войны. Правда, начальник авиаотряда и летчики были на высоте, но все вооружение самолетов заключалось в одном легком пулемете на каждом. Они пригодны были для разведки, но никак не для боя. Но все же были брошены в бой и они, так как начальник отряда считал, что, «действуя по-пехотному», он сможет принести пользу. И оказался прав. Вот содержание его доклада об исполнении этой боевой задачи:

«Прилетев в район боя, все семь машин „развернутым фронтом“ вылетели из-за нашей отступавшей пехоты. Над ее разрозненными, но отходившими в полном порядке цепями отряд снизился до высоты всего десять или даже пять метров и атаковал пулеметным огнем на „бреющем“ полете густые, но беспорядочные толпы большевиков. Эффект был полный: не понеся никаких потерь, летчики привели в панику толпы противника, и понадобившееся время на приведение их в порядок и для возобновления преследования успевших выиграть расстояние наших привело к тому, что, когда это преследование было возобновлено, то на фланге преследующих появилась Греческая рота. По общему отзыву, она оказалась выше всяких похвал: ее стремительная и произведенная как на параде атака обратила уже и так потрясенных красных героев на этом участке боя в полное бегство, и наши части (по крайней мере пятой дивизии) были спасены. Но греки потеряли двух убитыми и, помнится, девять ранеными…»

Еще одна поразительная подробность из доклада начальника авиаотряда: «Когда авиаотряд снижался для бреющего полета над нашими отходящими цепями, летчики увидели перед собой совершенно ровную буро-черную степь (снег уже сошел, а никакой растительности еще не было), на которой, примерно в полуверсте, виднелись массовые толпы преследующих большевиков, а на половине этого расстояния степь пересекала редкая линия каких-то ярко-белых маленьких точек. В следующие секунды, пролетая уже над ними и открывая уже пулеметный огонь вперед, летчики увидели, что эти белые точки были головными платками белых сестер милосердия: как всегда в хороших добровольческих полках, в тяжелые минуты неудачного боя полковые и ротные сестры оставались позади, чтобы вынести раненых на своих слабых плечах и не отдать их на растерзание большевиков. Эти сестры, при пролете над ними совсем снизившихся машин, радостно приветствовали их, махая носовыми платками. Начальник авиаотряда счел своим долгом официально отметить этот пример бесконечного самопожертвования и мужества русской женщины»…

К сожалению, я не мог узнать, какая наша часть так отходила в данном случае. Вероятно, это были кубанские пластуны. Вообще же такими «полковыми и ротными сестрами» в большинстве были жены и невесты офицеров, да и добровольцы части, но немало среди них было и просто совсем молодых девушек, частью воспитанниц старших классов средних учебных заведений.

Еще два слова о доблестных греках. Когда на политических верхах узнали, что греческая рота была в бою и имеет потери, то ее немедленно у нас отобрали и вернули в Грецию. Отправляли мы ее по железной дороге со станции Таганаш столь поспешно, что штабу 5-й дивизии едва удалось проводить офицеров роты прощальной закуской из мясных консервов и разбавленного водой спирта. Мне, имеющему классическое образование, удалось сказать речь из четырех-пяти фраз на древнегреческом языке…

Тела убитых греков были еще ранее отправлены в Афины, кажется, средствами авиации. Но с девятью ранеными случился конфуз: они пропали! И только через месяц их разыскали уже за Керченским проливом в кубанских станицах, куда немедленно после боя и тайно их перевезли казаки лечить и откармливать на еще богатой Кубани.

А. Долгополов{269}

Возмездие…{270}

Ранней весной 1920 года наш десантный пароходик «Никола Пашич» подходил к кубанским берегам. Была глубокая темная ночь. Мы, десантный отряд, лежали на палубе, готовые каждую минуту к команде: «В лодки грузись!» На берегу нас ждали враги и смерть!

Мой приятель Николай Кичин, лежавший рядом со мной, вкратце сообщил мне историю, случившуюся с его матерью. Меня его рассказ сильно заинтересовал, так как я знал его мать и часто бывал в ее домике в Феодосии, но не подозревал, что с ней случилось.

Я знал, что его мать гадает. Она относилась ко мне как к сыну и несколько раз предлагала мне погадать. Я же не высказывал никакого желания узнать свою судьбу. Ее это сильно удивляло, и она хотела знать, что мною руководит. Пришлось сказать правду: для чего? Не все ли равно знать, что твой конец придет через день или через месяц, он безусловно придет, от судьбы не уйдешь, а жить в страхе, что тебе осталось жить 3 или 30 дней, нет, не хочу! Лучше не знать своей судьбы, тогда будешь жить беззаботно до последнего дня!

Старушка все выслушала, покачала головой и сказала:

— А ведь вы, Сашенька, первый человек в моей жизни, который отказался узнать свою судьбу! А я вам все-таки скажу, руку вашу я видела: зря собой не рискуйте. Жить вы будете долго и счастливо, но не на родине, а где-то далеко-далеко у моря!

Благополучно вернувшись из десанта, перед отъездом из Феодосии я побывал последний раз у Николая, и на мои настойчивые просьбы вот что мне поведала его мать.

В 1917 году сын ее был где-то на Юго-Западном фронте, а она с мужем, отставным генералом, жила в Питере. Генерал был стар и немощен, раны, полученные в дни его молодости, давали себя знать, но, невзирая ни на что, он каждое утро ходил на прогулку по мосту через Неву и обратно.

В городе произошло восстание большевиков, и однажды банда матросов окружила его на мосту и сорвала с него погоны. Генерал, оскорбленный таким поведением нижних чинов, накричал на них. Грянул выстрел, и генерал упал мертвый. Матросы обшарили карманы, забрали бумажник, деньги, сняли с руки кольцо…

К жене его прибежали соседи, свидетели убийства, и сообщили ужасную весть. Старенького отставного генерала знали все соседи. Нельзя описать неутешное горе старушки генеральши! С большим трудом похоронила она генерала по православному обряду и вскоре уехала на юг. После долгих поисков нашла сына, который к тому времени служил уже в Добровольческой армии. Давно иссякли все средства, проданы заветные драгоценности, сын многим помочь не мог, видела его изредка.

В 1919 году очутилась она в городе Керчи, без средств, беспомощная, одинокая маленькая старушка, и вспомнила она, что у нее есть дар гадалки-предсказательницы. Еще в молодые годы в Петербурге она прославилась своими предсказаниями. Многие женщины, да и мужчины из высшего общества искали ее знакомства и расположения, чтобы она им погадала. Но гадала она очень редко и часто отказывала высокопоставленным лицам, так как видела их ужасный конец. Живя в хибарке на окраине города, генеральша стала гаданием зарабатывать на жизнь.

И вот однажды является к ней здоровенный верзила, видимо рабочий, и просит погадать ему: он много слышал о ее силе и хочет проверить на деле.

Генеральша говорила, что, как только он вошел в комнату, ее охватил озноб и необъяснимый страх. С ней случалось это и раньше, когда ей приходилось встречать людей нехороших, злых. Поборов свою слабость, она велела пришедшему положить руку на стол. Взглянув на нее, она почувствовала себя плохо. На огромной жилистой руке была татуировка, а на мизинце она увидела старинный индийский перстень с рубином, который она подарила своему мужу много лет тому назад, когда его произвели в генералы.

Вспомнила генеральша, что ей говорили свидетели убийства ее мужа: убил его огромный матрос, он же и ограбил убитого. Сдерживая себя от волнения, ужаса и страха, генеральша увидела на мгновение все, что произошло на мосту, и замогильным голосом, как бы в трансе, подробно описала убийство генерала.

Матрос побледнел, крупные капли пота выступили у него на лице, и он дрожащим голосом спросил гадалку, откуда она знает такие подробности его жизни. Генеральша уверила матроса, что она все знает и видит, в данном случае кольцо его рассказало ей всю историю!

Потрясенный ее силой, не отдавая себе отчета в своих словах, он просил ее совета, когда лучше всего устроить восстание в городе? Все уже готово, и от него зависит, когда начать.

Генеральша, бледная, еле живая, сослалась на головную боль и сказала, что после такого сеанса она сегодня гадать уже не в силах, пусть он придет на другой день. Бросив ей на стол романовскую пятисотку, матрос ушел. Не прикасаясь к деньгам, генеральша смела их со стола и отправилась в город.

Придя в комендантское правление, она хотела видеть коменданта города. Но чины правления, видя перед собой какую-то дряхлую бедную старушку, заявили ей, что комендант очень занят и видеть ее не может; что ей нужно? Тут генеральша не выдержала и стала говорить властным тоном: дело, по которому она пришла, очень важное и она немедленно должна видеть самого коменданта! Произведенный ею шум услышал комендант и сам вышел узнать, в чем дело. Узнав, что она вдова известного генерала, он пригласил ее в свой кабинет, где она ему все рассказала о посещении матроса.

Комендант сомневался в возможности устройства в городе восстания. Для восстания необходимо иметь большие склады оружия и боевых припасов. До него уже доходили слухи о готовящемся восстании, и весь город был тщательно обследован тайными сыщиками полиции. Все склады, сараи, амбары, большие дома, подвалы, чердаки, даже заброшенные негодные корабли были обследованы, склада оружия в городе нет! Конечно, кое-что есть припрятанное в частных домах, есть припрятанные винтовки и пулеметы, но это не представляет большой опасности. На вопрос генеральши, какие военные силы имеются у коменданта, комендант откровенно признался, что почти никаких, кроме офицерской караульной роты, составленной из инвалидов, и кое-каких запасных частей, ничего нет.

Происходило это ранней весной 1919 года, когда большевики занимали почти весь Крым и части Добровольческой армии стояли в 40 верстах на Ак-Манайских позициях, защищая Ак-Манайский полуостров и город Керчь. На настойчивые просьбы генеральши просить командующего фронтом прислать войска в Керчь комендант сказал, что его поднимут на смех, если он откроет, что ему сказала «гадалка». Но генеральша не уступала и заявила, что она сама будет говорить с командующим. Наконец комендант был вынужден вызвать к аппарату командующего фронтом и просил перевести поближе к городу какие-либо резервные части, так как в городе неспокойно и, по полученным «достоверным» сведениям, готовится восстание большевиков в городе, в тылу фронта. Два конных полка были на отдыхе, и командующий согласился продвинуть их поближе к городу.

Генеральша предупредила коменданта, что она назавтра ожидает матроса, который хочет получить ответ на свой вопрос. Комендант, уже почувствовавший, что дело серьезное, решил, что через два дня нужные полки могут незаметно подойти к городу и будут ждать дальнейших распоряжений, а он уже примет все нужные меры в городе. Все лучшие сыщики были посланы следить за матросом и выяснить, куда он пойдет, с кем будет встречаться и т. д.

На другой день пришел матрос. Генеральша разыграла драматическую сцену и сказала ему, когда лучше всего устроить восстание, через два дня в полночь! Сыщикам удалось выяснить, что из домов, куда заходил матрос, вскоре уходили разные подозрительные типы, видимо торопясь сообщить заговорщикам время выступления. Было выяснено, что несколько посланцев из разных концов города стремились к одной цели — к заброшенным древним каменоломням далеко за городом, где, очевидно, была штаб-квартира большевиков и склад оружия. Тут только комендант понял, почему в городе склада оружия не было обнаружено!

Полки Крымский Конный и 2-й Конный Дроздовский с частями пехоты 13-й и 34-й дивизии под покровом ночи, избегая дорог, окружили каменоломни. В назначенный день с наступлением темноты на каменоломни потекли заговорщики одиночками и небольшими группами. Добровольческие заставы были хорошо укрыты и никого из идущих на каменоломни не задерживали. Часам к одиннадцати ночи приток людей прекратился, и уже было замечено, что из каменоломни выходят вооруженные отряды большевиков.

Начался бой. Добровольческие пулеметы косили большевиков, они пытались укрыться в каменоломнях, но это была мышеловка, из которой ни один из них живым не вышел.

По расписанию в городе тоже началось восстание, но оно было малочисленное и слабо вооруженное; для его подавления были приняты нужные меры. Особенно отличился военный чиновник Кульчицкий, который, сидя за пулеметом, защищал здание почты и телеграфа, куда был направлен главный удар восставших (Кульчицкий был награжден Георгиевским крестом).

Без особых усилий и потерь восстание было подавлено. Сам командующий фронтом приезжал к генеральше благодарить за помощь, которую она оказала Добровольческой армии. Генеральша просила ее не благодарить, а отслужить панихиду по ее погибшему мужу — это он из гроба указал ей на своего убийцу!

Командующий был удручен той бедностью, в которой жила генеральша; ее перевезли в Феодосию, уже освобожденную от большевиков, дали домик для житья и назначили пенсию, которая ей полагалась, как вдове генерала. От каких-либо пособий и наград генеральша категорически отказалась. Когда генеральша живо рассказывала все это, глаза ее загорались, когда я высказал свое восхищение ее подвигом, она подняла свой сухенький палец и сказала: «Это было только возмездие!» Неисповедимы пути Твои, Господи!

В. Альмендингер{271}

Симферопольский офицерский полк в Крыму{272}

Начало 1919 года и первые действия полка

К началу 1919 года, ввиду приближения фронта большевиков, положение в Крыму обострилось: стал развиваться бандитизм и большевистская агитация. Первое сильное проявление бандитизма имело место в Евпатории в конце декабря 1918 года. Матрос Петриченко, засевший со своей бандой в евпаторийских каменоломнях, наводил террор на окружающее население грабежами и убийствами. Местные власти были бессильны что-либо сделать, и потому командующий армией отправил в Евпаторию для борьбы с бандитами отряд под общей командой шт. — капитана Орлова в составе 1-й роты полка с двумя пулеметами, двумя орудиями и отделением подрывников. Отряд выступил из Симферополя 1 января, и этим днем началась боевая деятельность полка. В трехдневном тяжелом бою бандиты (183 человека) во главе с атаманом Петриченко были уничтожены и каменоломни разрушены. Отряд потерял убитыми двух офицеров, одного добровольца и ранеными двух офицеров. Окончив операцию, отряд остался в Евпатории для несения гарнизонной службы.

Почти одновременно в районе Тапловского монастыря (около Карасубазара) появилась новая банда, и для ее ликвидации 6 января была послана 4-я рота под командой шт. — капитана Турчанинова{273}. Успешно окончив в течение нескольких дней борьбу с бандитами, 4-я рота возвратилась в Симферополь и 15 января была отправлена в Евпаторию на смену отряда шт. — капитана Орлова, который возвратился в Симферополь.

Для объяснения некоторых дальнейших событий в жизни полка я позволю себе несколько подробнее остановиться на общем положении, сложившемся к этому времени в Симферополе. Полк был расквартирован (кроме 3-го батальона) в Симферополе, где получал пополнение одиночными офицерами и добровольцами. Материальную часть (винтовки, пулеметы, патроны и т. д.) полк добывал сам на заброшенных складах. Полк нес гарнизонную службу, которая с каждым днем становилась тяжелее и тяжелее. Бандитизм и большевистская агитация развивались все больше и больше. Местные власти вели борьбу с бандитами и большевиками если не преступно, то, во всяком случае, вяло, трусливо и неумело. В тюрьме сидели такие лица, как Мурзак, Попандопуло и их товарищи, предводители большевиков в период января — апреля 1918 года, период террора и грабежа. Их почему-то боялись судить. Местная пресса, руководимая левыми элементами (газеты «Южные Ведомости» и «Прибой»), открыто вела травлю против Добровольческой армии. Начался террор против отдельных чинов армии (убит из-за угла вольноопределяющийся нашего полка Полищученко). На почве напряженной общей обстановки начали ухудшаться взаимоотношения между Крымским правительством и местным командованием Добровольческой армии, которые должны были бы быть лояльными с обеих сторон (согласно переписке генерала Деникина с г. С. Крымом); возникали трения, подчас довольно острые.

Во главе местного командования Добровольческой армии в Симферополе в это время был генерал Боровский, командующий Крымско-Азовской армией, при начальнике штаба армии генерале Пархомове. Штаб армии, весьма многочисленный, занимал в Симферополе всю «Европейскую» гостиницу (самую большую в городе). Странным было в то время, в сущности, без армии наличие столь многочисленного штаба армии. В Симферополе положение с формированиями было таково: кроме Симферопольского офицерского полка в составе шести рот с командами, формировался полк 13-й пех. дивизии{274} и к февралю это был только очень слабый кадр. В начале года гарнизон Симферополя несколько усилился прибывшим из Екатеринослава походным порядком отрядом генерала Васильченко{275}, часть которого впоследствии образовала кадр полка 34-й пех. дивизии{276}. Три полка — Симферопольский офицерский, сводный полк 13-й пех. дивизии и сводный полк 34-й пех. дивизии — должны были представлять 4-ю пех. дивизию{277} Добровольческой армии под командой генерал-майора Корвин-Круковского. Укомплектованных частей в действительности не было (кроме нескольких малых воинских частей, присланных с Кубани и расквартированных в других городах Крыма), были только кадры, части нужно было создавать.

К сожалению, руководство, назначенное для этой цели, мало соответствовало своему назначению. Мобилизация офицеров проведена была неудачно и неумело: боеспособного рядового элемента явилось очень мало, много явилось калек и стариков (например, в наш полк, между прочими, были назначены четыре полковника, один из них Генерального штаба, а остальные бывшие командиры полков в Великую войну). Начальник штаба армии генерал Пархомов проводил неудачно идею вооружения «благонадежного населения». Все указанное и многие другие причины создали крайне напряженную обстановку. Местные власти ожидали выступления большевиков. Штаб армии охранял себя караулами с пулеметами.

Создававшаяся общая обстановка сильно волновала офицерство полка, и командиры батальонов шт. — капитан Орлов и капитан Гаттенбергер, учитывая настроение в ротах, где большинство были офицеры, доложили об этом командиру полка. Командир полковник Морилов ввиду серьезности обстановки и удовлетворяя просьбу командиров батальонов, подал по команде рапорт командующему армии. В рапорте были затронуты все вопросы, волновавшие офицеров, и указывалось на неудовлетворительную работу генерала Пархомова, генерала Фалеева и полковника Крамаренко (последние два имели отношение к материальному снабжению армии). Нужно подчеркнуть, что рапорт, как особо важный, согласно «Положению о письмоводстве» был написан непосредственно на имя командующего армией и представлен в секретном порядке при другом рапорте по команде через начальника дивизии генерал-майора Корвин-Круковского. В полку жизнь шла нормальным порядком, однако какие-то темные элементы раздули историю с этим рапортом в бунт. Штаб армии по приказанию генерала Пархомова вооружился, так как, по его данным, полк собирался его арестовать. На другой день после подачи рапорта генерал Боровский, обеспокоенный положением, приказал собрать офицеров гарнизона в Дворянском собрании. Более часа генерал Боровский беседовал с офицерами, очевидно желая выяснить обстановку. Чувствовалась его тревога в связи с рапортом.

6 февраля, спустя несколько дней после подачи рапорта, командиром полка была получена телефонограмма Наштадива 4 за № 441, которой передавался приказ штаба Крымско-Азовской армии об отправке 1-го батальона полка под командой шт. — капитана Орлова на фронт в город Мелитополь в распоряжение Начдива 5 генерала Шиллинга. 4-я рота, находившаяся в Евпатории, была спешно вызвана в Симферополь для присоединения к батальону. Батальон спешно готовился к отъезду. Утром 8 февраля неожиданно прибыл в помещение 1-го батальона (в здании женского епархиального училища) генерал Боровский и собственными глазами убедился в готовности батальона к походу. Командир батальона шт. — капитан Орлов встретил командующего армией рапортом и доложил ему о часе погрузки батальона. Между прочим, командир батальона, в присутствии командиров рот, спросил генерала Боровского: «Ваше Превосходительство! Правда ли, что отправка 1-го батальона на фронт есть результат рапорта?» На это генерал Боровский ответил: «Нет, этого требует обстановка». Между тем в городе и в штабе армии ходили слухи, что генерал Пархомов боится, что его арестуют, и поэтому 1-й батальон, как бунтарский, по его настоянию отправляется на фронт.

8 февраля, после обеда, батальон в полном составе погрузился в вагоны и по железной дороге отправился в Мелитополь, куда и прибыл на следующий день. На ст. Мелитополь случайно находился генерал Шиллинг. Командир батальона явился к нему с рапортом о прибытии в его распоряжение, и генерал Шиллинг был крайне удивлен прибытию батальона, заявив, что он ничего не просил. «Обстановка» выяснилась.

На истории с рапортом останавливаюсь несколько подробнее, учитывая заметку в «Памятной записке»: «Событие это освещено лишь потому, что, быть может, со временем где-либо обнаружится рапорт командира полка полковника Морилова и какая-либо переписка штаба Крымско-Азовской армии о „бунтарском батальоне“». Это записано было в 1921 году. Приведенная заметка имела свое основание, так как, действительно, позже история с «бунтом» была освещена неправильно. Ниже цитирую выдержку из книги генерала А. И. Деникина «Очерки русской смуты», т. 5, глава 5, отпечатанной в 1926 году: «К сожалению, в крымских войсках также было далеко не благополучно. На верхах шел разлад. Сменивший генерала Боде генерал Боровский, имевший неоценимые боевые заслуги в двух кубанских походах, выдающийся полевой генерал, не сумел справиться с трудным военно-политическим положением. Жизнь его и штаба не могла поддержать авторитет командования, вызывала ропот, однажды даже нечто вроде бунта, вспыхнувшего в офицерском полку в Симферополе. Поводом к нему послужили авантюризм и хлестаковщина ставшего известным впоследствии капитана Орлова и его сподвижников, но причины лежали, несомненно, глубже в общих нестроениях быта и службы. Вообще дисциплина, служебная и боевая работа новых офицерских частей оставляли желать многого. Развернутые до нормальных размеров, с солдатским укомплектованием, эти части, несомненно, дали бы хороший боевой материал. Но в настоящем своем виде они требовали не просто исполнения служебного долга, а нечто большее — подвига, лишений, тяжкого, для многих непосильного труда. А того энтузиазма, который в исключительной обстановке Первого похода создал и закалил „старые“ офицерские полки, уже не было…»

К сожалению, будучи сам свидетелем событий, происходивших в Крыму, не могу согласиться с некоторыми мыслями приведенной выдержки. С оценкой штаба армии можно согласиться вполне, что же касается «авантюризма и хлестаковщины» капитана Орлова и других его сподвижников, то с этим согласиться нельзя. В описываемое время патриотизм капитана Орлова и других чинов полка никак не может оспариваться. Капитан Орлов в то время был душой и примером для противобольшевистского движения в Крыму, и его заслуга в создании нашего полка единична. Заметка об «общих нестроениях быта и службы» в отношении нашего полка должна быть отвергнута категорически, так как дальнейшая работа полка доказала противное. Подвиги полка не раз отмечались в приказах непосредственных начальников, и чины полка несли безропотно лишения и тяжелый непосильный труд. Дух полка с самого начала до конца был всегда высокий.

Батальон был расквартирован в Мелитополе и только спустя несколько дней (14 февраля) отправлен на ст. Верхний Токмак в распоряжение генерала Тилло. С 16 февраля началась борьба с бандами Махно, закончившаяся занятием станции и деревень Кириловка, Басань, Петропавловка, стоившая полку убитыми двух офицеров и ранеными четырех офицеров и одного солдата. Под давлением массы махновцев отряд отошел на линию Могила — Токмак — Новополтавка — Семеновка, причем батальон закрепился, заняв М. Токмак — Новополтавку. Штаб отряда, имея сведения, что махновские массы сосредоточиваются в районе Пологи — Конские Раздоры — Басань — Орехов, готовился к наступлению на Пологи — Гуляй-Поле (базу Махно). 23 февраля 3-я рота была передвинута в Клипенфельд. На 24 февраля было назначено наступление, причем батальону было приказано наступать на фронте Новополтавка — Клипенфельд в общем направлении на Пологи. Махно, однако, предупредил наше наступление: 23 февраля занял Б. Токмак и прервал связь отряда с Мелитополем. Наступление наше было отменено.

24 февраля у деревни Новополтавки разыгрался арьергардный бой отряда, в который вошли 1-я, 2-я и 4-я роты с двумя пулеметами, двумя орудиями и бронепоездом «Муромец». Около 12 часов отряду под командой капитана Стольникова было приказано прикрывать ст. В. Токмак до отхода бронепоезда и наших частей со ст. Бельманка, после чего отряду отходить на Вальдгейм на присоединение к частям генерала Тилло для дальнейшего следования на Мелитополь. Одновременно тремя густыми цепями махновцы начали наступление на участок железной дороги В. Токмак — Семеновка включительно, имея на левом фланге, восточнее железной дороги, 150–200 конных при поддержке двух орудий. 4-я рота с двумя пулеметами занимала Могилу — Токмак, 1-я и 2-я роты с двумя орудиями занимали Новополтавку. Орудия заняли позицию южнее Новополтавки. Махновцы, несмотря на численное превосходство, наступали очень медленно, открыв ружейный огонь с 2–3 верст. Наши орудия метким огнем сдерживали наступление махновцев. Около 15 часов махновцы заняли деревню Семеновку на левом фланге и начали наступление в охват нашего левого фланга. Конница наступала восточнее железной дороги В. Токмак — Бельманка. Бронепоезд наш, шедший из Бельманки, скатился под откос. Наши цепи и пулеметы открыли огонь с прицелом 1500 шагов. Капитан Стольников, видя, что из Бельманки наши части, по-видимому, отошли в другом направлении, что артиллерия расстреляла все снаряды и что махновцы угрожают тылу и путям отхода на Черниговку, приказал открыть сильный ружейный и пулеметный огонь, чем остановил наступление махновцев и быстро отвел роты на южную окраину деревни. Оттуда, сев на повозки, отошел на Черниговку. Из Черниговки роты двинулись на Вальдгейм, куда и прибыли около 20 часов. Артиллерийские наблюдатели сообщали, что в этом бою махновцев наступало не менее 3–4 тысяч. В Вальдгейме сосредоточился весь отряд генерала Тилло. Здесь выяснилось, что генерал Тилло не имеет никакой связи с генералом Шиллингом. Кто в Мелитополе, наши или махновцы, неизвестно, а потому было решено обойти Мелитополь с востока и двигаться в Крым по дороге Вальдгейм — Астраханка — Вознесенское — Константиновка — хутор Луковича — Родионовка.

25 февраля, на рассвете, весь отряд выступил на подводах в направлении на Астраханку, имея в арьергарде 1-й батальон нашего полка. Астраханку отряд прошел в ночь на 26 февраля и двинулся дальше на Тихоновку — Вознесенское — Константиновку — хутор Луковича, где решено было переправиться через реку Молочную. Двигались все время без разведки, и при подходе к Мелитополю генерала Тилло так и не было известно, кем занят Мелитополь. В Константиновке, однако, узнали, что в городе войск нет, а станция занята нашими войсками. Генерал Тилло, не решившись послать разведку на станцию, приказал двигаться на переправу. Капитан Стольников{278}, однако, на свой риск отправился на станцию, где нашел отряд, кажется, полковника Михайлова (командир батареи 13-й артбригады) и выяснил обстановку. Генерал Шиллинг по телеграфу передал приказание генералу Тилло немедленно с ним связаться через ст. Акимовка и дальше Родионовки не двигаться.

Вечером 27 февраля батальон был выделен из состава отряда генерала Тилло и занял ст. Акимовка. С этого дня до 5 марта батальон вел арьергардные бои по линии железной дороги до ст. Рыково, откуда 5 марта был перевезен на ст. Джанкой в Крыму. Из Джанкоя батальон походным порядком выступил на Перекоп для присоединения к полку, куда и прибыл 8 марта. Во время отступления на ст. Юрицыно к батальону присоединились остатки Бердянского полка (около 150 человек), которые были влиты в роты 1-го батальона.

Генерал Шиллинг в приказе по 5-й пехотной дивизии{279} от 8 марта 1919 года за № 010 объявил благодарность всем чинам частей арьергарда и особенно отметил работу 1-го батальона Симферопольского офицерского полка.

Перекопская операция и отступление на Ак-Манайские позиции

В то время, когда 1-й батальон Симферопольского Офицерского полка принимал участие в операциях войск генерала Шиллинга в северной Таврии, остальные части полка по-прежнему оставались в Симферополе и несли гарнизонную службу. Оставление северной Таврии нашими войсками и приближение большевиков к самим пределам Крыма подняло вопрос о защите непосредственных подступов в Крым и, между прочим, о защите со стороны Перекопского перешейка.

Согласно приказу начальника 4-й пех. дивизии штаб полка, 2-й батальон и команды полка, всего в составе 364 человек, выступили 2 марта из Симферополя на Перекоп, причем, отправляя полк, начальник дивизии обратил внимание командира полка на то, что, во исполнение приказания командующего армией, Перекоп уже сильно укреплен несколькими рядами проволочных заграждений.

4 марта полк прибыл в город Перекоп и вошел в состав Перекопского отряда Крымско-Азовской армии (приказ по отряду № 29), которым командовал полковник Лермонтов, имея начальником штаба Генерального штаба полковника Петренко{280}. До включения нашего полка было очень трудно выяснить состав отряда, была какая-то артиллерия и остатки Перекопского батальона (в небольшом числе). О других частях не было известно. Командир полка полковник Морилов, имея в виду такой состав отряда, просил о назначении его начальником отряда, состоявшего фактически только из нашего полка и артиллерии. Немедленно по прибытии в Перекоп командир полка с командиром 2-го батальона начал изучать позицию и подступы к ней. Они, к своему ужасу, убедились, что существование Перекопских укреплений, да еще с несколькими рядами проволочных заграждений, было мифом. Лишь на левом фланге у «Кордона» нашли сомкнутый окоп для стрельбы стоя с тремя рядами проволоки и несколько восточнее начатый другой окоп. Больше ничего по всей линии. Командир полка тотчас же секретно донес начдиву о состоянии Перекопских укреплений (автор этой статьи был с личным докладом). Начальник дивизии генерал Корвин-Круковский и начальник штаба Генерального штаба полковник Дубяго{281} были более чем поражены.

Полк занял город Перекоп и хутор Преображенка.

8 марта, по присоединении к полку 1-го батальона, начальником Перекопского отряда был назначен командир полка полковник Морилов.

Большевики начали проявлять активность, и 10 марта 5-я рота, занимавшая хутор Преображенка, под давлением значительных сил красных оставила хутор и отошла к Перекопу, потеряв убитыми двух офицеров и ранеными четырех офицеров и одного солдата.

К 11 марта полк занимал следующее расположение: 5-я и 6-я роты под командой капитана Гаттенбергера занимали участок от Первоконстантиновской гати через выс. 7.1 до Чаплинской дороги включительно, имея резерв у Полу госпиталя; 3-я рота занимала средний участок по обеим сторонам дороги Перекоп — хутор Преображенка, имея взвод в резерве у Пулеметной горки; 1-я рота занимала район «Кошара», имея полуроту в резерве на «Кордоне»; 2-я и 4-я роты в резерве в Перекопе. На Пулеметной горке, кроме того, находились четыре пулемета. Роты были сравнительно небольшого состава (1-я и 2-я роты по 90 штыков, остальные по 60 штыков) и занимали свои участки, как сторожевое охранение, заставами.

Заняв свои участки, роты производили разведку, укрепляли свою передовую линию, где были устроены окопы стоя. Однако основной линии обороны не было и никаких работ на ней не производилось. В Перекоп прибыл командир бригады генерал Писарев и в Армянск штаб 4-й пехотной дивизии во главе с начальником дивизии генералом Корвин-Круковским.

Стали поступать сведения о сосредоточении красных в Чаплынке и о подготовке их к наступлению. Нам же, в свою очередь, было приказано для расширения плацдарма готовиться к наступлению на Преображенку и Первоконстантиновку. В ночь на 22 марта приказано было сделать все необходимые перегруппировки и с рассветом 22 марта полку атаковать хутор Преображенка, охватывая его со стороны «Приморского сада». Полку должны были содействовать 2-й Конный полк и два бронеавтомобиля. Возможность наступления со стороны красных, по-видимому, не учитывалась, и никакого плана обороны выработано не было. Приказано было лишь держаться на передовой линии. Ночь на 22 марта была темная и дождливая. 2-й батальон сосредоточился на высоте 7.1 и 1-я рота у «Кошары», выслав разведку на «Приморский сад».

Около 4 часов ночи наступление наше было отменено. Передавали, что из-за дождя не могут быть использованы бронеавтомобили. Ротам было приказано занять прежнее положение. На участке 1-й роты разведчики обнаружили накапливание красных у «Приморского сада». Перед рассветом красные открыли огонь из двух гаубиц по Перекопу и затем, спустя некоторое время, на хутор Преображенка были выпущены три красные ракеты. Разведчики донесли командиру 1-й роты о наступлении красных на «Кошару», где еще находилась вся 1-я рота. Рота заняла позицию и открыла огонь. Когда рассвело, в шагах 600–800 видна была густая цепь красных с пулеметами. Метким ружейным и пулеметным огнем при поддержке огня конно-горной батареи наступление красных было остановлено, а затем контратакой красные были опрокинуты и отброшены на хутор Преображенка, причем был захвачен один пулемет. На остальных участках красные не наступали.

Около 12 часов 22 марта на участке 1-й роты заметно было накапливание красных в лощине южнее Преображенки, главным образом против левой заставы 3-й роты. За эту заставу был выдвинут резервный взвод 3-й роты.

В это самое время красные, переправившись из Строгоновки через Сиваш на Чувашский полуостров, опрокинули стоявшие там остатки Перекопского батальона (около 40 человек) и угрожали Армянску. Начдив 4 направил туда для ликвидации красных весь свой резерв — 2-й Конный полк и два бронеавтомобиля. Отвлекая этим маневром все наше внимание на Чуваш и наш тыл, красные около 14 часов перешли в наступление по всему фронту, направляя главный удар в стык между 1-й и 3-й ротами. На участке 2-го батальона красные вскоре залегли и не проявляли активности. Первая рота ружейным и пулеметным огнем не позволяла красным продвигаться вперед, 3-я же рота отошла на вал. Правый фланг 1-й роты оказался открытым, и красные стали его охватывать, стремясь прижать роту к морю. Поняв намерение красных, командир 1-й роты быстро двинул свой резервный взвод в контратаку против охватывающей цепи противника, а остальным взводам приказал отходить на «Кордон». Второй взвод геройски выполнил свою задачу, остановил красных и, только получив приказание командира роты, стал отходить на «Кордон» под сильным огнем неприятеля. Красные, преследуя 3-ю роту, почти одновременно с 1-й ротой подошли к валу на участок между «Кордоном» и городом Перекопом. 2-я рота, по приказу командира полка занимавшая этот участок, во время боя была передвинута по приказанию комбрига или начдива на Пулеметную горку. Таким образом, красные безнаказанно заняли вал. Едва 1-я рота стала занимать позицию у «Кордона», как, совершенно неожиданно для нее, красные, стремясь опять прижать ее к морю, перешли в наступление во фланг и на Перекоп, выходя таким образом в тыл остальным ротам, занимавшим «Пулеметную горку» и высоту 7.1. Командир 1-й роты, не имея связи с полком и не зная обстановки вправо, под прикрытием пулеметов стал отходить с ротой к Армянску.

Начальник дивизии, увидев стремление красных выйти в тыл Перекопу, спешно двинул в наступление только что прибывший из Севастополя батальон капитана Коттера, который должен был составить 3-й батальон полка. Батальону было приказано остановить красных и прикрыть отход наших рот с высоты 7.1 и «Пулеметной горки». Красные были остановлены.

Полку было приказано отходить к Армянску, а затем далее на Юшунь. Хотя положение на Чуваше было восстановлено, все же начдив приказал продолжать отход. Нужно констатировать, что в этом бою отсутствовало какое бы то ни было управление: полком одновременно командовали командир полка, комбриг и начдив. Наблюдения за полем боя не было. Резервы передвигались с места на место и не были использованы в бою. Боязнь за тыл принудила начдива к приказу отходить. Артиллерия почти не принимала участия в бою.

Понеся серьезные потери убитыми и ранеными, полк отходил с весьма подавленным духом. Поздно ночью полк подошел к Юшуни и расположился на отдых, занимая сторожевое охранение следующим образом: на перешейке между Красным и Соленым озерами 2-я, 5-я и 6-я роты с конно-горной батареей под общей командой капитана Гаттенбергера; между Соленым озером и Перекопским заливом 3-я и 4-я роты с батареей; в резерве в Юшуни 1-я рота. Правее полка, между Красным озером и Сивашем, расположился 2-й Конный полк с батареей.

23 марта с утра красные начали наступление между Соленым озером и Перекопским заливом. Наступление сдерживалось нашим огнем, но около 12 часов массы красных потеснили 3-ю и 4-ю роты, нанеся им значительные потери. В контрнаступление были двинуты сначала 1-я рота, затем подошедшие Брестская{282} и Виленская роты и, наконец, рота греков. Капитан Гаттенбергер, видя отходящие цепи 3-й и 4-й рот и опасаясь за свой тыл, начал отходить к Юшуни.

1-я рота, дойдя до хуторов Безземельных, развернулась западнее дороги и энергично стала теснить красных. 4-я рота оправилась и наступала восточнее дороги. Командир полка приказал и капитану Гаттенбергеру двигаться вперед. Левее 1-й роты уступом сзади наступали виленцы. 3-я рота под давлением красных отошла к Перекопскому заливу, туда же была выдвинута Брестская рота, вооруженная французскими винтовками. В районе дороги Юшунь — Армянск красные в беспорядке отходили. Наконец, сзади нас показались греки, наступавшие почему-то также вдоль дороги. Таким образом, вся масса наших сил была сосредоточена на дороге. Резервов никаких не было. 1-я рота почти вплотную подошла к окопам, оставленным 4-й ротой, и готовилась броситься в штыки, когда виленцы, наступавшие сзади влево уступом, стали быстро отходить назад. Оказалось, что у брестцев не хватило патронов (французских) и они отошли, обнажив фланг виленцев. Красные, пользуясь местностью, охватили их левый фланг и принудили их к отходу. Противодействовать было нечем, и 1-я и 4-я роты начали отходить, так как красные стремились занять хутора Безземельные. Только огонь батареи не позволял красным продвигаться. С греками невозможно было столковаться, тем более что их командир роты был убит и они замешкались. Только одна рота греков прибыла из Севастополя на фронт. После боя у Юшуни рота эта понесла большие потери, была снята с фронта и возвращена в Севастополь. Наконец, всем было приказано отходить. Вправо от полка красные потеснили также и 2-й Конный полк. Начальник дивизии приказал отходить за реку Четырлак, и около 18 часов Юшунь была оставлена. Полк сосредоточился и заночевал в Воронцовке.

Юшуньский бой еще более подорвал дух полка: все видели наше превосходство и только какое-то странное управление губило все дело. На поле боя присутствовали опять три начальника, отдававшие приказания независимо один от другого. Младшие начальники не были ориентированы и опять не имели связи с командиром полка.

24 марта полку приказано было отойти в деревню Джурчи, куда полк и прибыл в 10 часов. Около 12 часов сюда прибыл ординарец с пакетом от полковника Слащева на имя начдива 4. В пакете было донесение полковника Слащева от 18 часов 23 марта о том, что он с отрядом в 500 человек с батареей наступает по дороге Б. Магазинка — Армянск. Донесение только 24 марта в 15 часов в Айбарах нашло начальника дивизии. Было поздно. Полку все же было приказано спешно выдвинуться в район Воронцовки, к вечеру же, однако, выяснилось, что полковник Слащев отошел, и ночью 25 марта полк выступил на Айбары.

Отсутствие связи, нерешительность командования вновь создали неудачу. С тяжелым чувством отходил полк.

На подводах по дороге Айбары — Биюк — Онла — Карасубазар полк спешно двигался в Карасубазар, куда и прибыл 27 марта. Ночью на 1 апреля полк, под давлением красных, отошел из Карасубазара в Ст. Цюрихталь, где пробыл 1 и 2 апреля.

3 апреля в 1 час ночи полку было приказано выступить на Н. Цюрихталь, с тем чтобы на рассвете атаковать эту деревню, разбить красных и отбросить их на север. Красные сильно давили на 5-ю пех. дивизию, отходившую вдоль железной дороги на Владиславовку, и стремились отрезать ее от 4-й пех. дивизии; поэтому решено было нанести короткий удар в северном направлении. Левее полка наступал Сводно-Крымский пех. полк и 2-й Конный полк. К рассвету проводник подвел полк к Н. Цюрихталю, где красные не ожидали появления наших войск и отдыхали, охраняясь лишь заставами. Наша артиллерия с рассветом открыла огонь, и полк лихой атакой с налета ворвался в деревню. Красные не успели приготовиться к бою и в панике бросились бежать в направлении на ст. Грамматикове.

2-й Конный полк преследовал бегущих, нанеся им огромные потери. В это время вправо от деревни Н. Цюрихталь показались цепи красных. Оказалось, что деревня Эсен-Эки (Сафо) была занята красными, и, таким образом, они выходили в тыл полку, прямо на артиллерию. Дабы избежать охвата, полку было приказано отходить на юг. Одновременно 1-й батальон в свою очередь вышел во фланг красным, и полк энергично атаковал их. Завязался горячий бой. К красным подошли подкрепления с севера. В это же время наступавший левее Сводный Крымский пех. полк вышел на линию нашего полка и ударил во фланг красных. Последние, не выдержав удара, стали быстро отходить, преследуемые нашим полком. Около 15 часов полк занял деревню Сафо. Красные отошли на Конрат. Наше дальнейшее наступление было приостановлено. В этом бою было разгромлено пять советских полков, и красные приостановили свое продвижение.

С наступлением темноты полку приказано было перейти в район Петровки и Тамбовки и занять высоты к западу от них, что и было проведено к вечеру 4 апреля.

Дух полка был прекрасный: все убедились в своей мощи при умелом управлении, в бою 3 апреля полком управлял исключительно командир полка. Начдив 4 в приказе от 6 апреля 1919 года за № 8 писал: «Славный Симферопольский Офицерский полк лихой атакой с налета разгромил полки красных, занимавшие Н. Цюрихталь».

6 апреля был день Св. Пасхи. Рано утром полку было приказано спешно отходить на линию железной дороги Владиславовка — Феодосия и ночью дальше на Ак-Манайские позиции.

Полк на Ак-Манайских позициях, выход из Крыма и наступление за Днепр

Утром 8 апреля 1919 года полк занял средний, наиболее важный участок Ак-Манайской позиции.

В тот же день участок на высоте «Кош-Оба» посетил из штаба армии Генерального штаба полковник Коновалов{283} и разъяснил, что на полк возложена оборона наиболее ответственного участка, так как «Кош-Оба» является ключом всей позиции. Затем он с командиром 1-й роты, занимавшей «Кош-Оба», подробнее изучили местность и проверили установку пулеметов. Значение занимаемого полком участка еще более подтверждалось тем, что впоследствии почти ежедневно были посещения высшего командного состава до командующего армией включительно. При занятии полком участка окопы были лишь намечены и проволока устроена в два кола (на высоте «Кош-Оба» было две полосы по два кола). В первый же день окопы были доведены в рост и немедленно было приступлено к улучшению проволочных заграждений. Полку был предоставлен строительный материал, и роты, дружно принявшись за работу, стали совершенствовать позицию: окопы, имевшие малый обстрел, были вынесены вперед; проволока доведена в три кола и на более важных местах в четыре кола; местами устроены две укрепленные линии. Днем все работали, ночью несли службу. К маю месяцу наша позиция не уступала по оборудованию хорошо укрепленной позиции в Великую войну, и поэтому высоту «Кош-Оба», особенно хорошо укрепленную, называли не иначе как наш «Верден».

Красные занимали позицию у Кой-Асана вне нашего артиллерийского обстрела.

14 апреля для выяснения сил противника был произведен кавалерийский набег на Владиславовку и в поддержку 2-му Конному полку были приданы наши 2-я и 4-я роты. Красные не ожидали набега, и наши роты заняли Кой-Асан, а 2-й Конный полк преследовал красных и ворвался в Владиславовку. К вечеру наши части отошли в исходное положение, выяснив крупные силы красных, сосредоточенные у Владиславовки.

В этот же день согласно приказу по Крымско-Азовской армии от 11 апреля 1919 года за № 16 полк временно переформирован в Отдельный Симферопольский офицерский батальон четырехротного состава, причем вместо полковника Морилова, командовавшего полком до сего времени и переведенного в резерв чинов при штабе дивизии, был назначен командиром батальона полковник Гвоздаков{284} (предписание начальника 4-й пех. дивизии за № 96/к). Полковник Гвоздаков принял батальон 16 апреля. Полк, однако, не был сведен в четыре роты, так как в скором времени предполагалась отмена вышеупомянутого приказа.

17 апреля красные, пользуясь необычайно густым туманом, на рассвете атаковали Ак-Манайские позиции. Разведчики, обнаружив накапливание красных в деревне Парнач, открыли ружейный огонь. Красные, полагая, что они уже подошли к нашей позиции, с криком «Ура!» бросились вперед. Роты, быстро приготовившиеся к бою, ружейным и пулеметным огнем отбили атаку, причем нами был захвачен один пулемет.

19 апреля красные вновь атаковали правый фланг Ак-Манайской позиции, наступая вдоль железной дороги, что находилась вправо от нашего полкового участка. Атака была отбита Сводным полком 34-й пех. дивизии, причем наши роты с высоты «Кош-Оба» ружейным и пулеметным огнем содействовали отражению атаки. После этих неудачных попыток красные нас больше не беспокоили. На участке были заложены фугасы и мины, и наши разведчики все время беспокоили красных. Роты готовились к наступлению, изучалась позиция красных и подступы к ней.

На основании приказа главнокомандующего ВСЮР от 22 мая 1919 года за № 974 батальон вновь с 22 мая 1919 года считается полком (приказ 4-й пех. дивизии от 28 мая 1919 года за № 753). Полк к этому времени имел шесть рот с командами, общей численностью в 575 человек.

Здесь уместно дать короткое объяснение, почему в тексте нет упоминаний о 3-м батальоне, а говорится только о действиях первых двух батальонов. 3-й батальон в составе двух рот, сформированный в Севастополе в конце 1918 года под командой капитана Коттера и прибывший на Перекоп 22 марта 1919 года в самый разгар боя полка, никогда до того времени не сливался с полком: ни поименный состав чинов батальона, ни численный его состав, ни подробности жизни его в Севастополе в штабе полка в Симферополе не были известны. Батальон жил в Севастополе вполне самостоятельной жизнью и только изредка помогал полку присылкой оружия и патронов. Появление 3-го батальона на Перекопе 22 марта было неожиданностью для полка, и там он поступил в непосредственное подчинение штаба дивизии, а не командира полка. Во время нашего отхода от Перекопа и дальше на Ак-Манай никогда и ничего нам не было известно о дальнейшей судьбе этого батальона, его чинов и его командира. Только несколько офицеров этого батальона, находившихся при обозе, насколько мне известно, числились в полку позже (например, капитан Губаревич, бывший в полку до самого конца и позже в Болгарии встречавшийся с остальными чинами полка).

Долго ожидаемое наше общее наступление началось на рассвете 5 июня. Полку было приказано прорвать позицию красных у Кой-Асана (хутор Царьково) и наступать на Владиславовку. Влево от нас наступала колонна генерала Ангуладзе{285}, состоявшая из св. полка 13 пех. дивизии и приданной к нему нашей 2-й роты. Правее нас наступали полк 34 пех. дивизии и 2-й Конный полк. Наш полк наступал двумя колоннами: правая под командой капитана Стольникова{286} состояла из 1-й, 3-й и 4-й рот, левая под командой капитана Гаттенбергера состояла из 5-й и 6-й рот. При каждой колонне двигалась батарея артиллерии. С рассветом судовая английская артиллерия открыла огонь по району Кой-Асана. Правая колонна наступала на Парпач — Харцыз — Шибах — Кой-Асан; левая на хутор Царьков. Левая колонна быстро сбила красных с высоты в районе хутора Царькова и продолжала наступление на Владиславовку, угрожая флангу и тылу Кой-Асанской группы красных. Правая колонна энергично наступала на Кой-Асан, упорно обороняемый красными, и при содействии левой колонны сбила красных, отступавших на ст. Владиславовна. После этого обе колонны, перейдя железную дорогу южнее озера Ачи, атаковали станцию и деревню Владиславовку. Около 12 часов Владиславовна была занята 1-м батальоном и красные отошли на высоты к северо-западу. Полк 34-й пех. дивизии, наступавший правее, задержался на 1½ — 2 версты к северо-востоку от Владиславовки вследствие неудачи 2-го Конного полка. Красные, видя перед собой наши сравнительно слабые части, перешли в контратаку и принудили наш полк отойти на высоту к юго-востоку от Владиславовки. Около 15 часов, однако, красные на правом фланге были опрокинуты, Владиславовна была занята вновь и полк продвинулся к деревне Петровке, где и заночевал, имея сторожевое охранение на высотах западнее. При этом наступлении нами были взяты орудие и пулеметы. Наша 2-я рота, наступавшая в голове колонны генерала Ангуладзе, заняла после небольшого боя деревню Тамбовку, где и заночевала.

На другой день полк двинулся по дороге Петровка — Колечь — Мечеть-Бахчи — Эли-Ортай и, заняв Ортай, расположился там на отдых. К вечеру 2-й батальон с гаубичной батареей занял Надеждино.

Красные отступали. Полк, преследуя их, 7 июня наступал по дороге Надеждино — Конрат — Черкез — Тобай и к вечеру занял последний. Красные занимали высоты к северо-западу и группировались в районе ст. Грамматикове. С нашей стороны была произведена ночная разведка и были выяснены значительные силы красных. 6-я рота заняла деревню Коронки.

8 июня в 14 часов красные энергично атаковали наше расположение у деревни Черкез-Тобай, пытаясь охватить наш левый фланг конницей. Атака была отбита ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем с близких дистанций. Прибывшая из деревни Коронки наша 6-я рота обеспечила левый фланг полка. Ночь прошла спокойно, но на другой день, 9 июня, красные вновь перешли в наступление на Черкез-Тобай, стремясь отрезать наш полк от полка 34-й пех. дивизии, наступавшего вдоль железной дороги. Наступление было отбито при содействии полка 13-й пех. дивизии, прибывшего в разгар боя в деревню для занятия промежутка между нашим полком и полком 34-й пех. дивизии.

10 июня полк наступал по дороге Надеждино — Ички — Кирлиут и к вечеру занял последний. У деревни Ички произошел короткий бой. На следующий день полк перешел в деревню Тотонай.

Полку было приказано содействовать наступлению полка 34 пех. дивизии на ст. Колай. 12 июня полк выступил из деревни Тотонай на Неймен, сбил там красных и направил 2-ю и 4-ю роты во фланг на ст. Колай. Остальные роты продолжали наступление на Джанкой. К вечеру полк занял деревню Аксюра-Конрат, где и выставил сторожевое охранение. На следующий день полк занял 1-м батальоном деревню Аджай-Кат, 2-м батальоном Джурин (Мирновку). Красные спешно отходили на Сальково и Перекоп.

После дневки 14 июня в Мирновке и Аджай-Кате полк 15 июня совершил переход в Воинку и, переночевав там, 16 июня перешел в Армянский Базар. 1-й батальон занял Перекоп и хутор Преображенка, причем был захвачен бронеавтомобиль и много пулеметов.

После недельной стоянки в резерве (16–23 июня) в Армянском Базаре полк перешел 24 июня в село Б. Маячки, причем 1-й батальон с командой пеших разведчиков был выдвинут к Днепру и занял участок по реке от Каир до Каховки. 2-й батальон оставался в дивизионном, а затем в корпусном резерве в Б. Маячках.

Раздел 3

Барон П. Врангель{287}

Записки{288}

На Дону

В Ростове на вокзале я встречен был генералом Юзефовичем с чинами штаба. Почетный караул был выставлен от сводного полка 12-й кавалерийской дивизии. Полк формировался в Ростове. Караул был отлично одет, люди выглядели молодцами.

Оккупированная французскими войсками после падения гетманской власти на Украине Одесса неожиданно в конце марта была французами оставлена. Одновременно с французами бежал из Одессы и штаб формируемой с благословения французского генерала Franchet d’Espaire «Народной Русской армии» во главе с ее инициатором генералом Шварцем. В числе его ближайших помощников оказался и генерал Бискупский{289}, долженствовавший занять пост инспектора кавалерии и обратившийся из украинского «генерального хорунжего» в генерала «демократической русской армии».

С оставлением Крыма штаб генерала Боровского был расформирован; сам же генерал Боровский получил назначение начальником Закаспийской области. Он так и не успел туда попасть, ограничив поле дальнейшей своей деятельности рестораном гостиницы «Палас». Объединенные под начальством генерала Шиллинга наши крымские части, при поддержке мощной артиллерии союзного флота, продолжали удерживать Керченский перешеек. В Каменноугольном бассейне, в районе Андреевка — Ясиноватая — Криничная, героически сражались обескровленные многомесячной борьбой добровольцы генерала Май-Маевского. Полки его корпуса после ряда тяжелых потерь насчитывали каждый 400–500 человек. Противник продолжал настойчиво пытаться овладеть важным для него Каменноугольным районом. Однако, несмотря на огромное превосходство, все же не мог оттеснить геройские полки Добровольческого корпуса. На левом фланге последнего в районе Волноваха — Мариуполь действовал слабый численно сборный отряд из трех родов оружия под начальством генерала Виноградова{290}, имея против себя незначительные силы красных. На правом фланге генерала Май-Маевского только что сосредоточился после удачного рейда в тыл противника Сводный конный корпус в составе Кавказской (Кубанской) и 1-й Терской казачьих дивизий. Корпусом временно командовал начальник Кавказской дивизии генерал Шкуро.

Во главе дивизий стояли: Кавказской — временно замещающий генерала Шкуро, командир одной из бригад, генерал Губин, бывший мой сослуживец по Уссурийской дивизии; Терской — доблестный генерал Топорков. Последний, недавно на эту должность назначенный, имел уже в дивизии ряд блестящих дел, был тяжело ранен и ко времени моего приезда в Ростов отсутствовал. Правофланговые части генерала Шкуро держали связь с Донской армией, действовавшей на правом берегу реки Донца, к югу от Луганска. 1-я Кубанская дивизия была оттянута в тыл для переброски на фронт Маныча. Генерал Покровский со штабом ожидался в Ростове на следующий день. Он должен был объединить действия 1-й Кубанской и спешно направлявшейся на Манычский фронт с Кавказа, только что окончившей формирование 2-й Терской казачьей дивизии. Сосредоточение корпуса намечалось в районе станции Батайск.

Впредь до прибытия в район сосредоточения частей генерала Покровского важнейший Ростовский узел с юга ничем не прикрывался. Кроме не закончившего формирования сводного полка 12-й кавалерийской дивизии, необходимого для поддержания порядка в самом городе, свободных резервов в распоряжении штаба армии не было. Донские части генерала Мамонтова окончательно потеряли всякую боеспособность, «совершенно разложились», как доносил сам генерал Мамонтов. Перед наступающей конницей красных казаки, бросая артиллерию и оружие, бежали за Дон. Высланный для наблюдения переправы у станицы Ольгинской разъезд ординарческого эскадрона под начальством хорунжего Гриневича доносил о движении разъездов красных в направлении на Батайск.

Забитый многочисленными армейскими и правительственными учреждениями громадный торговый и промышленный центр Ростов был объят паникой. В самом городе было не спокойно, и, по сведениям штабной и местной, донской, контрразведок, можно было со дня на день ожидать выступления местных большевиков. Я принял меры к ускорению переброски эшелонов Кубанской дивизии. Выслал для прикрытия Батайска бронепоезд. Назначил на утро совещание для принятия мер по охране города, пригласив на него командующего войсками округа, донского генерала Семенова{291}, заведующего донской контрразведкой полковника Сорохтина, начальника контрразведки штаба армии ротмистра Маньковского, коменданта города и коменданта главной квартиры. Доклады всех этих лиц только подтвердили доложенное мне накануне генералом Юзефовичем. На окраинах города, в рабочих кварталах и особенно в Затемерницком поселке, издавна пользовавшемся дурной славой, было неспокойно. Имелись сведения о прибытии в город целого ряда большевистских агентов и намерении последних при содействии местных большевиков вызвать ряд выступлений в городе. В распоряжении обеих контрразведок имелся ряд сведений об отдельных агентах большевиков. Я приказал в ту же ночь арестовать всех намеченных контрразведкой лиц. Несмотря на возражения некоторых из присутствовавших, что эти аресты могут вызвать волнения и что сил, имеющихся в распоряжении штаба, для поддержания в этом случае порядка в городе недостаточно, я настоял на своем, считая, что только решительные действия власти могут еще заставить считаться с ней. В ту же ночь было арестовано до 70 человек. Среди них занимавший довольно видное положение в городе присяжный поверенный Ломатидзе. Последнего в числе шести наиболее видных большевистских деятелей я немедленно предал военно-полевому суду, приговорившему их к смертной казни. Несмотря на ряд обращенных ко мне ходатайств отдельных лиц и общественных групп о смягчении участи осужденных (главным образом ходатайствовали об имеющем значительные связи в городе Ломатидзе), я остался непреклонен. Через день после ареста приговор был приведен в исполнение. Решительность, проявленная властью, несомненно возымела действие. Ни в эти дни, ни после никаких выступлений в городе не было.

На следующий день по прибытии моем в Ростов я выезжал в Батайск для свидания с генералом Мамонтовым. Последний, высокий, статный, бравого вида генерал, в эту минуту казался совершенно подавленным. По его словам, казаки совсем «вышли из рук» и у него не оставалось даже нескольких человек для посылки в разъезд. Он с несколькими офицерами пытался навести какой-нибудь порядок среди скопившихся в Батайске беглецов. К счастью, противник преследовал весьма вяло и, видимо, не отдавал себе отчета в нашей беспомощности. В Ростове явился ко мне прибывший со своим штабом генерал Покровский, коему я подчинил части генерала Мамонтова, приказав, не стесняясь мерами, привести их в порядок. Следом за головным эшелоном стали прибывать эшелоны кубанцев. Через два дня положение стало уже менее грозным. Кубанцы прикрыли Батайскую и Ольгинскую переправы и, выбросив на широком фронте разведку, дали возможность осветить обстановку. Расстреляв несколько дезертиров, генерал Покровский кое-как остановил и стал приводить в порядок деморализованные донские полки. С Кавказа подходили эшелоны с терцами.

Генерал Деникин, прибыв из Екатеринодара, лично принял на себя руководство войсками Манычской группы. Генерал Покровский, объединив командование 1-й Кубанской, 2-й Терской дивизиями и несколькими полками донцов, перешел в наступление и стал теснить противника к Манычу. Не ожидавшие отпора красные стали поспешно отходить, но вскоре оправились и сами перешли в наступление, обрушившись на терцев. Терская дивизия, только что сформированная и плохо обученная, была жестоко потрепана и потеряла всю свою артиллерию. Генерал Деникин лично мог убедиться в серьезности создавшегося положения. 1-й конной дивизии генерала Шатилова было отдано приказание спешно грузиться и следовать на Манычский фронт. Предсказания мои генералу Романовскому осуществились, и главнокомандующий, приняв на себя руководство Манычской операцией, вынужден был сосредоточить те самые части, каковые предлагал генералу Романовскому использовать для намеченной операции и я.

Между тем на фронте моей армии положение продолжало оставаться тяжелым. Генерал Май-Маевский ежедневно доносил о тяжелых боях своих частей. Под давлением подавляющей численности врага, поддержанного убийственным огнем большого числа бронепоездов, наши слабые части на некоторых участках вынуждены были несколько отойти. Добровольческие полки дрались чрезвычайно упорно, отстаивая каждую пядь земли. Тяжелые потери заставляли опасаться, что последние кадры нашей пехоты будут уничтожены. В то же время в тылу армии свежих пополнений не имелось. Вопрос о создании запасных частей для пополнения войсковых кадров до сего времени не был должным образом разрешен. Из всей занятой армиями генерала Деникина территории Юго-Востока России лишь в Черноморской и Ставропольской губерниях гражданская власть полностью сосредоточивалась в руках главного командования. В прочих областях действовала автономная казачья власть. В значительной части казачьих областей население было смешанное — казаки и иногородние. И если относительно первых Ставка, хотя и неохотно, все же готова была признать государственные права атаманов и казачьих правительств, то в отношении иногороднего населения это право главное командование хотело оставить за собой. При этих условиях разработка мобилизационного плана была чрезвычайно затруднительна. Дело не пошло далее бесконечной переписки между штабом главнокомандующего и войсковыми штабами. В Ростовском округе распоряжением командующего округом донского генерала Семенова также производилась «мобилизация». Мобилизация эта сводилась к тому, что на улицах хватали прохожих, регистрировали и брали на учет. Кроме естественного неудовольствия в населении и полного дискредитирования в его глазах власти, эти мероприятия ничего дать не могли. Я тщетно телеграфировал в Ставку, доказывая необходимость точно установить взаимоотношения командующего армией с представителями местной власти, но ничего добиться не мог, штаб главнокомандующего, видимо, оказывался бессильным разрешить эту задачу и всячески уклонялся от определенного ответа.

В то время как насущнейшие жизненные вопросы оставались неразрешенными, главное командование стремилось разрешить ряд вопросов общероссийского масштаба, долженствовавших охватить все области государственного устройства России. Разработкой этих вопросов было занято образованное главнокомандующим Особое совещание из лиц по личному выбору генерала Деникина. Работы Особого совещания по этим вопросам вылились в форму двух программных писем генерала Деникина на имя председателя Особого совещания. Несколько позже была издана «особая декларация» о «целях, которые преследует командование Вооруженными Силами на Юге России в вооруженной борьбе с советской властью и в государственном строительстве». Все эти документы ничего реального не давали, ограничиваясь общими местами вроде «уничтожения большевистской анархии и водворения в стране правового порядка», «восстановления могущественной Единой и Неделимой России», «широкого местного самоуправления», «гарантии свобод», «немедленного приступа к земельной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения», «немедленного проведения рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплуатации их государством и капиталом…». Все это было столь же бесспорно, сколь и неопределенно. Намеченная этими документами программа главного командования должна была служить руководящими данными для деятельности Освага — отдела пропаганды, долженствующего противопоставить свою деятельность пропаганде большевиков. Громоздкое, с огромными штатами учреждение Освага пребывало в Ростове. Оно стоило правительству бешеных денег и давало надежное убежище многочисленным уклоняющимся от выполнения своего воинского долга. Непомерно разросшийся Осваг стремился охватить все отрасли жизни армии и страны. Он не только «внедрял в сознание масс идеологию, исповедываемую Главным Командованием», «популяризировал вождей», но и ставил себе целью «облагораживание литературного вкуса обывателя». Так объяснил мне один из деятелей этого учреждения в Ростове издание отделом пропаганды художественно-литературных повременников.

Была у Освага и другая, более темная сторона деятельности — так называемая «информация вверх», составление секретных сводок, касающихся деятельности политических партий, организаций и отдельных лиц. Наиболее секретные из этих сводок в числе двух экземпляров представлялись лишь председателю Особого совещания и самому главнокомандующему. В них давались сведения о деятельности самых ближайших к генералу Деникину лиц.

В обществе и в армии отношение к Освагу было весьма недружелюбное. В армии этому много способствовало назначение помощником начальника отдела пропаганды профессора К. Н. Соколова небезызвестного полковника Энгельгардта{292}, бывшего в первые дни смуты комендантом Петрограда.

Не получая удовлетворительного ответа из Ставки, я решил лично проехать в Новочеркасск повидать Донского атамана генерала Богаевского и путем личных переговоров разрешить совместно с ним ряд вопросов. Генерал Богаевский только что перенес сыпной тиф и принял меня лежа в кровати. Мягкий и весьма доброжелательный человек, генерал Богаевский, с которым я был знаком еще по службе в гвардии, охотно пошел мне навстречу и обещал дать представителям донской власти на местах необходимые указания для согласования нашей работы. В Новочеркасске я виделся также с выехавшим меня встретить на вокзале начальником штаба Донской армии генералом Келчевским. Генерала Келчевского я знал еще по академии Генерального штаба, где он состоял во время прохождения мной курса курсовым штаб-офицером; впоследствии встречался я с ним в Каменце и Черновцах в бытность его генерал-квартирмейстером IX армии генерала Лечицкого. Талантливый офицер Генерального штаба, он заслуженно выдвинулся в период Великой войны; нравственный облик его был незавидный. Я выехал из Новочеркасска вечером и на вокзале в Ростове узнал, что через семь минут по проходе моего поезда был взорван ближайший к Новочеркасску мост. Господь хранил меня, и злоумышленникам не удался их замысел.

С целью облегчения положения частей генерала Май-Маевского я приказал генералу Шкуро ударить в тыл действующим против добровольцев частям красных. Генерал Шкуро удачно выполнил задачу, оттянув против себя часть неприятельских сил и временно облегчив положение добровольцев. Одновременно перешли в наступление своим левым флангом и донцы. Левофланговая Донская дивизия генерала Калинина{293} нанесла красным ряд жестоких поражений и овладела городом Луганском, угрожая противнику дальнейшим продвижением на запад. Для парирования успеха донцов красные вынуждены были оттянуть с фронта моей армии часть резервов, и истекавшие кровью добровольцы получили возможность передохнуть.

С целью ознакомления на местах с нуждами войск и возможностью помочь нам военным снабжением прибыл из Англии генерал Бриггс. Генерал произвел на меня самое лучшее впечатление умного и дельного человека. С большим вниманием и знанием дела выслушал он доклады начальника снабжения и начальника артиллерии и обещал всемерное содействие к облегчению наших нужд. Я чествовал его обедом в штабе, после чего мы присутствовали на скачках местного скакового общества. После скачек донской коннозаводчик Пишванов подвел мне коня своего завода, в этот же день выигравшего скачку, чистокровного гнедого трехлетнего жеребца Гарема, сына дербиста Гамураби. Вечером я устроил у себя в честь английской миссии кавказский вечер с лезгинкой и песнями. На другой день мы ездили в Таганрог с генералом Бриггсом осматривать недавно пущенный в ход Русско-Балтийский завод, где производилась выделка орудийных снарядов и ружейных патронов.

Я все еще не оправился после перенесенной болезни, чувствовал себя слабым, ноги отекали. Доктора настаивали на необходимости покоя, однако об этом нечего было и думать. Дел было столько, что я едва успевал найти время пообедать. Ежедневно осаждало меня бесконечное количество всякого рода просителей, надеявшихся у меня добиться разрешения вопросов, которые оказывались бессильными разрешить представители местной администрации.

Упорные бои на Маныче продолжались. Противник продолжал удерживать главнейшие переправы у станицы Великокняжеской. Дважды переправлявшаяся восточнее Великокняжеской на правый берег реки ударная группа генерала Шатилова оба раза, после первоначальных успехов, вынуждена была с большими потерями вновь отходить за реку. Вязкое русло Маныча не позволяло переправить вброд артиллерию, чем главным образом и объяснялся наш неуспех. Донцы, заняв Луганск, далее не продвигались. На фронте Добровольческого корпуса противник вновь стал наседать.

Я получил телеграмму о прибытии генерала Деникина в Ростов, где на вокзале должно было состояться совещание с командующими армиями. Из Новочеркасска был вызван командующий Донской армией генерал Сидорин. Последний несколько запоздал. Поезд главнокомандующего прибыл раньше. Генерал Деникин был озабочен общим положением на фронте. Он настаивал на энергичных действиях донцов, долженствующих, приковав к себе противника, облегчить тяжелое положение моей армии. С заметным раздражением говорил главнокомандующий о нежелании донского командования сообразовать свои действия с общим положением, об «интригах в Новочеркасске»; виновником последних он называл генерала Келчевского. Упомянув о том, что вследствие создавшейся обстановки он вынужден был сосредоточить на Манычском фронте значительное число сил, генерал Деникин высказал предположение, что «по завершении Манычской операции» явится, вероятно, необходимость группу генерала Улагая, оперирующего в районе Св. Креста, и войска Манычской группы объединить в отдельную армию. При этом главнокомандующий спросил меня, согласился ли бы я стать во главе этой армии. Я ответил согласием, добавив, что по-прежнему придаю Царицынскому направлению первенствующее значение. К тому же новая армия будет состоять главным образом из родных мне частей, коими командовал я во время Кавказской операции. Вскоре прибыл поезд командующего Донской армией генерала Сидорина. Последнего я знал еще по академии Генерального штаба, курс которой мы проходили одновременно. Сидорин был весьма неглупый, способный и знающий офицер. Как командующий армией он был вполне на высоте своего положения.

25 апреля я получил письмо от генерала Романовского: «Многоуважаемый Петр Николаевич! У Вас, вероятно, был уже Науменко и говорил по поводу Кубанской армии. Сама обстановка создала, что почти все кубанские части собрались на царицынском направлении и мечты кубанцев иметь свою армию могут быть осуществлены. Это Главнокомандующий и наметил исполнить. Науменко, конечно, очень обрадовался. С созданием Кубанской армии становится сложный вопрос о командовании ею. Все соображения приводят к выводу, что единственным лицом приемлемым для Кубани и таким, которого будут слушаться все наши кубанские полководцы Покровский, Улагай, Шкуро являетесь Вы. Главнокомандующий и интересуется, как Вы к этому вопросу отнесетесь.

В Кубанскую армию Главнокомандующий предполагает включить те кубанские части, которые в настоящее время на Манычском фронте и при первой же возможности произвести рокировку 1-й Кавказской казачьей дивизии и 2-й Кубанской пластунской бригады, перекинув их сюда в Кубанскую армию, а терцев отправив в Кавказскую армию, где из них составить Терский корпус. Горцы в виду недостатка конницы в Кавказской армии тоже, вероятно, будут перекинуты в Кавказскую армию. Таким образом в Кубанской армии соберутся кубанские части и останутся 6-ая дивизия{294}, состоящая из Сводного Астраханского п. п., Сводного Саратовского п. п., Сводного гренадерского п. п. и Саратовского к. дивизиона с артиллерией и Астраханская кон. отд. бригада (генерал Зыков{295}). В связи с этими предположениями Главнокомандующий желает, чтобы 2-ая Кубанская бригада была подготовлена в смысле сбора и расположения к быстрой смене.

Что касается вопроса о штабе, то Главнокомандующий намечает штаб Кавказской армии оставить в Ростове, а для Кубанской вновь сформировать. Конечно, Вы можете, если бы пожелали, персонально, одного или другого из чинов штаба и даже начальника штаба взять с собой. Заместителем Вашим в Кавказской армии, которую предполагается при этом переименовать просто в Добровольческую армию, Главнокомандующий намечает генерала Май-Маевского.

Если бы Вы согласились на предложенное назначение, то я бы просил Вас переговорить или списаться с генералом Май-Маевским относительно штаба и главное начальника штаба к нему (Яков Давыдович Юзефович может не пожелает остаться или уйти с Вами). По всем этим вопросам Главнокомандующий желает знать Ваши соображения. От души желаю Вам успехов. Искренно Ваш И. Романовский».

После последнего разговора моего с главнокомандующим вопрос о создании на Царицынском направлении новой армии, во главе коей должен был стать я, не был для меня неожиданностью. Однако решение главнокомандующего о создании отдельной Кубанской армии было для меня ново. Учитывая в полной мере все неудобства, проистекавшие из-за существования отдельных армий новых казачьих образований, я в то же время учитывал, что, раз Дон пользуется этим правом, и Кубань, и Терек имеют право справедливо этого домогаться. Намеченное главнокомандующим решение, не устраняя неудобства, проистекающего от существования отдельных армий казачьих новообразований, в то же время справедливо уравнивало их права и преимущества, устраняя тем самым главный повод существовавших между главным командованием и кавказскими казачьими правительствами недоразумений. В то же время мысль, что мне придется командовать Кубанской армией, армией отдельного государственного образования, с политикой, в значительной мере идущей вразрез с политикой главного командования, справедливо меня пугала.

Хотя и атаман и Рада выражали мне всяческим образом свое внимание и краевая рада только что известила меня о принятии меня с семьей в коренное сословие кубанских казаков, хотя большинство кубанских частей были мне родны и в широких массах казачества имя мое пользовалось большим уважением, я все же, как командующий Кубанской армией, оказался бы в некотором подчинении кубанской власти и был бы неизбежно причастен к политике Кубани, которую я разделять не мог.

Мои ближайшие помощники, начальник штаба генерал Юзефович и генерал-квартирмейстер полковник Кусонский{296}, соображения мои полностью разделяли. Переговорив с ними, я решил подождать с ответом до приезда Кубанского атамана генерала Филимонова{297} и походного атамана Кубанского войска генерала Науменко{298}, о приезде которых я был предупрежден. С ними одновременно приехал возвращающийся в строй после ранения генерал Топорков. За несколько часов до обеда, устроенного мною в честь приехавших, я получил телеграмму начальника штаба главнокомандующего, разъясняющую, что объединение кубанских частей в армию с наименованием «Кубанской» не должно быть понимаемо как признание какой-либо зависимости этой армии от Кубанского правительства и расширения прав последнего в отношении кубанских войск. При этих условиях Кубанский атаман сам отказался от предложения генерала Деникина именовать новую армию «Кубанской», признав, что раз по существу вопрос не разрешен, то лучше уже вновь формируемой армии дать название Кавказской Добровольческой, под каковым большинство войск Манычского фронта сражались за освобождение родного им Кавказа. Тут же за обедом составили телеграмму генералу Деникину, каковую подписали Кубанский атаман и я.

На другой день я выехал на станцию Харцыск, дабы повидать генерала Май-Маевского и переговорить с ним по содержанию полученного мною от генерала Романовского письма. Я впервые увидел генерала Май-Маевского. Небольшого роста, чрезвычайно тучный, с красным обрюзгшим лицом, отвислыми щеками и с громадным носом-сливой, маленькими мышиными глазками на гладко выбритом без усов и бороды лице, он, не будь на нем мундира, был бы несомненно принят каждым за комика какой-либо провинциальной сцены. Опытный, знающий дело военачальник и несомненно не глупый человек, генерал Май-Маевский в разговоре производил весьма благоприятное впечатление. Долгие месяцы ведя тяжелую борьбу в Каменноугольном бассейне, он не потерял бодрости духа. Он, видимо, близко стоял к своим войскам, знал своих подчиненных. Генерал Май-Маевский был очень польщен доверием главнокомандующего, о чем и просил меня довести до сведения генерала Деникина. Вместе с тем он просил о назначении начальником штаба армии взамен генерала Юзефовича, решившего оставаться при мне, начальника штаба Добровольческого корпуса генерала Агапеева{299}. Своим заместителем на должность командира Добровольческого корпуса генерал Май-Маевский представлял генерала Кутепова, командовавшего действующим в районе станции Торговая отрядом из трех родов войск. Осмотрев расположенных в резерве близ станции Харцыск пластунов и два батальона марковцев, я проехал на позицию. Мы садились в автомобиль, когда получено было донесение о переходе противника против 1-й бригады в наступление. Я выехал к участку, где шел бой.

Укрытая за грядой небольших холмов, стреляла наша тяжелая батарея. В полутора-двух верстах впереди растянулась по холмистой степи жидкая цепь наших стрелков. Со стороны противника гремели артиллерийские выстрелы, и дымки шрапнели то и дело вспыхивали над нашими цепями. Мы вышли из автомобилей, и я пошел вдоль фронта, здороваясь со стрелками. Увидев группу сопровождавших меня лиц, неприятель открыл ружейный огонь. Пули посвистывали, щелкали в сухую землю, взбивая пыль. Я шел вдоль цепи, приветствуя стрелков, изредка останавливаясь и задавая вопросы. Огонь противника усиливался, один из следовавших за мной ординарцев был убит, другой ранен. Я приказал сопровождавшим меня вернуться назад, сам же с генералом Май-Маевским, генералом Юзефовичем и лицами моего штаба продолжал обходить полки. Наступавшие цепи противника медленно накапливались против занимавших левый фланг марковцев. С целью помочь соседям корниловцы перешли в контратаку. Я подходил к занятому корниловцами участку, когда их цепи, поднявшись, быстро двинулись, охватывая фланг врага. Несмотря на огонь, люди шли, не ложась. Впереди на гнедом коне ехал молодой командир полка полковник Скоблин. Под угрозой своему флангу красные, не приняв удара, начали отход. Поблагодарив корниловцев, я поехал на вокзал. Давно не испытанная близость к войскам, близость боя создавали бодрое, приподнятое настроение.

Через несколько дней в Ростов вновь приезжал главнокомандующий. Генерал Юзефович, долгое время командовавший за моей болезнью армией, был, видимо, несколько задет выбором на эту должность генерала Май-Маевского, полагая, что право на эту должность по справедливости принадлежит ему. При свидании с генералом Деникиным я просил его найти случай поговорить с генералом Юзефовичем и постараться смягчить горечь казавшегося ему недоверия главнокомандующего.

— Ну что же я ему скажу. Ведь по совести я считаю, что он командовать армией не может, — развел руками генерал Деникин.

— Все-таки, ваше превосходительство, вы, быть может, нашли бы возможным его огладить, объяснив, что он необходим, как начальник штаба моей армии. Я лично никогда в крупных штабах не служил, штабная работа мне мало известна, и действительно мне без Якова Давыдовича было бы трудно.

— Нет, увольте, я не умею разводить дипломатии. Поговорите уже вы с ним, Иван Павлович, пусть не кобенится…

Так чувство незаслуженной обиды и осталось в сердце Юзефовича.

На следующий день по отъезде главнокомандующего стали вновь поступать тревожные сведения с фронта. Красные возобновили атаки; и без того бедные ряды полков таяли окончательно. Генерал Май-Маевский засыпал меня телеграммами, донося о невозможности более держаться и ходатайствуя о разрешении отойти на позиции к северу от станции Иловайская. Я приказал ему продолжать держаться, одновременно дав указания генералу Шкуро вновь перейти в наступление с целью облегчения положения добровольцев. Конница перешла в наступление, имела ряд тяжелых боев, однако особенно продвинуться не могла. Давление на части генерала Май-Маевского не ослабевало.

Генерал Май-Маевский, с которым я говорил по аппарату Юза, доложил мне, что он держаться далее не может, что дальнейшее упорство поведет лишь к окончательной гибели кадров. Я ответил, что имею категорическое приказание главнокомандующего держаться во что бы то ни стало. Вместе с тем, учитывая, что в ближайшие дни ответственным за армию явится он, генерал Май-Маевский, я обещал ему немедленно довести до сведения главнокомандующего наш разговор и испросить разрешения оттянуть Добровольческий корпус на намеченные им позиции.

30-го вечером я выехал в Торговую, где находился поезд главнокомандующего, лично руководившего Манычской операцией.

В Задонских степях

Явившись утром к главнокомандующему, я доложил ему о положении Добровольческого корпуса. Ознакомившись с лентой разговора моего с генералом Май-Маевским по аппарату Юза, главнокомандующий принял решение: части Добровольческого корпуса оттянуть на намеченные генералом Май-Маевским позиции. Я тут же написал и отправил последнему телеграмму. Затем я сделал генералу Деникину подробный доклад о намеченных мною формированиях регулярной конницы.

Еще в декабре 1918 года я представил главнокомандующему доклад о желательности создания особой инспекции конницы и настоятельной необходимости срочно приступить к воссозданию старых кавалерийских полков. Однако вопрос этот так и не получил разрешения. В армии имелось большое количество кавалерийских офицеров, были некоторые полки, весь офицерский состав коих почти полностью находился в армии. Некоторые из кавалерийских частей сумели сохранить и родные штандарты. Офицеры мечтали, конечно, о воссоздании родных частей, однако штаб главнокомандующего эти стремления не поощрял. С большим трудом удалось получить разрешение на сформирование полка 12-й кавалерийской дивизии{300}; где-то на Кавказе формировались изюмцы; наконец, при моей помощи удалось развернуться собравшимся у меня на Кубани ингерманландцам. Некоторые части отдельными взводами или эскадронами действовали при пехотных дивизиях. Большое число кавалерийских офицеров находилось в тылу, служило в казачьих частях или в пехоте. По приезде моем в Ростов я поручил начальнику штаба подробно разработать вопрос об укомплектовании и развертывании отдельных кавалерийских эскадронов и сведении кавалерийских полков в высшие соединения. Собрав комиссию из имеющихся в армии старших представителей старых полков конницы, взвесив наличное число офицеров старых частей, я наметил сформирование нескольких полковых кавалерийских дивизий. Подробно разработал вопрос о снабжении их лошадьми, седлами и оружием. Составил для представления главнокомандующему кандидатский список начальников. В один из приездов главнокомандующего в Ростов я докладывал ему о моих предположениях и генерал Деникин дал мне тогда принципиальное согласие. Теперь, выслушав мой доклад, он полностью его одобрил и тут же утвердил представленный мною проект приказа, утвердил также и намеченных мною кандидатов на командные должности, однако в создании «инспекции конницы» отказал.

Закончив доклад, я спросил у главнокомандующего о положении на Манычском фронте. Мы все еще не могли достигнуть здесь решительного успеха; вторичная переправа нашей кавалерии на северный берег Маныча вновь окончилась неудачей. Наши части захватили было много пленных и значительно продвинулись в тыл противника, но вынуждены были вновь отойти на южный берег реки. 1-я конная дивизия генерала Шатилова понесла большие потери, а Терский пластунский батальон был почти полностью уничтожен. Генерал Деникин с горечью говорил о том, что, хотя мы «нагнали уйму конницы», но «сделать пока ничего не удается».

Для обороны Маныча в районе Великокняжеской противник сосредоточил всю свою X армию — около 30 000 штыков и шашек. С нашей стороны против нее действовали, кроме отряда генерала Кутепова, 6-й пехотной дивизии (Сводно-Астраханский пехотный полк, Сводно-Саратовский пехотный полк, Сводно-гренадерский пехотный полк и Саратовский конный дивизион с артиллерией) и отдельной Астраханской конной бригады под начальством генерала Зыкова, 1-й конный корпус генерала Покровского (1-я Кубанская и 2-я Терская казачьи дивизии), 1-я конная дивизия генерала Шатилова, Горская дивизия{301} полковника Гревса{302}, Сводный Донской корпус генерала Савельева{303} и Атаманская дивизия, всего одна дивизия пехоты и семь с половиной дивизий конницы.

6-я пехотная дивизия, малочисленная и сборного состава, была мало боеспособна. Сравнительно слабыми качественно и количественно были астраханцы и горцы. Зато донские, кубанские и терские полки были вполне достаточной численности и в большинстве отличных боевых качеств. Главная масса нашей конницы — кубанцы и терцы генерала Покровского, кубанцы генерала Шатилова, Атаманская дивизия, астраханцы и горцы — были сосредоточены на правом фланге нашего расположения к востоку от линии железной дороги, в районе сел Бараниковское — Новоманычское. Вдоль линии железной дороги располагались части генерала Кутепова. Сводно-Донской корпус генерала Савельева растянулся по южному берегу реки Маныч, к западу от железной дороги, имея главные силы у переправы «Казенный мост».

Я спросил главнокомандующего, кто из начальников объединяет главную массу нашей конницы, и с удивлением узнал, что конная масса не объединена в одних руках и что отдельные кавалерийские начальники подчиняются непосредственно главнокомандующему. Трудно было при этих условиях ожидать от конницы единства действий. Я высказал это генералу Деникину.

— Все это так, но как вы заставите генерала Покровского или генерала Шатилова подчиниться одного другому?

Возражение главнокомандующего поразило меня. Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно. И в данном случае он не мог решиться, несмотря на то что общая польза дела этого явно требовала, подчинить одного генерала другому. Я высказал генералу Деникину мое мнение, что для успеха дела конница должна быть объединена в одних руках, что, хотя генерал Шатилов как крупный начальник имеет несравненно больше данных, нежели генерал Покровский, однако, с другой стороны, он еще недавно был подчинен последнему, входя своей дивизией в состав его корпуса, и, близко зная генерала Шатилова, я не могу допустить мысли, чтобы он отказался подчиниться тому или другому начальнику, раз последует приказание главнокомандующего. Присутствующий при разговоре генерал Романовский обратился ко мне:

— А вы, Петр Николаевич, не согласились бы помочь нам, объединив конницу, вам все наши полководцы охотно подчинятся.

Я охотно согласился, ясно сознавая, что это единственная возможность закончить, наконец, бесконечно затянувшуюся операцию. Радовала меня и возможность, непосредственно руководя крупной массой конницы, разыграть интересный и красивый бой.

Из Ростова я выехал в сопровождении лишь генерал-квартирмейстера полковника Кусонского и личного моего адъютанта. Я просил генерала Романовского предоставить на время операции в мое распоряжение нескольких офицеров штаба главнокомандующего. Генерал Романовский охотно согласился, предоставив мне выбрать таковых по моему усмотрению. Я поручил сделать это полковнику Кусонскому, который наметил одного из офицеров оперативного отделения полковника Подчерткова и одного разведывательного отделения полковника Ряснянского{304}. В распоряжение полковника Кусонского был откомандирован и начальник связи штаба главнокомандующего, полковник Апрелев. Генерал Романовский предоставил в мое распоряжение несколько автомобилей. Послав генералу Юзефовичу телеграмму о спешной высылке моих лошадей и необходимых вещей, я известил старших кавалерийских начальников телефонограммой о моем приезде, предложив им собраться в станице Новоманычской для военного совещания. После обеда я выехал туда на автомобиле. Переговорив с генералами Покровским, Шатиловым, Зыковым, полковником Гревсом и другими старшими начальниками и пройдя на наблюдательный пункт (колокольню), откуда отлично было видно расположение наших и неприятельских войск, я ясно мог отдать себе отчет в общей обстановке. Главная масса неприятельских сил сосредоточена была в районе Великокняжеской и Бараниковской переправ и в самой станице Великокняжеской. Как северный берег у обеих переправ, так и станица Великокняжеская с юга были усилены окопами. Противник располагал весьма мощной артиллерией, и об овладении переправами в лоб нечего было и думать. К востоку от Бараниковской переправы линия Маныча противником только наблюдалась. Здесь переправа наших даже сравнительно небольших сил со стороны противника препятствий встретить не могла, однако мелководный, едва пол-аршина глубиной, но болотистый и чрезвычайно топкий Маныч совершенно исключал возможность переправить вброд артиллерию. Без поддержки же артиллерии, как показал опыт, мы не могли рассчитывать на успех. В то же время предварительная наводка мостов обнаружила бы противнику заблаговременно наше намерение, и внезапность, непременное условие возможности успеха, тем самым была бы исключена.

Я предложил применить переносные щиты, каковые можно было быстро соорудить из подручного материала, разобрав многочисленные в станицах дощатые заборы. Эти щиты можно было подвезти к переправе непосредственно за войсками и, погрузив в воду, быстро навести настил. Пластуны, войдя в воду, должны были, придерживая щиты, не давать им всплывать; в дальнейшем проходящие тяжести вдавили бы в вязкое дно дощатый настил, плотно закрепив его на месте. Хотя в возможности оборудования переправы предложенным мною способом большинство присутствующих сомневалось, я, вызвав командира саперной роты, приказал ему на другой день с рассветом подготовить опытную переправу на одном из многочисленных окрестных бачагов, а начальнику артиллерии 1-го корпуса генералу Фоку{305} сделать опыт переправы легкой и тяжелой артиллерии. С наступлением темноты приказал генералам Покровскому и Шатилову выслать от своих частей офицерские разъезды для исследования течения Маныча на 20 верст к востоку от Бараниковской переправы; поздно вечером вернулся я в Торговую.

2 мая главнокомандующий подписал приказ о подчинении мне армейской группы в составе 1-го Кубанского корпуса, 1-й конной дивизии, Горской дивизии и Астраханской отдельной бригады. Группе ставилась задача, форсировав Маныч, овладеть станицей Великокняжеской. В мое распоряжение поступил и авиационный отряд (восемь аппаратов) под начальством полковника Ткачева{306}. С фронта вдоль линии железной дороги должна была действовать, содействуя операции, 6-я пехотная дивизия. В общем резерве главнокомандующего оставались атаманцы.

В вагоне главнокомандующего познакомился я с генералом Кутеповым. Последний уезжал для принятия Добровольческого корпуса. Небольшого роста, плотный, коренастый, с черной густой бородкой и узкими, несколько монгольского типа глазами, генерал Кутепов производил впечатление крепкого и дельного человека.

В 2 часа я выехал в Новоманычскую. Опыт использования деревянных щитов для переправы вполне удался. В станице кипела работа; казаки разбирали заборы, сколачивали щиты. К моему приезду в станице Новоманычской, поселке Полтавском и селе Бараниковском были построены полки. Я объехал части, говорил с казаками. Прием был мне оказан самый восторженный.

После объезда мы заехали в штаб 1-го конного корпуса, где собрались начальники разъездов, исследовавших переправы. Ознакомившись с их докладами, я окончательно наметил пункт переправы в 18 верстах восточнее села Бараниковского. Тут же я отдал директиву.

Переправа намечалась в ночь на 4 мая. Ударная группа состояла из 1-го конного корпуса, 1-й конной дивизии и Астраханской отдельной бригады. Для прикрытия Бараниковской переправы и связи с ударной группой оставалась Горская дивизия. На генерала Фока было возложено объединение артиллерийской группы, долженствовавшей в случае необходимости содействовать переправе. Весь день 3 мая должен был быть посвящен на подготовку материалов для переправы. Поздно ночью вернулся я в Торговую. 3-го прибыли из Ростова мои лошади, я выслал их немедленно в штаб 1-й конной дивизии.

Главнокомандующий получил донесение о блестящем успехе генерала Улагая. Последний, выдвинувшись со своим корпусом от Св. Креста, к северу от Маныча, в район село Ремонтное — станица Граббевская (в 120 верстах на восток от станицы Великокняжеской), наголову разбил конный корпус противника под начальством «товарища» Думенко, захватил более двадцати орудий, много пулеметов и пленных. 2-й Кубанский корпус генерала Улагая был сформирован в районе Св. Креста уже по завершении Кавказской операции и состоял из 2-й и 3-й Кубанских дивизий и 3-й Кубанской пластунской бригады{307}. Одна бригада 2-й Кубанской дивизии под начальством полковника Фостикова временно была выделена из 2-го конного корпуса и прикомандирована к 1-й конной дивизии генерала Шатилова. Об успехе генерала Улагая я немедленно послал телефонограмму начальникам моих частей, приказав сообщить о победе полкам.

Получил генерал Деникин телеграмму и от генерала Май-Маевского. Последний сообщал, что, вследствие изменившейся обстановки, решил пока не отходить. По предложению полковника Кусонского я, с согласия главнокомандующего, отправил командиру Добровольческого корпуса телеграмму, поддерживающую его в принятом решении: «Главнокомандующий и я приветствуем ваше мужественное решение».

Вечером я выехал в станицу Новоманычскую. Темнело. Полки длинной лентой вытягивались из станицы, двигаясь к месту переправы. В хвосте дивизии тянулись длинные вереницы повозок, нагруженных дощатыми щитами и сопровождаемые саперами. Наши передовые сотни, переправившись с вечера вброд, оттеснили неприятельские разъезды. В течение ночи дружной работой саперов и пластунов был наведен настил. Люди всю ночь работали в воде, раздевшись по пояс.

На рассвете началась переправа. Я застал 1-й конный корпус уже заканчивающим переправу. Мелководный, топкий, местами высохший, покрытый солью, выступившей на поверхность вязкой черной грязи, Маныч ярко блистал на солнце среди плоских, лишенных всякой растительности берегов. Далеко на север тянулась безбрежная, кое-где перерезанная солеными бачагами солончаковая степь. Там маячила наша лава, изредка стучали выстрелы. Длинной черной лентой тянулась от переправы наша конница, над колонной реяли разноцветные значки сотен. Сверкали медным блеском трубы полковых хоров. На южном берегу в ожидании переправы спешились кубанские, терские, астраханские полки. Вокруг дымящихся костров виднелись группы всадников в живописных формах.

К 8 часам главная масса конницы закончила переправу, а к полудню перешла на северный берег вся артиллерия, в том числе и тяжелая. Теснимый нашими передовыми частями противник медленно отходил на запад. Части генерала Шатилова, 1-я конная дивизия и бригада кубанцев полковника Фостикова{308}, наступали вдоль северного берега реки. Правее, заслонившись частью сил с севера, вдоль большого тракта, двигался 1-й конный корпус генерала Покровского. В моем резерве осталась отдельная Астраханская бригада (два астраханских и 1-й черкесский полки) генерала Зыкова.

Подойдя к Бараниковской переправе, генерал Шатилов бросил свои части в атаку и овладел окопами противника, захватив около полутора тысяч пленных. Бараниковская переправа была в наших руках. Горская дивизия начала переправу, я подчинил ее генералу Шатилову.

Наступали сумерки. Полки заночевали на местах. Стояла холодная майская ночь. Люди зябли и не могли заснуть. В лишенной всякой растительности степи нельзя было разжечь костров. Нельзя было напоить даже коней, негде было достать пресной воды. Я на несколько часов проехал в Новоманычскую перекусить и напиться чаю и с рассветом был уже вновь на северном берегу реки.

С первыми лучами солнца бой возобновился, противник делал отчаянные попытки задержать наше продвижение, однако, теснимый генералом Покровским, после полудня начал отход к станице Великокняжеской. 1-й конный корпус занял хутора братьев Михайликовых и Пишванова. Хутора эти, зимовники донских коннозаводчиков, когда-то дышавшие богатством, ныне представляли собой груду развалин: дома стояли с сорванными дверьми, выбитыми окнами, фруктовые сады с деревьями обломанными и обглоданными конями, амбары с растасканными соломенными и камышовыми крышами, заржавленными и поломанными земледельческими орудиями. Все являло собой картину полного разрушения, следы многократных боев. Огромное, разбросанное по всей степи количество трупов коней, рогатого и мелкого скота дополняло эту унылую картину. Многочисленные, частью пересохшие, соленые бачаги и вся солончаковая степь кругом были буквально усеяны падалью. Ее сладкий, противный запах положительно пропитывал воздух.

В 5 часов была назначена общая атака. Для обеспечения боевого порядка с севера к хуторам Безуглова были выдвинуты астраханцы генерала Зыкова. Выбрав удобный наблюдательный пункт — огромную скирду соломы, я в бинокль стал наблюдать за движением колонн. Дивизии строили резервный порядок. Артиллерийский огонь с обеих сторон усилился. В тылу противника в районе Великокняжеской реяли наши аэропланы. Далеко на левом фланге прогремело «Ура!». В бинокль были видны быстро несущиеся, вскоре исчезнувшие за складкой местности полки 1-й конной дивизии. Части генерала Покровского строили боевой порядок.

Неожиданно далеко вправо, почти в тылу, раздалось несколько орудийных выстрелов. Почти одновременно прискакал казак с донесением от Зыкова. Со стороны станции Ельмут в охват нашего правого фланга подходили большие конные массы противника (то был спешивший на выручку своим, двинутый усиленными переходами от станицы Ремонтной конный корпус «товарища» Думенко). В бинокль было видно, как развернулись и двинулись вперед астраханцы. Их батарея открыла огонь. Над полками были видны рвущиеся снаряды противника. Но вот среди астраханцев стало заметно какое-то волнение. Ряды их заколебались, заметались, и, мгновенно повернув назад, казаки бросились врассыпную. Беспорядочной толпой астраханцы неслись назад. Вскочив в автомобиль, я помчался к ближайшим частям генерала Покровского, успел остановить его корпус и повернуть частью сил против конницы врага. Славные кубанцы и терцы задержали противника. Однако новый успех генерала Шатилова, захватившего более 2000 пленных, орудия и пулеметы, развития не получил. Части заночевали на позициях.

Подход новых крупных сил противника значительно осложнял наше положение. Имея в тылу одну весьма неудобную переправу у села Бараниковского и владея на северном берегу Маныча весьма ограниченным плацдармом, мы, в случае успеха противника, могли оказаться в очень тяжелом положении.

Свежих резервов у меня не было. Астраханцы, потеряв раненым начальника дивизии генерала Зыкова и убитыми и ранеными всех командиров полков, потеряли всякую боеспособность. Расстроенные части рассеялись, казаки и черкесы отдельными группами и в одиночку текли в тыл. Я выслал мой конвой к переправам, приказав собирать беглецов и, отведя на южный берег, привести полки в порядок, беспощадно расстреливая ослушников и трусов. На замену астраханцам я просил генерала Деникина выслать мне атаманцев. Утром последние прибыли ко мне.

6-го с рассветом бой возобновился на всем фронте. Третьи сутки почти не спавшие, не евшие горячего люди и непоеные кони окончательно истомились. Однако, невзирая на это, я требовал полного напряжения сил для завершения начатого дела до конца. В течение дня нам удалось расширить занятый нами плацдарм. Части генерала Покровского вновь заняли хутора Безуглова, части генерала Шатилова подошли на 2–3 версты к станице Великокняжеской.

На закате я назначил общую атаку, дав горцам, 1-й конной дивизии и бригаде полковника Фостикова направление на станицу Великокняжескую. Первым с юго-востока, вторым с востока. Генералу Покровскому приказал «сковать и разбить конницу Думенко». Для предварительного расстройства красной конницы приказал эскадрилье полковника Ткачева произвести бомбовую атаку.

С начала артиллерийской подготовки я объехал фронт полков, сказал людям несколько слов, приказал снять чехлы и распустить знамена. При построении боевого порядка всем полковым хорам приказал играть марши своих частей. Как на параде строились полки в линии колонн, разворачиваясь в боевой порядок. Гремели трубачи, реяли знамена. Вот блеснули шашки, понеслось «Ура!», и масса конницы ринулась в атаку, вскоре скрывшись в облаках пыли. Гремела артиллерия, белые дымки шрапнелей густо усеяли небо. Я на автомобиле понесся к полкам генерала Покровского. Налет полковника Ткачева оказался весьма удачным. Противник потерял большое число людей и лошадей; морально потрясенные его части расстроились. К сожалению, генерал Покровский замешкался, упустил удобный момент ударить на расстроенного противника. Последний успел оправиться и, не приняв атаки, стал поспешно отходить…

Великокняжеская была взята. Успех противника, форсировавшего Маныч и проникшего в глубокий тыл Добровольческой и Донской армий, грозя отрезать их от главнейшей базы, завершился нашей победой. X армия красных была разгромлена. Противник за три дня потерял около 15 000 пленных, 55 орудий и 150 пулеметов. Путь к Царицыну и Волге был открыт.

Разбитый под Великокняжеской противник поспешно отходил к северу вдоль железной дороги. За красной пехотой бежала и конница «товарища» Думенко. Красные, отходя, разрушали железнодорожный путь, взрывая мосты и железнодорожные сооружения. Я послал приказание частям генерала Шатилова преследовать противника по пятам; 1-му конному корпусу генерала Покровского быстро двигаться в направлении на станицу Орловскую, стремясь перехватить путь отхода красных.

В 10 часов утра 7 мая я на автомобиле выехал в Великокняжескую, где застал штаб генерала Шатилова. В штаб только что привели несколько всадников Горской дивизии, пойманных на месте грабежа. Я тут же назначил над ними военно-полевой суд, и через два часа пять грабителей были повешены на площади села. Я приказал в течение суток не убирать трупов, дабы наглядным образом показать частям и населению, что всякое насилие и грабеж, несмотря на всю воинскую доблесть виновных, будут караться беспощадно. Поблагодарив расположенные в станице части и отдав необходимые распоряжения, я выехал в Торговую.

Отъехав верст пять, я встретил автомобили штаба главнокомандующего. Генерал Деникин, в сопровождении генерала Романовского, полковника Плющевского-Плющик и нескольких лиц своего штаба, ехал в Великокняжескую. Главнокомандующий был весьма доволен нашим успехом; обнял и расцеловал меня, горячо благодаря. По его словам, он наблюдал атаку моей конницы с наблюдательного пункта 6-й пехотной дивизии.

— За всю Гражданскую войну я не видел такого сильного огня большевистской артиллерии, — сказал генерал Деникин.

Мы вместе вернулись в Великокняжескую, где главнокомандующий поздравил генерала Шатилова с производством в генерал-лейтенанты и объявил ему о назначении его командиром 3-го конного корпуса, в состав коего вошли 1-я конная и Горская дивизии. Через несколько дней части генерала Шкуро — 1-я Терская и Кавказская казачьи дивизии — были сведены в корпус, получивший название 3-го. 1-й, 2-й и 3-й корпуса получили наименование Кубанских. Корпус же генерала Шатилова был переименован в 4-й конный.

Из Великокняжеской мы вернулись в Торговую, откуда главнокомандующий в тот же день намечал выехать в Ростов.

2-й конный корпус генерала Улагая, 1-й генерала Покровского, 3-й генерала Шатилова, Сводно-Донской генерала Савельева, Атаманская, Астраханская отдельная бригада, отдельный Саратовский дивизион и 6-я пехотная дивизии объединялись в Кавказскую армию. Войска генерала Май-Маевского должны были составить армию Добровольческую. Генерал Деникин возвращался к наименованиям, намеченным им при первоначальном образовании из войск Кавказа двух армий. Ныне я не настаивал на наименовании моей армии «Кавказской Добровольческой». Успевшие значительно обостриться отношения между главным командованием и казачеством, ярко проводимое обеими сторонами деление на добровольцев и казаков значительно обесценило в глазах последних еще недавно одинаково дорогое для всех войск добровольческое знамя. К тому же наименование армии «Кавказской» успело стать близким войскам.

Кавказской армии ставилась задача овладеть Царицыном. Директива главнокомандующего была разослана войскам на следующий день:

«Манычская операция закончилась разгромом противника и взятием Великокняжеской. Приказываю:

1. Генералу Эр дели овладеть Астраханью.

2. Генералу Врангелю овладеть Царицыном. Перебросить донские части на правый берег Дона. Содействовать операции генерала Эрдели.

3. Генералу Сидорину с выходом донских частей Кавказской армии на правый берег Дона, подчинив их себе, разбить Донецкую группу противника. Подняв восстание казачьего населения на правом берегу Дона, захватить железную дорогу Лихая — Царицын и войти в связь с восставшими ранее казачьими округами.

4. Прочим фронтам вести активную оборону.

5. Разграничительные линии: между генералами Эрдели и Врангелем Благодарное — Яшкуль — Енотаевск все для Эрдели.

6. О получении донести.

Великокняжеская, 8 мая № 06796.

Главком Генлейт Деяшшя. Наштаглав Генлейт Романовский».

Взамен имеющих перейти в состав Донской армии по переправе на правый берег Дона донских частей в состав моей армии должна была быть направлена 2-я Кубанская пластунская бригада, о чем начальник штаба главнокомандующего предупреждал меня еще в письме своем от 24 апреля. Что касается замены терцев и горцев 1-й Кавказской казачьей дивизии, о чем мне генерал Романовский тогда же писал, то ввиду общей обстановки наступления частей обеих армий замена эта в настоящее время произведена быть не могла. Я просил главнокомандующего усилить меня и артиллерией, что и было мне обещано.

— Ну как, через сколько времени поднесете нам Царицын? — спросил генерал Деникин.

Я доложил, что, рассчитывая вести настойчивое преследование, дабы не дать возможности противнику оправиться и задержаться на одном из многочисленных естественных рубежей притоков Дона, я надеюсь подойти к Царицыну своей конницей недели через три. Дальнейшее зависит от своевременности присылки мне обещанных Кубанской пластунской бригады и артиллерии, ибо овладение укрепленным Царицыном, как показал опыт Донской армии, уже однажды минувшей зимой пытавшейся овладеть городом, без достаточно сильной пехоты и могучей артиллерии, невозможно.

— Конечно, конечно, все, что возможно, вам пошлем.

Поезд главнокомандующего отбыл в Ростов. Генерал Деникин, стоя у окна своего вагона, дружески кивал мне и, улыбаясь, показывал на пальцах число «3» — напоминание о сроке, обещанном мной для подхода к Царицыну.

Вызвав к аппарату генерала Юзефовича, я выслушал доклад о переговорах его с прибывшим в Ростов генералом Май-Маевским и намеченной реорганизации моего штаба.

Главнокомандующий отказал в назначении начальником штаба Добровольческой армии генерала Агапеева, на эту должность назначался генерал Ефимов{309}. Из старших лиц моего штаба в Добровольческой армии оставался лишь начальник снабжения генерал Деев{310}, взамен которого генерал Юзефович пригласил генерала Фалеева{311}. Генерал-квартирмейстер, дежурный генерал, начальник артиллерии и значительное число начальников отделений переходили в штаб Кавказской армии. Большая часть этих лиц в тот же день выезжали из Ростова в Великокняжескую. Генерал Юзефович задерживался в Ростове на несколько дней. Железнодорожный мост через Маныч не пострадал, и мой поезд в ту же ночь перешел в Великокняжескую. 8 мая я отдал приказ армии:

«Приказ Кавказской армии. № 1. 8 мая 1919 года. Станица Великокняжеская.

Славные войска Манычского фронта. Волею Главнокомандующего, генерала Деникина, все вы объединены под моим начальством и нам дано имя „Кавказская армия“. Кавказ — родина большинства из вас, Кавказ — колыбель вашей славы… От Черного и до Каспийского моря пронеслись вы, гоня перед собой врага, палящий зной и стужа, горы Кавказа и безлюдные ставропольские степи не могли остановить вас. Орлы… Орлиным полетом перенесетесь вы и через пустынную степь калмыков к самому гнезду подлого врага, где хранит он награбленные им несметные богатства, к Царицыну, и вскоре напоите усталых коней водой широкой матушки-Волги… Генерал Врангель».

Противник поспешно отходил, наши части с трудом поддерживали с ним соприкосновение. Конница генерала Покровского вышла на линию железной дороги, горцы, усиленные атаманцами, под общим начальством полковника Гревса были направлены мною западнее железной дороги. 1-я конная дивизия была оттянута в мой резерв. Войскам ставились задачи:

а) 2-му Кубанскому корпусу генерала Улагая (2-я и 3-я Кубанские дивизии и 3-я пластунская бригада) преследовать противника от станицы Граббевской вдоль Царицынского тракта, выделив часть сил на фронт Ремонтная — Зимовники для действия в тыл красным, отступавшим перед 1-м Кубанским корпусом вдоль железной дороги.

б) 1-му Кубанскому корпусу генерала Покровского (1-я Кубанская, 2-я Терская, 6-я пехотная дивизии и все бронепоезда) преследовать главные силы красных, отходящих вдоль железной дороги на Царицын.

в) Сводному корпусу полковника Гревса (Горская и Атаманская дивизии) отбросить части противника, действующие западнее железной дороги, за реку Сал и, прижав их к Дону, разбить.

г) Донскому корпусу генерала Савельева (4-я{312} и 13-я{313} донские казачьи дивизии), разбив и уничтожив части противника, действующие между реками Сал и Дон, переправиться на фронт Цымлянская — Мариинская на правый берег Дона и ударить в тыл Донской группе красных.

д) Конному корпусу генерала Шатилова (1-я конная дивизия, Астраханская дивизия{314} и два пластунских батальона) составить резерв командующего армией.

Таким образом, имелось в виду при фронтальном преследовании главной массы противника вдоль железной дороги частями правой колонны содействовать этому преследованию ударами в тыл, стремясь отрезать красным главный путь их отхода; левофланговые же колонны должны были путем маневра прижать к Дону и разбить те части врага, которые действовали против левого фланга армии и могли угрожать флангу всей операции, а затем, переправившись частью сил (Донской корпус) через Дон, нанести удар в тыл группе противника, действующей на правом берегу Дона против донцов.

Уже 11 мая колонны армии, выполняя поставленные им директивы, подошли своими частями к реке Сал, гоня перед собой отступавшего на всем фронте врага; командир 2-го Кубанского корпуса генерал Улагай, выставив заслон (полковника Мамонова{315}) в сторону Торговое — Заветное, направил согласно заданию большую часть сил под общим командованием генерала Бабиева{316} (пять конных полков и два пластунских батальона) на станцию Ремонтная в целях выйти противнику в тыл и отрезать ему пути отхода. Несмотря на отчаянные попытки красных зацепиться за естественный рубеж реки Сал и остановить наше продвижение, мы после двухдневных горячих боев овладели неприятельской позицией, форсировав реку.

С выходом 2-го Кубанского корпуса на линию железной дороги преследование главных сил противника вдоль железнодорожной линии было возложено на генерала Улагая, в руках которого сосредоточивались 2-й Кубанский корпус, одна бригада 1-й Кубанской дивизии, астраханцы и 6-я пехотная дивизия. Группе генерала Улагая передавались и бронепоезда, однако вследствие порчи пути и уничтожения красными большого железнодорожного моста через Сал последние временно действовать не могли. Генералу Улагаю указывалось при движении на север выдвинуть для обеспечения правого фланга Астраханскую дивизию, направив ее в район озера Ханата-Альматин.

На левом фланге 2-го Кубанского корпуса уступом впереди двигался 1-й Кубанский корпус генерала Покровского. Полковнику Гревсу, блестящим образом выполнившему свою задачу и разбившему у хутора Красноярского остатки прижатого им к Дону противника, причем взяты были 24 орудия, большое число пленных, громадные обозы и большие гурты скота и лошадей, было приказано передать Атаманскую дивизию в Донской корпус генерала Савельева. Последний переправился через Дон и вошел в состав Донской армии. Полковник Греве с Горской дивизией должен был двигаться левым берегом Дона, обеспечивая левый фланг армии. 1-я конная дивизия и пластуны, объединенные в руках генерала Шатилова, продолжали оставаться в моем резерве.

Наступление наших колонн велось в чрезвычайно тяжелых условиях по безлюдной и местами безводной степи. Противник, отходя, взрывал мосты и железнодорожные сооружения; подвоз был крайне затруднен. Наскоро сформированному, имевшему в своем распоряжении самые ограниченные средства штабу приходилось заново создавать и налаживать снабжение. Средства связи почти совершенно отсутствовали. Все обращения мои к штабу главнокомандующего успеха не имели.

Намеченный еще мною рейд конницы генерала Шкуро в тыл группе красных, действующих против добровольцев, увенчался успехом. Разбитый, жестоко потрепанный противник стал отходить, и части генерала Май-Маевского перешли в общее наступление. Отступление противника скоро обратилось в бегство. Наши части быстро продвигались вперед. Оставшееся неизменно главнейшим в представлении главнокомандующего операционное направление на Харьков отныне привлекало все внимание Ставки. Для развития успеха в этом направлении бросались все имевшиеся в распоряжении главнокомандующего силы и средства. Учитывая создавшуюся обстановку, я еще 10 мая телеграфировал главнокомандующему: «С передачей в распоряжение командующего Донской армией Донского сводного корпуса, предстоящей передачей Атаманской дивизии, а также направления астраханцев в сторону от главного района операции силы армии значительно уменьшаются. Между тем для развития успеха на главнейшем Царицынском направлении необходимо во что бы то ни стало усилить меня пехотой. Настоятельно прошу в первую очередь перевести на станцию Куберле Кубанскую пластунскую бригаду и стрелковый полк 1-й конной дивизии (последний после переброски 1-й конной дивизии с Кавказа оставался там и о возвращении его в дивизию я еще в Торговой просил Главнокомандующего), как органически связанные с Кавказской армией. 10-го мая Нр 0575. Врангель».

При малоразвитой телеграфной сети в крае недостаток автомобилей и мотоциклеток особенно был чувствителен. Старшие начальники оказывались подчас совершенно бессильными управлять войсками.

Выехав 12-го поездом на север, я был задержан на станции Кубер-ле неисправностью железнодорожного моста. На Сале шли горячие бои, и я хотел лично принять руководство боями. Я попытался продолжать путь на единственном имевшемся в штабе автомобиле, однако вынужден был с полпути вернуться назад из-за порчи машины. Со станции Куберле я телеграфировал генералу Романовскому: «Выехав для личного руководства форсирования Сала на единственной имеющейся у меня машине, вынужден с полпути вернуться из-за порчи автомобиля. Сейчас ни в штарме, ни в штакорах нет ни одной машины. При отсутствии иных средств связи, лишен возможности руководить операциями. В то время как отсутствие средств связи грозит свести на нет успех, достигнутый потоками крови, в Екатеринодаре и Новороссийске автомобилями пользуются бесконечное количество представителей тыловых управлений. В дополнение к неоднократным моим просьбам еще раз прошу срочной высылки для штарма шесть и для каждого из трех корпусов не менее двух мощных легковых машин с полным комплектом запасных частей, без чего управлять операциями не могу. Куберле, 13 мая 8 часов 20 минут. № 1–1. Врангель».

Генерал Юзефович со своей стороны ежедневно засыпал Ставку телеграммами. 13 мая, прибыв ко мне в Куберле, он горько жаловался на полное безучастие Ставки ко всем его просьбам. В этот день я получил донесение о победе нашей на реке Сал. Я телеграфировал главнокомандующему: «Ремонтная взята, Сал форсирован. На пути к Царицыну славным войскам Кавармии остается преодолеть лишь один рубеж Есауловский Аксай. Великокняжеская и Ремонтная коренным образом перевернули всю обстановку не только на Царицынском направлении, но и у донцов, открываются широкие перспективы, значение последних двух побед следует признать исключительным по своей важности. Выход армии на Есауловский Аксай и перерез железной дороги Лихая — Царицын в районе Верхнечирской может повлечь за собой крушение всей IX красной армии. Но полное расстройство тыла, прерванная тремя разрушенными мостами железная дорога, отсутствие средств связи уже парализуют мои успехи и угрожают полной остановкой боевых действий. Самым настоятельным образом ради общего дела прошу приковать Ваше внимание и распорядиться направлением всех имеющихся в Вашем распоряжении средств для быстрого восстановления железной дороги, увеличения ее провозной и пропускной способности, придачи мне транспортов грузовых автомобилей, легковых автомобилей, не менее десяти для связи, телеграфных аппаратов, кабеля, телеграфных колонн. Обстановка исключительно благоприятная и требует принятия свыше исключительных мер. Куберле, 17 мая 21 час. Нр 0616. Врангель».

15 мая наши части заняли станцию Котельниково и форсировали реку Курмоярский-Аксай. 1-й Кубанский корпус генерала Покровского быстро выдвинулся вперед, после горячего боя овладел хутором Верхне-Яблочным, где захватил свыше 2000 пленных, 10 орудий, 25 пулеметов и громадные обозы. Однако вследствие быстрого выдвижения 1-го Кубанского корпуса между его правым флангом и левым флангом 2-го корпуса генерала Улагая образовался разрыв, который противник удачно использовал. 17 мая с утра он перешел значительными силами в наступление, охватывая левый фланг нашей пехоты. Последняя не выдержала, дрогнула и, бросив свою артиллерию, стала поспешно отходить на Котельниково. Начальник дивизии генерал Патрикеев, пытавшийся со своим штабом восстановить в частях порядок, был настигнут красной конницей и зарублен. 6-я пехотная дивизия была почти полностью уничтожена. Артиллерия дивизии была захвачена противником. Генерал Бабиев, бросившийся со своей конницей на выручку стрелков, отбросил было противника, отбил наши орудия, по затем сам был оттеснен. Тогда командир корпуса, генерал Улагай, прибывший на место боя, во главе своего конвоя и случайно собранных им ближайших частей бросился в атаку, опрокинул врага, вернул потерянные пехотой орудия и вынудил противника начать отход, дав яркий образец значения личного примера начальника.

20 мая части армии достигли реки Есауловский Аксай на фронте от хутора Жутова до устья реки. Противник занял сильно укрепленную позицию с окопами и проволочными заграждениями на правом берегу Аксая, сосредоточив главные силы на фронте хуторов Генералов, Аксайско-Чиковский.

После крайне упорного боя 20–22 мая доблестные части 1-го Кубанского корпуса сбили врага с позиций и, прорвав его фронт, нанесли сильное поражение. Стремительно преследуя разбитые части противника на хутор Кумской на протяжении 30 верст, генерал Покровский натолкнулся на свежие силы красных, двигавшиеся против его правого фланга со стороны Громославской; между тем 2-й Кубанский корпус генерала Улагая, встретив упорное сопротивление противника на остальной части фронта позиции за рекой Есауловский Аксай, был скован боем и не мог оказать поддержки 1-му корпусу. Я выслал генералу Улагаю из своего резерва пластунов и гаубицы.

Донося главнокомандующему о новом успехе, я телеграфировал: «Доношу о новом блестящем успехе доблестных частей вверенной мне армии: 21-го после двухдневного боя корпус генерала Покровского форсировал Есауловский Аксай, овладел укрепленной и заплетенной проволокой позицией противника, захватив орудия, пулеметы и много пленных. Неустанно развивая успех, генерал Покровский, пройдя за ночь с боем 30 верст, овладел хуторами Кумской (северный), Черноморов, Шибалин, захватив более 1000 пленных, орудия, пулеметы и обозы. Противник перед 1-м Кубанским корпусом на всем фронте отходит поспешно, преследуемый неотступно моей конницей. Генерал Улагай, имея перед собой сильно укрепленную позицию и крупную артиллерию, до сего времени переправил на северный берег Есауловского Аксая лишь одну бригаду. Сейчас из общего резерва выдвигаю Улагаю пластунов и всю гаубичную артиллерию, с приказанием форсировать реку во что бы то ни стало. Генералу Покровскому приказал, развивая успех, выйти на железную дорогу Лихая — Царицын, часть сил выделить для действия в тыл противника, оказывающего сопротивление 2-му Кубанскому корпусу. С 4-м конным корпусом двигаюсь следом за 1-ми 2-м Кубанскими корпусами. Неиспользование полностью успеха считаю преступлением. То, что может ныне быть достигнуто ценою малой крови, в будущем потребует громадных жертв. Для использования успеха одной доблести мало, конница может делать чудеса, но прорывать проволочные заграждения не может. Достижение конечной цели без присылки мне пехоты, тяжелой и легкой артиллерии, выдвижения в неограниченном количестве огнестрельных припасов и средств связи, главным образом автомобилей, без которых не в состоянии управлять армией, сегодняшний день обратится в Пиррову победу. Котельниково, 22 мая, 10 часов 10 минут. Нр 0783. Врангель».

Путь до Сала был наконец исправлен, и поезд мой удалось продвинуть до самой переправы. Большой железнодорожный мост через Сал был взорван, и для починки его требовалось не менее 2–2{1} ⁄2 недель; между тем по мере продвижения армии вперед подвоз и эвакуация раненых делались все затруднительнее. Однажды ко мне явился молодой офицер, артиллерист полковник Ильинский, предложивший мне устроить подвоз по железной дороге с помощью конной тяги. Весь подвижной состав был красными угнан, но на некоторых станциях и разъездах имелись отдельные платформы. Назначив в распоряжение Ильинского несколько казаков моего конвоя и предоставив ему пленных красноармейцев и обозных лошадей, я поручил ему наладить подвоз конной тягой к северу от станции Ремонтная. Ильинский блестяще справился с задачей, и вскоре подвоз наладился. До реки Сал артиллерийские и интендантские запасы доставлялись поездом. Грузовиками по наведенному понтонному мосту перевозились на правый берег реки, где и перегружались на платформы, следовавшие дальше на север конной тягой.

Оставив поезд у реки Сал, я автомобилем в сопровождении полковника Кусонского, начальника оперативного отделения полковника фон Лампе{317} и одного офицера службы связи выехал в Котельниково. На всем 50-верстном пути мы не встретили ни одного жилья. Безлюдная, покрытая ковылем, местами солончаковая степь была совершенно пустынна. Красные кирпичные маленькие здания полустанков одиноко стояли в степи. За весь путь мы встретили лишь медленно тянувшийся, запряженный верблюдами арбяной транспорт с ранеными. Убийственно медленно тянулись сотни верст скрипучие арбы; укрыв головы от палящего зноя, лежали несчастные страдальцы.

В Котельникове находился штаб генерала Шатилова. По аппарату генерал Юзефович сообщил мне, что все просьбы его о присылке пехоты оставляются Ставкой без ответа; ныне генерал Романовский запрашивает его, какие части конницы мог бы я выдвинуть на добровольческий фронт взамен пластунов, в случае присылки их мне. Я поручил генералу Юзефовичу вызвать генерала Романовского к аппарату, детально осветить ему обстановку и вновь настаивать на выполнении данного мне главнокомандующим обещания: присылки пластунов и усиления меня артиллерией, без чего я не мог рассчитывать на успех. Со своей стороны я телеграфировал начальнику штаба главнокомандующего: «Я прибыл сюда в момент, когда наше наступление начало захлебываться. Утомление людей и лошадей чрезвычайное, вследствие растяжки при беспрерывном двенадцатидневном преследовании и значительных потерь. Боевой состав частей ничтожен. Во всем 2-м Кубанском корпусе около 1500 шашек. В остальных корпусах немногим лучше. 6-й пехотной дивизии нет. Десять дней части не получают хлеба. Местных средств нет, противник, уходя, все уничтожает. По мере продвижения к Царицыну сопротивление противника увеличивается, красные цепляются за каждый рубеж. Сегодня у противника обнаружена тяжелая 42-линейная батарея. Позиции у Челекова и хутора Жутова укреплены и прикрыты проволокой. По данным разведки Царицын сильно укреплен. По овладении армией рубежа Есауловского Аксая, корпусам приказано закрепить его и наладить тыл, без чего дальнейшее движение невозможно. Необходимо напрячь все силы для оборудования тыла. (Ходатайства мои о сформировании при армии управления, заведующего передвижением войск, с подчинением ему этапно-транспортной и автомобильной части, Ставка оставляла без ответа.) Что касается сил и средств, необходимых для нанесения решительного удара, то не только я ничего не могу отсюда передать на другой фронт, но, доколе не получу всего, что требуется, не двинусь вперед ни на один шаг, несмотря на все приказания».

Генерал Юзефович говорил с начальником штаба главнокомандующего и определенного ответа не добился. Последний обещал доложить главнокомандующему и переговорить с генералом Май-Маевским.

21 мая генерал Романовский телеграфировал генералу Юзефовичу: «Из моего разговора с командармдобр выяснилось, что 7-я дивизия{318} из-за отсутствия обозов не боеспособна и не может быть выдвинута на фронт. Поэтому Главком не находит возможным передать в Вашу армию пластунскую бригаду, составляющую половину всей пехоты Добрармии, впредь до окончания формирования 7-й дивизии. Стрелковый полк 1-й конной дивизии и часть танков Вам будут переданы. Екатеринодар, 21 мая. Нр 07607. Романовский».

7-я пехотная дивизия формировалась в районе Ростова из частей, отошедших после занятия красными Одессы в Румынию и оттуда перевезенных в Новороссийск и Ростов. Части эти отступлением от Одессы и тяжелыми условиями интернирования в Румынии были совершенно расстроены, и на быстрое приведение их в боеспособность рассчитывать было трудно. 1-й стрелковый полк после тяжелых боев в Дагестане насчитывал всего несколько сот штыков и впредь до укомплектования боевой силы не представлял. Таким образом, обещанная мне главнокомандующим присылка пехоты, на чем я строил расчет всей операции, не осуществлялась. Что касается танков, то обещание их прислать практического значения не имело. Мост через Сал мог быть готов не ранее как через две недели, и подвезти танки к фронту было невозможно.

Между тем части 1-го корпуса под давлением превосходных сил противника вынуждены были отойти к переправам. Дабы подтолкнуть истомленные части, я решил использовать свой резерв и приказал генералу Шатилову поддержать части генерала Улагая. Донося об этом главнокомандующему, я телеграфировал: «Вчера я отдал директиву: невзирая ни на какие трудности, продолжать наступление. Дабы подтолкнуть истомленную непрерывным двухнедельным преследованием, бескормицей и отсутствием водопоя конницу и полностью использовать успех, я бросил весь мой резерв. Сделано все, чтобы на плечах врага достигнуть конечной цели, но, ежели бы, учитывая значение Царицына, противнику удалось перебросить к нему свежие силы, рассчитывать на закрепление за нами достигнутых успехов не могу. То, что достигнуто, сделано ценой большой крови, и в дальнейшем источник ее иссякнет. Нельзя рассчитывать на безграмотность противника и пренебрежение им значения Царицына. Царицын мы должны взять, но, взяв, иметь средства удержать. В полной мере учитываю важность успеха, достигнутого на других фронтах армии, и желательность его развития, но убежденно заявляю, что ежели Царицынская операция будет сорвана, то к нулю рано или поздно будут сведены и успехи других армий. Первого июня железнодорожное сообщение через Сал будет восстановлено, к этому дню на головном участке железной дороги должны быть сосредоточены свежие силы для переброски, с целью закрепления достигнутых успехов. 8 мая в Великокняжеской Вы обещали мне присылку достаточного количества вполне надежной пехоты и артиллерии. В надежде на это я строю расчет своей операции. За всю операцию на Северном Кавказе я не просил Вас ни одного человека, сейчас решаюсь на это, в полном сознании необходимости. Считаю долгом совести донести Вам все вышеизложенное. Котельниково, 24 мая 1919 года, 16 часов. Нр 0820. Врангель».

24 мая утром части армии атаковали противника на укрепленной линии Есауловский Аксай. Корпуса форсировали реку на участке хутор Жутов — Дураков, сбили противника с укрепленной позиции и угрозой охвата справа и слева заставили стремительно отходить. Красные не успели даже испортить железнодорожный мост через реку Аксай. Неотступно преследуя противника, части 2-го корпуса генерала Улагая к вечеру 24 мая овладели станцией Гнилоаксайская; в то же время части 4-го генерала Шатилова и 1-го генерала Покровского корпусов, пройдя за день с боем свыше 20 верст, подошли к реке Мышкова, причем 4-й корпус занял деревню Ивановку.

В боях 20–24 мая части армии, особенно же 1-й корпус, понесли тяжкие потери как в казаках, так и в командном составе. Между прочими начальниками ранен был тяжело в голову доблестный генерал Бабиев; полковник Ткачев, лично производя воздушную разведку, был ранен ружейной пулей в руку.

Между тем 1-й Кубанский корпус, развивая дальнейшее наступление свое 2-й Терской дивизией, войдя в связь с донцами после весьма упорного боя, во время которого терцы пять раз ходили в атаку против красных коммунистов, занял при поддержке донцов железнодорожный мост через реку Дон у хутора Рычкова. Противник отошел к станции Ляпичево. К 27 мая части подошли к укрепленной позиции противника по реке Царица. Я назначил общую атаку на рассвете 27-го числа.

С тех пор как бывший в моем резерве 4-й конный корпус вошел в общую линию боевого порядка, я непосредственно управлял войсками, следуя верхом при 4-м корпусе. В ночь на 27-е перед атакой армия ночевала в поле. Стояла тихая звездная ночь. Воздух напоен был степным ароматом. Далеко по степи раскинулись бивуаки полков. Я спал на бурке, подложив под голову подушку седла. Кругом слышались голоса казаков, фыркали кони, где-то далеко на заставе стучали выстрелы. Казалось, что история перенесла нас на целый век назад, в эпоху великих войн, когда не было ни телеграфов, ни телефонов и вожди армий сами водили войска в бой.

На рассвете части армии дружно атаковали позиции красных. 3-я Кубанская дивизия во главе с храбрым генералом Павличенко прорвала фронт противника. 2-й Кубанский корпус, преследуя врага по пятам, занял станцию Тингуту. По мере приближения к Царицыну противник оказывал все более ожесточенное сопротивление. В Царицыне лихорадочно сосредоточивались красные части на поддержку разбитой X армии. Сюда была стянута почти вся XI армия с Астраханского направления. С фронта адмирала Колчака подошла дивизия коммунистов. Из 16 городов Центральной России подвезено было 8000 человек пополнения. К коннице Думенко, из восьми полков, подошли 1500 всадников конницы Жлобы. Из Астрахани в Царицын прибыли два миноносца. Суда и баржи Волжской флотилии были вооружены не только легкой, но и тяжелой артиллерией. В распоряжении противника находилось несколько бронепоездов. В бою на реке Царица части вновь понесли тяжкие потери. Однако близость Царицына, сулившего отдых после тяжкого и продолжительного похода, вселяла в войска силы, и они с неудержимым порывом шли вперед. 29 мая 2-й и 4-й корпуса подошли к реке Червленная, с боем форсировали ее и сбили державшегося на северном берегу противника. В то же время 1-й корпус после упорного боя овладел станцией Кривомузгинская, захватив здесь около 2000 пленных.

Обещание мое генералу Деникину было выполнено. Неотступно преследуя противника, моя конница в самых тяжелых условиях пересекла безлюдную и безводную калмыцкую степь, преодолела ряд укрепленных и отчаянно оборонявшихся противником рубежей и подошла к Царицыну — «Красному Вердену», как именовали его большевики, пройдя около 300 верст в назначенный мною главнокомандующему трехнедельный срок. Намечая этот срок, я правильно учел обстановку. В то же время обещание главнокомандующего дать мне необходимые для успешного завершения операции силы и средства исполнено не было. Развивавшиеся успехи на Харьковском направлении поглощали все внимание главнокомандующего, и Царицынское направление в глазах генерала Деникина стало второстепенным.

Наша разведка установила, что укрепленная противником Царицынская позиция несколькими линиями опоясывает город. Окопы были усилены проволочными заграждениями в 4–5 колов. Сильная артиллерия надежно защищала подступы.

29-го вечером я пригласил командиров 2-го и 4-го корпусов на военное совещание. Я ознакомил их с общим положением и сообщил о выяснившейся невозможности в ближайшее время рассчитывать на присылку обещанных главнокомандующим, в предвидении операции по овладению Царицыном, подкреплений. Я предложил им высказать мнение, следует ли нам, не дожидаясь подхода пехоты, открытой атакой овладеть городом или, закрепившись на реке Царица, выжидать подхода пехоты и технических средств. Рассчитывать на успех атаки в настоящих условиях было трудно, с другой стороны, к Царицыну беспрерывно подходили свежие части красных. Противник лихорадочно продолжал работу по укреплению позиций, и в дальнейшем атака города могла представить еще большие трудности. В войсках, видевших в Царицыне после тяжелого похода в пустыне обетованную землю, отказ от наступления вызвал бы, несомненно, упадок духа. Наконец, противник, усилившись, мог сам перейти в наступление и отбросить нас от Волги в пустынную степь. Несмотря на все трудности, на совещании было решено наступление продолжать.

29 мая войскам армии был отдан приказ: а) 2-му Кубанскому корпусу генерала Улагая наступать на фронт Царицын — Воропоново и овладеть Царицыном с юга; б) 4-му конному корпусу{319} генерала Шатилова, сосредоточив главную массу своих сил на левом фланге, наступать на фронт Воропоново — Гумрак и овладеть Царицыном с запада; в) 1-му корпусу генерала Покровского наступать вдоль железной дороги Лихая — Царицын и по овладении станцией Карповка составить армейский резерв, направив одну бригаду в район станции Котлу бань — хутор Грачевский, с целью отрезать противнику пути отхода на северо-запад.

Преодолевая упорное сопротивление противника, после ряда жестоких боев генерал Улагай занял Теплые Воды, подойдя на десять верст к городу; корпус генерала Шатилова достиг реки Ягодная; корпус генерала Покровского овладел станцией Карповка.

Наличие у противника сильной судовой артиллерии, при отсутствии у нас дальнобойных орудий, чрезвычайно затрудняло действия частей генерала Улагая. Последний доносил, что, по его мнению, трудно рассчитывать на успех атаки города с юга, и, со своей стороны, предлагал часть своих сил передать в распоряжение генерала Шатилова для нанесения решительного удара с запада. Последнее направление представляло и тактические выгоды, создавая угрозу путям отхода красных. Я принял предложенное генералом Улагаем решение. Атака была намечена на рассвете 1 июня.

В ночь с 31 мая на 1 июня была произведена необходимая перегруппировка. В руках генерала Шатилова были объединены: 4-й конный корпус, 2-я Кубанская дивизия, три полка 1-й Кубанской дивизии и 3-я пластунская бригада. Ударная группа сосредоточилась в районе Гавриловка — Варваровка.

Вечером 31 мая был получен подписанный накануне главнокомандующим приказ о подчинении его адмиралу Колчаку. Принятое главнокомандующим решение я горячо приветствовал. Объединение всех борющихся против общего врага русских сил, несомненно, усиливало наше положение и значение нашего дела в глазах мира. Генерал Деникин, подчинившись адмиралу Колчаку в дни блестящих успехов своих войск, давал пример гражданского долга. По форме я находил приказ неудачным. Упоминание о том, что «в глубоком тылу зреет предательство на почве личных честолюбий, не останавливающихся перед расчленением Великой, Единой России», имевшее, очевидно, в виду «самостийные группы казачества», должно было произвести на войска, далекие от политики и мало осведомленные о борьбе главного командования с этими группами, неблагоприятное впечатление. Неудачна была и фраза о том, что генерал Деникин, «отдавая свою жизнь горячо любимой Родине и ставя превыше всего ея счастье», подчиняется адмиралу Колчаку. Добровольное подчинение в интересах Родины не только не требовало «отдать жизнь», но и не должно было быть жертвой для честного сына Отечества…

1 июня, едва стало светать, армия, заняв в течение ночи исходное положение, перешла в решительное наступление. Ударная группа стремительно атаковала позиции противника на реке Ягодная, прорвала фронт красных и заняла станцию Басаргино. Развивая далее наступление, пластуны к 6 часам вечера овладели селением Червленноразным, несколько раз переходившим из рук в руки, станциями Воропоново и Крутенькая. Противник при поддержке могущественной артиллерии и бронепоездов оказывал упорное сопротивление, задерживаясь на каждой позиции. Наступившая темнота приостановила бой на последнем перед Царицыном рубеже, по линии: станция Ельшанка — село Ельшанка — станция Садовая — станция Гумрак. Ночью было получено донесение, что разведкой частей генерала Покровского в районе хутор Вертячий — станица Качалинская обнаружено сосредоточение значительных неприятельских сил.

С утра 2 июня бой снова разгорелся. Ударная группа генерала Шатилова, развивая достигнутый накануне успех, с прежней стремительностью атаковала позиции красных; однако, встреченная сильнейшим огнем батарей и бронепоездов, вынуждена была отойти. Потери ударной группы за последние два дня боя были свыше тысячи человек, утомление людей и лошадей было чрезвычайное. Артиллерийские снаряды были совершенно на исходе. Двухдневный бой выяснил, что овладеть Царицыном нам не под силу. С болью в сердце вынужден я был предположенную в ночь с 2-го на 3-е атаку отменить.

2 июня полковник Кусонский телеграфировал генерал-квартирмейстеру штаба главнокомандующего: «Армия продолжает упорный бой под Царицыном. Колонна генерала Савельева (генерал Савельев, сдав Сводно-Донской корпус, вступил в командование Астраханской дивизией) продвинулась до Каменного Яра, перенеся штаб в хутора южнее Райгорода. На Волге нашей артиллерией подбит пароход красных, выбросившийся на берег и выкинувший белый флаг. Части генерала Улагая, несмотря на фланговый огонь броневиков и барж с Волги, овладели Отрадным, Бекетовской и Марчиковым. Части 4-го корпуса, овладев станцией Воропоново и селом Червленноразным, атаковали позиции противника, получившего значительное подкрепление с Восточного фронта на линии Гумрак — высота 467 к востоку от Воропонова, но вследствие ураганного огня артиллерии и бронепоездов противника атака пластунов и конницы успеха не имела. Ударная группа несет громадные потери. За последние два дня выбыло из строя свыше 1000 бойцов. Части утомлены до крайности. Выбыли из строя начдив 2-й Кубанской дивизии, и командир Осетинского полка ранен, командир Кабардинского полка убит. Предположенную нами с 2 на 3 июня атаку, вследствие полного изнеможения пехоты и конского состава, а также почти полного израсходования огнеприпасов, Командарм был вынужден отменить. На фронте 1-го Кубанского корпуса, занявшего вчера хутора Бабуркин и Алексеевский, противник, сосредоточивший свои подкрепления в Рассошинском (Адрианов) в районе Вертячего, перешел в наступление, но был отброшен. 2 июня 23 часа. Будка № 4. Воропоново, 0957. Кусонский».

Я телеграфировал главнокомандующему: «После трехнедельного тяжелого похода, ведя непрерывные бои, армия подошла к Царицыну. Двухдневные кровопролитные атаки разбились о технику, сильнейшую артиллерию и подавляющую численность врага. Учитывая значение Царицына, противник продолжает подвозить подкрепления. Честно смотря в глаза истине, вижу, что без мощной пехоты, артиллерии и технических средств взять Царицын не могу. Должен допустить мысль, что переход противника в наступление приведет к потере обескровленной армией части захваченного пространства. Армию упрекнуть не могу. За время операции некоторые полки дошли по составу до сотни. Убито и ранено пять начальников дивизий, три командира бригад, одиннадцать командиров полков. 2 июня, будка № 4 у Воропоново. Нр 01047. Врангель».

4 июня красные, сосредоточив ударную группу против фронта 4-го корпуса, при поддержке сильной артиллерии сами перешли в наступление в направлении на Воропоново. Главный удар врага обрушился на пластунов, которые, невзирая на мужественное сопротивление, были оттеснены. Одновременно противник вел сильное наступление и против других частей армии. Воздушная и войсковая разведки устанавливали ежедневный подход свежих неприятельских сил. Ввиду сложившейся обстановки я решил оттянуть войска к линии рек Червленная и Карповка, упираясь правым флангом в Сарепту, и здесь ожидать подхода подкреплений. Мост через Сал был исправлен, и поезд мой получил возможность продвинуться на север.

Неудача нашей атаки под Царицыном тяжелым камнем легла мне на сердце. Я негодовал на Ставку, сорвавшую весь успех, не выполнив данного мне обещания своевременно усилить меня пехотой, артиллерией и техническими средствами, что клал я в основу всей операции. Бесконечно жаль было напрасно понесенных жертв. Под влиянием этих чувств написал я немедленно по окончании операции, находясь в хуторе Верхне-Царицынском, письмо генералу Деникину, в коем излил всю горечь своих переживаний. Я упоминал о том, что невыполнение данного мне главнокомандующим обещания, на каковом строил я свой план действий, лишает меня возможности и на будущее время принимать ответственные решения, не будучи уверенным, что последние не будут сорваны распоряжениями свыше. При этих условиях я не считал возможным нести лежащую на мне перед войсками ответственность и просил по завершении Царицынской операции освободить меня от должности командующего армией. Для вручения письма главнокомандующему я командировал полковника фон Лампе. Последний был ознакомлен с содержанием письма.

Проезжая через станцию Котельниково, где находился штаб армии, полковник фон Лампе являлся генералу Юзефовичу. Последний, узнав о командировке полковника фон Лампе, решил его задержать. Однако тот доложил, что имеет от меня приказание безостановочно ехать в Екатеринодар. Генерал Юзефович приказал полковнику фон Лампе по прибытии в Екатеринодар ожидать от него телеграммы, до получения которой письма генералу Деникину не передавать. Сам генерал Юзефович выехал мне навстречу в Абганерово. Он горячо стал упрашивать меня взять мое решение обратно. Полковник Кусонский присоединился к нему.

4 июня генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего вызвал генерала Юзефовича к аппарату и передал ему, что по получении моей телеграммы от 2 июня главнокомандующий отдал приказание спешно направить ко мне закончившую формирование 7-ю пехотную дивизию в составе двух полков и пяти батарей, три бронепоезда, вооруженные тяжелой артиллерией, и, наконец, шесть танков. Ходатайство мое о сформировании управления начальника военных сообщений также было удовлетворено. Начальником военных сообщений был назначен генерал Махров{320}. Лишь после полученного кровавого урока Ставка спохватилась. Я уступил настояниям своих ближайших помощников и приказал телеграммой полковнику фон Лампе письма не вручать.

На фронте Донской и Добровольческой армий наши части безостановочно двигались вперед. Донцы генерала Мамонтова овладели станицей Усть-Медведицкой и двигались далее к железной дороге Поворино — Царицын. Добровольцы взяли Лозовую и Чаплино. На Астраханском направлении удачно продвигались части генерала Эрдели. В Екатеринодаре и Ростове было общее ликование. Вместе с тем от генерала Юзефовича узнал я и много грустного. По его словам, штаб генерала Май-Маевского во главе с ним самим вел себя в Ростове самым непозволительным образом. Гомерические кутежи и бешеное швыряние денег на глазах всего населения вызывали среди благоразумных элементов справедливый ропот. Тыл был по-прежнему не организован. Войсковые начальники, не исключая самых младших, являлись в своих районах полновластными сатрапами. Поощряемые свыше войска смотрели на войну как на средство наживы. Произвол и насилие стали обычным явлением. Как я уже говорил, трудно было первое время в условиях настоящей борьбы требовать от войск соблюдения обычаев войны. В течение долгих месяцев армия жила военной добычей. Разоренные и ограбленные большевиками казаки справедливо хотели вернуть свое добро. Этот стимул несомненно приходилось учитывать. В приказе моем к войскам, говоря о накопленном противником несметном добре в Царицыне, я сам это учитывал. Однако рядом неуклонно проводимых мер я стремился постепенно привить частям моим чувство законности. В этом отношении я имел верных помощников в лице командиров корпусов генералов Улагая и Шатилова. Генерал Покровский и тот, умный и с большой выдержкой, считаясь с моими требованиями, поддерживал теперь в своих войсках должный порядок. Захваченные у красных деньги делились между людьми полков особыми полковыми комиссиями. Часть денег отчислялась в артельные суммы частей. Все же оружие, войсковое и интендантское имущество сдавалось полками и поступало в отдел снабжения армии. Я достиг полного уважения со стороны войск к частной собственности населения. Ежели этого удалось достичь с казаками, то с регулярными частями, в значительной мере пополненными интеллигентным элементом, с огромным процентом офицерского состава, это могло, казалось бы, быть достигнуто и того легче.

Подхода всех обещанных подкреплений я мог ожидать только около 15-го. До этого времени я решил возвратиться в Котельниково. Предстояло немало работы, необходимо было прочно наладить тыл и обстоятельно подготовиться к предстоящей серьезной операции. В Котельниково приехал ко мне по поручению атамана походный атаман Кубанского войска, генерал Науменко. Науменко горько жаловался мне на несправедливость главного командования к кубанским казакам, на незаслуженное и обидное, по сравнению с донцами, к ним отношение. Вновь всплыл вопрос о создании Кубанской армии. Я мог лишь повторить то, что говорил в Екатеринодаре и Ростове.

Генерал Науменко сообщил мне, что главнокомандующий и генерал Романовский мною очень недовольны, мне ставилась в вину резкость моих телеграмм. Генерал Романовский говорил генералу Науменко, что тон этих телеграмм совершенно недопустим, что «генерал Врангель не просит, а требует, почти приказывает». Ставил мне в вину генерал Романовский и то, что в недоразумениях кубанцев с главным командованием я не стал всецело на сторону последнего. Тем не менее я был доволен, что наконец добился получения обещанных подкреплений. Правда, взамен прекрасных пластунских частей я получал неизвестную мне 7-ю пехотную дивизию. Дивизия едва успела закончить формирование; некоторые части не имели обозов; состав частей был сборный; начальники новые. В разговоре по аппарату с генералом Юзефовичем сам генерал Романовский характеризовал дивизию как «неопределившуюся». Тем не менее, при почти полном отсутствии в армии пехоты, 7-я дивизия значительно усиливала армию, а прибытие тяжелой бронепоездной артиллерии и, главным образом, танков давало возможность бороться с позиционной и судовой артиллерией красных и преодолеть искусственные препятствия. Я, в бытность в Екатеринодаре, видел пробную работу танков с обученными английскими инструкторами русскими командами и тогда же оценил всю мощность этого средства позиционной борьбы.

12 июня пал Харьков. Донцы быстро продвигались на север. В газетах был опубликован ряд приветствий, адресованных генералу Деникину старшими начальниками, в связи с решением его подчиниться адмиралу Колчаку. Я не считал удобным в порядке подчиненности выражать главнокомандующему одобрение или порицание тому или иному решению его, имеющему государственно-политический характер. Однако, не желая, чтобы молчание мое было истолковано как не сочувствие его решению, я написал генералу Деникину частное письмо, выражая глубокое уважение перед выполненным им гражданским долгом. В ответ я получил весьма любезную телеграмму главнокомандующего.

13 июня в Ростове, где происходили заседания Южно-Русской конференции по созданию так называемой южно-русской власти, долженствующей разрешить взаимоотношения главного командования с автономными казачьими правительствами, был убит один из наиболее ярких представителей кубанских самостийных групп С. К. Рябовол. Убийцы успели скрыться. Часть прессы приписывала убийству политический характер.

9 июня начали прибывать первые эшелоны 7-й дивизии. Вид частей порадовал меня. Полки были отлично одеты в английскую форму хаки и металлические шлемы. Люди выправлены, в частях большой процент старых кадровых офицеров. Начальник дивизии генерал Бредов был чем-то задержан в Ростове, и во главе дивизии стоял полковник Непенин{321}. Последний произвел на меня прекрасное впечатление. Следом за 7-й дивизией подошли танки. Сосредоточение подкреплений происходило крайне медленно, дорога пропускала лишь шесть пар поездов в сутки.

Могучее средство позиционной борьбы, тяжелая артиллерия бронепоездов, и особенно танки, тесно связанные в своих действиях с железной дорогой, приковывали армию к последней. Эти причины, несмотря на тактические невыгоды атаки Царицынской укрепленной позиции с юга, заставили меня искать решения именно с этой стороны. Я решил, обнажив почти совершенно свой центр на протяжении около 25 верст, сосредоточить 1½ своих сил на крайнем правом фланге и этим кулаком нанести удар вдоль Волги по левому крылу неприятеля. Левофланговый корпус армии должен был отрезать пути отступления противника на север. Днем 14 июня войска получили директиву: «Группе генерала Улагая (2-й и 4-й корпуса), 7-я пехотная дивизия, дивизион танков, дивизион бронеавтомобилей и 4 бронепоезда прорвать фронт противника и, развивая наступление вдоль железной дороги Сарепта — Царицын, овладеть Царицыном с юга. 1-му Кубанскому корпусу, выделив часть сил для обеспечения маневра с севера, наступать в общем направлении на хутор Россошинский — Гумрак, дабы прижать противника к Волге и отрезать ему путь отхода на север. Начало общего наступления с рассветом 16 июня».

К 10 июня, по данным разведки, противник имел под Цариныном 16 000 штыков, 5000 сабель, 119 орудий, 6 бронепоездов. На Волге стояла речная флотилия из четырех дивизионов, катеров и понтонов и девяти канонерок и миноносцев. 14 июня к Царицыну подошел переброшенный из Уфы через Саратов один из полков 2-й красной дивизии. В ближайшие дни ожидался подход остальных полков дивизии.

В ночь на 16 июня ударная группа генерала Улагая построила боевой порядок западнее железной дороги к югу от деревни Копани: в центре и впереди четыре танка с тремя броневыми автомобилями; непосредственно за ними пехота — 7-я дивизия и пластуны; в резерве два конных корпуса; на правом фланге три бронепоезда и 3-я Кубанская дивизия.

Едва стало сереть, танки двинулись вперед и, давя проволочные заграждения, разошлись вправо и влево, расстреливая бросившуюся в панике бежать неприятельскую пехоту. Следом за танками стремительно двинулась пехота. Вслед за пехотой устремилась в прорыв кавалерия.

Противник бежал частью на Царицын, частью на Воропоново. Брошенная для спасения положения со стороны станции Басаргино в направлении на Червленноразное красная конница, поддержанная двумя бронепоездами, успеха не имела. Наша конница, поддержанная бронеавтомобилями, отбросила красных. Конница генерала Шатилова заняла станцию Воропоново. На правом фланге 3-я Кубанская дивизия при помощи бронепоездов овладела станцией и деревней Бекетовка и отбросила противника к станции Ельшанка.

Противник отошел на 2-ю, и последнюю, укрепленную позицию, расположенную по высотам южнее и юго-западнее Царицына, по линии станция Ельшанка — село Ельшанка — Крутенькая. В то время как развивался бой на фронте ударной группы генерала Улагая, корпус генерала Покровского после артиллерийской подготовки перешел в наступление в общем направлении на Котлубань, но успеха достичь не мог. В 3 часа дня генерал Покровский вновь атаковал красных, прорвал фронт и совершенно разгромил противника, взяв 5000 пленных и восемь орудий, выйдя на фронт Карповка — Бабуркин, одновременно конные части 1-го корпуса заняли хутор Вертячий. Около 5 часов вечера войска генерала Улагая вновь атаковали противника и после ожесточенного боя овладели станцией и селом Ельшанка и станцией Садовая. Успеху атаки много способствовали наши аэропланы, бомбардировавшие войска противника. Неприятель отошел к самой окраине города.

К сожалению, генерал Улагай не воспользовался расстройством противника, чтобы на плечах его ворваться в город, и с темнотой наступление приостановил. За ночь противник успел оправиться и закрепиться. Я приказал на рассвете атаковать врага и во что бы то ни стало овладеть городом. Однако генерал Улагай все время ссылался на чрезмерное утомление людей и просил атаку отложить.

Наступил рассвет, противник продолжал лихорадочно укрепляться. Я на автомобиле лично проехал вперед, переговорил с генералом Улагаем и настоял на атаке. В 5 часов вечера ударная группа снова двинулась в бой. 3-я Кубанская и 7-я пехотная дивизии при поддержке бронепоездов после жестокой схватки прорвали наконец фронт красных и ворвались в город. Одновременно с атакой Царицына конница генерала Шатилова повела наступление на станцию Гумрак, овладела станцией и окончательно разгромила врага, пытавшегося здесь задержаться.

Разбитый на всех участках враг искал спасения в поспешном отступлении на север. Кроме большого количества пленных, орудий и пулеметов, мы захватили два красных бронепоезда «Ленин» и «Троцкий», 131 паровоз и около 10 000 вагонов, из них 165 классных и 2085 груженных артиллерийскими и интендантскими грузами.

18 июня я отдал приказ: «Приказ Кавказской армии № 57. 18 июня 1919 года. Г. Царицын.

Славные войска Кавказской армии! 8 мая под станцией Великокняжеская вы разбили противника и погнали его к Царицыну. С тех пор, в течение сорока дней, не зная отдыха, вы гнали врага. Ни безводье Калмыцких степей, ни палящий зной, ни отчаянное сопротивление врага, к которому беспрерывно подходили подкрепления, не могли остановить вас. В ряде жестоких боев вы разбили X и подошедшую XI армии противника и, подойдя к Волге, ворвались в логовище врага Царицын… За все эти сорок дней противник потерял 40 000 пленных, 70 орудий, 300 пулеметов; его бронепоезда, броневики и другая военная добыча попали в ваши руки. Ура вам, храбрецы, непобедимые орлы Кавказской армии. Слава о новых подвигах ваших пронесется как гром, и весть о ваших победах в родных станицах, селах и аулах заставит гордостью забиться сердца ваших отцов, жен и сыновей. Генерал Врангель».

19-го утром я прибыл в Царицын и прямо с вокзала проехал в собор. Огромная толпа народа заполнила храм, площадь и прилегающие к ней улицы. Престарелый епископ Дамиан за несколько дней до нашего прихода должен был бежать и скрывался где-то на окраине города. Служил настоятель собора, освобожденный из тюрьмы нашими войсками. Во время службы и он, и большинство присутствующих плакали. По окончании богослужения я вышел на площадь и обратился к населению, приветствуя граждан с их освобождением и обещая защиту и покровительство армии.

П. Шатилов{322}

В Добровольческой армии{323}

Я прибыл в Екатеринодар из Тифлиса в середине декабря 1918 года и был зачислен в резерв Добровольческой армии. В результате свидания генерала Деникина с Донским атаманом генералом Красновым появился приказ об едином командовании, и 26 декабря этот приказ был объявлен. Вот его содержание: «По соглашению с атаманами Войска Донского и Кубанского сего числа я вступил в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на Юге России. Генерал-лейтенант Деникин».

Этот приказ вызвал неизбежность выделить Добровольческую армию из непосредственного ведения генерала Деникина. Он сохранил свой штаб в качестве штаба Вооруженных сил на Юге России, а во главе Добровольческой армии поставил генерала Врангеля. Как бы в оправдание этого назначения, генерал Деникин пишет в своем труде «Очерки русской смуты», что «в последних славных боях на Урупе, Кубани, под Ставрополем он (ген. Врангель) проявил большую энергию, порыв и искусство маневра». Армия генерала Врангеля получила название «Кавказской Добровольческой» ввиду того, что добровольческие части, действующие на Дону, разворачивались также в армию, которой и дано было название «Добровольческой».

В Екатеринодаре я пробыл всего несколько дней. В последних числах декабря я получил телеграмму генерала Врангеля с просьбой прибыть в его распоряжение. Такую же просьбу от Врангеля получил и штаб главнокомандующего. Генерал Романовский дал свое согласие, и я, быстро собравшись, отправился через Ставрополь к штабу генерала Врангеля.

Командирование в распоряжение моего боевого товарища и старого друга меня очень обрадовало. Выехал я из Екатеринодара 30 декабря и 31-го прибыл в Ставрополь. Там я узнал, что штаб Врангеля находится в селе Петровском. Добраться туда скоро было не легко, несмотря на то что это селение было связано со Ставрополем железной дорогой. Только на следующий день был составлен поезд, который должен был следовать на Петровское. Ехали мы бесконечно долго, останавливались часами на каждой станции и наконец добрались до цели нашего путешествия. По приезде я немедленно отправился в штаб генерала Врангеля (моя встреча с П. Н. Врангелем в Петровском и дальнейшие события записаны мною в 1919 году).

Я его застал дающим своему молодому начальнику штаба полковнику Соколовскому{324} какие-то распоряжения. Увидел я его после многих лет, в течение которых мы, находясь в разных участках нашего громадного фронта, совсем не встречались. Только один раз я надеялся встретиться с Петром Николаевичем, когда получил предложение в 1915 году от генерала Крымова{325} принять один из полков его дивизии, в которой Врангель уже командовал Нерчинским полком. Однако это мое назначение не состоялось, так как до меня еще не дошла очередь.

Увидев моего друга, я даже не успел его как следует разглядеть. Прекратив свой разговор с Соколовским, Врангель быстро подошел ко мне. Мы расцеловались, и он мне сказал, что я прибыл более чем своевременно. Тут же немедленно он стал знакомить меня с общей обстановкой на фронте, с данной ему задачей и о распоряжениях, которые он давал своим частям. Я погрузился в карту и стал по ней следить за его словами. Затем он мне сказал, что поручает мне командование средним боевым участком его армейской группы, с назначением меня одновременно и начальником 1-й Конной дивизии, которой он недавно командовал сам. Он мне сказал, что завтра же он намерен перейти в наступление, почему предложил мне поскорее добраться к моему штабу. После этого Врангель опять подошел к подполковнику Соколовскому и стал проверять заготовленную директиву. Тут же она была подписана и стала размножаться для отправки по назначению. Здесь же мне был вручен этот боевой приказ.

Должен признаться, что у меня от всего перечувствованного в эти минуты положительно закружилась голова. Встреча с близким другом, ставшим тогда уже героем по ряду удачных боев на Северном Кавказе, поручение, совершенно неожиданное, данное мне по прибытии моем в Петровское, ответственной роли боевого начальника, спешное мое отправление к месту моего командования — все это вызвало во мне ряд сильных и разнообразных переживаний.

Правда, в глубине души я таил надежду, что меня назначат командовать дивизией, но фактически я получил в командование конный корпус, впредь до прибытия на фронт генерала Покровского, находившегося в Екатеринодаре.

Кроме того, мне было как-то странно не обмолвиться с моим другом — теперь моим командующим армией — хотя бы одним словом о всем том прошлом, которое нас разъединило физически на многие годы, столь насыщенные событиями. Видя мой озабоченный вид, Врангель подошел ко мне и спросил меня, что меня смущает.

— Поверь, — сказал он мне, — ты легко справишься с этим поручением. Обе твои дивизии имеют прекрасные части, а среди подчиненных ты встретишь храбрейших и умелых начальников.

Я ему ответил, что эта сторона меня нисколько не волнует, но я опасаюсь, что сам не оправдаю вполне оказываемое им мне доверие.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, — заявил мне мой друг, — твоя работа на Кавказе и твоя деятельность во время революции мне хорошо известны от тех лиц, кто непосредственно их видел. Одной нашей дружбы было бы для меня недостаточно, чтобы вызвать тебя к себе и поручить тебе ответственную роль. Смотри только, держи со мною связь всеми способами. Эта часть у нас сильно хромает.

Посмотрев на часы, он сказал мне, что мы заболтались и что мне нужно торопиться, чтобы к утру поспеть к своему штабу. Распрощавшись со своим другом и погрузив свое седло и чемодан на поданную мне подводу, я отправился в путь.

В этой нашей встрече полностью сказались внутренние качества Петра Николаевича, Петруши, как я его звал и как его звали родные. Для него прежде всего была его служба и ответственность перед ней. Так же как и мне, ему, конечно, хотелось многим со мной поделиться. Отношения у нас были исключительно близкие; не виделись мы давно — из рядовых офицеров стали ответственными начальниками. Было о чем поговорить, чем поделиться, но его мысли были поглощены завтрашним наступлением. Все остальное проходило мимо него. Когда же он не был связан временем, когда мысли его могли быть отвлечены, то он, скорее, был очень разговорчивым и всегда стремился узнать мнение своего собеседника в затронутом разговором вопросе. У него была даже манера вызывать у собеседника высказать его мнение вопросом — «что?», как будто бы он не расслышал того, что ему говорилось. Чужое мнение он уважал, с ним считался и был очень далек от упрямого отстаивания своих решений.

До моего штаба, который находился в селе Грушевском, было около 60 верст. Дороги были плохие, и лошади с трудом плелись мелкой рысью. К моему счастью, подполковник Соколовский назначил в мое распоряжение казака, который мне очень помог в пути. Прибывая в селения, через которые мы проезжали, нам с трудом удавалось находить смену лошадям, особенно ночью. Однако благодаря расторопности казака мы все же утром добрались до Грушевского. Там я нашел моего временного предшественника, генерала Крыжановского{326}, который ничего еще не знал о данной корпусу задаче.

Части корпуса, без одной бригады 1-й Конной дивизии, находившейся в распоряжении генерала Улагая, действовавшего на Святокрестовс-ком направлении, находились в районе Грушевское — Калиновка. Общая обстановка, как мне была объяснена генералом Врангелем, складывалась следующим образом.

Генералу Врангелю, как командующему армейской группой, были подчинены: 1-й армейский корпус генерала Казановича, 1-й Конный корпус генерала Покровского, которым временно должен был командовать я, и отряд генерала Станкевича. Генералу Врангелю ставилась задача удерживать фронт от Маныча до Петровского, овладеть базой красных, Святым Крестом, и выйти в тыл группе советских войск, действовавших в районе Минеральных Вод. Во исполнение этой директивы генерал Врангель направил на Святой Крест дивизию Улагая, усилив ее бригадой 1-го Конного корпуса, моему же корпусу им было приказано овладеть Новосельцами и Александровским.

Еще в пути я изучил данную мне директиву и заготовил свой боевой приказ для наступления. Оставалось только его размножить и разослать по назначению в части. Наступать надо было немедленно, тем более что Улагай, связанный с Врангелем телефоном, конечно, уже с утра начал свое движение на Святой Крест. Наше промедление могло бы поставить его в невыгодное положение. После удачных для нашего корпуса боев у Новоселец и Александровского согласно данной мне директиве я направил бригаду 1-й Конной дивизии на Преображенское, куда отходили красные после их разгрома Улагаем под Святым Крестом. Там соединилась вся 1-я Конная дивизия, в командование которой я предназначался по прибытии генерала Покровского. Во главе с генералом Топорковым дивизия эта окончательно разгромила красные части, отходящие от Святого Креста.

В это время правофланговые части нашей армии вели бои под Минеральными Водами. В период этих боев большое значение приобрел город Георгиевск. Через него шли главнейшие пути отхода Минераловодской группы красных. При его захвате, до отхода их на восток, эта группа совершенно выводилась из строя. Только небольшие части, без обозов, могли рассчитывать уйти через станицу Вольскую на Владикавказ. Учитывая это, генерал Врангель приказал мне напрячь все силы, чтобы возможно скорее овладеть Георгиевском. Для выполнения этой задачи я направил 1-ю Конную дивизию долиной Кумы для удара по Георгиевску со стороны станицы Урухской, в обход его с востока. Бригаду 1-й Кубанской дивизии я направил на Обильное, и с другой бригадой, назначенной в резерв, я пошел на Новозаведенное, чтобы иметь возможность усилить своевременно генерала Топоркова. Свой главный удар я направлял моим левым флангом. Начал я движение 5 января. Красные вначале не оказывали серьезного сопротивления, и к вечеру мы овладели районом Отказное — Обильное — Урухская. Но если противник сопротивлялся слабо, то нам приходилось в этот день сделать громадные переходы.

Во время этого перехода я стал припоминать обстановку моей встречи с Врангелем. Меня удивило его обращение с младшими офицерами своего штаба. Он им задавал при мне вопросы существенного значения и, казалось, с интересом ждал их заключений. Его удивительная мягкость в отношениях с подчиненными была явно естественной. Я же ожидал встретить другое. Мне казалось, что всегда свойственная ему еще в молодости откровенность во взглядах и чрезвычайно образные выражения мыслей должны были бы вылиться теперь, при общей несдержанности, в известную резкость. Я скорее ожидал встретить трудного начальника, чем обаятельного и до крайности простого человека, каким я его нашел. С другой стороны, знакомясь с его директивой и последующими распоряжениями, я поражался их необыкновенной ясности и последовательности. В них ничего не было лишнего, но и ничего не было забыто. Первого моего с ним свидания было для меня достаточно, чтобы оценить его вполне.

6 января обе мои колонны повели наступление, продолжая движение согласно данным им указаниям. В то же время и со стороны красных появились значительные силы. Они повели против нас контрнаступление широким фронтом со стороны железной дороги и со стороны Александрийской. Несколько позже обозначилось наступление их от Зельской на Урухскую. 1-я Конная дивизия опрокинула эту группу и продолжала теснить красных к Георгиевску, отрезывая им путь отступления на восток.

Между тем бригада Кубанской дивизии, направленная на Александровскую, стала отходить под сильным напором красных. Генерал Крыжановский мне доносил, что скоро будет вынужден отойти на Обильное. Это меня вынудило скрепя сердце использовать бригаду резерва во главе с полковником Гетмановым{327}, которую я предназначал в решительную минуту для усиления генерала Топоркова. С бригадой Гетманова я вышел сам и убедился, что, действительно, силы красных чрезвычайно велики.

Полковника Гетманова я направил в обход красных с севера. На моих глазах Гетманов развернул бригаду и лихо атаковал большевиков, отбросил их за Куму. При этом он захватил много пленных и несколько орудий. Я вернул затем эту бригаду к Обильному, а генералу Крыжановскому приказал перейти в наступление и занять Подгорную, что к вечеру и было выполнено.

Между тем от генерала Топоркова не поступало никаких донесений. Однако сильный артиллерийский огонь слышался почти целый день к югу от Урухской. Лишь к вечеру я получил донесение от посланного мною офицера, что дивизия, потеряв почти всю артиллерию, быстро отходит назад. Не зная еще тогда генерала Топоркова, я пришел в негодование. Я был удивлен, что он не потрудился до самого вечера прислать мне донесения, что не дало мне возможности использовать мою резервную бригаду. Для выяснения я попросил к себе в Обильное генерала Топоркова, который мне доложил, что он весь день вел упорные бои с противником, но к вечеру, не рассчитав утомления людей, зарвался вперед и в конце концов оказался почти окруженным со всех сторон. Конная атака подошедшей против него дивизии красных Кочубеева вынудила его к отходу, причем он потерял несколько пушек. Но тут же генерал Топорков доложил мне, что дивизия его в полном порядке и что на следующий день он готов выполнить всякое данное ему поручение. Перед отъездом он просил дать ему на следующий день отдых, так как уже много дней дивизия была в боях и делала громадные переходы. Обещать я ему этого не мог, но на деле этот отдых оказался фактически осуществившимся.

На следующий день, 7 января, большевики, решившись пробиваться на восток, направили все свои силы на бригаду генерала Крыжановского, в помощь которому я опять был вынужден послать бригаду Гетманова. Он повторил вчерашний маневр, но уже не с тем успехом, так как силы красных все прибывали. Было ясно, что они решили во что бы то ни стало прорваться на Обильное. К полудню Подгорная перешла в руки противника, однако дальше он продвинуться не мог. К этому времени я получил донесение, что передовые части Казановича, наступавшего правее меня, обнаружены к северу от Александрийской. Это дало мне возможность рассчитывать, что Крыжановский справится с нажимом красных на Обильное и что с остальными частями корпуса я могу обрушиться на Георгиевск с востока. Но дни были коротки, стало темнеть, и я не мог уже успеть сделать перегруппировку и начать наступление. Пришлось отложить атаку на 8 января.

В этот день рядом конных атак 1-я Конная дивизия генерала Топоркова опрокинула большевиков от Урухской на ст. Георгиевскую, перехватив железную дорогу на Прохладную. В этот же вечер бригада генерала Крыжановского овладела Подгорной, а в Александрийскую вступили части генерала Казановича. К полудню все мои части были уже пущены в бой, причем бригада Гетманова была мною послана на усиление Топоркова. Георгиевск был нами захвачен после боя у самого города. Число пленных и количество захваченной материальной части было очень велико, а 1-я Конная дивизия получила обратно свои пушки. В результате Минераловодская группа красных была нами перехвачена и взята в плен; только небольшим ее частям удалось уйти на Моздок и Владикавказ.

* * *

В Георгиевск прибыл генерал Покровский, которому я сдал командование 1-м Конным корпусом, находившимся под моим начальством до его возвращения на фронт. Население города встретило нас как избавителей. Ликование его было вполне искренним. Меня наперерыв приглашали присутствовать на разных собраниях, но я от них отказывался, объясняя это тем, что скоро прибудет генерал Врангель.

Приняв меры к восстановлению временной власти в городе и посетив некоторые его части, я впервые столкнулся с тем страшным несчастьем, которое обрушилось сначала на красных, а затем и на нас. Это была эпидемия сыпного тифа. На вокзале я увидал буквально тысячи людей в солдатских шинелях, лежавших на полу и не проявлявших никакого внимания к окружавшей их обстановке. Многие были без сознания, среди них было около трети мертвецов. Захваченным пленным было приказано убрать трупы и похоронить их в братских могилах. Разместить же больных по госпиталям не было никакой возможности — все они были переполнены больными. Все же кое-как была налажена относительная санитарная помощь.

С прибытием генерала Покровского я вступил в командование 1-й Конной дивизией. В нее входили 1-й Екатеринодарский, 1-й Линейный, 1-й Запорожский и 1-й Уманский полки и Конно-артиллерийский дивизион. Командующий дивизией генерал Топорков получил Терскую дивизию, которая была отправлена на Донской фронт после ее формирования. Я оказался без лошади, так как до тех пор я пользовался одной из лошадей генерала Топоркова. В штабе дивизии мне дали лошадь одного из заболевших казаков. На следующий день, после выступления на восток, я пропустил дивизию мимо себя, знакомясь впервые с ее доблестными частями.

Подъезжая к Запорожскому полку, я был встречен его временным командиром в погонах есаула. Я его узнал не сразу, но после его доклада я опознал в нем того самого Павличенко, который был в свое время казаком-ординарцем из конвоя Наместника у моего отца в Тифлисе. Его военная карьера примечательна. Мы с ним расцеловались, и он мне рассказал свою историю. Оказывается, после замещения моего отца генералом Мышлаевским Павличенко оставался ординарцем и при нем, а позже был отправлен урядником из конвоя Наместника на Кавказский фронт в Запорожский полк, где за боевые отличия был произведен в офицеры. Войну он кончил сотником и вместе с полком вернулся на Кубань. Когда Кубань была охвачена большевизмом, то перед вторым походом добровольцев на Кубань он был привлечен большевиками к командованию полком, составленным из казаков. К нему был приставлен комиссар, и он поневоле стал заниматься с казаками, рассчитывая как-нибудь передаться добровольцам. Как только начались боевые действия и он получил от своих разъездов донесение о соприкосновении с разъездами генерала Эр дели, Павличенко построил полк в резервную колонну и обратился к казакам с кратким заявлением, что до сих пор они были красноармейцами, а теперь он их поздравляет казаками. Грянуло «Ура!», и было приступлено к аресту комиссаров. На следующий день полк вошел в конницу генерала Эрдели. Павличенко за это был произведен в есаулы и назначен командиром сотни, но скоро за боевые отличия был представлен к производству в штаб-офицеры и за выбытием из строя ранеными старших офицеров, уже при встрече со мной, временно командовал Запорожским полком.

* * *

Между тем моя дивизия спешно продвигалась вдоль Терека. В одной из рекогносцировок, в первый же день нашего движения, когда я выехал вперед на линию наших головных частей, моя лошадь была убита, и я вновь оказался спешенным. На помощь мне пришел Павличенко, который уступил мне своего коня. Но на следующий день при нашем столкновении впереди Моздока, когда я стоял на батарее, артиллерийским снарядом была сильно ранена и эта лошадь. Пришлось опять искать себе коня…

Действия нашего корпуса имели целью завершить разгром большевистских армий Северного Кавказа и их преследовать по единственно оставшемуся им пути на Кизляр и к Каспийскому морю, перехватывая в то же время все оставшиеся в долине Терека красные части. Правее нас действовали части Казановича и Эрдели. Моя дивизия наступала сначала прямо на Моздок, а затем двигалась долиной Терека. 1-я Кубанская дивизия Крыжановского двигалась левее меня. Поначалу красные не оказывали серьезного сопротивления, но у Моздока мне пришлось выдержать упорный бой. Комбинируя конные атаки с действием спешенных частей и используя меткость нашего артиллерийского огня, моя дивизия при содействии 1-й Кубанской дивизии овладела 15 января Моздоком, захватив несколько батарей и тысячи пленных.

От Моздока, в котором я не останавливался вовсе, мы продолжали наше преследование, мало заботясь уже о подсчете пленных и трофеев, которые были неисчислимы. Орудия красные бросали целыми батареями. Железнодорожные составы, переполненные всяким ценным имуществом, поневоле оставлялись на разграбление местным населением за полным отсутствием возможности привлечь к охране его и без того наши тощие части. К тому же надо было безостановочно преследовать красных, чтобы не дать им возможности добраться до Каспийского моря. Помнится, в бою под Калиновкой моя дивизия захватила восемь броневых поездов, а по пути нашего следования мы насчитали до полутораста брошенных орудий, сотни пулеметов и бесконечное число походных кухонь. Число пленных достигало 20–30 тысяч. После станицы Мекенской наша дивизия двигалась уже без сопротивления со стороны красных. По пути поднимались терские казаки, собирались сходы, выбирались атаманы станиц, которые предлагали немедленно же выставить казаков на усиление моей дивизии. Я им заявлял, что необходимо выждать распоряжение войскового штаба из Владикавказа, к которому к тому времени подходили части генерала Шкуро. Красная армия Северного Кавказа в составе до 150–200 тысяч бойцов, за исключением ее частей, оставшихся еще в долине реки Сунжи и в Чечне, прекратила свое существование, но новый враг стал опустошать наши ряды.

При вступлении в районы, занимавшиеся тылами Красной армии, мы получили от них сыпнотифозную эпидемию. Она начала косить наши ряды настолько, что наши конные полки, обыкновенно страдавшие недостатком конского состава, терявшие его во время тяжелых переходов или от огня, имели теперь большое количество заводных лошадей, выбывших из строя по болезни казаков. Наряды для их сопровождения ослабляли число наших шашек.

У станицы Червленной обе дивизии нашего корпуса сблизились. Генерал Покровский послал 1-ю Кубанскую дивизию на Кизляр, а я следовал за ней. В это время прибыл к нам генерал Врангель. Приехал он на автомобиле, так как железная дорога еще не действовала. Считая совершенно достаточным для преследования большевиков к морю одной дивизии, он свернул мою дивизию к Грозному, к которому подходили части красных, теснимые со стороны Владикавказа. Вместе с тем, ввиду особой задачи, возлагавшейся на мою дивизию, он подчинил ее в оперативном отношении непосредственно себе.

Взятие нами Грозного становилось крайне важным. Во-первых, были получены сведения, что на Грозный двигаются, якобы под командою английских офицеров, какие-то дагестанские формирования, и, во-вторых, туда же направились красные части, опрокинутые нами в районе Владикавказа.

Сосредоточив дивизию у станицы Червленной, я выступил на Грозный. По пути были два селения: чеченский аул и казачья станица, — оба были разрушены, не осталось камня на камне. Вообще, во всем районе между Тереком и Сунжей, где терские станицы вклинялись в чеченские аулы, они были совершенно уничтожены. В ответ на это терские казаки уничтожали чеченские селения, окруженные станицами. Ни одного жителя в этих прежде населенных пунктах не осталось. Одни были убиты, другие бежали и укрылись у соседей. Между чеченцами и казаками, казалось, возобновилась борьба времен покорения Кавказа. Чеченцы то соединялись с большевиками, чтобы вместе с ними нападать на казаков, то действовали против красных, но избегали сотрудничества с казаками.

К вечеру я подошел к Грозному. Высланная разведка донесла о значительных силах, занимающих город. Перебежчики, кроме того, говорили, что кругом Грозного большевики установили на изоляторах провод, через который пущен ток высокого напряжения, и малейшее прикосновение к проводу причиняло неминуемую смерть. На следующий день утром я повел наступление, охватывая город с двух сторон. К сожалению, я не имел возможности применить здесь силу наших конных атак, так как красные не выходили в поле из-за того же пресловутого провода с электрическим током. Однако он не оказал красным никакого содействия. Проволока эта, разбитая в некоторых местах нашими снарядами, перестала быть препятствием, и мои полки скоро ворвались в город. Часть красных отошла за Сунжу, другая же отступила на запад долиной Сунжи навстречу большевикам, отходившим из Владикавказа.

Грозный был единственным промышленным центром Терской области. Будучи раньше лишь сильным опорным пунктом в нашей борьбе при покорении Чечни и Дагестана, он стал сравнительно большим городом с начала разработки вблизи него нефтяных промыслов. Уже с подходом к Грозному мы видели за ним на высотах громадное пламя и высокое облако черного дыма. Это горела часть нефтяных промыслов. По неосторожности ли, или здесь был умысел, но еще за несколько месяцев до нашего прихода начались эти пожары. Попытка большевиков потушить пожар не удалась. Огонь от горевших газов и разливающейся нефти достигал такой силы, что в Грозном ночью было совсем светло. Огонь то увеличивался, то уменьшался, но сила его всегда оставалась достаточной для яркого освещения большой площади около промыслов.

Среди населения города были представители промышленников, банкиров, чиновников старой администрации, купечества и рабочих. При большевиках население пострадало мало и зверств почти не было. В местной тюрьме мы нашли лишь небольшое число политических заключенных. Вступив в город, я назначил коменданта и просил Врангеля скорее прислать административный аппарат. Кроме коменданта, никаких других административных должностей я не создавал, было не до того, — надо было немедленно выступить долиной Сунжи на запад, чтобы встретить красных, вышедших из Владикавказа.

В Грозном же я получил сообщение о болезни Врангеля. Еще при последнем с ним свидании он мне жаловался на нездоровье, на сильную головную боль, но все же еще держался крепко. Сила воли проявлялась в нем в желании в ответственное время операций побороть болезнь. Но зимний наш бич, сыпной тиф, свалил и его. Он слег и примерно на месяц выбыл из строя.

Еще до занятия Грозного мой начальник штаба, капитан Петров, заболел сыпным тифом, и я остался, по существу, без штаба. Наконец, ко мне в Грозный прибыл Генерального штаба полковник Георгиевич{328}, который и вступил в исполнение должности начальника штаба. Георгиевич был прекрасным помощником; не молодой уже, он был общителен, всегда в прекрасном веселом настроении и в то же время необычайно трудоспособный и храбрый офицер. Он быстро организовал штабную работу, что много облегчило мою прямую обязанность начальника дивизии. Мы с ним очень подружились, и с тех пор его служба неизменно соприкасалась в том или ином виде с моей.

Не пробыв и дня в Грозном, я выступил с дивизией долиной Сунжи вдоль железной дороги. Проходя ряд станиц, мы встречали радостный прием казаков и ревностную подготовку к войсковым формированиям.

С первыми частями красных мы столкнулись у станицы Шамашинской. Опрокинув их конной атакой, мы двигались дальше и встретили сильное сопротивление у Михайловской станицы. Большевики имели сильную артиллерию и несколько бронепоездов, которые выдвигались вперед и наносили нам значительные потери. Было ясно, что все усилия красных были направлены к тому, чтобы пробиться через Грозный к Каспию. Они несколько раз переходили в наступление, и я неизменно отбрасывал их конными атаками, которых они не выдерживали.

Волнистая местность позволила мне незаметно направить Уманский полк в обход станицы Михайловской с севера. Когда я рассчитал, что обходная колонна уманцев должна уже подходить к железнодорожному полотну, я повел остальные три полка в атаку, и совместно с уманцами мы совершенно разгромили большевиков, отобрав у них всю артиллерию, бронепоезда и захватив около 10 тысяч пленных. Остатки советского отряда бросились через Сунжу в Чечню, которая их приняла, вероятно, в благодарность за помощь, оказанную красными во время борьбы чеченцев с казаками. Путь во Владикавказ был открыт. Мне удалось ликвидировать и остаток Владикавказской группы красных.

Вступив в командование 1-й Конной дивизией, прошедшей хотя и не долгую, но чрезвычайно интенсивную школу генерала Врангеля, я сразу понял те исключительные по результатам свойства конных атак, которым он научил свои полки. Строи, применявшиеся моими полками для атаки противника, были наиболее выгодными построениями для использования нашей ударной силы. Вместо развертывания в разомкнутые строи, полки для атаки пехоты принимали развернутые строи, стремя к стремени, и размыкались лишь поневоле перед самым столкновением для нанесения шашечных ударов рассыпающимся красным. Места командиров были впереди своих частей. Слабая сравнительно действительность артиллерийского и пулеметного огня красных способствовала возможности вести конные атаки развернутыми строями. Принятие же этих строев сохраняло части в руках своих начальников, что позволяло им немедленно после одной атаки идти против другого противника. При этом моральное впечатление от сомкнутой атаки было во много раз сильнее развернутого наступления на противника. Не легко генералу Врангелю было приучить свои полки к этим строям для конных атак, так как казаки любили пользоваться своими лавами, выливающимися нормально в одношереножные сильно разомкнутые строи. Школа генерала Врангеля передалась и в другие дивизии, которые почти все разновременно оказались в его подчинении. Переняли его тактику и большевики, и по мере восприятия ими этих боевых порядков нам становилось труднее их одолевать.

После ликвидации у Михайловской красных частей, вышедших из Владикавказа, я расположил свою дивизию в двух группах, перекинувших свои передовые части на южный берег Сунжи. Одна часть в составе бригады была сосредоточена у Михайловской, а другая у Грозного. Промежуток занимался формировавшимися частями терцев. Передо мною возникла новая задача. Я должен был закончить очищение от остатков большевиков плоскостной Чечни и привести ее к повиновению. Для выполнения этой задачи я был подчинен генералу Ляхову, недавно назначенному командующим войсками Терско-Дагестанского края{329}. Скоро была сформирована в моем районе Терская пластунская бригада, которая была подчинена мне. Были переданы также в мое распоряжение еще несколько полков терцев. Я опять стал командовать корпусом.

Генерал Ляхов, однако, действуя по указаниям штаба главнокомандующего, все медлил началом моего наступления. В начале февраля от неизвестного мне Горского правительства явился его представитель и предложил передать ему в управление Грозненский район, вместе с самим Грозным. Я направил его к только что прибывшему, по назначению генерала Деникина, градоначальнику Грозного, полковнику Миклашевскому, который ему ответил, что Горское правительство не признается нами и что власть в городе и его районе принадлежит ему, представителю Вооруженных сил на Юге России. Тогда Горское правительство для ведения переговоров назначило своего представителя к генералу Ляхову. Между ними начались переговоры, но ни к каким результатам они не привели. Не имея своих формирований в Дагестане, центре горских самостийников, возглавители их стремились найти опору в большевиках, засевших в Чечне, и при содействии их организовать защиту и борьбу. Но и мы уже в это время усиливали себя новыми формированиями терских казаков. В мое распоряжение были переданы только что сформированные две Терские пластунские бригады под командованием генералов Хазова{330} и Драценко.

Во время перерыва в военных действиях жизнь в Грозном и в казачьих станицах стала постепенно налаживаться. Лично мне мало пришлось принимать участие в административной деятельности, так как градоначальник Грозного был подчинен Ляхову, а терские земли перешли в административное управление Терского правительства. Но по некоторым вопросам, касающимся общего положения, мне пришлось председательствовать в некоторых комиссиях. Так, под моим председательством решался вопрос о восстановлении нефтяной промышленности на грозненских промыслах. Вопрос имел для нас особо важное значение, так как Владикавказская железная дорога была приспособлена для нефтяной тяги. Нефть перестала поступать как из Баку, так и из Грозного, поэтому приходилось пользоваться паровозами с угольной тягой. Но и поступление угля становилось не обеспеченным, ввиду того что наши части вели бои в Донецком бассейне, причем Донская армия, находившаяся правее нашей армии, в это время отходила на юг, что ставило под угрозу Каменноугольный район. Надо было во что бы то ни стало восстановить грозненские промыслы. Для этого, в первую очередь, надо было потушить на них пожары. В комиссии обсуждался вопрос тушения и было решено прибегнуть к сверлению скважины вне досягаемости огня и кары пожара. Эта скважина должна была достигнуть основной скважины, выбрасывающей нефть и газы, загорающиеся на поверхности. Затем надо было приступить к закупорке основной скважины, что являлось самой трудной задачей. По закупорке скважины и тушению на поверхности пожара нефть должна была временно выбрасываться через новый для нее ход. Затем должно было быть приступлено к открытию старой скважины, чем и заканчивалась операция. Все это было выполнено только через два-три месяца, когда я уже находился на Царицынском фронте.

В начале марта я, наконец, получил указание Ляхова перейти в наступление для приведения к покорности плоскостной Чечни. Я считал необходимым направить наш главный удар на аул Гойты, военный центр Чечни. Операция эта была выполнена следующим образом. Для атаки Алхат-Юрта я сосредоточил почти всю свою артиллерию, две пластунские бригады и четыре конных полка против аула Кулары на северном берегу Сунжи. У Михайловского и впереди Грозного я оставил лишь незначительные части для прикрытия наших флангов.

15 марта я выехал в расположение главных сил корпуса к станице Ермоловской. Обойдя расположенные здесь части, я вызвал генерала Хазова, чтобы с ним вместе пройти к Сунже и с нашего возвышенного берега указать ему направление его будущей атаки. Он должен был ночью форсировать Сунжу, выдвинуться вперед и дать возможность пройти через реку нашей коннице, артиллерии и бригаде генерала Драценко. Я уже заготовил свой боевой приказ и познакомил с ним генерала Хазова. Наш берег все время обстреливался чеченцами. Чтобы не привлекать их внимания, кроме генерала Хазова, я взял с собою только полковника Георгиевича, моего начальника штаба.

Подойдя к нашему возвышенному берегу Сунжи, я стал показывать генералу Хазову на некоторые особенности местности, овладение которыми, по моему мнению, представит трудности при его ночной атаке. Чеченцы по-прежнему нас все время обстреливали, но их огонь не превышал интенсивности обычной перестрелки. Однако и этого огня оказалось достаточно, чтобы одной из пуль я был ранен в ногу. Пуля пробила мне щиколотку, и я сразу же почувствовал сильную боль. Так как наша рекогносцировка была закончена, то мы, как говорится, «поплелись» обратно. Я упирался на плечи Хазова и Георгиевича. Скоро мы дошли до полотна железной дороги, где стоял вагон, в котором я приехал из Грозного. Мне сейчас же была сделана перевязка.

Я рассчитывал продолжать командовать корпусом, но врач, осмотревший мою рану, заявил, что у меня несомненно раздроблено несколько мелких костей сустава и что мне необходима операция в Екатеринодаре. Я вызвал моего заместителя, генерала Драценко, чтобы передать ему командование корпусом до моего возвращения. Он уже был ознакомлен с моим приказом и должен был в эту ночь начать наступление.

На следующий день утром я выехал в Екатеринодар. Проезжая станицу Ермоловскую, около которой я был ранен, я увидел из окна вагона на берегу Сунжи штаб Драценко и наши части на другом берегу, быстро продвигающиеся на Гойты. Как потом я узнал, в этот день около полудня аул Гойты был взят, а через шесть-семь дней вся Чечня изъявила покорность после жестоких боев, какие вел генерал Драценко в плоскостной ее части.

Со мной ехал в Екатеринодар тяжело раненный командующий Запорожским полком, есаул Павличенко. Во время одной из конных атак он с двумя сотнями своего полка врезался в отходившую колонну чеченцев и в происшедшей схватке получил несколько пулевых и шашечных ран, причем обе руки его были прострелены. Но он оставался верхом и продолжал командовать своими запорожцами.

По пути в Екатеринодар наш поезд обогнал поезд генерала Врангеля. Он сам только что вынес сыпной тиф в очень острой форме и, против ожидания врачей, после двух недель беспамятства, благодаря уходу баронессы Врангель, был положительно вырван из смертельной опасности. Он был еще очень слаб и направлялся на отдых в Сочи. Он пожелал есаулу Павличенко и мне скорейшего выздоровления, чтобы успеть ко времени переброски моей дивизии из-под Грозного стать во главе наших частей.

В Екатеринодаре я попал в госпиталь, в котором работал хирург, профессор И. П. Алексинский. Узнав о моем прибытии в госпиталь, он немедленно провел меня в рентгеновский кабинет и, осмотрев мою ногу, сказал, что не считает нужным меня оперировать, так как те осколки костей, которые находятся в области раны, или сами выйдут, или со временем рассосутся. Через некоторое время я получил из Сочи письмо генерала Врангеля, в котором он приглашал меня скорее вернуться к дивизии, которую предполагалось перебросить на Великокняжеское направление.

А. Трембовельский?{31}

3-й отряд танков под Царицыном{332}

К концу 1918 года закончилось Добровольческой армией Юга России освобождение Кубани и Северного Кавказа от большевиков, и уже в декабре 1918 года началось перебрасывание добровольческих частей с Кубани в Донецкий бассейн.

К этому времени, то есть к началу 1919 года, генерал Врангель очистил Северный Кавказ от большевиков и 23 января 1919 года был назначен командующим Кавказской Добровольческой армией. Теперь перед Белой армией, прежде чем начать свое движение на Москву, возникла задача вытеснить большевиков со своего правого фланга из Царицына.

Красные отдавали себе отчет в военном значении Царицына и построили сильную оборонительную линию, созданную по принципу перекрестного артиллерийского и пулеметного огня. Во главе обороны Царицына стояла тройка: Сталин, Минин и Ворошилов.

Несколько раз донцы пытались овладеть Царицыном, но «красные», переходя в наступление, отбрасывали донцов. В 20-х числах сентября 1918 года донцы снова перешли в наступление на Царицын и даже продвинулись к городу на 15 километров. Положение Царицына стало критическим, на этот раз его спасла дивизия Жлобы.

Но Царицын надо было взять. Для этого командованием Белой армии было решено придать Кавказской Добровольческой армии специальную ударную мощь — сформированный в Екатеринодаре танковый дивизион, ударная сила которого была уже испробована в боях Донецкого бассейна (1/14 мая 1919 года).

Во исполнение этого решения командование Белой армии распорядилось отправить в Царицын четыре танковых отряда, каждый по четыре танка. Первый и второй отряды имели тяжелопушечные танки, боевая скорость которых доходила до 8–9 километров в час. Третий и четвертый отряды имели легкие пулеметные танки, способные на поле боя развить скорость до 15 километров в час.

Рано утром 17/30 июня 1919 года первый дивизион танков Белой армии — 16 боевых машин — по диспозиции, разработанной в штабе генерала Врангеля, занял исходное для боя положение на указанных им ранее местах. К этим 16 боевым машинам надо еще прибавить один пулеметный танк, в котором ради спорта, а также и любопытства находилась команда английских офицеров, среди которых был капитан Кокс (без руки).

Тактика ведения боя в условиях Гражданской войны была для них нова, ибо они в боях с немцами, при ураганном артиллерийском огне, привыкли к массовым атакам танков не так как у нас, когда один танк уже представлял из себя грозную силу. Эти английские офицеры, как специалисты-инструкторы, сопровождали посланные Добрармии Англией танки.

Приступая к очередному описанию боевой деятельности 3-го отряда танков, невольно мне вспоминаются слова ушедшего в лучший мир танкиста поручика Г. Николаенко. Он выступал в печати под псевдонимом «Аверов».

Такими словами он начал свой очерк «3-й Отряд танков»: «Посвящаю: павшим смертью храбрых, замученным и умершим дорогим соратникам, отдавшим жизнь свою во имя чести Отчизны своей. Ваши имена, как лавры, вплетены в венок славы нашей Родины…»

Вспоминая офицерский состав 3-го отряда, он писал: «И вот теперь, воскрешая в своей памяти дорогих и близких сердцу моему сослуживцев по 3-му отряду, я лишний раз убеждаюсь, останавливаясь на каждом из вас, как чисты вы были все духовно и прекрасны в своей жертвенной любви к Родине и в ваших боевых порывах». Этими словами поручика Г. Николаенко я решил начать очередную главу «Эпизодов».

По данному командиром 3-го отряда танков полковником Мироновичем{333} сигналу боевые машины 3-го отряда двинулись в бой. Выкрашенные в защитный цвет, они слились с природой. Постепенно увеличивая скорость, разбрасывая мелкий сыпучий песок, танки, развив максимальную скорость, неслись в пыли, как в дымовой завесе, наконец врезались в линию передовых форпостов «Красного Вердена» и, окруженные кольцом разрывов гранат артиллерии красных, ворвались в систему укреплений главной советской обороны Царицына. Нанося сокрушительные удары, танки, не задерживаясь, шли вперед, оставляя следовавшей за ними пехоте Кавказской Добрармии захватывать брошенные красными укрепления.

Своим стремительным и настойчивым ударом, ведя прицельный огонь и поддержанные огнем артиллерии Кавказской Добровольческой армии, танки прорвали оборонительное кольцо Царицына. Большевики, бросая оружие, в панике бежали, спасая свою жизнь, как казалось им, от неуязвимых танков. Белым досталась богатая добыча, брошенная спешно и в беспорядке бежавшими красноармейцами. Многие из них сдались в плен, говоря, что были насильно мобилизованы.

Уже под вечер 17/30 июня 1919 года генерал Врангель, объезжая войска своей армии, подъехал к танкистам, которые после боя спешно снабжали свои машины горючим и смазочными материалами, а также пополняли израсходованный боевой запас. Подойдя к командирам отрядов, генерал Врангель поблагодарил танкистов за их героическую, доблестную службу и безупречное выполнение возложенной на них задачи.

Раненных в бою танкистов перенесли в санитарный поезд для отправки их в екатеринодарский госпиталь; среди раненых было несколько англичан, один из которых впоследствии скончался от полученных в бою под Царицыном ранений. Спустя год, в боях под Киевом и в пределах Крыма, многие танкисты отдали свои жизни горячо любимой Родине. Много из них на Перекопе было убито, а многие, будучи тяжело ранены, заживо сгорели в пылавших танках.

Для развития боевого успеха танкистам была поставлена новая задача, выполняя которую они давали возможность нашим частям победоносно продвигаться вперед.

Примечания

1

См. о нем на с. 135 и комментарий 111.

2

Здесь и далее: генерала Дроздовского. (Примеч. ред.)

3

Здесь и далее: генерала Маркова [батареи]. (Примеч. ред.)

4

Здесь и далее: генерала Алексеева. (Примеч. ред.)

5

Другую интерпретацию этих событий см. на с 506–510. (Примеч. ред.)

6

Имеется в виду Первая мировая война. (Примеч. ред.)

7

См. с. 435–436 в этом же томе. (Примеч. ред.)

Комментарии

1

Деникин Антон Иванович, р. 4 декабря 1872 г. в д. Шпеталь Дольный Варшавской губ. Сын майора. Ловичское реальное училище (1890), Киевское пехотное юнкерское училище (1892), академия Генштаба (1899). Генерал-лейтенант, главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта. Участник выступления генерала Корнилова в августе 1917 г. С 29 августа по 19 ноября 1917 г. под арестом в Быхове. В начале января 1918 г. командующий войсками Добровольческой армии, с 30 января 1918 г. начальник 1-й Добровольческой дивизии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, заместитель генерала Корнилова, с 31 марта 1918 г. главнокомандующий Добровольческой армией, с 26 декабря 1918 г. по 22 марта 1920 г. главнокомандующий Вооруженными силами Юга России. В эмиграции в апреле — августе 1920 г. в Англии, до мая 1922 г. в Бельгии, с июня 1922 г. в Венгрии, с весны 1926 г. во Франции (Париж, с мая 1940 г. д. Мимизан), с 1945 г. в США. Умер 7 августа 1947 г. в Энн Эрбор (США).

2

Впервые опубликовано: Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5.

3

1-й армейский корпус. Сформирован в Добровольческой армии 15 ноября 1918 г. С 15 мая 1919 г. включал 1-ю и 3-ю пехотные дивизии, в середине июня — 1-ю, 3-ю и 7-ю пехотные дивизии, 1-й отдельный тяжелый гаубичный дивизион (до 1 августа 1919 г.), 3-й отдельный тяжелый гаубичный дивизион (с 1 августа 1919 г.), отдельную тяжелую тракторную батарею, 1-ю отдельную инженерную роту и 1-ю отдельную телеграфную роту, к 15 сентября 1919 г. — 1-ю, 3-ю и 9-ю пехотные дивизии и Сводный полк 1-й отдельной кавалерийской бригады, Горско-мусульманский дивизион, 3-й отдельный тяжелый пушечный тракторный дивизион, корпусное радио-телеграфное отделение, 5-ю отдельную телеграфную роту и отдельную инженерную роту (на 5 октября 1919 г. 256 человек). При нем состояли также 3-й отряд танков (5 танков), бронеавтомобили «Генерал Корнилов», «Славный», «Кубанец» и «Генерал Дроздовский». На 5 октября 1919 г. насчитывал всего 15 907 штыков, 831 саблю, 335 пулеметов, 55 орудий. С 14 октября 1919 г., после переформирования дивизий, включал Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую, Алексеевскую и 9-ю пехотную дивизии. Командиры: генерал-лейтенант Б. И. Казанович (15 ноября 1918 г. — 13 января 1919 г.), генерал-лейтенант А. П. Кутепов (с 13 января 1919 г.). Начальники штаба: полковник Гейдеман (19–20 ноября 1918 г.; убит), генерал-майор Н. П. Ефимов (6 декабря 1918 г. — март 1919 г.), полковник М. Х. Полеводин (врио до 10 марта 1919 г.), генерал-майор Н. В. Абутков (с 10 марта 1919 г.), генерал-лейтенант В. П. Агапеев (сентябрь — октябрь 1919 г.). Инспектор артиллерии — генерал-майор И. Т. Беляев (с 17 марта 1919 г.).

4

2-й армейский корпус. Сформирован в Добровольческой армии 15 ноября 1918 г. в составе 1-й (до 15 мая 1919 г.) и 3-й (до 27 декабря 1918 г.) пехотных дивизий. С 21 мая 1919 г. состоял из 5-й и 7-й пехотных дивизий, 1 августа 1919 г. в его состав включен 2-й отдельный тяжелый гаубичный дивизион. С 14 октября 1919 г., после переформирования дивизий, включал также Сводно-гвардейскую дивизию. С 19 сентября 1919 г. составлял основу Войск Киевской области, насчитывая 4691 штык при 118 пулеметах и 63 орудиях. Принял участие в Бредовской походе и был интернирован в Польше. С 2 марта 1920 г. включал 5-ю пехотную дивизию и Отдельную гвардейскую бригаду (1-й и 2-й сводные гвардейские полки и сводный артиллерийский дивизион). Расформирован 5 августа 1920 г. Командиры: генерал-лейтенант А. А. Боровский (15 ноября — 24 декабря 1918 г.), генерал-инф. В. З. Май-Маевский (15 февраля — 1 июня 1919 г.), генерал-лейтенант М. Н. Промтов. Начальники штаба: генерал-майор А. К. Аппельгрен (19 ноября 1918 г. — 24 января 1919 г.), капитан Пашковский (врид; 23 января —

5 февраля 1919 г.), генерал-майор В. П. Агапеев (5 февраля — 1 июня 1919 г.), генерал-майор Н. В. Абутков (1 июня — 11 ноября 1919 г.), полковник Галкин (врид; август — октябрь 1919 г.), генерал-майор А. Г. Фалеев (11 ноября 1919 г. — 9 августа 1920 г.). Инспектор артиллерии — генерал-майор В. К. Бодиско (с 17 марта 1919 г.).

5

3-й армейский корпус (I). Сформирован в Добровольческой армии 15 ноября 1918 г. Включал 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду, пластунскую бригаду полковника Я. А. Слащева и 1-ю Кавказскую казачью дивизию. Расформирован 10 января 1919 г. Командир — генерал-лейтенант В. П. Ляхов (15 ноября 1918 г. — 10 января 1919 г.). Начальник штаба — генерал-майор Е. В. Масловский (19 ноября 1918 г. — 1 февраля 1919 г.).

6

Крымско-Азовский корпус. Сформирован во ВСЮР 27 декабря 1918 г. на основе частей, вступивших 10 ноября 1918 г. в Крым и формировавшихся Крымским центром в Крыму (Юго-западный отряд, сводно-гвардейская рота, кадровая батарея гвардейской конной артиллерии, 9-й пластунский батальон и др.). Включал 3-ю пехотную дивизию и войска, действовавшие в районе Таврической и Екатеринославской губерний: Крымскую дивизию, Мелитопольский отряд, Перекопский отдельный батальон, Бердянский пехотный полк и Севастопольскую крепость. 10 января 1919 г. на его основе создана Крымско-Азовская Добровольческая армия. Командиры: генерал-майор барон де Боде (до 6 января 1919 г.), генерал-лейтенант А. А. Боровский (с 7 января 1919 г.). Начальник штаба — генерал-лейтенант Н. Д. Пархомов.

7

1-й Кубанский корпус. Сформирован в Добровольческой армии 15 ноября 1918 г. как 1-й конный корпус в составе 1-й конной и 2-й Кубанской дивизий. 26 февраля 1919 г. переименован в 1-й Кубанский. Входил в состав Кавказской армии. После переформирования в него входили 1-я Кубанская, 2-я Терская казачьи и 6-я пехотная дивизии, в сентябре — октябре 1919 г. включал Сводно-Гренадерскую дивизию с 2-м гусарским Павлоградским полком, 1-ю Кубанскую казачью дивизию, 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду и 1-й отдельный тяжелый гаубичный дивизион. К 5 октября 1919 г. корпусу был придан также 4-й дивизион 2-й артиллерийской бригады: 7-я (2 гаубицы) и 8-я (4 гаубицы) батареи, и 3-я Кубанская пластунская бригада, и корпус всего насчитывал 6418 штыков, 762 сабли, 172 пулемета и 43 орудия. 21 февраля 1920 г. у Белой Глины погиб весь штаб корпуса, в том числе около 70 офицеров. Командиры: генерал-майор барон П. Н. Врангель (15 ноября — 27 декабря 1918 г.), генерал-лейтенант В. Л. Покровский (3 января — 26 ноября 1919 г.), генерал-майор П. К. Писарев (врид, 5 октября 1919 г.). Начальники штаба: полковник В. И. Соколовский (с 19 ноября 1918 г.), генерал-майор А. К. Разгонов (24 января — 10 февраля 1919 г.), генерал-майор К. К. Петерс (28 апреля — 22 июля 1919 г.), полковник И. А. Ребдев (сентябрь — октябрь 1919 г.), полковник Бастраков (врид). Инспектор артиллерии — генерал-майор В. А. Стопчанский.

8

Казанович Борис Ильич, р. в 1871 г. Из дворян. Могилевская гимназия (1890), Московское пехотное юнкерское училище (1892), академия Генштаба (1899). Генерал-майор, начальник штаба и командующий 6-й Сибирской стрелковой дивизией. В Добровольческой армии и ВСЮР с декабря 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. С марта 1918 г. командир Партизанского полка, в мае — июне командирован в Москву для связи с Национальным центром. С 12 июня 1918 г. начальник 1-й дивизии, с 15 ноября 1918 г. командир 1-го армейского корпуса, уволен по болезни 13 января 1919 г. С 8 октября 1919 г. — в начале 1920 г. командующий войсками Закаспийской обл. С мая 1920 г. в резерве чинов Русской Армии, в августе 1920 г. начальник Сводной пехотной дивизии в десанте на Кубань. Генерал-лейтенант (12 ноября 1918 г.). Галлиполиец. В эмиграции в Югославии, в 1939 г. председатель Общества офицеров Генерального штаба, председатель Главного правления Союза участников 1-го Кубанского похода. Умер 2 июня 1943 г. в Панчево (Югославия).

9

Май-Маевский Владимир Зенонович, р. в 1867 г. Из дворян. 1-й кадетский корпус (1885), Николаевское инженерное училище (1888), академия Генштаба (1896). Офицер л. — гв. Измайловского полка. Генерал-майор, командующий 1-м гвардейским корпусом. В Добровольческой армии с 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 19 ноября 1918 г. врид командующего 3-й дивизией, с декабря 1918 г. начальник 3-й пехотной дивизии, 15 февраля — 1 июня 1919 г. командир 2-го армейского корпуса, с апреля 1919 г. командующий Донецкой группой войск, 22 мая — 27 ноября 1919 г. командующий Добровольческой армией, с 26 ноября 1919 г. в распоряжении Главнокомандующего. Генерал-лейтенант. Умер 30 октября 1920 г. в Севастополе.

10

Ляхов Владимир Платонович, р. 20 июня 1869 г. 1-й Московский кадетский корпус (1887), Александровское военное училище (1889), академия Генштаба (1896). Офицер л. — гв. Измайловского полка. Генерал-лейтенант, командир 1-го Кавказского армейского корпуса. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 15 ноября 1918 г. командир 3-го армейского корпуса, с 10 января 1919 г. главноначальствующий и командующий войсками Терско-Дагестанского края, с 16 апреля 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с лета 1919 г. в отставке. Убит 30 апреля 1920 г. в Батуме.

11

Боровский Александр Александрович, р. 6 июня 1875 г. Из дворян. Псковский кадетский корпус (1894), Павловское военное училище (1896), академия Генштаба (1903). Офицер л. — гв. Литовского полка. Генерал-майор, командир бригады 2-й Сибирской стрелковой дивизии. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с ноября 1917 г., организатор и командир Студенческого батальона. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: с 12 февраля 1918 г. командир Юнкерского батальона, с 17 марта 1918 г. командир Офицерского полка. С июня 1918 г. начальник 2-й дивизии, с 15 ноября 1918 г. командир 2-го армейского корпуса, с 24 декабря 1918 г. командир Крымско-Азовского корпуса, с 7 января по 31 мая 1919 г. командующий Крымско-Азовской добровольческой армией, с 22 июля 1919 г. командующий войсками Закаспийской обл., затем в резерве чинов при штабе главнокомандующего. Генерал-лейтенант (с 12 ноября 1918 г.). Уволен от службы 29 октября 1919 г. Эвакуирован в апреле 1920 г. из Ялты на корабле «Силамет». В эмиграции в Югославии. Умер 14 декабря 1938 г. в Нише или 22 апреля 1939 г. в Скопле (Югославия).

12

Воспоминания барона П. Н. Врангеля публикуются ниже.

13

2-й Кубанский корпус. Сформирован в Добровольческой армии в ноябре 1918 г. как 2-й конный корпус и 26 февраля 1919 г. переименован во 2-й Кубанский. Входил в состав Кавказской армии. После переформирования включал 2-ю и 3-ю Кубанские казачьи дивизии и 3-ю Кубанскую пластунскую бригаду, в сентябре — октябре 1919 г. — 2-ю, 3-ю и 4-ю Кубанские казачьи дивизии, а также 1-ю отдельную инженерную сотню Кубанского казачьего войска (166 человек). К 5 октября 1919 г. (без 4-й Кубанской казачьей, но временно со Сводно-горской дивизией) насчитывал 843 штыка, 2517 сабель, 117 пулеметов и 17 орудий. В октябре 1919 г. переброшен в Донскую и потом в Добровольческую армию. Расформирован 6 мая 1920 г. Командиры: генерал-майор (генерал-лейтенант) С. Г. Улагай (27 февраля — до сентября — октября 1919 г.), генерал-майор В. Г. Науменко (врид, сентябрь — октябрь, ноябрь 1919 г.). Начальники штаба: генерал-майор А. Н. Шуберский (28 апреля — 17 сентября 1919 г.), полковник Егоров (с 6 ноября 1919 г.).

14

Улагай Сергей Георгиевич, р. в 1875 г. Сын офицера. Воронежский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1897). Полковник, командир 2-го Запорожского полка Кубанского казачьего войска. Участник выступления генерала Корнилова в августе 1917 г. В Добровольческой армии; с ноября 1917-го — в начале 1918 г. командир отряда кубанских войск. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир Кубанского пластунского батальона. С 22 июля 1918 г. начальник 2-й Кубанской казачьей дивизии, с 27 февраля 1919 г. командир 2-го Кубанского корпуса, с 12 ноября 1918 г. генерал-майор, с октября 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 28 ноября 1919 г. в распоряжении командующего Добровольческой армией, в декабре (до 10 декабря) 1919 г. командующий конной группой; в марте 1920 г. командующий Кубанской армией, с 8 апреля 1920 г. в распоряжении главнокомандующего ВСЮР, с 5 июля 1920 г. командующий группой войск особого назначения, в августе 1920 г. руководитель десанта на Кубань, после неудачи которого отставлен. Генерал-лейтенант (1919 г.). Эвакуирован на корабле «Константин». В эмиграции в Югославии. Во время Второй мировой войны участник формирования антисоветских казачьих частей. После 1945 г. во Франции. Умер 20 марта 1947 г. в Марселе.

15

Астраханская армия. Формировалась рядом организаций крайне правого направления в Киеве летом 1918 г. независимо от Южной армии, но одновременно с ней и, в отличие от последней, была очень тесно связана с германским командованием. Как и Южная, формировалась при непосредственном участии гетмана П. П. Скоропадского: ей были переданы значительные суммы из украинской казны. Части армии, действовавшие на Царицынском направлении, понесли большие потери. 30 сентября 1918 г. приказом Донского атамана была преобразована в Астраханский корпус (корпус Астраханского казачьего войска) и включена вместе с частями Южной армии и Русской народной армии в состав Особой Южной армии. Астраханский корпус во главе с Астраханским атаманом полковником князем Тундутовым (начальник штаба полковник Рябов) насчитывал около 3000 человек пехоты и 1000 конницы и оборонял степи за Манычем. Реально в корпусе был сформирован лишь 1-й Астраханский пехотный (1-й Астраханский добровольческий) полк. 12 апреля 1919 г. корпус был расформирован и его части вошли в состав Астраханской отдельной конной бригады и 6-й пехотной дивизии ВСЮР.

16

Южная армия. Формировалась летом 1918 г. в Киеве союзом «Наша Родина» (герцог Г. Лейхтенбергский и М. Е. Акацатов), имела монархическую и прогерманскую ориентацию. В июле 1918 г. при союзе в Киеве было образовано бюро (штаб) армии, которым руководили полковники Чеснаков и Вилямовский, имевшее целью вербовку добровольцев и отправку их в Богучарский и Новохоперский уезды Воронежской губ., где формировалась 1-я дивизия генерал-майора В. В. Семенова. Начальником штаба армии был приглашен генерал-майор К. К. Шильдбах. В августе началось формирование 2-й дивизии генерал-лейтенанта Г. Г. Джонсона в Миллерове и штаба корпуса. В течение трех месяцев по всей Украине было открыто 25 вербовочных бюро, через которые отправлено в армию около 16 тысяч добровольцев, 30 процентов которых составляли офицеры, и около 4 тысяч в Добровольческую армию через Донского атамана П. Н. Краснова. В Пскове вербовочное бюро армии возглавлял подполковник Бучинский. Идею создания армии активно поддерживал гетман П. П. Скоропадский. Именно он передал в армию кадры 4-й пехотной дивизии (13-й Белозерский и 14-й Олонецкий полки), из которых планировалось еще весной создать отдельную Крымскую бригаду Украинской армии. Кроме того, Южной армии были переданы кадры 19-й и 20-й пехотных дивизий, почти не использованные в гетманской армии. Именно они послужили основой для 1-й и 2-й дивизий Южной армии. Предполагалось, что Южная армия будет действовать вместе с Донской, и П. Н. Краснов требовал перевода этих формирований в Кантемировку. 30 сентября 1918 г. Донской атаман издал приказ о формировании Особой Южной армии из трех корпусов: Воронежского (бывшая Южная армия), Астраханского (бывшая Астраханская армия) и Саратовского (бывшая Русская народная армия) во главе с генералом Н. И. Ивановым (начальник штаба генерал Залесский). Осенью 1918 г. она насчитывала более 20 тысяч человек, из которых на фронте находилось около 3 тысяч бойцов. После перевода частей Южной армии в район Черткова и Кантемировки обнаружилось, что их насчитывается едва 2000 человек, в том числе не более половины боеспособных. К октябрю боевой элемент Южной армии исчислялся всего в 3,5 тысячи человек. К концу октября, после четырех месяцев формирования, армия насчитывала едва 9 тысяч штыков. Она (теперь под названием «Воронежский корпус»; генерал-лейтенант князь Н. П. Вадбольский) была передана Северо-Восточному фронту Донской армии, и 7 ноября 1918 г. генерал Семенов со своей дивизией выступил на фронт. Однако в ноябре при 3000 штыках на фронте армия имела в тылу более 40 штабов, управлений и учреждений и в ней числилось около 20 тысяч человек. Части армии, действовавшие на Воронежском направлении, понесли большие потери. В феврале — марте 1919 г. они были переформированы и вошли в состав 6-й пехотной дивизии ВСЮР.

17

Черепов Александр Николаевич, р. 17 августа 1877 г. Из дворян Курской губ. Орловский кадетский корпус, Одесское военное училище (1898). Генерал-майор 136-го пехотного полка, командующий 4-й пехотной дивизией. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с 5 декабря 1917 г., командир сформированного им в Ростове 1-го добровольческого отряда. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир бригады 1-й пехотной дивизии. С июня 1918 г. командир бригады 2-й пехотной дивизии, с 27 ноября 1918 г. начальник 2-й пехотной дивизии, в сентябре — октябре 1919 г. начальник 2-й пехотной дивизии и 6-й пехотной дивизии, с начала 1919 г. одновременно черноморский военный губернатор, начальник Черноморского десантного отряда под Туапсе. В Русской армии в августе 1920 г. во время Кубанского десанта командир отряда у Анапы, затем командир бригады 7-й пехотной дивизии, начальник отдельного сводного отряда у Каховки, начальник 6-й пехотной дивизии. В эмиграции в Югославии, в 1931 г. возглавлял группу Союза Первопоходников в городе Нови Сад. Служил в Русском Корпусе (командир 4-го полка). После 1945 г. в Германии, председатель Союза Инвалидов в Германии, председатель Союза Первопоходников, вице-председатель СЧРК. С 1950-х гг. в США. Умер 15 февраля 1964 г. в Нью-Йорке.

18

2-я пехотная дивизия. Сформирована в Добровольческой армии в начале июня 1918 г. как 2-я дивизия (с 21 мая 1918 г. — пехотная). Состав: Корниловский ударный, Партизанский, 4-й Сводный Кубанский конный полки, 2-я Инженерная рота и 2-я Офицерская батарея. Участвовала во 2-м Кубанском походе. 16 января и 15 мая 1919 г. Корниловский ударный и Партизанский полки исключены из ее состава. Аетом — осенью 1919 г. составляла основу войск Черноморского побережья. Включала Кавказский офицерский, Черноморский стрелковый и 1-й Кубанский стрелковый полки, запасный батальон (полковник Семашко; 1100 штыков, 10 пулеметов), 2-ю артиллерийскую бригаду и 2-ю инженерную роту (полковник Бершов; 194 человека), а также (до 29 июля 1919 г.) 2-й Кавказский полк Кубанского казачьего войска. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 3837 штыков, 82 пулемета и 14 орудий. Расформирована в начале 1920 г. Начальники: генерал-майор А. А. Боровский (июнь — 27 ноября 1918 г.), генерал-майор А. Н. Черепов (с 27 ноября 1918 г., осень 1919 г.). Начальники штаба — полковник П. А. Бородаевский (с 28 апреля по октябрь 1919 г.), полковник В. Васильев (с 14 ноября 1919 г.). Командиры бригад: генерал-майор А. Н. Черепов (до 27 ноября 1918 г.), генерал-майор П. К. Писарев (с 15 декабря 1918 г.), генерал-майор М. Я. Бурневич (15 декабря 1918 г. — 1 сентября 1919 г.), генерал-майор Р. М. Туненберг (11 марта — 26 июля 1919 г.).

19

Романовский Иван Павлович, р. 16 апреля 1877 г. в Луганске. Из дворян, сын офицера. 2-й Московский кадетский корпус (1897), Константиновское артиллерийское училище (1899), академия Генштаба (1903). Офицер л. — гв. 2-й артиллерийской бригады. Генерал-майор, 1-й генерал-квартирмейстер Ставки верховного главнокомандующего. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с ноября 1917 г., с декабря 1917 г. начальник строевого отдела штаба Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, с февраля 1918 г. начальник штаба Добровольческой армии, с 8 января 1919 г. начальник штаба главнокомандующего ВСЮР, затем помощник главнокомандующего ВСЮР; уволен 20 марта 1920 г. Генерал-лейтенант (с 12 ноября 1918 г.). Эвакуирован в Константинополь, где убит 5 апреля 1920 г.

20

Марков Сергей Леонидович, р. в 1878 г. Из дворян. 1-й Московский кадетский корпус (1895), Константиновское артиллерийское училище (1898), академия Генштаба (1904). Офицер л. — гв. 2-й артиллерийской бригады. Генерал-лейтенант, начальник штаба Юго-Западного фронта. Участник выступления генерала Корнилова в августе 1917 г., быховец. В Добровольческой армии с ноября 1917 г., с 24 декабря 1917 г. начальник штаба командующего войсками Добровольческой армии, с января 1918 г. начальник штаба 1-й Добровольческой дивизии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: с 12 февраля 1918 г. командир Сводно-офицерского полка, с апреля 1918 г. командир 1-й отдельной пехотной бригады, с июня 1918 г. начальник 1-й пехотной дивизии. Убит 12 июня 1918 г. у ст. Шаблиевка.

21

Покровский Виктор Леонидович, р. в 1889 г. Из дворян. Одесский кадетский корпус (1906), Павловское военное училище (1908). Капитан 10-го гренадерского полка, командир 12-го армейского авиационного отряда. В Добровольческой армии; в январе 1918 г. сформировал на Кубани добровольческий отряд, с 24 января 1918 г. полковник и командующий войсками Кубанского края, с 13 февраля командующий Кубанской армией, с 13 марта 1918 г. генерал-майор, с июня 1918 г. командир Кубанской конной бригады, с июля 1918 г. начальник 1-й Кубанской конной дивизии, с 3 января 1919 г. командир 1-го конного корпуса, в январе — августе 1919 г. командир 1-го Кубанского корпуса, с 2 (21, 26) ноября 1919 г. по 8 марта (21 января) 1920 г. командующий Кавказской армией. Генерал-лейтенант (4 апреля 1919 г.). В мае 1920 г. покинул Крым. Эвакуирован на корабле «Силамет». В эмиграции в Болгарии. Убит 9 ноября 1922 г. в Болгарии жандармами.

22

Кутепов Александр Павлович, р. 16 сентября 1882 г. в Череповце. Из дворян Новгородской губ., сын лесничего. Архангельская гимназия, Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище (1904). Полковник, командующий л. — гв. Преображенским полком. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР с ноября 1917 г.; командир 3-й офицерской (гвардейской) роты, с декабря 1917 г. командующий войсками Таганрогского направления. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир 3-й роты 1-го Офицерского полка, Корниловского полка, с начала апреля 1918 г. командир Корниловского ударного полка, затем командир бригады, начальник 1-й пехотной дивизии, с 12 ноября 1918 г. генерал-майор, с декабря 1918 г. черноморский военный губернатор, с 13 января 1919 г. командир 1-го армейского корпуса, с 23 июня 1919 г. генерал-лейтенант, с декабря 1919 г. командир Добровольческого корпуса. В Русской армии командир 1-го армейского корпуса, с августа 1920 г. командующий 1-й армией. Генерал от инфантерии (3 декабря 1920 г.). В Галлиполи командир 1-го армейского корпуса. В эмиграции во Франции. С 1928 г. начальник РОВС. Убит 26 января 1930 г. при попытке похищения в Париже.

23

Юзефович Яков Давидович, р. в 1872 г. Из дворян. Полоцкий кадетский корпус (1890), Михайловское артиллерийское училище (1893), академия Генштаба (1899). Генерал-лейтенант, командир 26-го армейского корпуса, командующий 12-й армией. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР с лета 1918 г.; с 1 января 1919 г. начальник штаба Добровольческой армии, командир 3-го конного корпуса, 8 мая — 27 июля 1919 г. начальник штаба Кавказской армии, затем командир 5-го кавалерийского корпуса, с 28 ноября 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего. С апреля 1920 г. руководитель строительством укреплений в Северной Таврии, в июне — сентябре 1920 г. генерал-инспектор конницы. В эмиграции с 1921 г. в Эстонии. Умер в 1929 г. в Тарту.

24

Народная армия. Одно из первых белых объединений на Востоке России. Создана Комучем (Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания) 8 июня 1918 г. В Самаре еще с конца 1917 г. существовала подпольная офицерская организация подполковника Н. А. Галкина. Когда 8 июня 1918 г. в городе было создано правительство Комуча, ему было предложено возглавить военное ведомство, а его организация, насчитывавшая 200–250 человек, послужила основой для развертывания армии.

Первоначально армия строилась на добровольческой основе с 3-месячным сроком службы, 30 июня была проведена мобилизация 1897–1898 гг. рождения, что позволило увеличить численность армии с 10 до 30 тысяч человек. В середине августа 1918 г. была объявлена мобилизация офицеров, которым к 1 августа не исполнилось 35 лет (генералов и старших офицеров независимо от возраста). В конце июня были развернуты 8 пехотных полков (в июле переименованы в стрелковые). Отряд Каппеля в июле развернулся в Отдельную стрелковую бригаду (ставшую ядром армии), а остальные части в середине августа сведены в 3 стрелковые дивизии. К сентябрю были сформированы еще 3 стрелковые дивизии, а число кавалерийских полков доведено до пяти. Армия подразделялась на Северную и Южную группы. Из Северной группы в сентябре 1918 г. создана Казанская стрелковая бригада (3,6 тысячи штыков и сабель). К 1 сентября 1918 г. в армии было до 15 тысяч штыков и сабель, половина из которых в добровольческих частях Каппеля и Махина (за счет которых и были достигнуты все успехи). В целом же она насчитывала из 50–60 тысяч мобилизованных не более 30 тысяч вооруженных. К концу октября в армии было уже около 5 тысяч офицеров. После упразднения Народной армии в декабре 1918 г. ее части в основном составили 1-й Волжский армейский корпус. Командующие: полковник Н. А. Галкин, полковник С. Чечек. Начальники штаба: полковник Н. А. Галкин (июнь — июль 1918 г.), полковник С. А. Щепихин.

25

Миончинский Дмитрий Тимофеевич, р. 26 октября 1889 г. в Казани. Из дворян, сын генерала. Нижегородский кадетский корпус (1906), Михайловское артиллерийское училище (1909). Подполковник, командир батареи 31-й артиллерийской бригады. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с 12 декабря 1917 г., с 14 декабря 1917 г. командир Юнкерской батареи, участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, с 12 марта 1918 г. командир 1-й батареи. С 10 июля 1918 г. командир 1-го легкого артиллерийского дивизиона. Полковник. Убит 16 декабря 1918 г. у с. Шишкина Ставропольской губ.

26

1-я пехотная дивизия. Сформирована в Добровольческой армии в начале июня 1918 г. как 1-я дивизия (с 21 мая 1919 г. — пехотная). Состав: 1-й Офицерский, 1-й Кубанский стрелковый, 1-й офицерский конный полки, 1-я Инженерная рота, 1-я Офицерская батарея и Отдельная конная сотня. Участвовала во 2-м Кубанском походе. В сентябре 1918 г. стала включать Марковский, Корниловский, Дроздовский, Партизанский и Самурский полки. 19 октября 1918 г. с выделением из Марковского Сводно-гвардейского полка стала включать две бригады. С 15 ноября 1918 г. вошла во 2-й, с 15 мая 1919 г. — в 1-й армейский корпус. Летом и на 5 октября 1919 г. включала 1-й, 2-й и 3-й Корниловские, 1-й, 2-й и 3-й Марковские полки, запасный батальон (полковник Коновалов; 1122 штыка, 7 пулеметов), 1-ю артиллерийскую бригаду, 1-й запасный артиллерийский дивизион и 1-ю инженерную роту, до 27 августа — также Кабардинский полк, до 1 сентября 1919 г. — Алексеевский полк. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 7170 штыков при 148 пулеметах. 14 октября 1919 г. расформирована и разделена на Марковскую и Корниловскую дивизии. Начальники: генерал-лейтенант С. А. Марков (до 12 июня 1918 г.), генерал-майор Б. И. Казанович (12 июня — 15 ноября 1918 г.), генерал-лейтенант С. А. Станкевич (15 ноября 1918 г. — 11 марта 1919 г.; умер), генерал-майор A. П. Колосовский (с 21 марта 1919 г.), генерал-майор Н. С. Тимановский (до 27 октября 1919 г.). Начальники штаба: полковник В. И. Гейдеман (до 19 ноября 1918 г.), полковник А. Н. Кардашенко (с 19 ноября 1918 г.), полковник B. А. де Роберти (до 22 июля 1919 г.), А. А. Биттенбиндер (с 22 июля 1919 г.). Командиры бригад: генерал-майор Н. С. Тимановский (1-й, октябрь 1918 г. — 31 января 1919 г.), полковник Р. М. Туненберг (2-й, 19 ноября 1918 г. — 11 марта 1919 г.), генерал-майор А. Н. Третьяков, полковник Н. В. Скоблин.

27

Станкевич Сильвестр Львович, р. в 1866 г. В службе с 1888 г., офицером с 1891 г. Генерал-лейтенант. В Добровольческой армии в резерве чинов при штабе армии, с 9 октября 1918 г. командир стрелковой бригады 4-й дивизии, с 15 ноября 1918 г. начальник 1-й дивизии, в январе 1919 г. начальник 3-й пехотной дивизии. Умер от тифа 11 марта 1919 г. в Таганроге.

28

Дроздовский Михаил Гордеевич, р. в Киеве 7 октября 1881 г. Из дворян, сын генерала. Киевский кадетский корпус (1899), Павловское военное училище (1901), академия Генштаба (1908). Офицер л. — гв. Волынского полка. Полковник, начальник 14-й пехотной дивизии. В начале 1918 г. сформировал отряд добровольцев на Румынском фронте (1-я отдельная бригада русских добровольцев), с которым 26 февраля 1918 г. выступил на Дон и 27 мая 1918 г. соединился с Добровольческой армией. В Добровольческой армии начальник 3-й дивизии. Генерал-майор (12 ноября 1918 г.). Ранен 31 октября 1918 г. под Ставрополем. Умер от ран 1 января 1919 г. в Ростове.

29

Дроздовский полк (2-й офицерский полк, 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк, с 22 августа 1919 г. 1-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк, с апреля 1920 г. 1-й стрелковый генерала Дроздовского полк). Сформирован в начале мая 1918 г. в Новочеркасске как офицерский полк из стрелкового полка отряда полковника Дроздовского. После соединения последнего с Добровольческой армией получил наименование 2-го офицерского и вошел в 3-ю пехотную дивизию, с которой участвовал во 2-м Кубанском походе. После смерти М. Г. Дроздовского получил его имя и с 4 января 1919 г. именовался 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк. С 14 октября 1919 г. входил в состав Дроздовской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывал 1352 штыка при 45 пулеметах, в начале августа 1920 г. — свыше 1000 штыков, на 21 сентября — свыше 1500. Для чинов Дроздовских частей в эмиграции установлен нагрудный знак в виде креста с удлиненными вертикальными сторонами, верхний и правый концы которого малиновые, а левый и нижний — белые, в середине — буква «Д» славянской вязи, сверху надпись «Яссы», внизу дата «1917». Командиры: генерал-майор В. В. Семенов (до 21 апреля 1918 г.), полковник М. А. Жебрак-Русанович (22 апреля — 23 июня 1918 г.), полковник В. К. Витковский (24 июня 1918 г. — январь 1919 г.), полковник К. А. Кельнер (с 18 января 1919 г.), полковник В. А. Руммель (до 11 октября 1919 г.), полковник А. В. Туркул (11 октября 1919 г. — август 1920 г.), полковник В. Мельников (август — 23 сентября 1920 г.), полковник (генерал-майор) Н. В. Чеснаков (с 23 сентября 1920 г.).

30

Дроздовская дивизия (Офицерская стрелковая генерала Дроздовского дивизия, с апреля 1920 г. Стрелковая генерала Дроздовского дивизия). Сформирована во ВСЮР 14 октября 1919 г. на базе созданной 30 июля Офицерской стрелковой генерала Дроздовского бригады 3-й пехотной дивизии в составе 1-го, 2-го и 3-го Дроздовских полков, запасного батальона, Дроздовской инженерной роты и Дроздовской артиллерийской бригады. Входила в состав 1-го армейского корпуса (I). В середине октября 1919 г. насчитывала свыше 3000 штыков и 500 сабель в конном полку. С 4 сентября 1920 г. включала 1-й, 2-й, 3-й и 4-й стрелковые генерала Дроздовского полки, Дроздовскую артиллерийскую бригаду, Дроздовскую инженерную роту и Отдельный конный генерала Дроздовского дивизион. Отошедшие в конце октября 1920 г. в Крым дроздовские части насчитывали 3260 штыков и сабель. Была одним из наиболее надежных соединений и несла особенно тяжелые потери (например, в десанте на Хорлы дивизия потеряла 575 человек, 14 августа 1920 г. у Андребурга — 100 человек). Общие потери дроздовцев исчисляются в 15 тысяч убитых и 35 тысяч раненых. Среди убитых свыше 4,5 тысячи офицеров. В Галлиполи сведена в Дроздовский стрелковый полк. Дроздовские части носили малиновые фуражки с белым околышем и малиновые с белой выпушкой погоны с желтой буквой «Д». Начальники: генерал-майоры В. К. Витковский, К. А. Кельнер (июль — август 1920 г.), А. В. Туркул (август — 28 октября 1920 г.), В. Г. Харжевский (с 28 октября 1920 г.). Начальник штаба — полковник Ф. Е. Бредов.

31

Корниловский ударный полк (1-й Корниловский ударный полк). Создан приказом по 8-й армии (генерала Л. Г. Корнилова) 19 мая 1917 г. из добровольцев как 1-й Ударный отряд, 1 августа преобразован в полк (4 батальона). В августе 1917 г. переименован в Славянский ударный полк и включен в состав Чехословацкого корпуса. Принимал участие в октябрьских боях с большевиками в Киеве. После захвата власти большевиками чины полка группами пробрались в Добровольческую армию. Основной эшелон полка прибыл в Новочеркасск 19 декабря 1917 г., а к 1 января 1918 г. собралось 50 офицеров и до 500 солдат. На Таганрогском направлении сражалась сводная рота полка (128 штыков при 4 пулеметах), 30 января 1918 г. смененная офицерской ротой (120 человек). 11–13 февраля 1918 г. в ст. Ольгинской при реорганизации Добровольческой армии в начале 1-го Кубанского похода в полк были влиты Георгиевская рота и Офицерский отряд полковника Симановского. При выступлении насчитывал 1220 человек (в том числе 100 человек Георгиевской роты), треть его составляли офицеры. С середины марта 1918 г. входил в состав 2-й бригады, с начала июня 1918 г. — 2-й пехотной дивизии, с которой участвовал во 2-м Кубанском походе. С 16 января 1919 г. входил в состав 1-й пехотной дивизии. На 1 января 1919 г. насчитывал 1500 человек, в сентябре 1919 г. — 2900 при 120 пулеметах (3 батальона, офицерская рота, команда разведчиков и эскадрон связи). На 5 октября 1919 г. имел 945 штыков при 26 пулеметах. С 12 июля 1919 г. — 1-й Корниловский ударный полк; с формированием 14 октября 1919 г. Корниловской дивизии вошел в нее тем же номером. Для чинов корниловских частей установлен серебряный штампованный жетон (копия голубой нарукавной нашивки, носившейся на левом рукаве у плеча) формы гербового щита, в середине которого — череп со скрещенными костями, над ним — дуговая надпись «корниловцы», внизу — скрещенные мечи рукоятью вниз, между рукоятьями — пылающая граната и ниже даты «1917–18». Нагрудный знак представлял собой черный равносторонний крест с белой каймой, наложенный на серебряный терновый венец, под которым — серебряный с золотой рукоятью меч (слева снизу вверх, рукоятью вниз), в центре — голубой щит, подобный жетону, но мечи опущены вниз и дата отсутствует (все изображения — золоченые). Командиры: полковник М. О. Неженцев (до 31 марта 1918 г.), полковник А. П. Кутепов (31 марта — 12 июня 1918 г.), полковник В. И. Индейкин (12 июня — 31 октября 1918 г.), полковник Н. В. Скоблин (31 октября 1918 г. — лето 1919 г.), полковник М. А. Пешня (лето — 14 октября 1919 г.), полковник К. П. Гордиенко (с 14 октября 1919 г.), штабс-капитан (подполковник) В. В. Челядинов (врид, январь, август 1920 г.), поручик (капитан) М. Дашкевич (врид, январь — февраль, июль — 21 августа 1920 г.), штабс-капитан (подполковник) Д. Ширковский (врио, февраль 1920 г.).

32

Марковский полк (1-й офицерский полк, 1-й офицерский генерала Маркова полк, с апреля 1920 г. — 1-й генерала Маркова пехотный полк). Сформирован 12 февраля 1918 г. в ст. Ольгинской при реорганизации Добровольческой армии в начале 1-го Кубанского похода из 1-го, 2-го и 3-го Офицерских батальонов, Ударного дивизиона Кавказской кавалерийской дивизии, части 3-й Киевской школы прапорщиков, Ростовской офицерской и Морской рот как Сводно-офицерский полк. Первоначально состоял из 4 рот и команды связи и подрывников при 13 пулеметах. В середине марта 1918 г. в полк вторым батальоном влит Особый Юнкерский батальон (5-я и 6-я роты). С середины марта 1918 г. входил в состав 1-й бригады. Части, вошедшие в состав полка, практически полностью состоявшие из офицеров, начали 1-й Кубанский поход в составе около 1320 человек (в том числе Сводно-Офицерский полк около 800), под Екатеринодаром — 800, после штурма — 400 человек (по 40–100 в роте), на 13 апреля — до 600, в мае — около 500. Во время похода в полк было влито несколько сот кубанцев, и он перестал быть чисто офицерским. С начала июня 1918 г. получил наименование 1-й Офицерский полк и вошел в состав 1-й пехотной дивизии. Переформирован в 9 рот (3 батальона), из которых 5-я состояла из учащейся молодежи, 6-я — из чинов гвардии, а 7-я, 8-я и 9-я были чисто офицерскими и более многочисленными (по 200 человек против 150 в других). С 13 июня 1918 г. именовался 1-й офицерский генерала Маркова полк. Переформирован в 3 батальона по 4 роты (по более 200 штыков, в том числе 7-я и 9-я чисто офицерские по 250 штыков). С 14 октября 1919 г. входил 1-м полком в состав Марковской дивизии. На 12 декабря 1919 г. имел 800 штыков и 60–100 сабель в конной сотне, в конце декабря осталось около 300 (в ротах по 4 — 6 человек). Полк вынес на себе основную тяжесть боев, особенно в 1918 г., и провел через свои ряды десятки тысяч людей. Для чинов полка в эмиграции был установлен нагрудный знак в виде черного мальтийского креста с белой узкой каймой, в центре — черный прямоугольник с пересекающимися по диагонали линиями, окруженный серебряным терновым венком; на концах креста даты: «12», «фев», «19», «18». Командиры: генерал-лейтенант С. Л. Марков (12 февраля — середина марта 1918 г.), генерал-майор А. А. Боровский (середина марта — 20 апреля 1918 г.), полковник Н. Н. Дорошевич (20–21 апреля 1918 г.), полковник князь И. К. Хованский (21–27 апреля 1918 г.), полковник Н. С. Тимановский (27 апреля — октябрь 1918 г.), генерал-майор Н. Н. Ходаковский (октябрь 1918 г.), полковник Наркевич (врио, октябрь — 19 ноября 1918 г.), полковник В. И. Гейдеман (19–27 ноября 1918 г.), полковник А. Н. Сальников (27 ноября 1918 г. — март 1919 г.), полковник А. Н. Блейш (март 1919 г. — середина февраля 1920 г.), полковник Трусов (врио, март 1919 г.), полковник И. П. Докукин (врио, 14–21 ноября 1919 г.), полковник Д. А. Слоновский (врио, 21 ноября — 18 декабря 1919 г.), капитан (полковник) Д. А. Марченко (22 декабря 1919 г. — начало октября и с 21 октября 1920 г.), подполковник Г. А. Лебедев (октябрь 1920 г.; убит), капитан В. Коломацкий (врио, октябрь 1920 г.).

33

Алексеевский полк (Партизанский полк, в сентябре — ноябре 1918 г. Партизанский пеший казачий полк, с 27 ноября 1918 г. — Партизанский генерала Алексеева пехотный полк, с 10 октября 1919 г. 1-й Партизанский генерала Алексеева пехотный полк, с апреля 1920 г. Партизанский генерала Алексеева пехотный полк). Сформирован 11–13 февраля 1918 г. в ст. Ольгинской при реорганизации Добровольческой армии в начале 1-го Кубанского похода из 3 пеших сотен — бывшие партизанские отряды полковника Краснянского, есаула Лазарева и полковника Чернецова (главным образом из донских партизан — учащейся молодежи), в полк был влит также отряд киевских юнкеров во главе с полковником Дедурой. С середины марта 1918 г., пополненный батальоном Кубанского стрелкового полка (образовавшим 2-й батальон), входил в состав 2-й бригады, с начала июня 1918 г. — 2-й пехотной дивизии. Под Екатеринодаром насчитывал 800 человек, после штурма — 300, в начале 2-го Кубанского похода в июне 1918 г. — 600 (2 батальона, 6 сотен). 25 сентября 1918 г. получил имя генерала Алексеева. Летом 1919 г. входил в состав 1-й пехотной дивизии, с 1 сентября 1919 г. — 9-й пехотной дивизии, с 14 октября 1919 г. — Алексеевской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывал 1118 штыков при 28 пулеметах. 10 октября 1919 г. из него был выделен 2-й Алексеевский полк. Участвовал в десанте в начале апреля 1920 г. у Геническа. 16 апреля 1920 г. сведен в батальон и влит в 52-й пехотный Виленский полк, 14 июня восстановлен и в августе участвовал в десанте на Кубань. С 4 сентября 1920 г. входил в состав 1-й бригады 7-й пехотной дивизии. В Галлиполи в Алексеевский пехотный полк были сведены все остатки пехотных частей, кроме «цветных» и гвардейских, коренные алексеевцы составили 1-ю роту. Для чинов полка 22 декабря 1939 г. установлен нагрудный знак в виде креста с удлиненными вертикальными сторонами, разделенный по горизонтали на белую (верхняя) и голубую части, в центре — золоченая буква «А» славянской вязи, внизу — дата «1917». Командиры: генерал-лейтенант А. П. Богаевский (12 февраля — середина марта 1918 г.), генерал-лейтенант Б. Н. Казанович (середина марта — начало июня 1918 г.), полковник (генерал-майор) П. К. Писарев (начало июня — 15 декабря 1918 г.), полковник Е. Ф. Емельянов (врио, октябрь 1918 г.), полковник князь А. А. Гагарин (с 17 января 1919 г.), капитан (полковник) П. Г. Бузун (лето 1919 г. — ноябрь 1920 г.).

34

Дорошевский Николай Федотович, р. в 1855 г. В службе с 1871 г., офицером с 1873 г. Генерал от инфантерии военно-судебного ведомства. В Добровольческой армии; с 1 декабря 1918 г. и на 22 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 21 февраля 1919 г. председатель Кассационного присутствия, до 14 марта 1919 г. председатель особой комиссии. Умер до сентября 1919 г.

35

Болотов Владимир Васильевич, р. в 1856 г. В службе с 1872 г., офицером с 1874 г. Офицер л. — гв. Павловского полка. Генерал от инфантерии. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 31 декабря 1918 г. и на 22 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 14 марта 1919 г. председатель особой комиссии. Эвакуирован в декабре 1919 г. — марте 1920 г. На май 1920 г. в Югославии. В эмиграции в Белграде. Делегат Зарубежного съезда 1926 г., на 1938 г. представитель полкового объединения в Югославии.

36

1-я конная дивизия. Сформирована в Добровольческой армии 6 июня 1918 г. из Отдельной конной бригады, причем 2-й бригадой в нее вошел конный отряд генерала Покровского. Первоначальный состав: 1-й Кубанский (Корниловский), 1-й Черкесский конные, 1-й Кавказский и 1-й Черноморский Кубанского казачьего войска полки и конно-горная батарея. Участвовала во 2-м Кубанском походе. В июле — августе 1918 г. включала Корниловский конный, 1-е Уманский, Запорожский, Екатеринодарский и Линейный, 2-й Черкесский полки. За август и сентябрь 1918 г. потеряла 260 офицеров и 2460 казаков — почти 100 % своей численности. Все батареи дивизии в августе — сентябре 1918 г. (1-я и 2-я конно-горные и 3-я конная) имели почти исключительно офицерский состав. В 1-й конно-горной батарее в августе 1918 г. было около 100 офицеров на солдатских должностях и 12 солдат-ездовых. 31 октября 1918 г. в состав дивизии был включен стрелковый полк (сформирован 22 сентября 1918 г.; полковник Чичинадзе, с 22 июля 1919 г. полковник Черкезов). С ноября 1918 г. входила в 1-й Кубанский корпус. 7 декабря 1918 г. Черкесские полки были выведены из дивизии. После переформирования корпусов в октябре 1919 г. вошла в 4-й конный корпус. К 5 октября 1919 г. (без Корниловского и 1-го Партизанского, но с 1-м Линейным полком) насчитывала 519 штыков, 419 сабель, 23 пулемета и 7 орудий. Осенью 1919 г. в нее входили: Корниловский (на 5 октября 1919 г. в 3-й Кубанской казачьей дивизии), 1-й Екатеринодарский, 1-й Партизанский (на 5 октября 1919 г. нет в дивизии), 1-й Уманский, 1-й Запорожский Кубанского казачьего войска полки, стрелковый полк (519 штыков, 12 пулеметов; полковник М. К. Чичинадзе, май — 22 июля 1919 г., полковник Черкезов — с 22 июля 1919 г., генерал-майор И. Д. Павличенко — до октября 1919 г.) и 1-й конно-артиллерийский дивизион (полковник Черкезов, полковник В. Щеголев): 2-я (в ремонте), 3-я (2 орудия) и 4-я (1 орудие) конные и 1-я конно-гаубичная (4 гаубицы) батареи. Начальники: генерал от кавалерии И. Г. Эр дели (с 6 июня 1918 г.; до 31 октября 1918 г.), генерал-кавалерии А. М. Драгомиров (июнь — август 1918 г.), генерал-майор барон П. Н. Врангель (август, 31 октября 1918 г. — январь 1919 г.), полковник В. Г. Науменко (с 19 ноября 1918 г.), генерал-майор П. Н. Шатилов (с 10 января 1919 г.), полковник П. Тутов (врио, 5 мая 1919 г.; убит), генерал-майор Н. М. Успенский (23 мая — 23 октября 1919 г.), генерал-майор И. Д. Павличенко (врид, 5 октября 1919 г.), полковник (генерал-майор) В. В. Муравьев (с 23 октября 1919 г.). Начальники штаба: полковник Р. К. Дрейлинг (до 7 октября 1918 г.), полковник В. И. Соколовский (23 октября — 19 ноября 1918 г.), полковник А. Т. Гаевский (с 24 января 1919 г.), капитан Петров. Командиры бригад: 1-й — полковник ВТ. Науменко (до 19 ноября 1918 г.), полковник В. В. Муравьев (17 марта — 23 октября 1919 г.), 2-й — полковник (генерал-майор) С. М. Топорков (2 ноября 1918 г. — 19 января 1919 г.), полковник Е. Жарков (22 января — 11 марта 1919 г.; умер), полковник М. П. Растегаев, полковник П. Тутов (апрель — 5 мая 1919 г.), генерал-майор И. Д. Павличенко (с 23 октября 1919 г.).

37

1-я Кубанская казачья дивизия (I). Сформирована в Добровольческой армии 5 мая 1918 г. как 1-я Кубанская казачья бригада в составе 2-го и 3-го Кубанских конных полков и взвода артиллерии. Участвовала во 2-м Кубанском походе, в ходе которого 24 июля развернута в дивизию (2-й и 3-й Сводные Кубанские, 2-й Уманский, 2-й Запорожский, 1-й Кубанский, 1-й и 2-й Хоперские полки, 2-й и 6-й Кубанские пластунские батальоны, 1-й и 4-й Кубанские конно-артиллерийские дивизионы, 3-я конная и 1-я конно-горная Кубанские батареи). В июле — августе 1918 г. включала 2-е Уманский, Запорожский, Екатеринодарский и Линейный полки. С ноября 1918 г. входила в 1-й Кубанский корпус. 29 июля 1919 г. 2-й Уманский полк передан в 4-ю Кубанскую казачью дивизию. К 5 октября 1919 г. (временно, без 2-го Черноморского полка, во 2-м Кубанском корпусе) насчитывала 741 штык, 584 сабли, 40 пулеметов и 4 орудия. Осенью 1919 г. в нее входили: 2-й и 3-й Сводные Кубанские казачьи полки, 2-й Черноморский и 2-й Линейный Кубанского казачьего войска полки, Кубанский гвардейский казачий дивизион (в Екатеринодаре; полковник Свидин), стрелковый полк (с 1 марта 1919 г.; 741 штык, 20 пулеметов) и 1-й Кубанский казачий конно-артиллерийский дивизион (полковник П. Козинец): 1-я (4 орудия) и 4-я (на укомплектовании) Кубанские казачьи конные батареи. 25 октября в дивизию вошел 1-й Таманский полк. С 11 ноября 1919 г. дивизия включена в состав 4-го конного корпуса. Расформирована 6 мая 1920 г. Начальники: генерал-майор В. Л. Покровский (до 3 января 1919 г.), генерал-майор В. В. Крыжановский (с 22 января, осень 1919 г.). Начальники штаба: подполковник Ю. В. Сербин (с 24 июля 1918 г.), полковник И. А. Ребдев (ноябрь 1918 г.). Командиры бригад: 1-й — полковник В. В. Крыжановский (до 22 января 1919 г.), полковник Захаров, 2-й — полковник Д. Г. Галушко (31 октября 1918 г. — 12 января 1919 г.), полковник В. А. Малеванов (12 января — 6 декабря 1919 г.), полковник Т. И. Остроухов (с 6 декабря 1919 г.), 3-й — полковник Т. И. Остроухов (1 октября 1918 г. — июнь 1919 г.).

38

Корниловская дивизия (Корниловская ударная дивизия). Сформирована во ВСЮР 14 октября 1919 г. на базе трех Корниловских полков 1-й пехотной дивизии в составе 1-го, 2-го и 3-го Корниловских полков, запасного батальона, отдельной инженерной роты и Корниловской артиллерийской бригады. Входила в состав 1-го армейского корпуса (I и II). К 22 января 1920 г. включала также Запасный полк (сформирован 29 октября 1919 г.), Корниловский и Горско-мусульманский конные дивизионы. С 4 сентября 1920 г. включала 1-й, 2-й и 3-й Корниловские ударные полки, Корниловскую артиллерийскую бригаду, запасный батальон, Отдельную генерала Корнилова инженерную роту (подполковник В. В. Добровольский) и Отдельный конный генерала Корнилова дивизион (полковник Ковалевский). Батальонами и ротами в дивизии командовали, как правило, младшие офицеры, например, в составе сформированных летом 1919 г. 2-го и 3-го Корниловских полков не было ни одного штаб-офицера. Младшие офицеры рот (1–3 на роту) в основном были прапорщиками. В момент наибольших успехов — к середине сентября 1919 г. состав Корниловской дивизии (в полках по 3 батальона, офицерской роте, команде пеших разведчиков и эскадрону связи) был таков: 1-й полк — 2900, 2-й — 2600 (в том числе вместо офицерской роты — офицерский батальон в 700 человек), 3-й — 1900 человек. К январю 1920 г. во всех трех полках дивизии осталось 415 офицеров и 1663 штыка. По советским данным, отошедшие в конце октября 1920 г. в Крым части дивизии насчитывали 1860 штыков и сабель. Являясь одним из наиболее надежных соединений, обычно действовала на направлении главного удара и несла наибольшие потери. За время боев у Б. Токмака летом 1920 г. потеряла до 2000 человек. В конце августа 1920 г., после того как дивизия почти полностью полегла на проволочных заграждениях у Каховки, в ее полках осталось по 90–110 человек; всего в Каховской операции за семь основных боев потеряла примерно 3200 человек. Корниловские части носили красные фуражки с черным околышем и черно-красные (черная половина — ближе к плечу) погоны с белыми выпушками, для офицеров предусматривалась форма черного цвета с белым кантом. Всего в рядах корниловцев погибло около 14 тысяч человек. Начальники: полковник (генерал-майор) Н. В. Скоблин, генерал-майор М. А. Пешня (врид, 1920 г.), генерал-майор А. М. Ерогин (врид, с 26 октября 1920 г.). Начальники штаба: капитан (полковник) К. Л. Капнин (6 ноября 1919 г. — август 1920 г.), капитан (полковник) Е. Э. Месснер (с августа 1920 г.).

39

Гришин Алексей Николаевич (-Алмазов), р. в Кирсановском уезде. Полковник. Георгиевский кавалер. По заданию генерала М. В. Алексеева организовывал офицерское подполье в Сибири. Организатор свержения большевиков в Новониколаевске 27 мая 1918 г. 28 мая — 12 июня командующий войсками Омского военного округа, с 13 июня до 5 сентября 1918 г. командующий Сибирской армией, с 1 июля одновременно управляющий военным министерством. В сентябре 1918 г. отбыл в Екатеринодар, с 29 ноября 1918 г. в Одессе, с 4 декабря 1918 г. военный губернатор Одессы и (до 15 января 1919 г.) командующий войсками Добровольческой армии Одесского района, с 24 февраля по 23 апреля 1919 г. врид командующего войсками Юго-Западного края. В апреле 1919 г. послан в Омск во главе делегации к адмиралу Колчаку. Генерал-майор. Застрелился под угрозой плена 22 апреля (5 мая) 1919 г. в Каспийском море.

40

Шульгин Василий Витальевич, р. 1 января 1878 г. в Киеве. Из дворян, сын профессора Киевского университета. 2-я Киевская гимназия, Киевский университет (1900). Журналист, редактор газеты «Киевлянин». Член Государственной думы. В годы Гражданской войны руководитель подпольной разведывательной организации «Азбука», с августа 1918 г. в Добровольческой армии; член Особого совещания при главнокомандующем ВСЮР до 31 мая 1919 г., с января 1919 г. председатель комиссии по национальным делам, редактор газет «Россия» и «Великая Россия». В эмиграции с 1921 г. член Русского Совета, жил в Германии, Болгарии, Югославии, в 1925–1926 гг. нелегально посетил Россию. В 1944 г. захвачен советскими войсками и до 1956 г. находился в заключении. Умер в 1976 г. во Владимире.

41

Пильц Александр Иванович, р. в 1869 г. Училище правоведения (1893). Действительный статский советник, иркутский генерал-губернатор. Участник Ясского совещания. В Добровольческой армии и ВСЮР по ведомству министерства внутренних дел; в 1918 г. гражданский губернатор Одессы, в начале 1919 г. помощник генерал-губернатора Одессы по гражданской части, начальник гражданского управления Одесского района. Эвакуирован из Одессы в начале 1920 г. Летом 1920 г. в Константинополе, на о. Лемнос и в Сербии. 14 июня 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Константин». Эвакуирован до осени 1920 г. из Ялты. В эмиграции в Болгарии. Умер 25 октября 1944 г. в Софии.

42

Фон Шварц Алексей Владимирович, р. в 1874 г. Из дворян Екатеринославской губ. Реальное училище (1892), Николаевское инженерное училище (1895), Николаевская инженерная академия (1902). Генерал-лейтенант, и. д. начальника главного военно-технического управления. Летом 1918 г. бежал из Красной армии в Киев; в декабре 1918 г. в Одессе; приглашен на должность начальника предполагаемого десантного отряда для захвата Петрограда, с 21 марта 1919 г. командующий русскими войсками в союзной зоне и генерал-губернатор Одессы, в апреле 1919 г. начал формирование Южно-русской армии. В эмиграции в Италии, затем в Аргентине, преподаватель академии Генштаба и высшей военно-технической школы. Умер 27 сентября 1953 г. в Буэнос-Айресе.

43

Одесская стрелковая бригада (с 27 января 1919 г. Отдельная Одесская стрелковая бригада) Добровольческой армии Одесского района. В Одессе в ноябре 1918 г. на пароходе «Саратов» под началом генерала А. Н. Гришина-Алмазова из войск 3-го Одесского гетманского корпуса были сформированы офицерские добровольческие части, которые освободили город от петлюровцев. В начале 1919 г. генералом Тимановским из них была сформирована Одесская стрелковая бригада (2 Сводно-стрелковых, Сводно-кавалерийский полки с четырехорудийной конной батареей). Включала в себя подразделения Сводного полка 4-й стрелковой дивизии (у гетмана 5-я кадровая дивизия), Сводного полка 6-й пехотной дивизии (у гетмана 6-я кадровая дивизия) и 42-го пехотного Якутского полка (у гетмана 2-й Волынский кадровый полк), который пришел в Одессу из 1-го Волынского гетманского корпуса. К марту бригада насчитывала 5 тысяч человек (3350 штыков и 1600 сабель). До 20 марта 1919 г. обороняла Одесский район, после чего отошла по Днестру на юг и была переброшена в Новороссийск. В апреле 1919 г. включала Сводный полк 15-й пехотной дивизии, 42-й пехотный Якутский полк, стрелковый и сводный кавалерийский полки и 4-ю стрелковую артиллерийскую бригаду. 18 мая 1919 г. развернута в 7-ю пехотную дивизию. Командир генерал-майор Н. С. Тимановский (с 31 января 1919 г.). Начальник штаба капитан К. А. Капнин.

44

Тимановский Николай Степанович, р. в 1889 г. Офицерский экзамен (ок. 1906). Полковник, командир Георгиевского батальона Ставки ВГК. В Добровольческой армии с декабря 1917 г., командир роты офицерского батальона. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, с 12 февраля 1918 г. помощник командира Сводно-офицерского полка, затем начальник штаба 1-й отдельной пехотной бригады, с мая 1918 г. командир 1-го Офицерского (Марковского) полка, с 12 ноября 1918 г. генерал-майор, командир 1-й бригады 1-й пехотной дивизии. В начале 1919 г. направлен в Одессу, с 31 (21) января 1919 г. начальник Отдельной бригады Русской Добровольческой армии в Одессе (с 27 января Отдельной Одесской стрелковой бригады), с которой отступил в Румынию, с 18 мая по 13 июня начальник развернутой из бригады 7-й пехотной дивизии, с 2 июня 1919 г. начальник 1-й пехотной дивизии, с 10 ноября 1919 г. начальник Марковской дивизии. Генерал-лейтенант (с лета 1919 г.). Умер от тифа 18 декабря 1919 г. на ст. Чернухин Херсонской губ.

45

Орлов Николай Иванович. Симферопольская гимназия, Варшавский ветеринарный институт (не окончил). Штабс-капитан 60-го пехотного полка. В декабре 1917 г. командир офицерской роты Крыма, летом 1918 г. председатель Общества взаимопомощи офицеров в Симферополе, сформировал Симферопольский офицерский батальон, затем командир 1-го батальона Симферопольского офицерского полка. Весной 1920 г. поднял мятеж против командования в Крыму. Расстрелян красными в Симферополе вместе с братом Борисом в декабре 1920 г.

46

Крымско-Азовская Добровольческая армия. Образована во ВСЮР 10 января 1919 г. (в результате разделения Добровольческой армии на нее и Кавказскую Добровольческую) на базе Крымско-Азовского корпуса. В мае 1919 г. туда входили 5-я пехотная и Сводная конная (Сводно-кирасирский, 2-й конный, 2-й Таманский казачий, Гвардейский Сводно-кавалерийский дивизион, Сводный полк Кавказской кавалерийской дивизии и Гвардейская конно-артиллерийская батарея) дивизии. 22 мая 1919 г. преобразована в 3-й армейский корпус. Командующий — генерал-лейтенант А. А. Боровский. Начальник штаба — генерал-лейтенант Н. Д. Пархомов (до 12 мая 1919 г.).

47

Самурский полк (83-й пехотный Самурский полк). Полк Императорской армии. Возрожден в Добровольческой армии. Сформирован 21 июня 1918 г. на ст. Песчаноокопская из пленных красноармейцев, захваченных 3-й пехотной дивизией как Солдатский батальон (3 роты) с офицерским кадром Дроздовского полка. После успешных действий в бою 1 июля за Тихорецкую развернут в ст. Ново-Донецкой в 1-й пехотный Солдатский полк (4, затем 6 рот). По соединении 14 августа 1918 г. в ст. Усть-Лабинской с батальоном (180 штыков) кадра 83-го пехотного Самурского полка (сохранившим знамя) переименован в Самурский. На 1 марта 1919 г. насчитывал 1337 штыков и 32 пулемета, на 20 июня — 591 штык и 26 пулеметов, на 1 июля — 795 штыков и 26 пулеметов, на 5 октября 1919 г. — 1304 штыка и 26 пулеметов. Входил в состав 1-й, затем 3-й пехотной дивизии, 14 октября (реально 4 декабря) 1919 г. вошел в состав Алексеевской дивизии. По прибытии в Крым 16 апреля 1920 г. расформирован и обращен на пополнение Дроздовской дивизии. 21 июня 1920 г. восстановлен и включен в состав 1-й бригады 6-й пехотной дивизии. В Галлиполи влит в Алексеевский полк. Командиры: полковник К. А. Кельнер (до 19 июля 1918 г.), полковник Н. Н. Дорошевич (19 июля — начало августа 1918 г.), подполковник (полковник) К. Г. Шаберт (начало — 14 августа, сентябрь — 29 октября 1918 г.), полковник Сипягин (14 августа — сентябрь 1918 г.), полковник М. А. Звягин (29 октября — декабрь 1918 г., 18 мая — ноябрь 1919 г.), полковник Ильин (декабрь 1918 г. — 18 мая 1919 г.), полковник Е. И. Зеленин (начало декабря 1919 г. — 16 апреля 1920 г.), полковник Д. В. Житкевич (21 июня — ноябрь 1920 г.).

48

1-й конный генерала Алексеева полк (1-й офицерский конный полк). Сформирован в Добровольческой армии 25 марта 1918 г. как 1-й конный (Конный, Конно-Партизанский) полк (3 эскадрона) из 1-го и 2-го (Конные отряды полковника Глазенапа и подполковника Корнилова) кавалерийских дивизионов. Состоял тогда почти исключительно из офицеров (после соединения с Кубанским отрядом офицеры и юнкера-кубанцы составили 2-ю офицерскую сотню во главе с полковником Рашпилем) и понес огромные потери в знаменитой конной атаке под Екатеринодаром (в одной только сотне Рашпиля убито 32 офицера). С мая — июня 1918 г. входил в состав 1-й пехотной дивизии Добровольческой армии, с которой участвовал во 2-м Кубанском походе. С 14 февраля 1919 г. — 1-й конный генерала Алексеева полк. С 27 мая 1919 г. входил в состав 1-й бригады 1-й кавалерийской дивизии (I). В июле 1919 г. включал также 2 эскадрона 10-го драгунского Новгородского и 2 эскадрона 10-го уланского Одесского полков. На 5 октября 1919 г. насчитывал 196 сабель при 16 пулеметах. С 19 ноября 1919 г. входил в состав 1-й кавалерийской дивизии (II). 30 декабря 1919 г. при сведении ее в Сводную кавалерийскую бригаду сведен в дивизион. По прибытии в Крым дивизион полка вошел в 1-й кавалерийский полк, а 8 августа 1920 г. переформирован в конный дивизион 6-й пехотной дивизии под названием Отдельного конного генерала Алексеева дивизиона. Чины полка носили белые с красным околышем фуражки и красные с белой выпушкой погоны. Для чинов полка установлен нагрудный знак в виде черного равностороннего креста с широкой белой каймой, на который снизу слева направо наложен серебряный меч рукоятью (золоченой) вниз; на крест навешен серебряный терновый венок, в центре — золоченая буква «А» славянской вязи, на верхней стороне креста — белая дата «1917». Командиры: полковник К. Корсун (июнь — сентябрь 1918 г.), полковник В. П. Глиндский (сентябрь — ноябрь 1918 г.), полковник (генерал-майор) А. П. Колосовский (ноябрь 1918 г. — 21 марта 1919 г.), полковник Сабуров (7 апреля — осень 1919 г.).

49

2-й конный генерала Дроздовского полк (2-й офицерский конный полк, с 10 октября 1919 г. — 2-й конный генерала Дроздовского полк). Создан из офицеров-добровольцев на Румынском фронте ротмистром Гаевским 5 марта 1918 г. как Конный дивизион (2 эскадрона) в составе 1-й Отдельной бригады русских добровольцев и участвовал в Дроздовском походе Яссы — Дон. 29 апреля 1918 г. переформирован в Конный полк (4 эскадрона, конно-пулеметная и саперная команды), с 31 мая — 2-й конный полк. Состоял преимущественно из офицеров и учащейся молодежи. С июня 1918 г. входил в состав 3-й пехотной дивизии Добровольческой армии, с которой участвовал во 2-м Кубанском походе. В середине июня 1918 г. насчитывал 650 человек (6 эскадронов). К 7 августа состоял из 7, к концу августа из 9 эскадронов. К 11 января 1919 г. в полку осталось только 78 сабель. С 22 мая 1919 г. входил в состав Отдельной кавалерийской бригады. С 19 июня — осенью 1919 г. входил в состав 2-й бригады 2-й кавалерийской дивизии (I). В июле 1919 г. включал 6 эскадронов. Участвовал в Бредовском походе в составе Отдельной кавалерийской бригады и был интернирован в Польше. Дивизион полка (3 эскадрона), сформированный в Крыму, с 16 апреля 1920 г. обращен на формирование Отдельной кавалерийской бригады (II), с 28 апреля 1920 г. вошел в 5-й кавалерийский полк. Из Польши полк прибыл 25 июля в составе 650 человек. 8 августа 1920 г., соединившись со своим крымским дивизионом, переформирован в конный дивизион Дроздовской дивизии под названием Отдельного конного генерала Дроздовского дивизиона. В начале августа 1920 г. насчитывал до 600 сабель, в середине октября — 500. Полк нес довольно большие потери (например, 14 мая 1919 г. — 71 человек, 5 июня — 87, 2 ноября 1919 г. у Жуковки — 50, 19 октября 1920 г. у Отрады — 30). Всего этот полк, каждый эскадрон которого в 1918 г. — первой половине 1919 г. на три четверти состоял из офицеров, потерял за войну убитыми и ранеными до 2 тысяч человек. Для чинов полка в эмиграции установлен нагрудный знак в виде гербовой формы черного щита (копия нарукавной нашивки, носимой на левом рукаве у плеча) с серебряными буквами: в центре «Д», вверху «2», справа «о», слева «к», внизу «полка», т. е. «2-й офицерский генерала Дроздовского конный полк». Командиры: ротмистр Б. А. Гаевский, генерал-майор И. И. Чекотовский (с 11 июля 1918 г.), полковник Шумов (август 1918 г. — 11 января 1919 г.), ротмистр Поспелов (с 11 января 1919 г.), полковник Б. П. Гаттенбергер, полковник И. Г. Барбович (1 марта — 7 июля 1919 г.), полковник Б. А. Гаевский (врио; 5 июня, 7–17 июля 1919 г.), полковник А. Г. Шапрон дю Ларре (7 июля — 26 ноября 1919 г.), подполковник (полковник) Д. А. Силкин (26 ноября 1919 г. — 8 августа 1920 г.), полковник В. А. Амбразанцев (до августа 1920 г.), полковник М. А. Кобаров (с августа 1920 г.).

50

1-я Кавказская казачья дивизия (1-я Кавказская конная дивизия). Сформирована в Добровольческой армии в конце сентября 1918 г. в Отряде полковника Шкуро в составе 1-го и 2-го Партизанских, 1-го и 2-го Хоперских (II), 1-го (II) и 2-го Волгских полков как Кубанская партизанская отдельная бригада; с 9 ноября 1918 г. 1-я Кавказская конная дивизия. Полки 1-й и 2-й Волгские, 1-й Терский, 3-й Хоперский, 1-й и 2-й Партизанские были включены в состав дивизии приказом от 15 декабря 1918 г. В ноябре — декабре 1918 г. входила в состав 3-го армейского корпуса (I). 8 декабря 1918 г. в состав дивизии включен Кавказский казачий конно-артиллерийский дивизион (полковник Жарков, полковник М. Сейделер, с 2 августа 1919 г.): 2-я Кубанская казачья конная и Терская казачья конно-горная батареи. В январе 1919 г. Волгские полки переданы 1-й Терской казачьей дивизии. В середине июня — октябре 1919 г. входила в 3-й Кубанский корпус. Осенью 1919 г. в нее входили: 1-й (II), 2-й (II) и 3-й Хоперские Кубанского казачьего войска полки, стрелковый полк (с 1 мая; полковник Саппо) и Кавказский казачий конно-артиллерийский дивизион (полковник Сейдлер). На 5 октября 1919 г. включала 1-й и 2-й Хоперские (II), 1-й (придан из 1-й конной дивизии) и 2-й Партизанские Кубанского казачьего войска полки, стрелковый полк, 2-ю и 3-ю Кубанские казачьи батареи (всего 980 штыков и 1341 сабля при 81 пулемете и 8 орудиях). Кроме того, при ней состояли: Волчий дивизион (538 сабель, 8 пулеметов), Отдельный сводный дивизион 4-й отдельной Кавказской бригады (215 штыков, 140 сабель, 8 пулеметов), нештатная партизанская (4 орудия), 1-я и 2-я 1-го стрелкового артдивизиона (8 орудий) батареи и радиостанция. В конце 1919 г. в ее состав входил Сводно-кавалерийский полк (4 эскадрона, в том числе татарский и черкесский). Начальники: полковник (генерал-майор) А. Г. Шкуро (октябрь 1918 г. — май 1919 г.), полковник Офросимов (врио; ноябрь 1918 г.), полковник Бегиев (врио; декабрь 1918 г. — 7 января 1919 г.), генерал-майор А. М. Шифнер-Маркевич (май 1919 г.), генерал-майор (генерал-лейтенант) А. А. Губин (с 14 мая 1919 г.). Начальники штаба: полковник А. М. Шифнер-Маркевич (с начала октября 1918 г.), полковник В. Соколовский. Командиры бригад: 1-й — полковник (генерал-майор) П. К. Беломестнов (январь 1919 г.), ген. — кав. В. А. Ирманов (до 23 октября 1919 г.), 2-й — генерал-майор А. А. Губин (21–27 марта 1919 г.), полковник П. Бочаров.

51

Воспоминания А. Г. Шкуро публикуются ниже.

52

1-я Терская казачья дивизия (I). Сформирована во ВСЮР 17 января 1919 г. на базе Сводной Терско-Кубанской казачьей бригады как Терская казачья конная дивизия в составе 1-го и 2-го Волгских и 1-го Терского казачьих конных полков. С 23 февраля 1919 г. включала также 3-й Вольский полк, с 1 мая — стрелковый полк. Входила в 3-й Кубанский корпус. 2 сентября 1919 г. переформирована в бригаду и включена в состав 1-й Терской казачьей дивизии (П). Начальники: генерал-майор С. М. Топорков (19 января — 22 июля 1919 г.), генерал-майор В. К. Агоев (с 22 июля 1919 г.). Начальник штаба — капитан Петров (с 28 апреля 1919 г.).

53

Плющевский-Плющик Юрий Николаевич, р. 2 июня 1877 г. Александровский кадетский корпус (1895), Константиновское военное училище (1898), академия Генштаба (1905). Офицер л. — гв. 1-й артиллерийской бригады, состоял в прикомандировании к л. — гв. Семеновскому полку. Полковник, 2-й генерал-квартирмейстер штаба верховного главнокомандующего. В Добровольческой армии с декабря 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в штабе армии. С 27 ноября 1918 г. генерал-квартирмейстер штаба армии, с января 1919 г. по февраль 1920 г. генерал-квартирмейстер штаба ВСЮР. Генерал-майор (13 февраля 1919 г.). В эмиграции с 22 марта 1920 г. с генералом Деникиным в Югославии, затем во Франции. Умер 9 февраля 1926 г. в Париже.

54

2-я Терская казачья дивизия (I). Сформирована во ВСЮР 25 января 1919 г. Входила в Грозненскую группу войск Северного Кавказа, с 13 апреля 1919 г. — в 1-й Кубанский корпус. Включала 2-й и 3-й Горско-Моздокские и 2-й Терский казачьи полки. 2 сентября 1919 г. переформирована в бригаду и включена в состав 1-й Терской казачьей дивизии (II). Начальники: полковник Земцов (2–16 февраля 1919 г.), генерал-майор Николаев (16 февраля — 16 марта, 4–20 апреля 1919 г.), генерал-майор В. Савельев (16 марта — 4 апреля 1919 г.), полковник И. П. Барагунов (20 апреля — 6 мая 1919 г.), полковник Г. В. Рябов-Решетин (врид; 6 мая 1919 г.), полковник Т. П. Остроухов (7 мая — 2 сентября 1919 г.). Начальники штаба: полковник АТ. Чаплыгин (врид; 31 января — 16 февраля, 26 марта — 19 апреля 1919 г.), полковник В. Н. Май-дель (16 февраля — 26 марта 1919 г.), полковник А. В. Черныш (19 апреля — 6 мая 1919 г.), полковник Г. В. Рябов-Решетин (7 мая — 2 сентября 1919 г.).

55

Воспоминания П. Н. Шатилова публикуются ниже.

56

Говорущенко Сергей Дмитриевич, р. в 1867 г. Офицер с 1889 г. Полковник Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии и ВСЮР; на 7 апреля 1919 г. командир Сводно-Кубанской бригады 1-го армейского корпуса, затем командир 1-й бригады 2-й Кубанской казачьей дивизии, с августа 1919 г. начальник 2-й Кубанской казачьей дивизии, с 29 сентября 1919 г. в резерве чинов при штабе Кавказской армии, затем командир 2-го Кубанского корпуса. Генерал-майор (10 апреля 1919 г.). В эмиграции во Франции. Умер 21 июня 1946 г. в Ницце (Франция).

57

Патрикеев Владимир Александрович. Генерал-майор. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 25 сентября 1918 г. и на 22 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 13 ноября 1918 г. в распоряжении командующего Астраханской армии, с 13 ноября 1918 г. начальник Отдельной бригады Астраханской армии, затем начальник 6-й пехотной дивизии. Убит 17 мая 1919 г. на Дону.

58

Виноградов Михаил Николаевич, р. 14 октября 1868 г. Воронежский кадетский корпус (1887), Павловское военное училище (1889), академия Генштаба. Генерал-майор, командир бригады 115-й пехотной дивизии. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В марте 1919 г. начальник Мариупольского направления, в июне 1919 г. начальник сводного отряда своего имени в Северной Таврии, с 28 мая 1919 г. начальник 5-й пехотной дивизии, с 10 июля 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с января 1920 г. начальник Сводно-гренадерской дивизии. В Русской Армии в резерве чинов при военном управлении, с 24 июня 1920 г. начальник гарнизона Мелитополя, затем в отделе дежурного генерала штаба главнокомандующего до эвакуации Крыма. Эвакуирован в Катарро (Югославия) на корабле «Истерн-Вик-тор». В эмиграции в Югославии, с 1950 г. в Бельгии. Умер в сентябре 1960 г.

59

Топорков Сергей Михайлович, р. 25 сентября 1881 г. Из казаков ст. Акшинской Забайкальского казачьего войска. Произведен в офицеры за боевое отличие в 1904 г., выдержал офицерский экзамен. Полковник, командир Чеченского и Татарского конного полков. В Добровольческой армии летом — осенью 1918 г. командир 1-го Запорожского полка Кубанского казачьего войска, с 2 ноября 1918 г. командир 2-й бригады 1-й конной дивизии, с 8 декабря 1918 г. генерал-майор, с 19 января 1919 г. начальник Терской казачьей конной (1-й Терской казачьей) дивизии, с 22 июля, на 5 октября 1919 г. командир 4-го конного корпуса, в марте 1920 г. командир 3-го Кубанского корпуса. Генерал-лейтенант. В эмиграции в Югославии, в 1922 г. атаман Донской казачьей станицы в Белой Церкви. Умер в 1931 г. в Белграде.

60

Мамонтов Константин Константинович (Мамантов), р. 16 октября 1869 г. Из дворян Минской губ., сын офицера, казак ст. Нижне-Чирской Области войска Донского. Николаевский кадетский корпус (1888), Николаевское кавалерийское училище (1890). Офицер л. — гв. Конно-гренадерского полка. Полковник, командир 6-го Донского казачьего полка. В Донской армии; участник Степного похода, комендант отряда. В марте 1918 г. руководитель восстания во 2-м Донском округе, в апреле 1918 г. командующий войсками 2-го Донского, Усть-Медведицкого и Хоперского округов, в мае 1918 г. начальник самостоятельного отряда и группы. В июле 1918 г. — 23 февраля 1919 г. командующий войсками Чирского и Цимлянского района, командующий Восточным фронтом (с 7 мая 1918 г. генерал-майор), с 23 февраля 1919 г. командующий 1-й Донской армией, командир 2-го сводного казачьего корпуса, в июле 1919 г. — феврале 1920 г. командир 4-го Донского отдельного корпуса, в ноябре 1919 г. командир конной группы. Генерал-лейтенант. Умер от тифа 1 февраля 1920 г. в Екатеринодаре.

61

Секретев Александр Степанович, р. (12 августа 1882 г.) 8 августа 1881 г. в ст. Чернышевской. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Нижне-Чирской Области войска Донского. Донской кадетский корпус (1899), Николаевское кавалерийское училище (1901). Офицер л. — гв. Атаманского полка. Полковник, командир 24-го Донского казачьего полка. В Донской армии; в апреле — мае 1918 г. командир 1-го конного полка под Новочеркасском, в 1919 г. генерал-майор, командир бригады, командир 2-го Донского отдельного корпуса, в мае 1919 г. командир конной группы из двух дивизий, затем начальник 9-й Донской конной дивизии, в начале 1920 г. командир 4-го Донского корпуса, с марта 1920 г. командир конной группы (бывшей генерала А. А. Павлова) до эвакуации Новороссийска. В Русской Армии без должности. Генерал-лейтенант. В эмиграции с ноября 1920 г., с 1921 г. в Болгарии, в конце 1922 г. возвратился в СССР. Арестован 14 августа 1930 г. Расстрелян по делу «Казачьего блока» 8 мая 1931 г. в Москве.

62

Левитов Михаил Николаевич, р. в 1893 г. Из духовного звания. Духовная семинария, Виленское военное училище (1914). Поручик 178-го пехотного полка. В Добровольческой армии в партизанском генерала Корнилова отряде. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Корниловском полку, командир роты, в мае 1919 г. командир батальона во 2-м Корниловском полку, с июля 1919 г. командир 1-го батальона, с 10 ноября 1919 г. врид командира в 3-м Корниловском полку, затем помощник командира во 2-м Корниловском полку. 13 марта 1920 г. произведен из поручиков в подполковники, с 15 июня 1920 г. до эвакуации Крыма командир 2-го Корниловского полка. Полковник (с июня 1920 г.). Ранен 6 раз. Орден Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. в штабе 2-го батальона Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир того же батальона. До осени 1925 г. в составе Корниловского полка в Болгарии. В эмиграции председатель полкового объединения, председатель Общества Галлиполийцев. Умер 15 декабря 1982 г. в Париже.

63

Изложено по изданиям: Корниловский ударный полк. Париж, 1936; Левитов М. Н. Материалы для истории Корниловского ударного полка. Париж, 1974.

64

Булаткин А. С. Полковник. Георгиевский кавалер. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В Добровольческой армии и ВСЮР в 1-м Офицерском (Марковском) полку: в июле — августе 1918 г. командир 9-й роты, с 9 октября 1918 г. командир 3-го батальона, с ноября 1918 г. помощник командира, 19 ноября — 13 декабря 1918 г. командир Марковского полка, затем командир батальона. Убит 13 (25) марта 1919 г. в Донбассе в с. Ольховатка.

65

Медведев Александр Константинович, р. в 1882 г. Московский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище. Подполковник (капитан), командир 2-й батареи 4-го мортирного артиллерийского дивизиона. Георгиевский кавалер. Участник похода Яссы — Дон, командир взвода артиллерии. В Добровольческой армии; с сентября 1918 г. по январь 1919 г. командир 1 (3) — й отдельной легкой гаубичной батареи, командир 7-й легкой гаубичной батареи 3-й артиллерийской бригады, с 13 апреля 1919 г. командир 4-го дивизиона 3-й (Дроздовской) артиллерийской бригады, в мае 1920 г. командир гаубичного дивизиона в Дроздовской артиллерийской бригаде. В Русской армии в той же бригаде до эвакуации Крыма. Полковник (до сентября 1918 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Умер 12 февраля 1964 г. в Шартре (Франция).

66

Колосовский Андрей Павлович, р. в 1870 г. В службе с 1889 г., офицером с 1891 г. Полковник. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Партизанском полку. В августе 1918 г. командир 1-го конного полка, с 27 сентября 1918 г. командир Приморского добровольческого отряда в Новороссийске, с 15 ноября 1918 г. генерал-майор, с 21 марта, в мае — июне 1919 г. начальник 1-й пехотной дивизии, с октября, в конце 1919 г. начальник Астраханской казачьей дивизии; в октябре 1919 г. также командир Черноярского сводного отряда на Черноморском направлении, в мае 1920 г. командир Терско-Астраханской бригады; в августе 1920 г. участник Кубанского десанта. Генерал-лейтенант. В эмиграции в Югославии. Умер в 1941 г. в Белграде.

67

Наумов Антон Семенович. Подполковник. В Добровольческой армии; в июне 1918 г. помощник командира 9-й роты, врио командира 7-й роты; в июле — августе 1918 г. командир 7-й роты, с июля 1918 г. врио командира 2-го батальона, в ноябре — декабре 1918 г. в 7-й роте 1-го Офицерского (Марковского) полка, с 27 сентября 1918 г. переименован в полковники. Ранен 2 октября 1918 г. под Армавиром. В январе 1919 г. снова в Марковском полку, с июня 1919 г. командир 3-го Марковского полка, в июне 1919 г. начальник сводного отряда из марковских частей. Застрелился 18 декабря 1919 г. при окружении в с. Алексеево-Леоново.

68

Скоблин Николай Владимирович, р. в 1894 г. Сын коллежского асессора. Штабс-капитан 1-го Ударного отряда и Корниловского ударного полка. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. с полком. Капитан. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: помощник командира полка, капитан. С 1 ноября 1918 г. командир Корниловского полка, с 12 ноября 1918 г. полковник, с 26 марта 1920 г. начальник Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 26 марта 1920 г.). На 18 декабря 1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи. В эмиграции во Франции, в 1930 г. завербован ГПУ и участвовал в похищении генерала Миллера; в 1937 г. бежал в Испанию. Умер в 1938 г.

69

2-й Корниловский полк (2-й Корниловский ударный полк). Сформирован во ВСЮР 12 июля 1919 г. на базе офицерского кадра Корниловского ударного полка (преимущественно из пленных махновцев). Входил в состав 1-й пехотной дивизии, с 14 октября 1919 г. — Корниловской дивизии. В сентябре 1919 г. насчитывал 2600 человек при 85 пулеметах (офицерский батальон 700 человек, 3 солдатских по 500 человек, команда разведчиков и эскадрон связи). На 5 октября 1919 г. имел 1150 штыков при 30 пулеметах. На 21 июня 1920 г. насчитывал 8 штаб- и 253 обер-офицера и 793 солдата, на 9 июля — 349 офицеров и 1018 солдат. В конце августа, после Каховской операции, в полку осталось 120 человек. Командиры: капитан (полковник) Я. А. Пашкевич (май 1919 г. — 15 июля 1920 г.; убит), полковник М. А. Пешня (с 24 июля 1919 г.), капитан В. П. Щеглов (врид, с 24 сентября 1919 г.), полковник М. Н. Левитов (с 15 июля 1920 г.), капитан Г. З. Трошин (врид, с 26 октября 1920 г.).

70

Пашкевич Яков Антонович. Поручик. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, начальник пулеметной команды полка; с 26 декабря 1918 г. капитан. В начале 1919 г. начальник учебной команды Корниловского полка, с мая 1919 г. командир 2-го Корниловского полка. Полковник (с 8 октября 1919 г.; одновременно с чином подполковника). Орден Св. Николая Чудотворца. Убит 15 июля 1920 г. в с. Большой Токмак в северной Таврии.

71

Лысань Антон Евтихиевич. Поручик. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В мае (с июля) 1919 г. командир пулеметной роты во 2-м Корниловском полку. Ранен. В Русской Армии помощник командира того же полка до эвакуации Крыма. Подполковник (октябрь 1920 г.). На 18 декабря 1920 г. в пулеметной роте Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир той же роты. Осенью 1925 г. в составе полка во Франции.

72

Гавриленко Андрей Агапитович. Капитан. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, начальник хозяйственной части полка. В мае (с июля) 1919 г. начальник хозяйственной части во 2-м Корниловском полку, в Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в нестроевой роте Корниловского полка в Галлиполи, помощник командира Корниловского полка по хозяйственной части. Осенью 1925 г. в составе Корниловского полка в Болгарии. Полковник (24 декабря 1921 г.). Застрелился 13 января 1945 г. в с. Киселяк (Босния).

73

Щеглов Василий Павлович, р. 18 ноября 1883 г. в Туле. Из мещан. Казанское пехотное юнкерское училище (1904) (1907?). Капитан, командир батальона 303-го пехотного полка. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, рядовой в офицерской роте полка, затем командир батальона. Ранен летом 1918 г. С июля 1919 г. командир 2-го батальона во 2-м Корниловском полку, затем командир 3-го батальона в том же полку, с 24 сентября 1919 г. врид. командира того же полка. С ноября 1919 г. (с января 1920 г.) командир 3-го Корниловского полка до эвакуации Крыма. Орден Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. в 9-й роте Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир 3-го батальона Корниловского полка. Осенью 1925 г. в составе того же полка во Франции. Полковник. В эмиграции во Франции. Умер 17 октября 1930 г. в Озуар-ля-Ферье (Франция).

74

Кленовой-Песчанкин Трофим Васильевич. Поручик. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й роте полка. В мае 1919 г. командир батальона, в мае — июне 1919 г. в знаменном взводе при штабе полка, затем командир 3-го батальона 2-го Корниловского полка, в сентябре 1919 г. заместитель командира 1-го батальона во 2-м Корниловском полку. В Русской Армии во 2-м Корниловском полку (в августе 1920 г. командир 1-го батальона полка) до эвакуации Крыма. Ранен. На 18 декабря 1920 г. в 11-й роте Корниловского полка в Галлиполи. Капитан. В эмиграции. Служил в Русском Корпусе. В 1949 г. в Брюсселе. Умер 4 июля 1967 г. в Сиракузах (США).

75

Трошин Григорий Захарович. Капитан. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В июне 1919 г. командир роты во 2-м Корниловском полку, в октябре 1920 г. командир батальона в том же полку до эвакуации Крыма. Орден Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. в 5-й роте Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир 7-й роты полка. Осенью 1925 г. в составе того же полка в Болгарии. Подполковник. В эмиграции во Франции, в 1931 г. возглавлял группу Корниловского полка в Бийянкуре, в 1936 г. глава объединения полка во Франции. Полковник. Умер 10 (13) августа 1971 г. в Нью-Йорке.

76

Васильев К. И. Прапорщик. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Штабс-капитан (капитан). В эмиграции. Умер после 1956 г.

77

Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. 1965. Октябрь. № 49.

78

Долгополов Александр Федорович. В Добровольческой армии; доброволец в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Капитан. В эмиграции председатель Союза Первопоходников в Калифорнии, в 1960 г. член правления ПРЭ США, в 1961–1968 гг. член редколлегии журнала «Вестник первопоходника», затем издатель журнала «Первопоходник». Умер 12 марта 1977 г. в Лагуна Бич (США).

79

Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. 1965. Октябрь. № 49.

80

Текинский конный полк. Полк Императорской армии. Нес охрану быховской тюрьмы, где содержались руководители Корниловского выступления в августе 1917 г. В ноябре 1917 г. преданный генералу Л. Г. Корнилову полк вышел с ним из Быхова с намерением пробиться на Дон (24 офицера, около 400 всадников и 2 офицера Георгиевского батальона). После отделения 1-го эскадрона (попавшего в минскую тюрьму) насчитывал 19 офицеров. После боя 27 ноября у разъезда Песчаники под Унечей с имевшим бронепоезд красным отрядом часть полка (3 офицера и 264 всадника) попала в плен и была помещена в брянскую тюрьму, а остальные, разделившись на два отряда, пробились на запад. Корнилов следовал с одним из них (11 офицеров и 32 всадника) до пос. Погар, откуда пробирался на Дон в одиночку. В Киеве полк был расформирован. 10 офицеров и взвод всадников сражались с января 1918 г. в Добровольческой армии. В 1-м Кубанском походе текинцы составляли конвой командующего (генерала Корнилова). Командиры: полковник Н. П. фон Кюгельген (до декабря 1917 г.), полковник Григорьев (февраль — апрель 1918 г.).

81

Хан Хаджиев Разак-Бек, р. в 1895 г. в Хиве. Из хивинской ханской семьи. 3-й Московский кадетский корпус, Тверское кавалерийское училище (1916). Поручик Текинского конного полка. В Добровольческой армии с декабря 1917 г., личный адъютант главнокомандующего генерала Корнилова. Участник 1-го Кубанского («Аедяного») похода. Весной 1918 г. вернулся в Хиву, воевал на Закаспийском фронте, затем через Багдад и Индию прибыл в Сибирь, воевал в белых войсках Восточного фронта. В эмиграции в Шанхае, в Японии, затем к 1962 г. в Мексике. Умер 20 (26) мая 1966 г. в Мехико.

82

Арон Валентин Александрович, р. в 1878 г. в Сибири. Ротмистр Текинского конного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР в конвое главнокомандующего. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Полковник (13 июля 1919 г.). Эвакуирован в 1920 г. из Новороссийска на корабле «Анатолий Молчанов». В эмиграции в Бельгии. Умер 25 сентября 1951 г. в Брюсселе.

83

Мистулов Гена Асланбекович, р. 27 мая 1895 г. Воронежский кадетский корпус. Произведен в офицеры из вольноопределяющихся (1916). Корнет Текинского конного полка. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в конвое главнокомандующего. В 1919 г. в ординарческом эскадроне штаба главнокомандующего, в 1920 г. в распоряжении Терского атамана, в августе 1920 г. участник десанта на Кубань. Галлиполиец. В эмиграции в Болгарии, во Франции, с 1960 г. в США. Умер 27 марта 1971 г. в Вестминстере, Лос-Анджелес (Калифорния).

84

Витковский Владимир Константинович, р. 21 апреля 1885 г. Из дворян Санкт-Петербургской губ. 1-й кадетский корпус (1903), Павловское военное училище (1905). Полковник л. — гв. Кексгольмского полка, командир 199-го пехотного полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии; с весны 1918 г. в отряде полковника Дроздовского, летом 1918 г. командир Солдатского батальона (затем Самурского полка), с 24 июня 1918 г. командир 2-го офицерского (Дроздовского) стрелкового полка, с 24 ноября 1918 г. командир бригады 3-й дивизии, с 18 декабря 1918 г. генерал-майор, с февраля 1919 г. начальник 3-й (затем Дроздовской) дивизии. В Русской Армии с 2 августа 1920 г. командир 2-го армейского корпуса, с 2 октября 1920 г. командующий 2-й армией. Генерал-лейтенант (с апреля 1920 г.). На 28 декабря 1920 г. начальник 1-й пехотной дивизии и заместитель генерала Кутепова в Галлиполи. В эмиграции на декабрь 1924 г. председатель объединения л. — гв. Кексгольмского полка, к 1931 г. председатель объединения 1-го армейского корпуса и Общества Галлиполийцев в Ницце (Франция), на ноябрь 1951 г. представитель объединения л. — гв. Кексгольмского полка в США, в 1960 г. член правления ПРЭ. Умер 18–19 января 1978 г. в Пало-Альто (США).

85

Впервые опубликовано: Павлов В. Е. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов. Т. 2. Париж, 1964.

86

Блейш Александр Николаевич. Из дворян. Полковник, командир ударного батальона. В Добровольческой армии с мая 1918 г., с июня 1918 г. в Марковском полку: командир 9-й (офицерской) роты, с 22 июля 1918 г. командир 1-го батальона, в июле — августе 1919 г. командир 1-го Офицерского (Марковского) полка, с декабря 1919 г. командующий Марковской дивизией, с января 1920 г. помощник начальника той же дивизии, в марте 1920 г. начальник Марковской дивизии. Полковник (старшинство в чине 14 декабря 1919 г.). Умер от тифа 5–11 марта 1920 г. в Новороссийске.

87

Лейб-гвардии Атаманский полк. Полк Императорской армии. Возрожден в Донской армии. Офицерами полка в мае 1918 г. был укомплектован состав 2-го полка Молодой армии, который вскоре получил прежнее наименование и старый штандарт. Входил в состав Гвардейской бригады 1-й Донской конной дивизии (I и II). Командир — генерал-майор М. Г. Хрипунов. Полковое объединение в эмиграции — «Общество Атаманцев» (Париж).

88

Сальников Дмитрий Николаевич, р. ок. 1884 г. Гимназия, Одесское военное училище, академия Генштаба. Подполковник. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, начальник оперативного отдела штаба армии, на 26 июня 1918 г. в Донской армии, затем полковник, и. д. генерал-квартирмейстера штаба Добровольческой армии, с 27 ноября 1918 г. по март 1919 г. командир 1-го Офицерского (Марковского) полка. В белых войсках Восточного фронта; в июне — сентябре 1919 г. начальник штаба Восточного фронта, с ноября 1919 г. командующий войсками Барнаульского и Бийского районов (не прибыл). Участник Сибирского Ледяного похода, в начале 1920 г., до середины февраля 1920 г. начальник штаба Северной колонны. Участник Хабаровского похода, затем начальник Камчатской области. Генерал-майор. В эмиграции в Китае, техник путей сообщения, учитель. Один из организаторов и начальник штаба Союза военных. Умер 29 мая 1945 г. в Харбине.

89

Бремпель Николай Рихардович. Прапорщик. В Добровольческой армии и ВСЮР в Марковском полку; в октябре — ноябре 1918 г. в 9-й роте 1-го Офицерского (Марковского) полка, с 30 сентября 1919 г. подпоручик.

90

Большаков Лев Петрович. Московский университет. Штабс-капитан Копорского пехотного полка и ударного батальона. Член офицерской организации в Москве. В Добровольческой армии и ВСЮР; с сентября 1918 г., в июле 1919 г. в 3-й роте 1-го Офицерского (Марковского) полка, затем командир 3-й роты. Ранен 13 октября 1918 г. на р. Уруп. Капитан. Убит 27 октября 1919 г. под Корочей.

91

Зайцев Георгий Иванович, р. в 1897 г. в Иркутской губ. 1-е Сибирское техническое училище, 3-я Иркутская школа прапорщиков (1916). Подпоручик 7-го саперного батальона. В Добровольческой армии с 1917 г. в Технической роте. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й инженерной роте. С января 1919 г. командир взвода в Марковской железнодорожной роте, весной 1919 г. начальник головного участка в Донбассе, с декабря 1919 г. командир Марковской железнодорожной роты, в августе 1920 г. поручик той же роты. Тяжело ранен. В Русской Армии командир вспомогательных поездов до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в 1-й роте Железнодорожного батальона Технического полка в Галлиполи. Поручик. Осенью 1925 г. в составе Технического батальона во Франции. Штабс-капитан. В эмиграции во Франции. Умер 9 февраля 1953 г. в Париже.

92

Образцов Дмитрий Васильевич. Студент-доброволец 14-го пехотного полка (4 Георгиевских креста). Офицер с 1915 г. Штабс-капитан, командир батальона. В Добровольческой армии с конца 1917 г.; с 3 января 1918 г. в 3-й роте 1-го офицерского батальона, 9–31 января 1919 г. начальник нестроевой команды того же батальона. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Офицерском полку. В июле 1918 г. адъютант 1-го Офицерского (Марковского) полка, в декабре 1918 г. в 6-й роте того же полка. Ранен 4 марта 1918 г. под Кореновской, 20 апреля 1918 г. (остался в строю) и 20 июля 1918 г. В марте 1919 г. адъютант полка, командир офицерской роты того же полка (с 14 марта 1919 г. капитан), с 7 июля 1919 г. командир 4-го батальона 1-го Марковского полка. С июля 1919 г. помощник командира 2-го Марковского полка. Убит 2 ноября 1919 г. в с. Касторном. Полковник (посмертно).

93

Николаев Петр Константинович. Подполковник. В Добровольческой армии и ВСЮР с июля 1918 г. до июля 1919 г. начальник хозяйственной части в 1-м Марковском полку; 27 сентября 1918 г. переименован в полковники.

94

Марковская артиллерийская бригада (Артиллерийская генерала Маркова бригада). Сформирована во ВСЮР 15 октября 1919 г. на базе 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 7-й и двух запасных батарей 1-й артиллерийской бригады. Включала 4 дивизиона и запасный дивизион (5-я и 6-я батареи созданы из кадра 1-й и 3-й батарей, а 8-я — 7-й). Ведет происхождение от созданной 19 ноября 1917 г. из юнкеров Сводной Михайловско-Константиновской батареи (см. 1-я Офицерская батарея). Входила в состав Марковской дивизии, но в 1919 г. ее батареи, как правило, придавались по отдельности и другим частям. Понесла тяжелые потери при окружении дивизии у с. Алексеево-Леоново 18 декабря 1919 г. (потеряв 12 орудий из 13). К 1 января 1920 г. в бригаде осталось всего 365 человек при 11 орудиях (в том числе 33 офицера и 150 солдат в 4-й батарее). В Крым прибыло 246 офицеров и чиновников и около 500 солдат при 4 орудиях 16 апреля 1920 г. 3-й дивизион был расформирован, а 2-й заново сформирован из 2-го и 3-го дивизионов Алексеевской артиллерийской бригады. На 15 сентября 1920 г. в бригаде состояло 250 офицеров (13 в управлении бригады, по 4–5 в управлении дивизионов и по 30–40 в батареях). В Галлиполи сведена в Марковский артиллерийский дивизион (500 человек). Из состава бригады за войну, по неполным данным (особенно в отношении умерших солдат), было убито и умерло от ран 66 офицеров, 30 юнкеров и кадет, 2 сестры милосердия и 59 нижних чинов, от болезней умерло 30 офицеров и 6 солдат. 3-я, 4-я и 7-я батареи бригады награждены 12 июня 1920 г. серебряными трубами с лентами ордена Св. Николая Чудотворца. Чины бригады носили белые фуражки с черным околышем (офицеры — бархатные) и черные с красной выпушкой погоны с буквой «М» (1-й батареи — «ГМ»). Для чинов бригады 17 августа 1920 г. установлен нагрудный знак в виде черного мальтийского креста с красной узкой каймой, наложенный на серебряный терновый венок, в центре — золотая буква «М». Командир — полковник (генерал-майор) П. Н. Машин. Командиры дивизионов: полковник Б. Иванов (1-й, до 14 марта 1920 г.; умер), полковник А. А. Михайлов (2-й), полковник Шкурко (запасный), полковник Падчин (2-й, 9 декабря 1919 г. — 2 января 1920 г.), полковник А. М. Лепилин (4-й, май — сентябрь 1920 г., 1-й, сентябрь — октябрь 1920 г.), полковник Г. В. Айвазов (4-й, сентябрь — октябрь 1920 г.).

95

Марковская инженерная рота (1-я Отдельная инженерная генерала Маркова рота). Образована в Добровольческой армии в середине марта 1918 г. из Технической роты как 1-я Инженерная рота. 8 декабря 1919 г. получила имя генерала С. Л. Маркова. Входила в состав 1-й бригады, с начала июня 1918 г. — 1-й пехотной дивизии, с 14 октября 1919 г. — Марковской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывала 563 человека. Командир — полковник Г. М. Гротенгельм.

96

3-я пехотная дивизия. Сформирована в Добровольческой армии в начале июня 1918 г. как 3-я дивизия (с 21 мая 1919 г. — пехотная). Состав: 2-й офицерский стрелковый, 2-й офицерский конный (с 1 июля также Самурский) полки, 3-я инженерная рота, 3-я Отдельная легкая, Конно-горная и Гаубичная батареи. Участвовала во 2-м Кубанском походе. В июле 1918 г. за 10 дней боев дивизия потеряла 30 процентов состава, с 16 августа за месяц боев — около 1800 человек, то есть более 75 процентов своего состава. 11 ноября 1918 г. ей были переданы 1-й и 2-й стрелковые полки расформированной 4-й дивизии. С 15 ноября 1918 г. входила в состав 2-го армейского корпуса, с 27 декабря 1918 г. — Крымско-Азовского корпуса (в это время включала также Ингерманландский конный дивизион, Чехословацкий пехотный батальон, Петропавловский, Александровский и Романовский отряды,

3-й легкий и 3-й парковый артдивизионы, запасный батальон, 3-й авиаотряд, Чугуевский и Белгородский конные отряды). 17 января 1919 г. в ее состав был передан Сводный дивизион 9-й кавалерийской дивизии. С 15 мая 1919 г. включена в состав 1-го армейского корпуса. Летом и на 5 октября 1919 г. включала 1-й, 2-й и 3-й Дроздовские и Самурский полки, запасный батальон (полковник Еньков; на 5 октября 1919 г. 850 штыков, 4 пулемета), 3-ю артиллерийскую бригаду, 3-й запасный артиллерийский дивизион и 3-ю инженерную роту, до 1 сентября 1919 г. — также Сводно-стрелковый и Белозерский полки. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 5945 штыков при 142 пулеметах. 14 октября 1919 г. преобразована в Дроздовскую дивизию. Начальники: полковник (генерал-майор) М. Г. Дроздовский (июнь — 31 октября 1918 г.), генерал-лейтенант В. З. Май-Маевский (врид, 19 ноября 1918 г. — январь 1919 г.), генерал-майор В. К. Витковский (с января 1919 г.). Начальники штаба: полковник Чайковский (6 сентября — 8 октября 1918 г.), полковник Ерофеев (с 19 ноября 1918 г.), полковник Н. А. Коренев (6 декабря 1918 г. — 28 апреля 1919 г.), полковник Б. А. Штейфон (весна 1919 г.), полковник Ф. Э. Бредов (с 22 июля 1919 г.). Начальники артиллерии: генерал-майор В. Ф. Кирей (до 8 ноября 1918 г.), полковник В. А. Мальцов (с 11 ноября 1918 г.). Командиры бригад: генерал-майор Смирнов (до 22 ноября 1918 г.), полковник В. К. Витковский (с 24 ноября 1918 г.), генерал-майор Н. Н. Ходаковский (до 21 марта 1919 г.).

97

Морозов Алексей Аполлонович. Полковник, командир л. — гв. Павловского полка. В Добровольческой армии с конца 1917 г.; в декабре 1917 г. командир гвардейской роты, в январе 1918 г. командир роты в отряде полковника Кутепова в боях у Таганрога, затем командир офицерского взвода в партизанском отряде полковник Чернецова. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, рядовой в 1-й роте Офицерского (Марковского) полка, в сентябре 1918 г. в 4-м батальоне того же полка, с 28 сентября 1918 г. в Сводно-гвардейском полку, в 1918 г. командир того же полка, затем командир 15-го стрелкового полка в Одессе, в июне 1919 г. в марковских частях, с 1 августа 1919 г. первый командир 2-го Марковского полка. Умер от тифа 21 ноября 1919 г.

98

Леонтьев Александр Михайлович. Подпоручик. В Добровольческой армии в 1-м легком артиллерийском дивизионе, 21 ноября 1918 г. переведен из 1-й в 3-ю батарею. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (осенью 1919 г. в 3-й батарее). Капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. В эмиграции в Бельгии. Умер 27 декабря 1985 г. в Брюсселе.

99

Впервые опубликовано: Марковцы-артиллеристы. 50 лет верности России. Париж, 1967.

100

Машин Петр Николаевич. Подполковник. В Добровольческой армии в отряде полковника Покровского на Кубани. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, в феврале — марте 1918 г. старший офицер 4-й батареи, затем в 1-й батарее, в апреле 1918 г. начальник хозяйственной части той же батареи, с 10 июля (3 августа) 1918 г. командир 1-й батареи, с 16 декабря 1918 г. полковник, командир дивизиона 1-й артиллерийской бригады, с 4 апреля 1919 г. командир 1-го дивизиона, с июня (августа) 1919 г. командир Марковской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 6 июня 1920 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе 1-й Галлиполийской роты в Болгарии, до декабря 1926 г. командир Марковского артиллерийского дивизиона. Умер в эмиграции.

101

Князев Андрей Серапионович. Из дворян ВВД, сын офицера. Михайловское артиллерийское училище (1905). Георгиевский кавалер. Штабс-капитан, командир батареи. В Добровольческой армии; с декабря 1917 г. старший офицер в Юнкерской батарее. В январе 1918 г. участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: старший офицер 1-й батареи; с 16 декабря 1918 г. командир 1-й батареи, с 24 апреля 1919 г. командир 4-й батареи Марковского артдивизиона, с августа 1919 г. командир 2-й батареи Марковской артиллерийской бригады. Капитан. Убит 7 октября 1919 г. у с. Казанцева под Ельцом.

102

Михайлов Алексей Алексеевич. Подполковник 48-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: в феврале — марте 1918 г. заведующий хозяйственной частью 4-й батареи, затем в 1-й батарее, старший офицер той же батареи, с 3 (И) июля 1918 г. командир 2-й батареи, с марта (4 апреля) 1919 г. командир 2-го дивизиона 1-й (затем Марковской) артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Полковник (январь 1919 г.). Галлиполиец, командир 2-й батареи Марковского артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 г. в составе Корниловского артдивизиона в Болгарии. В эмиграции. Погиб в 1929–1945 гг.

103

Лепилин Александр Михайлович. Капитан л. — гв. 3-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 4-й отдельной батарее, затем в 1-м легком артиллерийском дивизионе: в июле 1918 г. во 2-й батарее, с 3 (17) августа 1918 г. командир 3-й батареи. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (август — сентябрь 1920 г. командир 1-го дивизиона). Полковник (с января 1919 г.). Орден Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец, командир 1-й батареи дивизиона. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Чехословакии.

104

Отряд есаула Чернецова. Наиболее крупный из Донских партизанских отрядов. Сформирован 30 ноября 1917 г. есаулом В. М. Чернецовым. Насчитывал до 600 человек; в составе отряда действовал также взвод Сводной Михайловско-Константиновской батареи. Успешно громил многократно превосходящие по силе красные части в Каменском районе, но 21 января недавно произведенный в полковники Чернецов под Глубокой попал в плен и был зарублен вместе с примерно 40 офицерами и добровольцами своего отряда. Остатки отряда вошли сотней в Партизанский полк Добровольческой армии и приняли участие в 1-м Кубанском походе.

105

Боголюбский Николай Николаевич (1-й). Поручик. В Добровольческой армии в Юнкерской батарее. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир пешего взвода 1-й отдельной батареи. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма: с июня 1918 г. командир орудия 1-й батареи, с марта 1919 г. старший офицер 4-й батареи, с 7 октября 1919 г. командир 2-й батареи, в сентябре 1920 г. командир 2-й батареи (капитан). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Болгарии. Подполковник. В эмиграции в Париже, в 1933 г. исключен из состава дивизиона. Умер 19 августа 1976 г. в Париже.

106

Черняев Василий Федорович. Подпоручик гвардии. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, в феврале — марте 1918 г. в 4-й, затем в 1-й батарее. Тяжело ранен 12 июня 1918 г., с марта

1919 г. в 4-й батарее 1-го легкого артиллерийского дивизиона. В Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (в сентябре 1920 г. во 2-й батарее). Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Болгарии. Капитан. В эмиграции во Франции. Умер в июле 1939 г. в Париже.

107

Коновальчуков Степан Олимпиевич. Юнкер Михайловского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова; с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма; с марта 1919 г. переведен из 1-й в 4-ю батарею, на сентябрь 1920 г. во 2-й батарее. Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Капитан. Умер в 1987 г..

108

Решке Альберт (Адальберт) Васильевич. Юнкер Михайловского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе (с марта 1919 г. переведен из 1-й в 4-ю батарею), затем в Марковской артиллерийской бригаде. В Русской Армии старший офицер 2-й батареи той же бригады. Поручик (штабс-капитан). Умер от ран 6 августа 1920 г. в северной Таврии.

109

Целибеев Николай Николаевич (1-й). Прапорщик. В Добровольческой армии; участник экспедиции в Екатерине дар. Взят в плен и в январе — мае 1918 г. сидел в новороссийской тюрьме. Во ВСЮР в 1-м легком артиллерийском дивизионе и 1-й артиллерийской бригаде, в марте 1919 г. переведен из 1-й в 4-ю батарею. Подпоручик и поручик с 30 сентября 1919 г. В Русской армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (в сентябре 1920 г. поручик 2-й батареи). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Капитан. Умер 5 октября 1955 г. в Париже.

110

Сурин Всеволод Александрович, р. 13 декабря 1899 г. Одесский кадетский корпус (1917). Юнкер Константиновского артиллерийского училища. Участник боев в Петрограде. В Добровольческой армии с 13 ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова; с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, 3 апреля — 7 мая 1918 г. в Офицерском полку, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе и Марковской артиллерийской бригаде, в марте 1919 г. переведен из 1-й в 4-ю батарею. В Русской Армии в той же бригаде до эвакуации Крыма (в сентябре 1920 г. во 2-й батарее). Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Чехословакии. В эмиграции там же, окончил Межевой институт. Умер 19 января 1973 г. в Касабланке или Ужде (Марокко).

111

Айвазов Георгий Владимирович. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. С 17 августа 1918 г. командир конного орудия при 2-й батарее, в январе 1919 г. командир взвода (капитан), с 13 апреля 1919 г., в августе 1919 г. командир 4-го дивизиона в 1-й, затем Марковской артиллерийской бригаде. Галлиполиец, командир 3-й батареи Марковского артдивизиона. Полковник. Умер 21 апреля 1929 г. в Биянкуре (Франция).

112

Ларионов Виктор Александрович, р. 13 июля 1897 г. в Санкт-Петербурге. 13-я Санкт-Петербургская гимназия (1916). В сентябре 1916 г. — мае 1917 г. гардемарин Отдельных гардемаринских класов, с июня 1917 г. юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе, затем в Марковской артиллерийской бригаде летом 1919 г. Поручик (октябрь 1920 г.), капитан. В эмиграции член организации Кутепова, в июне 1927 г. участник диверсии в Петрограде, с 1927 г. во Франции, участник монархического движения, в 1941 г. в германской армии в Смоленске. После 1945 г. в Германии. Умер после 1984 г.

113

Впервые опубликовано: Ларионов В. Последние юнкера. Франкфурт, 1984.

114

Прюц Николай Александрович. Юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова; с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде (в сентябре 1920 г. в 3-й батарее) до эвакуации Крыма. Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Чехословакии. В эмиграции в США, член отдела Общества Галлиполийцев. Умер после 1956 г.

115

Впервые опубликовано: Прюц Н. А. Очерки. Лос-Анжелес, 1967.

116

Беляев Николай Михайлович, р. в сентябре 1899 г. в Санкт-Петербурге. Из дворян, сын офицера. Реальное училище, Санкт-Петербургский университет (не окончил). Юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Тяжело ранен, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе, в июле 1919 г. обер-офицер для поручений при инспекторе артиллерии 1-го армейского корпуса. Подпоручик. В Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (в 1-й, в сентябре 1920 г. в 4-й батарее). Поручик. Дважды ранен. В эмиграции в Константинополе и Чехословакии, с 1922 г. в Праге, окончил филологический факультет Карлова университета. Штабс-капитан. Умер 23 декабря 1930 г. в Праге.

117

Сурин Всеволод Александрович. См. о нем комментарий ПО.

118

Немечек Иван (Ян) Францевич, р. в 1872 г. Капитан, помощник командира 8-го Чехословацкого легиона. В Добровольческой армии; командир Чехословацкого батальона. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, затем в Отдельной железнодорожной роте. Полковник. В эмиграции председатель Союза Первопоходников в Праге. Полковник чехословацкой армии. Умер 6 ноября 1931 г. в Вимперке (Чехословакия).

119

Беляев Александр. Юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, в январе 1918 г. участник рейда отряда Чернецова, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Умер до 1920 г. Автор путает его с Николаем Б. Александр не мог быть в Праге в описываемое время.

120

Афанасьев Валентин Николаевич. Юнкер Михайловского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, с 21 ноября 1918 г. переведен из 1-й в 3-ю батарею, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (а сентябре 1920 г. штабс-капитан 3-й батареи). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Капитан. Умер до 1967 г.

121

Сорокин Леонид Федорович. В Добровольческой армии; участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода; в феврале — марте 1918 г. в 4-й батарее, затем в 1-й Офицерской батарее, 21 ноября 1918 г. переведен из 1-й в 3-ю батарею 1-го легкого артиллерийского дивизиона. Во ВСЮР и Русской армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма; в сентябре 1920 г. в 3-й батарее. Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. В эмиграции во Франции. Умер около 14 февраля 1933 г. в Париже.

122

Иссов Валентин Александрович. Киевский кадетский корпус (1917). Юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: в феврале — марте 1918 г. в 4-й, затем в 1-й Офицерской батарее, ранен 28 марта 1918 г. На 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Георгиевский крест 4 ст. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (в сентябре 1920 г. в 1-м дивизионе). Штабс-капитан. В эмиграции во Франции. Умер 14 июня 1966 г. в Париже.

123

Лашков Сергей Иванович, р. в 1875 г. Сибирский кадетский корпус (1892), Михайловское артиллерийское училище (1895), Михайловская артиллерийская академия. Полковник л. — гв. 3-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии в прикомандировании к управлению группы армейской артиллерии, с 19 декабря 1918 г. помощник начальника Учебно-подготовительной артиллерийской школы по учебной и технической части. Во ВСЮР и Русской Армии на той же должности до эвакуации Крыма. Эвакуирован на миноносце «Шарброк». В эмиграции в Югославии, на 20 мая 1938 г. в Белграде преподаватель Высших военно-научных курсов, до 1944 г. председатель объединения Сибирского кадетского корпуса в Белграде. Служил в Русском Корпусе.

124

Гиацинтов Эраст Николаевич, р. 10 ноября 1894 г. в Царском Селе. Николаевский кадетский корпус (1912), Константиновское артиллерийское училище (1914). Штабс-капитан 3-й гренадерской артиллерийской бригады. В Добровольческой армии с сентября 1918 г. во 2-й батарее 1-го легкого артиллерийского дивизиона, с февраля 1919 г. на бронепоезде «Генерал Корнилов», с августа 1919 г. начальник связи и команды конных разведчиков 2-го дивизиона Марковской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Подполковник. Служил во французском Иностранном легионе. Окончил политехнический институт в Праге, затем инженер во Франции, с 1951 г. в США. Член КИАФ. Умер 18 января 1975 г. в Сиракузах (США).

125

Впервые опубликовано: Гиацинтов Э. Н. Записки белого офицера. М., 1992.

126

Гиацинтов Юрий (Георгий) Николаевич, р. 28 октября 1889 г. 1-й кадетский корпус (1910), Константиновское артиллерийское училище (1913). Капитан, командир батареи 27-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии и ВСЮР с 1918 г., в 1920 г. начальник конных разведчиков 13-й артиллерийской бригады. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован на корабле «Модиг».

127

Невадовский Николай Дмитриевич, р. в 1878 г. Из дворян, сын генерала. 2-й Московский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище. Генерал-майор, командир 64-й артиллерийской бригады, инспектор артиллерии 12-го армейского корпуса. Георгиевский кавалер. Участник похода Яссы — Дон, рядовой, затем начальник артиллерии отряда полковника Дроздовского. В Добровольческой армии; с 31 мая 1918 г. инспектор конной артиллерии, инспектор артиллерии 1-го армейского корпуса, инспектор артиллерии Кавказской Добровольческой армии; с 13 января 1919 г. инспектор артиллерии Крымско-Азовской Добровольческой армии, с июня, в сентябре — октябре 1919 г. инспектор артиллерии войск Северного Кавказа, заведующий артиллерийским управлением ВСЮР, с 13 марта 1920 г. начальник Владикавказского отряда, в марте 1920 г. отступил в Грузию; с 4 мая 1920 г. инспектор артиллерии Сводного корпуса Русской Армии. Генерал-лейтенант (19 февраля 1919 г.). В эмиграции во Франции, основатель и председатель Союза Добровольцев, редактор газеты «Доброволец». Погиб в октябре 1939 г. в Кенси под Парижем.

128

Корбутовский Петр Алексеевич. 3-й Московский кадетский корпус (1911), Михайловское артиллерийское училище (1914). Штабс-капитан 3-й гренадерской артиллерийской бригады. В Добровольческой армии и ВСЮР с сентября 1918 г. во 2-й батарее Марковской артиллерийской бригады, с 6 ноября 1919 г. капитан. Затем старший офицер 5-й батареи в Корниловской артиллерийской бригаде. Подполковник. Ранен 5 раз. В эмиграции в Болгарии, окончил Софийский университет, Духовную академию, преподаватель русской гимназии. В 1945–1955 гг. в лагерях Воркуты. Вернулся в Болгарию, затем во Франции. Умер 1 июля 1966 г. в Париже.

129

Кравченко Владимир Михайлович. В Добровольческой армии и ВСЮР в Дроздовской артиллерийской бригаде. Штабс-капитан. В эмиграции в Германии, начальник 2-го отдела РОВС, представитель журнала «Наши Вести». Умер 23 декабря 1976 г. в Мюнхене.

130

Впервые опубликовано: Кравченко В. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи. Т. 1. Мюнхен, 1973.

131

Фицхелауров Александр Петрович, р. 8 июня 1878 г. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Новочеркасской Области войска Донского. Донской кадетский корпус (1897), Николаевское кавалерийское училище (1899). Офицер л. — гв. Атаманского полка. Полковник, командир 36-го Донского казачьего полка. В Донской армии; в апреле 1918 г. командир казачьего партизанского отряда, Новочеркасского пешего полка Южной группы, с 9 мая 1918 г. командир Северного отряда той же группы, командующий Северной группой, генерал-майор, с 1 июня 1918 г. командир Царицынского отряда, с 9 июля 1918 г., в начале августа 1918 г. командующий войсками Усть-Медведицкого войскового района, с сентября 1918 г. командир 12-го Донского казачьего полка, с 8 декабря 1918 г. военный губернатор и командующий войсками Старобельского района, с 2 января 1919 г. командующий войсками Чертковского боевого района, с 1 марта 1919 г. 5-го Донского армейского корпуса, с 12 мая 1919 г. 5-й Донской дивизии. Осенью 1919 г. командир 9-й Донской пластунской бригады, с 24 марта по 1 мая 1920 г. командир 8-го Донского казачьего пешего полка, затем 2-й бригады 3-й Донской дивизии до эвакуации Крыма. Орден Св. Николая Чудотворца. Генерал-лейтенант (13 декабря 1919 г.). Был на о. Лемнос, с 12 декабря 1920 г. по 1921 г. командир 3-й бригады 2-й Донской казачьей дивизии и начальник лагеря на Кабакдже, где издавал журнал в 3 экз. Осенью 1925 г. в составе Донского офицерского резерва в Болгарии. В эмиграции во Франции. Умер 28 марта 1928 г. в Париже.

132

Нилов Сергей Родионович. Капитан 61-й артиллерийской бригады. Участник похода Яссы Дон. В Добровольческой армии; в июне — октябре 1918 г. командир бронеавтомобиля «Верный», затем командир 1-го бронеотряда. В Русской Армии с мая 1920 г. переведен из бронечастей в 7-ю батарею Дроздовской артиллерийской бригады, в октябре 1920 г. командир той же батареи до эвакуации Крыма. Полковник. Ранен. Эвакуирован на транспорте «Ялта». В эмиграции во Франции. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (6-й выпуск). Умер 21 августа 1976 г. в Монморанси (Франция).

133

Туцевич Вячеслав Платонович. Из дворян. Полковник 26-й артиллерийской бригады. Участник похода Яссы — Дон. В Добровольческой армии и ВСЮР; в мае 1919 г. командир 1-й батареи 3-й артиллерийской (Дроздовской) бригады. Убит 2–3 июня 1919 г. под Лозовой.

134

Шумов Владимир Александрович, р. в 1873 г. В службе с 1893 г., офицером с 1896 г. Полковник 12-го уланского полка. В январе 1918 г. формировал добровольческий отряд в Кишиневе. В Добровольческой армии с 24 июня 1918 г. во 2-м конном полку. С августа 1918 г. врид командира, затем до 11 января 1919 г. командир того же полка. Умер от тифа 8 апреля 1919 г. в Ростове.

135

Подушкин Константин Николаевич (2-й), р. в 1897 г. Сын офицера. Киевский кадетский корпус (1915), Елисаветградское кавалерийское училище (1916). Корнет 18-го гусарского полка. В Добровольческой армии с июня 1918 г. во 2-м конном (Дроздовском) полку; ранен 24 августа 1918 г. за Кубанью, весной 1919 г. на Ак-Манайских позициях и в июне 1919 г. под Харьковом. В Русской армии до эвакуации Крыма. Ротмистр (с сентября 1919 г.). Галлиполиец. В эмиграции в Югославии. Окончил высшие военнонаучные курсы в Белграде. Служил в Русском Корпусе. После 1945 г. в США. Председатель общекадетского объединения, секретарь Общества бывших юнкеров Елисаветградского кавалерийского училища, член ОМФ. Умер 11 декабря 1969 г. в Нью-Йорке.

136

Поспелов Николай Александрович. Николаевское кавалерийское училище (1907). Ротмистр 13-го драгунского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 11 января 1919 г. командир 2-го конного полка.

137

Самуэлов Александр Артемьевич, р. 24 сентября 1890 г. Из дворян Санкт-Петербургской губ. Псковский кадетский корпус (1908), Михайловское артиллерийское училище (1911). Офицер 37-й артиллерийской бригады. С конца 1917 г. в Армянском корпусе на Кавказе, с ноября 1918 г. в Добровольческой армии; младший офицер в Дроздовской артиллерийской бригаде. В январе 1919 г. капитан, командир взвода, затем командир 4-й батареи, в мае 1919 г. полковник, командир 10-й батареи той же бригады, с 10 ноября 1919 г. командир 1-й батареи отдельного артиллерийского дивизиона 1-й отдельной пехотной бригады. В Русской Армии офицер в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Полковник. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (1-й выпуск). Умер 9 февраля 1935 г. в Париже.

138

Тилло Павел Эдуардович, р. 12 августа 1872 г. Пажеский корпус (1892). Офицер л. — гв. Преображенского полка. Генерал-майор, командир л. — гв. Семеновского полка, 1-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 25 октября 1918 г. командир Сводно-гвардейского полка, в январе — марте 1919 г. командир гвардейского отряда Крымско-Азовской армии, с 17 апреля 1919 г. командир Сводно-гвардейского отряда. Эвакуирован в декабре 1919 г. — феврале 1920 г. из Одессы в Салоники на корабле «Рио-Пардо». На май 1920 г. в Югославии, к декабрю 1926 г. там же, затем во Франции. Член полкового объединения. Умер 19 июля 1931 г. в Сен-Женевьев-де-Буа (Франция).

139

Зайцов Арсений Александрович, р. в 1889 г. Пажеский корпус (1906) (общие классы), Николаевское инженерное училище (1909), академия Генштаба (1915?). Полковник л. — гв. Семеновского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в апреле 1919 г. начальник боевого участка Сводногвардейского батальона на Ак-Манайских позициях, в 1919 г. командир роты в Сводно-гвардейском полку, в январе — феврале 1919 г. начальник штаба гвардейского отряда, с 8 июля 1919 г. командир 1-го батальона, осенью 1919 г. командир батальона л. — гв. Семеновского полка в 1-м сводно-гвардейском полку, в январе 1920 г. командир сводного батальона 1-й гвардейской пехотной дивизии. Участник Бредовского похода. 20 июля 1920 г. эвакуирован в Югославию. Возвратился в Крым. В Русской Армии на штабных должностях до эвакуации Крыма. В эмиграции в Чаталдже, Лемносе, в сентябре 1922 г. в Болгарии (начальник штаба Донского корпуса). Осенью 1925 г. в прикомандировании к 1-й Галлиполийской роте в Болгарии. Окончил курсы Генерального штаба в Белграде. В эмиграции в Париже, в 1931 г. помощник по учебной части и член учебного комитета Высших военно-научных курсов в Париже, в 1938 г. руководитель (помощник руководителя) тех же курсов, защитил диссертацию, профессор. Член полкового объединения. Умер 2 апреля 1954 г. в Париже.

140

Чертков Александр Алексеевич. Одесское военное училище. Подполковник 60-го пехотного полка. Участник похода Яссы — Дон. Присоединился к отряду полковника Дроздовского в Бердянске. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку; командир роты, в январе 1919 г. командир батальона, затем помощник командира во 2-м Дроздовском полку. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Осенью 1925 г. в прикомандировании к 6-му артдивизиону во Франции. Полковник. В эмиграции там же, в 1934 г. член правления Общества Галлиполийцев в Париже. Умер 26 сентября 1938 г. в Париже.

141

Колзаков. Капитан Кавказской гренадерской артиллерийской бригады. Георгиевский кавалер. Участник похода Яссы — Дон. В Добровольческой армии; в августе 1918 г. командир 1-й конно-горной батареи, осенью 1918 г. полковник, командир Дроздовской конно-горной батареи, с 13 июля 1919 г. командир Отдельной конно-горной генерала Дроздовского батареи, в августе 1920 г. командир конно-артиллерийского дивизиона в Дроздовской артиллерийской бригаде. Генерал-майор (1919 г.). Галлиполиец, командир сводной Дроздовской конной батареи.

142

Андерс Павел Карлович, р. в 1878 г. Полковник л. — гв. Московского полка. В Добровольческой армии; с октября 1918 г. командир роты своего полка в Сводно-гвардейском полку, в декабре 1918 г., марте 1919 г. командир 2-го батальона того же полка. Во ВСЮР и Русской Армии в 1-м сводно-гвардейском полку до эвакуации Крыма. Эвакуирован в Катарро (Югославия) на корабле «Истерн-Виктор». В эмиграции в Югославии. В 1929–1936 гг. командир кадра л. — гв. Московского полка в Сараеве, председатель полкового объединения. Умер 31 октября 1940 г. в Вел. Кикинде (Югославия).

143

Гаттенбергер Борис Петрович. Из дворян, сын действительного статского советника. Тверское кавалерийское училище (1915). Ротмистр 15-го уланского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 10 февраля 1919 г. командир 2-го конного полка. Полковник. Убит в 1920 г.

144

Слащев Яков Александрович, р. 29 декабря 1885 г. в Санкт-Петербурге. Из дворян, сын офицера. Реальное училище в Санкт-Петербурге (1903), Павловское военное училище (1905), академия Генштаба (1911). Полковник, командир л. — гв. Московского полка. В Добровольческой армии с 18 января 1918 г., в июне 1918 г. начальник штаба отряда Шкуро, с июля 1918 г. командир Кубанской пластунской бригады, с 15 ноября 1918 г. начальник 1-й Кубанской пластунской отдельной бригады, затем начальник штаба 2-й Кубанской казачьей дивизии, с апреля 1919 г. генерал-майор, начальник 5-й пехотной дивизии, с 2 августа 1919 г. начальник 4-й пехотной дивизии, с ноября 1919 г. командир 3-го армейского корпуса, с марта 1920 г. командир 2-го армейского корпуса, с 19 августа 1920 г. в распоряжении главнокомандующего. Генерал-лейтенант (с марта 1920 г.). В эмиграции, с 21 декабря 1920 г. в отставке. 3 ноября 1921 г. вернулся в СССР и служил в РККА. Убит 11 января 1929 г. в Москве.

145

Барбович Иван Гаврилович, р. 27 января 1874 г. в Полтавской губ. Из дворян, сын офицера. Полтавская гимназия, Елисаветградское кавалерийское училище (1896). Полковник, командир 10-го гусарского полка. Георгиевский кавалер. Летом — осенью 1918 г. сформировал отряд в Чугуеве и 19 января 1919 г. присоединился с ним к Добровольческой армии; с 19 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 1 марта 1919 г. командир 2-го конного полка, 5 июня — 7 июля 1919 г. врид. начальника конной дивизии в Крыму, с 5 июня 1919 г. командир Отдельной кавалерийской бригады 3-го армейского корпуса, с 3 июля 1919 г. командир 1-й бригады 1-й кавалерийской дивизии, с 19 ноября 1920 г. командир конной дивизии, с 11 декабря 1919 г. генерал-майор, с 18 декабря 1919 г. командир 5-го кавалерийского корпуса. В Русской Армии с 28 апреля 1920 г. командир Сводного (с 7 июля Конного) корпуса. Генерал-лейтенант (19 июля 1920 г.). Орден Св. Николая Чудотворца. В Галлиполи начальник 1-й кавалерийской дивизии. В эмиграции почетный председатель Общества бывших юнкеров Елисаветградского кавалерийского училища в Белграде. С сентября 1924 г. помощник начальника, с 21 января 1933 г. начальник 4-го отдела РОВС, председатель объединения кавалерии и конной артиллерии. С октября 1944 г. в Германии. Умер 21 марта 1947 г. в Мюнхене.

146

Воспоминания А. В. Туркула публикуются ниже.

147

Миклашевский Илья Михайлович, р. 15 декабря 1877 г. Александровский лицей (1899), офицерский экзамен при Николаевском кавалерийском училище (1900). Полковник Кавалергардского полка, командир л. — гв. Уланского Ее Величества полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 13 (30) мая 1919 г. командир бригады Сводно-гвардейской кавалерийской дивизии (кавалерийской бригады 4-й пехотной дивизии). Ранен 5 июня, с 25 июля 1919 г. начальник 2-й кавалерийской дивизии, затем в резерве чинов при военном управлении ВСЮР, осенью 1919 г. начальник 1-й кавалерийской дивизии 5-го кавалерийского корпуса, с 13 мая 1920 г. генерал для поручений при главнокомандующем ВСЮР. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован на корабле «Вел. Князь Александр Михайлович». Генерал-майор (14 ноября 1919 г.). В эмиграции во Франции, на ноябрь 1951 г. председатель объединения л. — гв. Уланского Ее Величества полка. Умер 14 октября 1961 г. в Ницце (Франция).

148

Гаевский Борис Анатольевич. Елисаветградское кавалерийское училище (1908). Ротмистр. Участник похода Яссы — Дон. В Добровольческой армии и ВСЮР; командир конного дивизиона, затем во 2-м конном полку, с 5 июня 1919 г. врид командира того же полка, с 1 августа (25 октября) 1919 г. командир Сводно-гусарского полка. Полковник (с 14 мая 1919 г.).

149

Кобаров Михаил Алексеевич. Тверское кавалерийское училище (1907). Штабс-ротмистр 7-го драгунского полка. В Добровольческой армии; участник похода Яссы — Дон, в ноябре 1918 г. во 2-м конном (Дроздовском) полку, с 16 ноября 1918 г. командир 3-го офицерского эскадрона, с 30 сентября 1919 г. ротмистр, с 26 апреля 1920 г. подполковник. В Русской Армии в августе 1920 г. командир 2-го конного полка, затем конного дивизиона Дроздовской дивизии до эвакуации Крыма. Полковник. Орден Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Югославии. В эмиграции в Болгарии. Умер 10–11 июня (19 июля) 1962 г. в Веллингтоне (Новая Зеландия).

150

Двойченко Владимир Аврамович. Елисаветградское кавалерийское училище (1909). Ротмистр Крымского конного полка. Георгиевский кавалер. Участник похода Яссы — Дон: командир эскадрона конного дивизиона. В Добровольческой армии и ВСЮР; осенью 1919 г. командир Таврического конного дивизиона Чеченской конной дивизии. Полковник. В эмиграции доброволец армии генерала Франко, в 1937–1939 гг. сержант испанской армии. Умер от рака до 1941 г. в Сантадере.

151

Слесаревский Александр Павлович. Во ВСЮР и Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде; в июне 1919 г. капитан, командир 3-й батареи, в августе 1920 г. подполковник, командир взвода 3-й батареи, в сентябре 1920 г. полковник, командир 3-й батареи до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артиллерийского дивизиона в Югославии. Полковник.

152

Сводно-стрелковый полк. Сформирован во ВСЮР 21 июля 1919 г. в составе 3-й пехотной дивизии на базе офицерского кадра стрелковых полков. С 1 сентября 1919 г. входил в состав 9-й пехотной дивизии. На 5 октября

1919 г. насчитывал 1674 штыка при 7 пулеметах. В Генической операции потерял 150 человек. К началу февраля 1920 г. в полку оставалось около 250 человек. 16 апреля 1920 г. расформирован и обращен на укомплектование 13-й пехотной дивизии. С 4 сентября 1920 г. восстановлен и входил в состав 2-й бригады 6-й пехотной дивизии. Командир — полковник Г. К. Гравицкий (с 10 августа 1919 г.).

153

42-й пехотный Якутский полк. Полк Императорской армии. Возрожден во ВСЮР 18 мая 1919 г. Офицеры полка еще летом 1918 г. пытались сформировать свою роту в Южной и Донской армиях; осуществить свое намерение им удалось в начале 1919 г. в Одессе. Этот полк (у гетмана 2-й Волынский кадровый полк) пришел в Одессу из 1-го Волынского гетманского корпуса, и его кадр вошел в состав Одесской бригады. Состоял из двух батальонов (3-й был сформирован летом 1919 г. в Киеве из военнопленных). Входил в состав 7-й пехотной дивизии. С 3 сентября на его основе образована Остерско-Козелецкая группа. 2 марта 1920 г. включен в состав 4-й стрелковой дивизии. После Бредовского похода и пребывания в Польше в августе 1920 г. чины полка были влиты в 49-й пехотный Брестский полк, а одна рота в 3-й Марковский полк. Часть кадра полка воевала в составе Саратовского корпуса и 15 марта 1919 г. вошла в состав Саратовской отдельной бригады.

Командиры: полковник Антонович (до весны 1919 г.), полковник Н. А. Петров, генерал-майор Ф. П. Бернис (с 18 июня 1919 г.), полковник Любомиров (октябрь 1919 г.), полковник Иваненко, полковник Дехтерев (ноябрь — декабрь 1919 г.).

154

Туркул Антон Васильевич, р. в 1892 г. в Тирасполе. Из дворян Бессарабской губ. Тираспольское реальное училище. Прапорщик запаса. Штабс-капитан 75-го пехотного полка. Участник похода Яссы — Дон, с апреля 1918 г. командир офицерской роты. В Добровольческой армии и ВСЮР; с января 1919 г. командир офицерского батальона 2-го офицерского (Дроздовского) стрелкового полка, с октября 1919 г. командир 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии с 6 августа 1920 г. начальник Дроздовской дивизии. Генерал-майор (с апреля 1920 г.). Галлиполиец. В эмиграции издатель и редактор журнала «Доброволец», с 1935 г. организатор и глава Русского Национального Союза участников войны, в 1945 г. начальник управления формирования частей РОА и командир добровольческой бригады в Австрии. После 1945 г. в Германии, председатель Комитета русских невозвращенцев. Умер 20 августа (14 сентября) 1957 г. в Мюнхене.

155

В настоящем издании публикуются главы из книги А. В. Туркула «Дроздовцы в огне». Воспоминания генерала Туркула в литературной обработке Ивана Лукаша были опубликованы впервые в 1937 г. в Белграде, 2-м изданием в 1948 г. в Мюнхене и 3-м изданием в 1990 г. в Нью-Йорке. В 1997 г. изданы в Москве под названием «За Святую Русь».

156

Жебрак Михаил Антонович (Жебрак-Русанович), р. в 1875 г. Из крестьян. В службе с 1894 г. Виленское военное училище (1898), Военно-юридическая академия. Полковник по адмиралтейству, командир 2-го Балтийского морского полка. Георгиевский кавалер. Организатор офицерского отряда в Измаиле, с которым в 1918 г. присоединился к полковнику Дроздовскому. Участник похода Яссы — Дон. С 22 апреля 1918 г. командир Офицерского полка отряда Дроздовского. Во 2-м Кубанском походе командир 2-го офицерского стрелкового полка. Убит 24 июня 1918 г. под Белой Глиной.

157

Петерс Евгений Борисович. Сын учителя гимназии. Студент Московского университета. Прапорщик 268-го пехотного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в январе 1919 г. капитан, командир роты Дроздовского полка, в октябре, на 30 декабря 1919 г. командир 1-го батальона 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии в том же полку до эвакуации Крыма. Полковник. Орден Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец. Застрелился 3 июня 1922 г. в Севлиеве (Болгария).

158

Пронин Дмитрий Федорович. Студент Ново-Александрийского сельскохозяйственного института. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 1918 г. доброволец 3-й, затем 7-й батареи Дроздовской артиллерийской бригады. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Подпоручик. В эмиграции в США. Умер 30 сентября 1981 г. в Мэдисоне (США).

159

Впервые опубликовано: Пронин Д., Александровский Г., Ребиков Н. Седьмая гаубичная. 1918–1921. Нью-Йорк, 1960.

160

Мальцев Владимир Алексеевич (Мальцов), р. в 1877 г. В службе с 1894 г., офицером с 1897 г. Полковник. В конце 1917-го — начале 1918 г. инспектор артиллерии Кубанской армии. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Кубанской дружине, затем начальник снабжений, с 20 октября 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 11 ноября 1918 г. начальник артиллерии 3-й дивизии, затем командир 3-й артиллерийской бригады, с 4 августа, в сентябре — октябре 1919 г. инспектор артиллерии 4-го конного корпуса. Генерал-майор (в декабре 1918 г.). В эмиграции.

161

Соловьев Георгий Николаевич. Капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й артиллерийской бригаде. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Полковник (13 июля 1919 г.). Осенью 1925 г. в составе Алексеевского артдивизиона в Болгарии.

162

Ребиков Николай Николаевич. Студент Московского университета. Сергиевское артиллерийское училище (1916). Прапорщик Кавказской стрелковой артиллерийской бригады. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в июле 1918 г. в 3-й гаубичной батарее, затем в 3-й артиллерийской бригаде; с 14 марта 1919 г. подпоручик, с 22 июля 1919 г. поручик, летом 1919 г. начальник орудия 7-й батареи Дроздовской артиллерийской бригады. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артиллерийского дивизиона во Франции. Капитан (с 14 апреля 1921 г.). Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (1-й выпуск). Во время Второй мировой войны командир батальона РОА. После 1945 г. в Германии, к 1967 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 18 июня 1969 г. в Гамбурге.

163

Впервые опубликовано: Пронин Д., Александровский Г., Ребиков Н. Седьмая гаубичная. 1918–1921. Нью-Йорк, 1960.

164

Де Поллини Борис Брониславович. Михайловское артиллерийское училище. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР; в октябре 1918 г. в 3-й гаубичной батарее 3-й (Дроздовской) артиллерийской бригады, с 4 января 1919 г. в тяжелой батарее, с 24 апреля 1919 г. командир 8-й батареи, с 23 октября 1919 г. командир 3-го отдельного тяжелого гаубичного артиллерийского дивизиона. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец, начальник гимнастическо-фехтовальной школы. Осенью 1925 г. в составе Алексеевского артдивизиона (прикомандирован к 1-й Галлиполийской роте) во Франции. Умер около 19 апреля 1969 г.

165

Формаж Борис Домаскович. Поручик. В Добровольческой армии в 3-й гаубичной батарее, с 4 января 1919 г. в тяжелой батарее. Во ВСЮР и Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Болгарии. Подполковник.

166

Хесин Сергей Владимирович. Прапорщик л. — гв. Тяжелого артиллерийского дивизиона. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР, к марту 1919 г. в 3-й гаубичной батарее, с 27 января 1919 г. подпоручик, с 29 января 1919 г. поручик. Во ВСЮР и Русской Армии в 7-й батарее Дроздовской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Капитан. В эмиграции во Франции. Слушатель Высших военно-научных курсов (штабс-капитан) в Париже (прием 1938 г. не окончил). Во время Второй мировой войны лейтенант в Иностранном легионе. Умер 25 апреля 1978 г. в Монморанси (Франция).

167

Станкевич Семен Григорьевич. Подпоручик. В Добровольческой армии; в августе 1918 г. в 1-й (3-й) гаубичной батарее в Дроздовской артиллерийской бригаде, с 22 марта 1919 г. в тяжелой батарее, поручик. В Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Капитан.

168

Будянский Владимир. Константиновское артиллерийское училище (1913). Подпоручик 3-го Сибирского мортирного артиллерийского дивизиона (в плену с 1914 г.). В Добровольческой армии и ВСЮР в Дроздовской артиллерийской бригаде: в 3-й гаубичной батарее, с 22 февраля 1919 г. в тяжелой батарее, в сентябре 1919 г. снова в 7-й батарее командир орудия, затем с мая 1920 г. командир взвода команды пеших разведчиков в 3-м Дроздовском полку. Орден Св. Николая Чудотворца. Поручик. Убит 16 июня 1920 г. под Сладкой Балкой.

169

Иноземцев Иван Иванович. Прапорщик. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода; до декабря 1918 г. во 2-й роте 1-го Офицерского (Марковского) полка, затем в 3-й легкой гаубичной батарее, с 22 февраля 1919 г. в тяжелой батарее, затем в Дроздовской артиллерийской бригаде; подпоручик, с 22 ноября 1919 г. поручик. В Русской Армии в той же бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Штабс-капитан.

170

Каминский Владимир Андреевич. Поручик. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й гаубичной батарее, с 27 января 1919 г. штабс-капитан; в апреле 1919 г. командир взвода той же батареи в 3-й артиллерийской бригаде. В Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Капитан (с 30 сентября 1919 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Болгарии. Подполковник.

171

Гржещук Виктор Антонович. Капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР; с начала апреля 1919 г. командир орудия 3-й гаубичной батареи в Дроздовской артиллерийской бригаде. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Полковник (июль — сентябрь 1920 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Алексеевского артдивизиона в Болгарии.

172

Лунин Владимир Васильевич. Из Киева. Студент. Сергиевское артиллерийское училище. Прапорщик 16-го тяжелого артиллерийского дивизиона. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й (затем 7-й) гаубичной батарее в 3-й артиллерийской бригаде, подпоручик, затем в 12-й батарее Дроздовской артиллерийской бригады. Штабс-капитан (с 30 сентября 1919 г.; одновременно с чином поручика). Взят в плен и убит 2 ноября 1919 г. во Аьгове.

173

Камлач Иван Климентьевич. Алексеевское военное училище (1914). Поручик артиллерии. Участник похода Яссы — Дон. В Добровольческой армии, с 27 января 1919 г. штабс-капитан, в апреле 1919 г. капитан, начальник орудия 3-й гаубичной батареи Дроздовской артиллерийской бригады, в ноябре 1919 г. командир взвода, в мае 1920 г. старший офицер 7-й батареи, затем 4-й батареи той же бригады до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Болгарии. Подполковник. В 1930 г. возглавлял группу своего дивизиона в Болгарии (София). Полковник. Служил в Русском Корпусе. Умер 5 марта 1979 г. в Сан-Пауло (США).

174

Диденко Аркадий Александрович. Поручик. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й (Дроздовской) артиллерийской бригаде, в мае 1919 г. поручик, начальник орудия 3-й гаубичной батареи, капитан с 28 августа 1919 г.; в Русской Армии с мая 1920 г. в 3-м Дроздовском полку до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Подполковник.

175

Прокопенко Дмитрий Михайлович. Сергиевское артиллерийское училище. Офицер 4-го тяжелого артиллерийского дивизиона. В Добровольческой армии с начала 2-го Кубанского похода в Дроздовском гаубичном дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде (штабс-капитан, с мая 1919 г. начальник орудия 3-й гаубичной батареи, с 12 мая 1919 г. командир взвода, с мая 1920 г. старший офицер 8-й батареи, капитан) до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Подполковник (с 26 апреля 1920 г.). В эмиграции в Болгарии и Франции. Умер 8 января 1974 г. во Франции.

176

Обухов Василий Степанович. Капитан. Во ВСЮР и Русской Армии в 7-й батарее Дроздовской артиллерийской бригады, с мая 1920 г. в 3-м Дроздовском полку до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Подполковник. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Болгарии.

177

Н. Н. Ребиков (см. выше).

178

Впервые опубликовано: Перекличка. 1959. Январь. № 87.

179

Мамонтов Сергей Иванович, р. в феврале 1898 г. Константиновское артиллерийское училище (1917). Прапорщик 64-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии с августа 1918 г. в 1-й конно-горной батарее, с апреля 1919 г. во 2-й конной батарее Дроздовской артиллерийской бригады. Поручик. В эмиграции во Франции. Умер 3 марта 1987 г. в Каннах (Франция).

180

Впервые опубликовано: Мамонтов С. Походы и кони. Париж, 1981.

181

Шапиловский Владимир Павлович, р. 15 июля 1886 г. Из дворян Ярославской губ., сын офицера. Нижегородский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище. Капитан 53-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии; осенью 1918 г. командир взвода, в декабре 1918 г. старший офицер 1-й конно-горной батареи, с апреля 1919 г. командир

2-й конной батареи в Дроздовской артиллерийской бригаде. Полковник (к декабрю 1918 г.). В Русской Армии в той же бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Чехословакии. В эмиграции там же, до 1930-х гг. член Общества Галлиполийцев, в 1937 г. зам. председателя Союза инвалидов в Чехословакии, к 1934 г. член СУВВ в Праге. Умер в 1954 г. в Праге.

182

Пташников Николай Васильевич. Поручик. В Добровольческой армии и ВСЮР; в начале 1919 г. в 1-й конно-горной батарее. В Русской Армии в августе 1920 г. командир взвода 2-й конной батареи в Дроздовской артиллерийской бригаде. Штабс-капитан. В эмиграции в Аргентине. Умер 18 ноября 1967 г. в Буэнос-Айресе.

183

Шафров Георгий Александрович. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-м конно-артиллерийском дивизионе, в декабре 1918 г. командир 1-й конно-горной батареи, затем командир 2-й конной батареи в Дроздовской артиллерийской бригаде, с 17 сентября 1919 г. командир 8-й конной батареи. Застрелился в сентябре 1920 г. в Феодосии.

184

Дебу Виктор. Прапорщик. В Добровольческой армии и ВСЮР; в начале 1919 г. в 1-й конно-горной батарее; в Русской Армии до эвакуации Крыма в 7-й конно-артиллерийской батарее. Подпоручик. Умер в октябре 1921 г. в Галлиполи.

185

Лагутин Александр Николаевич, р. в 1894 г. Подпоручик. В Добровольческой армии и ВСЮР; в феврале 1919 г. поручик 1-й конно-горной батареи, с июля 1919 г. командир бронепоезда «Генерал Шкуро», с 14 октября 1919 г. командир бронепоезда «Волк», с апреля 1920 г. штабс-капитан. В Русской Армии на бронепоезде «Дмитрий Донской». Тяжело ранен 16 июня 1920 г., в сентябре 1920 г. в Феодосии. Орден Св. Николая Чудотворца.

186

Князь Оболенский Александр Сергеевич, р. 11 декабря 1895 г. в Пятигорске. Пажеский корпус (1914). Штабс-ротмистр л. — гв. Конного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с декабря 1918 г. командир эскадрона своего полка в Сводно-гвардейском кавалерийском полку. Убит 21 февраля 1919 г. под Благодатным у Мелитополя.

187

Тучков Дмитрий Павлович (2-й), р. в 1893 г. Штабс-ротмистр л. — гв. Конного полка. Участник боев в октябре 1917 г. в Москве. В Добровольческой армии и ВСЮР; в январе 1919 г. в эскадроне своего полка в Сводном полку гвардейской кирасирской дивизии. Убит 21 февраля 1919 г. под д. Благодатное Таврической губ.

188

Князь Козловский Андрей Владимирович, р. в 1897 г. Корнет л. — гв. Конного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в январе 1919 г. в эскадроне своего полка в Сводно-гвардейском кавалерийском полку. Поручик. Убит 21 февраля 1919 г. под д. Благодатное Таврической губ.

189

Алябьев Николай. Капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й отдельной конно-горной батарее; с 24 апреля 1919 г. командир 1-й конно-горной батареи в 3-й, затем Дроздовской артиллерийской бригаде. Полковник (14 марта 1919 г.). Убит в августе 1920 г. у ст. Ново-Николаевской на Кубани.

190

Обозненко Евгений Николаевич, р. в 1896 г. Суворовский кадетский корпус (1914), Михайловское артиллерийское училище. Капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР; в начале 1919 г. в 1-й конно-горной батарее, с апреля 1919 г. во 2-й конной батарее Дроздовской артиллерийской бригады, с лета 1919 г. старший офицер той же батареи. Полковник. В эмиграции в Югославии, к 1949 г. в Германии, затем в США. Умер 4 декабря 1959 г. в Честере (США).

191

Форберг Артур. Вольноопределяющийся. В Добровольческой армии и ВСЮР в 1-м конно-горном артиллерийском дивизионе, с 4 января 1919 г. прапорщик. Летом 1919 г. во 2-й Дроздовской конной батарее. Застрелился до 1920 г.

192

Агоев Константин Константинович, р. 5 апреля 1889 г. в ст. Ново-Осетинской Терской обл. Реальное училище приюта принца Ольденбургского, Николаевское кавалерийское училище (1909), Офицерская гимнастическо-фехтовальная школа. Войсковой старшина 1-го Волгского полка Терского казачьего войска. С ноября 1917 г. в Терской области, участник Терского восстания; с июня 1918 г. начальник конницы Пятигорской линии, врио командующего линией. С ноября 1918 г. в Добровольческой армии. Полковник, командир 1-го Терского казачьего полка, затем 2-й бригады (в ноябре 1919 г.) и начальник 1-й Терской казачьей дивизии, командир Отдельной бригады, в 1919 г. начальник Терско-Астраханской дивизии. В Русской Армии командир Терско-Астраханской казачьей бригады до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 4 мая 1920 г.). Был на о. Лемнос, командир Терско-Астраханского полка. В эмиграции в Болгарии, с 1930 г. в США. С 25 декабря 1952 г. по 1970 г. Терский атаман. Умер 21 апреля 1971 г. в Стратфорде, Коннектикут (США).

193

Шкуро Андрей Григорьевич (Шкура), р. 7 февраля 1886 г. Из дворян, сын полковника, казак ст. Пашковской Кубанской обл. 3-й Московский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1907). Полковник, командир 2-го Линейного полка Кубанского казачьего войска, командир Кубанского конного отряда особого назначения. В мае 1918 г. возглавил восстание против большевиков в районе Кисловодска, в июне сформировал на Кубани добровольческий отряд, в июле 1918 г. присоединился к Добровольческой армии; начальник Кубанской партизанской отдельной бригады, с 9 ноября 1918 г. начальник Кавказской конной дивизии, с 30 ноября 1918 г. генерал-майор. До апреля 1919 г. начальник 1-й Кавказской казачьей дивизии, с 4 мая 1919 г. командир 3-го Кубанского конного корпуса, с 29 января по март 1920 г. командующий Кубанской армией. Генерал-лейтенант (4 апреля 1919 г.). В эмиграции во Франции. Участник формирования антисоветских казачьих частей в годы Второй мировой войны. Выдан в 1945 г. англичанами и казнен 16 января 1947 г. в Москве.

194

Впервые опубликовано: Шкуро АТ. Записки белого партизана. Буэнос-Айрес, 1961.

195

Черкесская конная дивизия. Сформирована в Добровольческой армии 19 ноября 1918 г. в составе взятых из 1-й конной дивизии 1-го и 2-го Черкесских (1-я бригада) и вновь сформированных 3-го и 4-го Черкесских и Карачаевского (2-я бригада) конных полков. 28 февраля 1919 г. временно сведена в Черкесский конный полк, весной вновь развернутый в дивизию. На 5 октября 1919 г. насчитывала 1976 сабель. Включала 1-й, 2-й и 3-й Черкесские и Карачаевский конные полки, запасный полк и формируемый в Майкопе конно-артиллерийский дивизион. Весной 1920 г. сведена в Черкесский конный полк, расформированный 6 мая 1920 г. Начальник — генерал-майор Султан-Келеч-Гирей (с 8 декабря 1918 г.). Начальник штаба — полковник Векилов (с 8 декабря 1919 г.). Командиры бригад: 1-й — полковник Султан-Адиль-Гирей (с 8 декабря 1918 г.), 2-й — полковник князь Бекович-Черкасский (с 8 декабря 1918 г.).

196

Султан-Келеч-Гирей. Полковник. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, в марте 1918 г. командир Черкесского конного полка, затем командир 2-й бригады 1-й конной дивизии, с 8 декабря 1918 г. начальник Черкесской конной дивизии. Генерал-майор. В эмиграции. Во время Второй мировой войны в кавказских национальных частях германской армии. Казнен в Москве 16 января 1947 г.

197

Даутоков-Серебряков Заур-Бек. Из казаков ст. Луковской Терской обл. Оренбургское военное училище (1912). Штабс-ротмистр Кабардинского конного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в 1918 г. организатор восстания в Кабарде, в июне 1918 г. начальник Кабардинского отряда в Терском восстании, в августе 1918 г. сформировал и возглавил Кабардинский сводный отряд, в ноябре 1918 г. ротмистр, командир Кабардинского конного полка, Кабардинской конной бригады, затем в распоряжении правителя Кабарды, с 6 июня 1919 г. ротмистр и полковник, затем командир 2-й бригады Кабардинской дивизии. Генерал-майор. Убит 24 августа 1919 г. под Камышином.

198

Граф Воронцов-Дашков Илларион Илларионович, р. 24 мая 1877 г. в Царском Селе. В службе с 1896 г., офицером с 1898 г. Полковник л. — гв. Гусарского полка, командир Кабардинского конного полка. В Добровольческой армии. Осенью 1918 г. — в январе 1919 г. в Кисловодске для связи с Бичераховым, получив от него деньги для Даутокова-Серебрякова на организацию Терского восстания; с 25 ноября 1918 г. в резерве чинов при штабе армии и главнокомандующего ВСЮР, с 22 января 1919 г. в резерве чинов при штабе Кавказской Добровольческой армии, с 10 февраля 1919 г. в резерве чинов при штабе Крымско-Азовской Добровольческой армии; в феврале

1919 г. на Кубани, с 1 июня 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, в марте 1920 г. в представительстве ВСЮР в Батуме. 6 мая 1920 г. прибыл в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Шилка». В эмиграции во Франции. Умер 20 апреля 1932 г. в Париже.

199

Бичерахов Лазарь Федорович, р. в 1882 г. в Санкт-Петербурге. Из казаков ст. Ново-Осетинской Терской обл., сын офицера Собственного Е. И. В. конвоя. 1-е Петербургское реальное училище, Алексеевское военное училище. Подъесаул Горско-Моздокского полка Терского казачьего войска, начальник партизанского отряда в Персии. Георгиевский кавалер. Прибыв в начале 1918 г. из Персии в Баку и Дагестан, стал руководителем борьбы с большевиками в Дагестане; командующий войсками «Диктатуры Центрокаспия», затем возглавлял союзное кавказско-каспийское правительство. Уфимской директорией произведен в генерал-майоры с назначением командующим войсками Западно-Каспийского побережья. В начале 1919 г. после расформирования его войск англичанами перешел во ВСЮР. Генерал-лейтенант. В эмиграции. Умер 22 июля 1952 г. под Ульмом (Германия).

200

Князь Бекович-Черкасский Федор Николаевич, р. 14 мая 1870 г. в С. Бековичево в Малой Кабарде. Гимназия в Ставрополе (1891), Елисаветградское кавалерийское училище (1894), Офицерская кавалерийская школа (1903). Генерал-майор, командир л. — гв. Кирасирского Его Величества полка и 2-й бригады 1-й Кавказской Туземной кавалерийской дивизии. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в конце 1917 г. формировал горские части на Кавказе, в 1918 г. командир кабардинских частей, с конца 1918 г. (с февраля 1919 г.) правитель Кабарды. С 8 декабря 1918 г. командир 2-й бригады Черкесской конной дивизии, с 17 марта 1919 г., на 5 октября 1919 г. начальник Кабардинской конной дивизии. Генерал-майор (31 марта 1919 г.). В Русской Армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован из Ялты на корабле «Корвин». В эмиграции в 1921 г. член Национального комитета освобождения горских народов Северного Кавказа в Константинополе, затем во Франции, на декабрь 1924 г. почетный председатель, на ноябрь 1951 г. председатель объединения л. — гв. Кирасирского Его Величества полка, в 1939 г. выступал как монархист-легитимист, в 1941–1945 гг. руководитель «Русского Национального Движения» в Париже. Умер 16 ноября 1953 г. в Париже.

201

1-я Терская пластунская отдельная бригада. Сформирована во ВСЮР в январе 1919 г. на базе Отдельной Терской пластунской бригады (см. Терская пластунская отдельная бригада). Входила в состав 3-го армейского корпуса (I) и войск Северного Кавказа. Первоначально включала 1-й, 2-й, 3-й и 4-й Терские пластунские батальоны. 10 апреля 1919 г. в ее состав включена 1-я Терская легкая гаубичная батарея. К 5 октября 1919 г. насчитывала 819 штыков, 14 пулеметов и 5 орудий. Состав: 1-й (304 штыка, 5 пулеметов) и 2-й (85 штыков, 1 пулемет) Волгские и 1-й (222 штыка, 4 пулемета) и 2-й Сунженско-Владикавказские пластунские батальоны и 1-й Кавказский пластунский артиллерийский дивизион (с 29 июля 1919 г.; генерал-майор Шлегель): 1-я Кавказская пластунская горная батарея — 3 горных орудия и 1-я Кавказская легкая гаубичная батарея — 2 гаубицы. На 5 октября 1919 г. в ее состав входил также 9-й Терский пластунский батальон, вскоре влитый в 1-й Сунженско-Владикавказский. Расформирована 6 мая 1920 г. Начальники: генерал-майор Г. Н. Расторгуев (январь 1919 г.), полковник Лесиков (с 3 ноября 1919 г.).

202

Расторгуев Георгий Николаевич, р. в 1860 г. Из казаков ст. Ясеноватой Кубанской обл. В службе с 1878 г., офицером с 1883 г. Генерал-майор Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 10 января 1919 г., в мае 1919 г. начальник 1-й Терской пластунской бригады, затем в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 22 июля 1919 г. в распоряжении штаба Кубанского казачьего войска. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в составе Кубанского офицерского дивизиона в Югославии.

203

Гейман Александр Александрович, р. в 1866 г. В службе с 1884 г., офицером с 1886 г. Генерал-майор. В Добровольческой армии и ВСЮР; весной 1918 г. возглавил восстание кубанских казаков Майкопского отдела и в октябре 1918 г. присоединился с ними к частям генерала Покровского. С 15 ноября 1918 г., в октябре 1919 г. начальник 2-й Кубанской пластунской отдельной бригады. Генерал-лейтенант. Умер в 1919 г.

204

Осетинская конная дивизия. Сформирована во ВСЮР 15–20 февраля 1919 г. из Осетинского конного дивизиона. Входила в состав войск Северного Кавказа. 23 марта 1919 г. 3-й Осетинский полк передан Сводно-горской конной дивизии. Осенью 1919 г. в нее входили: 1-й, 2-й, 3-й (на 5 октября в составе Сводно-горской конной дивизии) и 4-й Осетинские конные полки и 1-й (сформирован 7 мая 1919 г.), 2-й (308 штыков, 4 пулемета; полковник А. К. Тхостов, с 10 ноября 1919 г.) и 3-й (с 1 мая 1919 г.; 384 штыка, 4 пулемета; полковник Гранат, с 10 ноября 1919 г.) Осетинские стрелковые батальоны. В начале 1920 г. отступила с Астраханского направления в Грузию. 3-й конный полк и 1-й стрелковый батальон к 5 октября 1919 г. были в Добровольческой армии, 2 марта 1920 г. они сведены в Сводный Осетинский дивизион (полковник М. А. Джагинов), который участвовал в Бредовском походе. Начальники: генерал-майор А. К. Разгонов (10–21 февраля 1919 г.; умер), полковник А. Н. Эммануэль (с 8 октября 1919 г.). Начальник штаба — полковник Ивановский.

205

2-я Кубанская пластунская отдельная бригада. Сформирована в Добровольческой армии в сентябре 1918 г. из восставших казаков Майкопского отдела (приказ от 14 ноября 1918 г.). В ноябре — декабре 1918 г. входила в состав 3-го армейского корпуса (I). В середине июня 1919 г. входила в состав Добровольческой армии (с 8 июля в Полтавском отряде), в октябре 1919 г. — 1-го Кубанского корпуса. К 5 октября 1919 г. насчитывала 3299 штыков, 78 пулеметов и 8 орудий. Состав: 2-й (1108 штыков, 20 пулеметов; полковник Наумов), 4-й (605 штыков, 26 пулеметов, 2 орудия; полковник Б. Запольский), 8-й (765 штыков, 21 пулемет; полковник И. А. Захаров, с 18 июня 1919 г.), 9-й (821 штык, 11 пулеметов; полковник Староверов, с 15 ноября 1919 г. — полковник Невзоров) Кубанские пластунские батальоны и 2-й Кубанский казачий пластунский артиллерийский дивизион: 2-я легкая (3 орудия) и 2-я гаубичная (3 гаубицы) пластунские батареи. Начальники: генерал-майор А. А. Гейман (с 15 ноября 1918 г.), полковник Б. Запольский (5 октября 1919 г.). Начальники штаба: полковник И. А. Захаров (19 ноября 1918 г. — 18 июня 1919 г.), полковник В. А. Замбржицкий (22 июля — 28 ноября 1919 г.).

206

2-я Кубанская казачья дивизия. Сформирована в середине июня 1918 г. в Отряде полковника Шкуро как конная дивизия (1-й и 2-й Хоперские (I) и 1-й Волгский полки), около 20 июня преобразована в 1-ю казачью (еще 1-й Лабинский полк). При соединении с Добровольческой армией 22 июля 1918 г. переименована во 2-ю Кубанскую. В июле — августе 1918 г. включала 1-й и 2-й Хоперские (I), 1-й Лабинский и 2-й Кубанский, к 1 ноября 1-й Полтавский, 1-й Лабинский, 1-й и 2-й Кубанские полки. 14 декабря 1918 г. из нее был взят 2-й Кубанский полк и взамен из 1-й конной дивизии передан 1-й Линейный. В 1919 г. после переформирования корпусов и в октябре 1919 г. входила во 2-й Кубанский корпус. К 5 октября 1919 г. (без 1-го Линейного, но со 2-м Кубанским полком) насчитывала 157 штыков, 553 сабли, 29 пулеметов и 7 орудий. Осенью 1919 г. в нее входили: 1-й Линейный (на 5 октября 1919 г. в 1-й конной дивизии), 1-й Кубанский, 1-й Лабинский, 1-й Полтавский Кубанского казачьего войска полки, стрелковый полк (расформирован 21 мая и вновь сформирован 20 июля 1919 г.; 157 штыков) и 2-й Кубанский казачий конноартиллерийский дивизион (полковник М. Сейделер, до 2 августа 1919 г., полковник Я. Безладнов, с 2 августа 1919 г.): 3-я и 7-я Кубанские казачьи конные (по 2 орудия) и 1-я Кубанская казачья конная гаубичная (3 гаубицы) батареи. К апрелю 1920 г. включала Корниловский конный, 1-й и 2-й Лабинские, 1-й и 2-й Кубанские и 2-й Сводно-Кубанский полки. Расформирована 6 мая 1920 г. Начальники: полковник Удовенко (середина июня 1918 г.), п. ес. Солоцкий (июнь — начало июля 1918 г.), полковник А. Г. Шкуро (начало — 22 июля 1918 г.), полковник С. Г. Улагай (22 июля 1918 г. — 27 февраля 1919 г.), генерал-майор Д. В. Репников (4 апреля — 4 августа 1919 г.), генерал-майор П. П. Мамонов (4 августа — 26 сентября 1919 г.; убит), полковник А. И. Шляхов (врид. 5 октября 1919 г.), генерал-майор М. А. Фостиков (с 10 декабря 1919 г.). Начальники штаба: полковник П. И. Соловкин (19 сентября 1918 г. — 13 июля 1919 г.), генерал-майор барон А. В. Арпсгофен (с 13 июля 1919 г.). Командиры бригад: войск, старш. Солоцкий (июль 1918 г.), 1-й — генерал-майор С. Д. Говорущенко (апрель, до 29 сентября 1919 г.), 2-й — полковник (генерал-майор) Д. В. Репников (6 декабря 1918 г. — 4 апреля 1919 г.), генерал-майор А. П. Шапринский (4 апреля — октябрь 1919 г.).

207

3-я Кубанская казачья дивизия. Сформирована в Добровольческой армии 11 ноября 1918 г. на базе расформированной 4-й дивизии. Первоначально включала 1-й Кавказский, 1-й Черноморский, 1-й Таманский и 2-й Полтавский полки и Кубанскую конную батарею. 14 декабря 1918 г. в нее включены 2-й Кубанский и 2-й Лабинский полки. С февраля 1919 г. входила во 2-й Кубанский корпус (летом 1919 г. была в составе Нижне-Волжского отряда Кавказской армии). К 5 октября 1919 г. (без 2-го Лабинского и 2-го Кубанского, но с 1-м Кавказским и 1-м Черноморским полками) насчитывала 309 штыков, 1320 сабель, 77 пулеметов и 8 орудий. Ей также были приданы Сводный батальон степных партизан (см. Отряд степных партизан). Осенью 1919 г. в нее входили: 1-й Таманский, 2-й Полтавский, 2-й Лабинский (на 5 октября 1919 г. нет в дивизии), 2-й Кубанский (на 5 октября 1919 г. во 2-й Кубанской казачьей дивизии) Кубанского казачьего войска полки, стрелковый полк (309 штыков, 31 сабля, 14 пулеметов) и 3-й Кубанский казачий конно-артиллерийский дивизион (с 12 апреля 1919 г.; полковник Крамаров): 5-я конная и 1-я конно-горная Кубанские казачьи батареи (по 4 орудия). Начальники: полковник Ренников (январь 1919 г.), генерал-майор (генерал-лейтенант) Н. Г. Бабиев (26 января — июль 1919 г.), генерал-майор П. П. Мамонов. Начальники штаба: полковник И. Ф. Килинкаров (24 января 1919 г. — 28 апреля 1919 г.), полковник Егоров (10 марта — 6 ноября 1919 г.), полковник Н. П. Золотаренко (с 6 ноября 1919 г.). Командиры бригад: 1-й — полковник (генерал-майор) В. К. Венков, 2-й — полковник (генерал-майор) П. П. Мамонов (26 февраля — 4 августа 1919 г.), полковник Н. И. Малышенко (до 28 ноября 1919 г.).

208

Ренников Владимир Васильевич. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода; в январе 1919 г. начальник 3-й Кубанской казачьей дивизии.

209

Астраханская отдельная конная бригада. Сформирована во ВСЮР 12 апреля 1919 г. из частей Астраханского корпуса. В ее состав вошли: Астраханский казачий полк (из бывшего Астраханского казачьего полка), Сводный Астраханский конный полк (из 2-го, 3-го и 4-го Астраханских казачьих полков) и 1-я Астраханская казачья конная батарея. 27 июня 1919 г. переформирована в Астраханскую казачью дивизию.

210

Эрдели Иван Георгиевич, р. 15 октября 1870 г. Из дворян. Николаевский кадетский корпус (1887), Николаевское кавалерийское училище (1890), академия Генштаба (1897). Офицер л. — гв. Гусарского полка. Генерал от кавалерии, командующий Особой армией. Георгиевский кавалер. Участник выступления генерала Корнилова в августе 1917 г., быховец. В Добровольческой армии с ноября 1917 г.; в январе — марте 1918 г. представитель Добровольческой армии при Кубанском правительстве. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир отдельной конной бригады С июня 1918 г. начальник 1-й конной дивизии, с 31 октября 1918 г. в распоряжении главнокомандующего, с 16 апреля 1919 г. главноначальствующий и командующий войсками Терско-Дагестанского края (Северного Кавказа), до марта 1920 г. начальник Владикавказского отряда. Эвакуирован. 24 августа 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым на корабле «Русь». В Русской Армии в распоряжении главнокомандующего. В эмиграции во Франции, с 1930 г. председатель Союза офицеров — участников войны во Франции, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба, с июня 1934 г. начальник 1-го отдела РОВС. Умер 30 июля 1939 г. в Париже.

211

Губин Александр Александрович, р. в 1873 г. В службе с 1890 г., офицером с 1892 г. Генерал-майор. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 21 марта 1919 г. командир 2-й бригады 1-й Кавказской казачьей дивизии, с 27 марта 1919 г. начальник Сводно-Горской дивизии, с 14 мая 1919 г., в сентябре — октябре 1919 г. начальник 1-й Кавказской казачьей дивизии, с 29 января 1920 г. в распоряжении Кубанского атамана. Эвакуирован 25 марта 1920 г. из Новороссийска на корабле «Бюргермейстер Шредер». Перевезен 12 августа 1920 г. с о. Лемнос в Константинополь на корабле «Жэсси». В эмиграции в 1955–1957 гг. член правления Союза георгиевских кавалеров.

212

3-й Кубанский корпус (3-й конный корпус). Сформирован во ВСЮР 15 мая 1919 г. Входил в состав Добровольческой армии, в октябре 1919 г. был временно придан Донской армии. В середине июня — октябре 1919 г. включал 1-ю Терскую и 1-ю Кавказскую казачьи дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывал 1195 штыков и 2645 сабель при 132 пулеметах и 20 орудиях. В марте 1920 г. на его базе создана Сочинская группа войск (с апреля — войска Кавказского побережья). Командир — генерал-лейтенант А. Г. Шкуро. Начальник штаба — генерал-майор А. М. Шифнер-Маркевич, полковник Г. П. Татонов (врио; сентябрь 1919 г.). Инспектор артиллерии — полковник Ф. М. Урчукин.

213

Бредов Николай-Павел-Константин Эмильевич, р. в 1873 г. Из дворян. 1-й Московский кадетский корпус, Константиновское военное училище (1891), академия Генштаба (1901). Генерал-лейтенант, командир 21-го армейского корпуса. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 25 ноября 1918 г. в Киевском центре, с 24 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР; 13 июля 1919 г. — 2 марта 1920 г. начальник 7-й пехотной дивизии, затем начальник 15-й пехотной дивизии, командующий войсками в Киеве, затем в Одессе, в начале 1920 г. возглавил поход из Одессы в Польшу. С июля 1920 г. в Крыму. В эмиграции в 1930–1931 гг. в распоряжении начальника РОВС, председатель Союза «Долг Родине», возглавлял группу 2-й Галлиполийской роты в Софии, в 1930-х гг. заведующий инвалидным домом в Шипке. В 1945 г. вывезен в СССР и погиб в лагерях.

214

Власов Андрей Алексеевич, р. в 1899 г. Во ВСЮР и Русской Армии в бронепоездных частях до эвакуации Крыма. Георгиевский крест 4 ст. Подпоручик 6-го артдивизиона. В эмиграции во Франции. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (5-й выпуск), в 1938 г. руководитель (помощник руководителя) тех же курсов. К 1969 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 13 декабря 1980 г. в Шелль (Франция).

215

Впервые опубликовано: Военная Быль. Июль 1971 — январь 1972. №№ 96–11.

216

Кельберер Михаил Фердинандович. Подполковник. В 1918 г. в гетманской армии на Украине; войсковой старшина. С 17 октября по 7 ноября 1918 г. — помощник командира 40-го легкого артиллерийского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 17 января 1919 г. — командир бронепоезда «Генерал Алексеев», затем бронепоезда «Вперед за Родину».

217

Скопин Иван Васильевич, р. в 1875 г. Офицер с 1897 г. Полковник, командир 28-го тяжелого артиллерийского дивизиона. В Добровольческой армии; летом 1918 г. командир 1-й тяжелой (3-й гаубичной) батареи 3-й дивизии, с 2 июля 1918 г. на бронепоезде «Единая Россия», с 11 декабря 1918 г. командир того же бронепоезда, с 7 апреля 1919 г. командир 1-го бронепоездного дивизиона. В Русской Армии в 1-м бронепоездном дивизионе до эвакуации Крыма. Эвакуирован на корабле «Сцегед». Галлиполиец. На 30 декабря 1920 г. во 2-й батарее 6-го артиллерийского дивизиона.

218

Карпинский Владимир Васильевич. Капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР; в январе, сентябре — октябре 1919 г. командир бронепоезда «Единая Россия», затем в распоряжении начальника бронепоездных дивизионов, с 3 ноября 1919 г. по март 1920 г. командир бронепоезда «На Москву»; с 23 марта 1920 г. командир бронепоезда «Грозный», в Русской Армии с 17 мая 1920 г. до эвакуации Крыма на той же должности. Полковник (27 января 1919 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе 6-го артдивизиона в Болгарии. В эмиграции там же, в 1931–1936 гг. возглавлял группу 6-го артдивизиона в Болгарии (София).

219

Бушей Борис Николаевич, р. в 1884 г. Морской корпус (1906) (офицер с 1907). Старший лейтенант крейсера «Громобой». В Добровольческой армии и ВСЮР; с 7 апреля 1919 г., осенью 1919 г. командир бронепоезда «Дмитрий Донской», с 20 сентября 1919 г. командир вспомогательного крейсера «Дмитрий Донской» Каспийской флотилии, в начале 1920 г. врио командующего флотилией. Капитан 2-го ранга (27 марта 1919 г.). К 16 мая 1921 г. в лагере в Басре (Месопотамия), с сентября 1921 г. на Сибирской флотилии. В эмиграции во Франции, в 1928–1937 гг. член Военно-морского исторического кружка в Париже, затем в Египте. Умер 9–10 сентября 1956 г. в Александрии.

220

Гадд Александр Людвигович. Полковник (1919). В Добровольческой армии и ВСЮР; с 25 октября 1918 г. командир бронепоезда «Вперед за Родину», с 7 апреля 1919 г., в сентябре 1919 г. командир 3-го бронепоездного дивизиона. В Русской Армии в августе 1920 г. начальник группы бронепоездов. В эмиграции в Югославии. Умер в 1938 г.

221

Олтаржевский Болеслав Станиславович, р. в 1895 г. Морской корпус (1914). Мичман. В Добровольческой армии и ВСЮР на бронепоезде «Дмитрий Донской». Лейтенант (19 января 1919 г.). Убит 5 марта 1919 г. у ст. Рутченково.

222

Вальрос Матвей Ахиллович, р. в 1875 г. Офицер с 1897 г. Полковник артиллерии. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 7 апреля 1919 г. командир бронепоезда «Орел». Убит 15–16 июня 1919 г. под Царицыном.

223

Полетика Владимир Константинович, р. в 1893 г. Морской корпус (1914). Лейтенант. В Добровольческой армии и ВСЮР; в декабре 1918 г. командир взвода офицерского отряда в Мариуполе, затем командир бронепоезда «Орел»; в марте 1920 г. старший офицер эсминца «Дерзкий». Старший лейтенант. К лету 1921 г. в Константинополе. В эмиграции в США, к 1934 г. в Сан-Франциско, член Общества бывших морских офицеров в Америке. Умер 29 апреля 1967 г. в Нью-Йорке.

224

Кузьминский Евгений Константинович. Полтавский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1904). Полковник л. — гв. 2-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии и ВСЮР; с января 1919 г. командир батареи своей бригады в Сводно-гвардейском полку, с мая 1919 г. командир дивизиона своей бригады. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Гвардейского отряда в Болгарии. Полковник. В эмиграции к 1931 г. там же. На 1 августа 1931 г. состоял в Отдельной гвардейской кадровой батарее. После 1945 г. в США, на ноябрь 1951 г. представитель объединения л. — гв. 2-й артиллерийской бригады. Умер 11 января 1961 г. в Нью-Йорке.

225

Скоритовский Александр Иосифович. Подполковник. В 1918 г. в гетманской армии; войсковой старшина, 24 октября 1918 г. назначен помощником командира 3-го легкого артиллерийского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; на бронепоезде «Витязь», с 7 апреля 1919 г. командир бронепоезда «Вперед за Родину». Полковник. Застрелился в окружении 24 августа 1919 г. у разъезда Паныпино (у ст. Котлубань под Царицыном).

226

Зеленецкий Александр Александрович. 3-й Московский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище. Полковник 114-й артиллерийской бригады. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 14–26 октября 1918 г. командир бронепоезда «Генерал Алексеев», затем на бронепоезде «Единая Россия», с 7 апреля 1919 г. командир бронепоезда «Иоанн Калита», позже — группы бронепоездов, в сентябре — октябре 1919 г. начальник бронепоезда Корниловской дивизии, в январе 1920 г. командир 8-го бронепоездного дивизиона, с 24 августа 1920 г. командир бронепоезда «Единая Россия» до эвакуации Крыма. Галлиполиец. На 30 декабря 1920 г. в 1-й батарее 6-го артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Умер 27 июня 1960 г. в Монморанси (Франция).

227

Потемкин Владимир Николаевич, р. 22 октября 1885 г. Из дворян Смоленской губ. Морской корпус (1904). Капитан 2-го ранга, командир эсминца. В Добровольческой армии с ноября 1917 г.; командир Морской роты в боях у Батайска (тяжело ранен), в марте 1918 г. через Новочеркасск и Кисловодск пробрался в Астрахань, откуда вернулся на Дон. Аетом 1918 г. командир Новороссийского военного порта до 27 декабря 1918 г., с 7 апреля 1919 г. командир на бронепоезде «Князь Пожарский», в 1920 г. начальник дивизиона морских канонерских лодок Азовского моря (2-й отряд судов Черного моря), при эвакуации Крыма комендант Керчи. Капитан 1-го ранга. Галлиполиец. Командир транспорта «Ялта». В эмиграции во Франции, начальник 6-й группы ВМС. Умер 18 ноября 1938 г. в Париже.

228

1 3-й уланский Владимирский полк. Полк Императорской армии. Возрожден во ВСЮР. Владимирские уланы с 27 мая 1919 г. входили в состав сформированного Сводно-уланского полка, где в июле 1919 г. были представлены 2 эскадронами. С 16 апреля 1920 г. эскадрон полка входил во 2-й кавалерийский полк. В эмиграции начальник полковой группы (Кавалерийской дивизии) во Франции — полковник Чавчавадзе.

229

Зеленин Георгий (Юрий). Штабс-капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР на бронепоезде «Вперед за Родину». В Русской Армии в 1-м танковом дивизионе. Орден Св. Николая Чудотворца. Капитан (с 15 марта 1919 г.). Убит до 12 ноября 1920 г.

230

Лейб-гвардии Финляндский полк. Возрожден в Донской армии. В воссоздании полка на Дону участвовали 27 офицеров. Он формировался первоначально полковником Есимантовским при Донской армии. Входил в состав 2-й Донской стрелковой бригады. На 5 октября 1919 г. насчитывал 828 штыков при 45 пулеметах. Командиры: полковник А. Н. фон Моллер, полковник Д. П. Енько. В Русской Армии с августа 1920 г. составлял роту во 2-м батальоне Сводного гвардейского пехотного полка. Полк потерял в Белом движении 17 офицеров (в мировой войне 53). Полковое объединение в эмиграции к 1932 г. насчитывало 74 человека.

231

Гренадеры первоначально были ротой в Марковском полку, а в Южной армии — 2-м батальоном 2-го Сводно-гренадерского полка. Затем осенью 1918 г. при Марковском полку был сформирован гренадерский батальон (полковник Б. П. Кочкин), включенный 19 ноября 1918 г. в состав 1-й дивизии как Сводный гренадерский батальон (28 февраля 1919 г. выделен из дивизии). 21 февраля 1919 г. он развернулся в Гренадерский Сводный пехотный полк (приказ 14 апреля 1919 г.) из 16 рот (по одной от каждого из прежних полков), вошедший в 6-ю пехотную дивизию (командир — полковник Б. П. Кочкин).

232

Сипягин Василий Иванович. Капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР; с апреля 1919 г. командир бронепоезда «Непобедимый», с августа 1919 г. по январь 1920 г. командир бронепоезда «Генерал Марков» Днестровского отряда войск Новороссийской обл.

233

Баркалов Владимир Павлович. Академия Генштаба. Подполковник артиллерии. Участник октябрьских боев с большевиками в Москве. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода — начальник разведывательного отдела штаба армии. Во ВСЮР и Русской Армии в бронепоездных частях: на бронепоезде «Князь Пожарский», с 6 августа 1919 г. командир бронепоезда «Грозный», с 19 сентября 1919 г., в декабре 1919 г. командир 6-го бронепоездного дивизиона, с 17 мая 1920 г. до эвакуации Крыма командир 2-го бронепоездного дивизиона. Галлиполиец. На 30 декабря 1920 г. командир 6-го артдивизиона (полковник). В апреле 1922 г. в Болгарии, осенью 1925 г. во Франции. Генерал-майор.

234

Мокрицкий Евгений Леонидович. Сын офицера. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР на бронепоезде «Витязь», с 17 сентября 1919 г. командир бронепоезда «Святой Георгий Победоносец». В Русской Армии в бронепоездных частях до эвакуации Крыма. Галлиполиец. На 30 декабря 1920 г. во 2-й батарее 6-го артиллерийского дивизиона.

235

Воспоминания В. К. Федорова публикуются ниже.

236

7-я пехотная дивизия (I). Сформирована во ВСЮР 18 мая 1919 г. на базе Одесской стрелковой бригады как 7-я дивизия (с 21 мая 1919 г. — пехотная) и с 21 мая входила во 2-й армейский корпус (I). Включала Сводный полк 4-й стрелковой дивизии, 42-й пехотный Якутский полк, Сводный полк 15-й пехотной дивизии, запасный батальон, 7-ю артиллерийскую бригаду и 7-ю инженерную роту (полковник Добровольский), а также (до июня) приданный 3-й конный полк. 4 июня переброшена под Царицын, где в боях 16–17 июня 1919 г. потеряла убитыми и без вести пропавшими 29 офицеров и 74 солдата, ранеными 59 офицеров и 199 солдат. В конце июня 1919 г. насчитывала 4653 человека, в ней служило (без артбригады) 272 офицера на офицерских и 442 на солдатских должностях. В начале июля 1919 г. возвращена в свой корпус. На 20 сентября 1919 г. насчитывала 1606 штыков при 70 пулеметах и 20 орудий. Ей в это время также были приданы 2-й отдельный тяжелый гаубичный дивизион и 6-я телеграфная рота. 2 марта 1920 г. расформирована и влита в 4-ю стрелковую дивизию. Начальники: генерал-майор Н. С. Тимановский (до 13 июня 1919 г.), полковник П. П. Непенин (врио, июнь 1919 г.), генерал-лейтенант Ф. Э. Бредов (13 июля 1919 г. — 2 марта 1920 г.). Начальник штаба: полковник Г. А. Эверт (20 июня — 25 декабря 1919 г.), полковник Б. А. Штейфон.

237

Осипов Алексей Владимирович, р. в Саратовской губ. Вольноопределяющийся. В Добровольческой армии; в июне — сентябре 1918 г. бомбардир на бронепоезде № 1 («Генерал Алексеев»), с 10 ноября 1918 г. прапорщик. Во ВСЮР и Русской Армии в бронепоездных частях до эвакуации Крыма. Поручик. Эвакуирован на о. Проти на корабле «Кизил Ермак». Галлиполиец. На 30 декабря 1920 г. в 1-й батарее 6-го артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 г. в составе 6-го артдивизиона во Франции. Штабс-капитан. В эмиграции во Франции. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (2-й выпуск), в 1938 г. руководитель (помощник руководителя) тех же курсов, член редколлегии журнала «Армия и Флот». После 1945 г. — в США, в 1950–1951 гг. член Общества Галлиполийцев в Калифорнии, к 1956 г. в Лос-Анджелесе. Умер после 1963 г.

238

Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. 1966. Июнь — июль. № 57/58.

239

Гонорский Борис Николаевич, р. в 1880 г. Сын подполковника. Орловский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1901). Полковник. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; с

26 октября 1918 г. по январь 1919 г. командир бронепоезда «Генерал Алексеев», с 12 января 1919 г. командир батареи Учебно-подготовительной артиллерийской школы, затем начальник Офицерской артиллерийской школы; в Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Офицерской артиллерийской школы в Болгарии. Полковник. В эмиграции во Франции, в 1931 г. начальник групп Офицерской артиллерийской школы и 1-го армейского корпуса и председатель Общества Галлиполийцев в Риве. Умер 30 октября 1969 г. в Риве (Франция).

240

Кельнер Константин Александрович. Полковник (1919). Участник похода Яссы — Дон. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку; с 23 июня до июля 1918 г. командир Солдатского батальона, затем полка, с 18 января 1919 г. командир 2-го Офицерского полка; в сентябре — ноябре 1919 г. командир 1-й бригады 3-й пехотной (затем Дроздовской) дивизии, с мая 1920 г. помощник начальника той же дивизии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. В 1922 г. выслан из Болгарии. Осенью 1925 г. в составе 1-й Галлиполийской роты в Югославии. Генерал-майор.

241

Федоров Виктор Константинович. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1909), Михайловское артиллерийское училище (1912). Капитан, командир батареи. В Вооруженных силах Юга России; в мае 1919 г. врио командира бронепоезда «Иоанн Калита», затем командир бронепоезда «Пластун». Заболел тифом, в январе 1920 г. эвакуирован из Новороссийска в Салоники, затем в Египет. Полковник. В эмиграции в Болгарии, Египте, США. Умер 13 октября 1984 г. в Санта-Барбаре (США).

242

Впервые опубликовано: Военная Быль. 1974. Март. № 127.

243

Бочаров Павел Григорьевич, р. в 1869 г. Из казаков ст. Усть-Дже-гутинской Кубанской обл. Офицер с 1892 г. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР командир 1-го Хоперского полка, в мае 1919 г. командир 1-й Хоперской бригады, с 22 ноября 1919 г. командир 2-й бригады 1-й Кавказской казачьей дивизии. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в составе Кубанского офицерского дивизиона в Югославии. Генерал-майор.

244

Впервые опубликовано: Архив русской революции. Т. IV. Берлин, 1922 г.

245

Гаттенбергер Борис Петрович. Симбирский кадетский корпус (1911), Павловское военное училище (1913). Капитан 13-го гренадерского полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в ноябре 1918 г. в добровольческих частях в Ялте, осенью 1918 г. начальник милиции Ялты, сформировал на ее основе Офицерскую роту (затем Симферопольского офицерского полка), с ноября 1918 г. командир 2-го батальона в Симферопольском офицерском полку. Застрелился в окружении 14 сентября 1919 г. на реке Синюхе.

246

Морило в Петр Григорьевич, р. в 1867 г. В службе с 1884 г., офицером с 1886 г. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР; с ноября 1918 г. формировал части в Крыму, с 8 февраля 1919 г. командир Симферопольского офицерского полка, с 8 марта 1919 г. по совместительству начальник Перекопского отряда Крымско-Азовской армии, с 11 апреля 1919 г. в резерве чинов при штабе 4-й пехотной дивизии.

247

Речь идет о так называемом Екатеринославском походе — походе добровольческих частей из Екатеринослава на соединение с Добровольческой армией в конце 1918 г. В Екатеринославе стоял 8-й корпус гетманской армии (генерал Васильченко), состоявший в основном из кадров 34-й пехотной дивизии, до войны стоявшей в городе, а также имелась сформированная Екатеринославским центром офицерская добровольческая дружина. При крушении гетманской власти корпус, большинство офицеров которого были враждебны сепаратизму, принял «добровольческую ориентацию» и 23 ноября оказал сопротивление петлюровцам, отразив их наступление на город. На созванном митинге было решено идти на соединение с Добровольческой армией. По прибытии в Крым отряд послужил составной частью Крымско-Азовской армии. Пехотные части Екатеринославского отряда были развернуты впоследствии в 34-ю пехотную дивизию, артиллерия — в 34-ю артиллерийскую бригаду, а Новороссийский конный полк преобразован в 3-й драгунский Новороссийский полк. Бронедивизион частью послужил ядром 5-го бронепоездного дивизиона, частью образовал пулеметно-мотоциклетный отряд, который, переброшенный на Кубань, влился в 1-й автоброневой дивизион.

248

Речь идет о Н. И. Орлове (см. выше).

249

Гершельман Василий Сергеевич. Пажеский корпус (1904). Полковник л. — гв. Уланского Его Величества полка. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Организатор и командир (18 декабря 1917 г. — 26 марта 1918 г.) 1-го кавалерийского дивизиона. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, затем в резерве чинов, с августа 1918 г. командир Запасного кавалерийского полка. В конце 1918 г. прислан в Крым для формирования Сводно-гвардейского кавалерийского дивизиона, командир того же дивизиона. Убит 20 февраля (6 марта) 1919 г. в Аскании-Нова.

250

Пархомов Дмитрий Николаевич, р. в 1871 г. 4-й Московский кадетский корпус (1889), Алексеевское военное училище (1891), академия Генштаба (1899). Генерал-майор, начальник штаба 2-го армейского корпуса. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 19 ноября 1918 г. начальник штаба командующего войсками в Крыму, с 24 декабря 1918 г. начальник штаба Крымско-Азовского корпуса, с 10 января по 15 мая 1919 г. начальник штаба Крымско-Азовской Добровольческой армии, затем в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 6 ноября 1919 г. начальник штаба государственной стражи. Генерал-лейтенант. Эвакуирован в декабре 1919 г. — марте 1920 г. На май 1920 г. в Югославии. В эмиграции там же. Умер в 1925 г. в Белграде.

251

Корвин-Круковский Алексей Владимирович, р. 25 сентября 1872 г. Из дворян Нижегородской губ. Нижегородский дворянский институт (1890), Казанское пехотное юнкерское училище (1894), Офицерская стрелковая школа (1913). Полковник, командир 6-го стрелкового Финляндского полка. В июле 1917 г. — начальник карательного отряда в Царицыне. В Добровольческой армии — с декабря 1917 г., с января 1918 г. — глава офицерской организации в Царицыне, комендант штаба Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, начальник обоза армии. С февраля по 2 сентября 1918 г. — комендант штаба армии, затем комендант главной квартиры главнокомандующего. Генерал-майор (12 ноября 1918 г.), командующий добровольческими частями в Крыму, начальник гарнизона Симферополя и начальник Крымской (с января 1919 г. — 4-й) пехотной дивизии. В декабре 1919 г. — феврале 1920 г. военный комендант Новороссийска. В РА начальник 4-й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант. В эмиграции в Югославии, активный деятель различных организаций, союзов и лиг, объединявших офицеров и солдат. Умер 6 сентября 1943 г. в Белграде.

252

52-й пехотный Виленский полк. Возрожден во ВСЮР. Офицерский кадр полка (стоявшего до войны в Крыму) формировался с конца 1918 г. в Симферополе в составе Сводного полка 13-й пехотной дивизии (в сентябре — октябре 1919 г. его кадр входил в состав 2-го сводного полка этой дивизии). При разворачивании из этого полка 13-й пехотной дивизии стал самостоятельным полком. 16 апреля 1920 г. с вливанием в него остатков 1-го и 2-го Алексеевских полков получил наименование Виленский генерала Алексеева пехотный полк. На 1 августа 1920 г. насчитывал 92 солдата при 4 пулеметах.

253

Алексеев Николай Николаевич, р. в 1879 г. в Москве. Статский советник, профессор Московского университета. В Вооруженных силах Юга России; с начала 1919 г. доброволец в Крымском конном полку, затем в Осваге и по ведомству министерства просвещения. Эвакуирован в январе — марте из Новороссийска. На май, летом 1920 г. в Югославии. В Русской Армии в отделе печати. В эмиграции во Франции, Швейцарии, Германии. Умер 2 марта 1964 г. в Женеве.

254

Впервые опубликовано: Архив русской революции. Т. XVII. Берлин, 1926.

255

Каблуков Константин Александрович. Николаевское кавалерийское училище (1912). Офицер 8-го гусарского полка. Штабс-ротмистр Крымского конного полка. В декабре 1917 г. начальник команды связи 1-го Крымско-татарского полка в боях с большевиками в Крыму. В Добровольческой армии и ВСЮР; с декабря 1918 г. начальник команды связи в дивизионе Крымского конного полка. Убит 9 мая 1919 г. у Аджи-Мушкая в Крыму.

256

Васильевский Анатолий Николаевич, р. в 1895 г. Елисаветградское кавалерийское училище (1917). Корнет армейской кавалерии. В Добровольческой армии и ВСЮР; в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана, затем в Сводно-кавалерийском полку, с лета 1919 г. в дивизионе 1-го уланского полка, в июне 1920 г. поручик. Штабс-ротмистр (с сентября 1920 г.). В эмиграции в США. Умер 3 мая 1968 г. в штате Коннектикут.

257

Впервые опубликовано: Наши Вести. 1961. 1 мая. № 179.

258

Лермонтов Григорий Михайлович, р. в 1877 г. В службе с 1896 г., офицером с 1898 г., академия Генштаба. Полковник 1-го, 16-го и 12-го уланских полков. В 1918 г. в гетманской армии; с 15 июля 1918 г. командир 15-го Белгородского конного полка, 24 сентября 1918 г. уволен с должности как неприбывший к месту службы. Во ВСЮР и Русской Армии; в феврале, до 8 марта 1919 г. начальник Перекопского отряда Крымско-Азовской армии, с 12 июня по 1 сентября 1919 г. в штабе 3-го армейского корпуса и войск Новороссийской области, с сентября 1919 г. командир 1-го уланского полка, в сентябре — октябре и на 8 ноября 1919 г. командир Сводно-драгунского полка, в марте 1920 г. командир дивизиона 1-го уланского полка в 7-м кавалерийском полку, с апреля 1920 г. командир Стрелкового кавалерийского полка, затем в резерве чинов.

259

Горский Борис Павлович. Елисаветградское кавалерийское училище (1917). Офицер 4-го Заамурского конного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе в Крыму. Поручик. В эмиграции. Служил в Русском Корпусе. После 1945 г. — в США. Умер 1 августа 1975 г. в Глен Кове (США).

260

Богуцкий Георгий Федорович (2-й). Одесский кадетский корпус (выпуск 1909 г., не закончил), Пажеский корпус (1911). Штабс-ротмистр л. — гв. Уланского Его Величества полка. В Добровольческой армии; в августе

1918 г. в эскадроне л. — гв. Уланского Его Величества полка в Запасном кавалерийском полку, в феврале — марте 1919 г. командир эскадрона в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана. Ротмистр. Убит 20 февраля 1919 г. в Аскании-Нова.

261

Лазарев Константин. Елисаветградское кавалерийское училище (1911). Ротмистр 16-го гусарского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в феврале 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана.

262

Гардении Александр Михайлович, р. в 1898 г. Корнет л. — гв. Уланского Его Величества полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в феврале

1919 г. в Запасном кавалерийском полку, в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана, в марте — июне 1919 г. в эскадроне л. — гв. Уланского Его Величества полка того же дивизиона. В Русской Армии; в октябре 1920 г. в пулеметной команде Гвардейского кавалерийского полка. Штабс-ротмистр. В эмиграции. Служил в Русском Корпусе. Умер 14 марта 1977 г. в Нью-Йорке.

263

Марков-Горяйнов Андрей. Корнет л. — гв. Уланского Его Величества полка. В Добровольческой армии и ВСЮР в эскадроне л. — гв. Уланского Его Величества полка в Запасном кавалерийском полку, в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана. Убит 20 февраля 1919 г. под Асканией-Нова.

264

Грязнов Федор Федорович. Николаевское кавалерийское училище (1902). Полковник л. — гв. Уланского Его Величества полка. В Добровольческой армии; в августе 1918 г. в Запасном кавалерийском полку (с 13 января 1919 г. командир Черноморского конного дивизиона, с 2 февраля 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР; приказ отменен, отрешен от должности 14 апреля 1919 г. — или это другой?), в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана, с 27 июня 1919 г. командир 2-го Сводно-гвардейского кавалерийского полка, с 14 декабря 1919 г. в резерве чинов. В эмиграции в Константинополе, затем во Франции. Умер в 1941 г. — 4 апреля 1946 г. в Антибе (Франция).

265

Пуговочников Александр Николаевич, р. 4 сентября 1885 г. Из дворян Воронежской губ., сын генерал-майора. Николаевское кавалерийское училище (1905), Офицерская кавалерийская школа (1912). Полковник, командир эскадрона л. — гв. Уланского Его Величества полка. В Добровольческой армии и ВСЮР в эскадроне л. — гв. Уланского Его Величества полка, в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана, затем заведующий хозяйственной частью в Сводно-гвардейском кавалерийском полку, с марта 1920 г. командир Запасного кавалерийского полка. В Русской Армии начальник хозяйственного отделения в управлении ремонтирования до эвакуации Крыма. Эвакуирован в Катарро (Югославия) на корабле «Истерн-Виктор». В эмиграции в Югославии (Земун), майор югославской армии, в 1941 г. взят в плен и затем участвовал в антибольшевистской борьбе в составе германской армии и РОА. С 1949 г. в США. Умер 25 марта 1968 г. в Нью-Йорке.

266

Муханов Константин Сергеевич. Поручик л. — гв. Уланского Его Величества полка. Участник Корниловского выступления в августе 1917 г. В Добровольческой армии; в августе 1918 г. в Запасном кавалерийском полку, в начале 1919 г. адъютант того же полка, в феврале — марте 1919 г. в Сводно-гвардейском кавалерийском дивизионе полковника Гершельмана, затем в эскадроне своего полка, в сентябре 1920 г. адъютант Сводно-гвардейского кавалерийского полка. Ротмистр, затем подполковник. В эмиграции в Югославии, в 1931 г. в Белграде; на 1938 г. представитель полкового объединения в Югославии. Полковник.

267

Сергеевский Борис Николаевич, р. 27 февраля 1883 г. Из дворян Псковской губ., сын профессора Санкт-Петербургского университета и сенатора. Гимназия в Санкт-Петербурге, Константиновское артиллерийское училище (1904), академия Генштаба (1911), Археологический институт. Офицер л. — гв. Стрелковой артиллерийской бригады. Полковник, начальник службы связи при Ставке ВГК. Генерал-майор. Георгиевский кавалер. С декабря 1917 г. в войсках Закавказья: помощник начальника штаба Сводно-Армянского отряда, начальник штаба 1-й Русской Закавказской стрелковой дивизии. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 8 сентября 1918 г. штаб-офицер для поручений при управлении генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР, с 24 января 1919 г. начальник штаба 5-й пехотной дивизии, затем преподаватель Константиновского военного училища. Участник Кубанского десанта в августе 1920 г. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец, командир офицерской роты. В 1922 г. выслан из Болгарии. Осенью 1925 г. в составе Константиновского военного училища в Югославии. В эмиграции там же, преподаватель Донского кадетского корпуса, Высших военно-научных курсов в Белграде, председатель Объединения киевлян-константиновцев в Горажде, и. д. генерала для поручений при начальнике РОВС, представитель главнокомандующего, редактор «Вестника ОВВВВ Северного фронта». После 1945 г. — в США. Умер 31 мая 1976 г. в Лос-Анджелесе.

268

Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. 1969. Январь — февраль. № 88.

269

Долгополов Александр Федорович. В Добровольческой армии; доброволец в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Капитан. В эмиграции председатель Союза Первопоходников в Калифорнии, в 1960 г. член правления ПРЭ США, в 1961–1968 гг. член редколлегии журнала «Вестник первопоходника», затем издатель журнала «Первопоходник». Умер 12 марта 1977 г. в Лагуна-Бич (США).

270

Впервые опубликовано: Первопоходник. 1971. Август. № 2.

271

Альмендингер Владимир Вильгельмович, р. в 1895 г. в Крыму. Симферопольская гимназия, Чугуевское военное училище (1914). Штабс-капитан 16-го стрелкового и 33-го запасного пехотного полков. В декабре 1917 г. в офицерской роте Крыма. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма.

Служил в Симферопольском офицерском полку. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Алексеевского полка в Чехословакии. Подполковник. В эмиграции сотрудник журнала «Военная Быль». Делегат Зарубежного съезда 1926 г. Умер 16 ноября 1974 г. в Лос-Анджелесе (США).

272

Впервые опубликовано: Альмендингер В. Симферопольский офицерский полк. 1918–1920. Лос-Анжелес, 1962.

273

Турчанинов Павел Константинович, р. 27 декабря 1895 г. в Харькове. Симферопольская гимназия, Псковская школа прапорщиков (1914). Штабс-капитан. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку; ранен в ноябре 1918 г. под Ставрополем. С середины ноября 1918 г. в Симферопольском офицерском полку, с 25 ноября 1918 г., в апреле 1919 г. командир 4-й роты, затем командир 2-го батальона. В ноябре 1919 г. больной тифом эвакуирован в Крым, где вступил в батальон симферопольцев, влитый в 49-й пехотный полк; в марте 1920 г. командир 9-й роты того же полка. В Галлиполи в 7-й роте Алексеевского полка, с 1921 г. в Корниловском полку. Осенью 1925 г. в составе Корниловского полка в Бельгии. Капитан. В эмиграции в Болгарии и Бельгии. Умер 3 февраля 1964 г. в Антверпене (Бельгия).

274

Сводный полк 13-й пехотной дивизии. Формировался в Крымско-Азовской Добровольческой армии с 23 ноября 1918 г. в Симферополе на базе кадра стоявших до войны в Крыму 49-го Брестского, 50-го Белостокского, 51-го Литовского и 52-го Виленского пехотных полков. В феврале 1919 г. именовался также Крымским сводным пехотным полком. Во ВСЮР входил в состав 4-й пехотной дивизии (I). Позже развернут в два полка. На 20 сентября 1919 г. 1-й полк насчитывал 1125 штыков при 16 пулеметах, 2-й — 950 штыков при 15 пулеметах. В Русской Армии в мае 1920 г. на его основе была развернута 13-я пехотная дивизия. Командир — генерал-майор Г. Б. Андгуладзе (с 24 ноября 1918 г.).

275

Васильченко Игнатий Михайлович, р. 30 января 1872 г. в Изюме. Сын надворного советника. Изюмское реальное училище, Алексеевское военное училище (1895), академия Генштаба (1906). Генерал-майор, начальник штаба и командир 5-го Кавказского корпуса. В декабре 1917 г. командир «украинизированной» части, в 1918 г. в гетманской армии; командир 8-го корпуса (утвержден в должности 8 ноября 1918 г.), с 27 ноября 1918 г. руководитель Екатеринославского похода. Во ВСЮР в 1919 г. командир бригады в Крымском корпусе, начальник 4-й пехотной дивизии, с осени, в декабре 1919 г. — 34-й пехотной дивизии. Погиб в январе 1920 г. под Одессой.

276

Сводный полк 34-й пехотной дивизии. Сформирован во ВСЮР 22 мая 1919 г. на базе пехотных частей Екатеринославского отряда (состав которых ранее принадлежал к кадрам этой дивизии Императорской армии), входивших первоначально в Крымский сводный пехотный полк. В него были влиты расформированные 11 апреля Мелитопольский и Бердянский пехотные полки и Перекопский отдельный батальон. Входил в состав 4-й пехотной дивизии. Позже развернут в два полка. На 20 сентября 1919 г. 1-й полк насчитывал 955 штыков при 14 пулеметах, 2-й — 2236 штыков при 10 пулеметах. В Русской Армии в мае 1920 г. на их основе была развернута 34-я пехотная дивизия.

277

4-я пехотная дивизия (I). Формировалась с 19 ноября 1918 г. в Крыму как Крымская дивизия. К 31 декабря 1918 г. включала Симферопольский офицерский полк, Крымский сводный пехотный полк, 2-й Таманский полк Кубанского казачьего войска, Запасный кавалерийский полк и отдельный кадровый эскадрон. С 19 января 1919 г. — 4-я дивизия (с 21 мая 1919 г. — пехотная). Входила в состав Крымско-Азовской Добровольческой армии. Включала Симферопольский офицерский полк, Крымский сводный пехотный полк, Татарский стрелковый полк, 1-й (из формирующегося Крымского), 2-й (из кадров 13-й артиллерийской бригады), 3-й (из кадров 34-й артиллерийской бригады), 4-й (из Перекопского) артиллерийские дивизионы, эскадрон Крымского конного полка и 2-й Таманский полк Кубанского казачьего войска. С 22 мая — в составе 3-го армейского корпуса (II); включала Симферопольский офицерский полк, Крымский сводный пехотный полк, Сводный полк 34-й пехотной дивизии, 4-ю артиллерийскую бригаду и 4-ю отдельную инженерную роту. В августе — октябре 1919 г. входила в состав войск Новороссийской области. Включала Симферопольский офицерский полк, по два сводных полка бывших 13-й и 34-й дивизий (на 1 октября 1919 г. — 133-й, 134-й, 135-й пехотные и Симферопольский офицерский полки), запасный батальон (полковник Борисенко, с 30 сентября 1919 г.), 4-ю артиллерийскую бригаду и 4-ю инженерную роту (полковник Бородин; сформирована 13 марта 1919 г., на 20 сентября 1919 г. 470 человек). На 20 сентября 1919 г. имела всего 5857 штыков, 66 пулеметов, 27 орудий. 23 сентября в ее составе сформирован Сводный полк 14-й пехотной дивизии. На 1 октября 1919 г. насчитывала (вместе с артбригадой) 7994 человека, в том числе 1744 офицера и 102 чиновника. 10 ноября 1919 г. развернута в 13-ю, 34-ю пехотные и 1-ю Сводную дивизии. Начальники: генерал-майор А. В. Корвин-Круковский (19 ноября 1918 г. — 28 мая 1919 г.), генерал-лейтенант С. К. Добророльский (28 мая — 2 августа 1919 г.), генерал-майор Я. А. Слащев (с 2 августа 1919 г., врио сентябрь — октябрь 1919 г.). Начальник штаба — полковник Г. А. Дубяго (19 ноября 1918 г. — 24 ноября 1919 г.). Командиры бригад: генерал-майор П. К. Писарев (до 10 апреля 1919 г.), генерал-майор Я. А. Слащев (до 2 августа 1919 г.).

278

Стольников Константин Антонович, р. в 1890 г. в Петрокове. Гимназия, Одесское военное училище (1912). Капитан 69-го пехотного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в начале 1919 г., в марте 1920 г. в Симферопольском офицерском полку, в сентябре 1919 г. командир 1-го батальона, с апреля 1920 г. командир отдельной роты того же полка в составе 49-го Брестского пехотного полка в Крыму. В Русской Армии в том же полку до эвакуации Крыма. Полковник (с декабря 1919 г. — начала 1920 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Алексеевского полка в Болгарии. В эмиграции с 1922 г. в Болгарии, в 1935 г. член правления Общества Галлиполийцев в Хаскове. Умер 10 мая 1968 г. в Болгарии.

279

5-я пехотная дивизия. Сформирована 19 января 1919 г. во ВСЮР как 5-я дивизия (с 21 мая 1919 г. — пехотная). Включала Сводно-гвардейский полк, Мелитопольский (из Мелитопольского отряда; с 27 января 1919 г. полк), Бердянский (из Бердянского отряда) и Перекопский (из Перекопского отряда) пехотные батальоны, 1-й (из формирующегося 1-го гвардейского), 2-й (из формирующегося 2-го гвардейского), 3-й (из формирующегося Гвардейского сводного тяжелого) артиллерийские дивизионы, Отдельную конно-горную (из Горной батареи Сводно-гвардейского полка) и Запасный кавалерийский полк; с 26 февраля по 22 мая — также Сводный полк гвардейской кирасирской дивизии. С 21 мая входила во 2-й армейский корпус и включала Сводно-гвардейский и 1-й Сводный полки, Сводную гвардейскую артиллерийскую бригаду, Гвардейскую инженерную роту и запасный батальон, летом 1919 г. — 1-й и 2-й Сводно-гвардейские полки, Сводный полк 19-й пехотной дивизии, Сводный полк 20-й пехотной дивизии, 80-й пехотный Кабардинский полки, запасный батальон, Сводную гвардейскую артиллерийскую бригаду, Отдельный артиллерийский дивизион (формировался с 2 июля, включен 7 сентября 1919 г.; полковник Шпигель), Отдельную гвардейскую тяжелую гаубичную батарею (полковник Казачинский) и Гвардейскую инженерную роту (полковник Белый). 16 июля в ее состав включен отряд генерал-майора Виноградова. В конце июля 1919 г. входила в группу генерала Промтова. На 20 сентября 1919 г. насчитывала 3085 штыков при 48 пулеметах и 35 орудиях. 14 октября 1919 г. из дивизии была выделена Сводно-гвардейская дивизия, и в ней остались только 80-й Кабардинский и сводные полки 19-й и 20-й пехотных дивизий (с 11 ноября — 75-й, 76-й, 77-й 78-й и 80-й полки), а также 5-я артбригада, инженерная рота и запасный батальон. Участвовала в Бредовском походе и была интернирована в Польше. В июле — августа 1920 г. перевезена в Крым и расформирована. Начальники: генерал-лейтенант Н. Н. Шиллинг (22 января — 28 мая 1919 г.), генерал-майор М. Н. Виноградов (28 мая — 10 июля 1919 г.), генерал-майор П. С. Оссовский (с 16 июля 1919 г.). Начальники штаба: полковник Б. Н. Сергеевский (с 24 января 1919 г.), полковник А. М. Шкеленко (май — июнь 1919 г.), полковник К. З. Ахаткин (октябрь 1919 г. — март 1920 г.).

280

Петренко Антон Пименович, р. 15 января 1882 г. в Таврической губ. Сельскохозяйственное училище, Одесское военное училище (1903), академия Генштаба (1918). Капитан, врид начальника штаба 181-й пехотной дивизии. В Добровольческой армии с 1 ноября 1918 г. в Крыму, с 19 марта 1919 г. начальник штаба Перекопского отряда, с марта 1919 г. начальник связи Крымско-Азовской армии, на 1 июня и 12 сентября 1919 г. старший адъютант отдела связи, на 1–15 ноября 1919 г., до 1 декабря 1919 г. помощник начальника связи штаба 3-го армейского корпуса и войск Новороссийской области. Полковник (с 28 марта 1919 г.; одновременно с чином подполковника).

281

Дубяго Виктор Петрович. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 19 ноября 1918 г. начальник штаба Крымской дивизии, в Русской Армии летом 1920 г. начальник штаба Крымского корпуса.

282

49-й пехотный Брестский полк. Возрожден во ВСЮР. Офицерский кадр полка (стоявшего до войны в Крыму) формировался с конца 1918 г. в Симферополе в составе Сводного полка 13-й пехотной дивизии (в сентябре — октябре 1919 г. его кадр входил в состав 1-го сводного полка этой дивизии). При разворачивании из этого полка 13-й пехотной дивизии стал самостоятельным полком. На 1 августа 1920 г. насчитывал 96 солдат при 6 пулеметах. 23 августа 1920 г. в него были влиты Симферопольский офицерский полк, составив 2-й и 3-й батальоны и офицерскую роту, а также 42-й пехотный Якутский полк. В Галлиполи составил 7-ю роту Алексеевского пехотного полка. Командиры: подполковник Л. Руссов, полковник Хаджи.

283

Коновалов Герман Иванович, р. в 1882 г. в Бессарабии. Из мещан. Херсонская прогимназия, Одесское пехотное юнкерское училище (1902), академия Генштаба (1912) (1914). Подполковник, и. д. помощника начальника отдела управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего Юго-Западного фронта. В 1918 г. в гетманской армии в Екатеринославе. В Добровольческой армии с 9 ноября 1918 г. Участник Екатеринославского похода — в декабре 1918 г. начальник штаба Екатеринославского отряда, в начале 1919 г. начальник штаба Крымско-Азовской армии, в июне 1919 г. в штабе 3-го армейского корпуса, в сентябре 1919 г. генерал-квартирмейстер штаба войск Новороссийской области, с 12 сентября 1919 г., на 1–15 ноября 1919 г. старший адъютант оперативного отдела штаба войск Новороссийской области, 24 февраля — 10 марта 1920 г. врид начальника штаба войск той же области. В Русской Армии генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего и начальник штаба группы генерала Улагая во время Кубанского десанта. Генерал-майор (с 6 июня 1920 г.). В эмиграции в Болгарии, с 8 февраля 1929 г. в Румынии; главный директор концессии в Трансильвании. Умер 30 марта 1936 г. в Клуже (Румыния).

284

Гвоздаков Сергей Семенович, р. в 1871 г. В службе с 1888 г., офицером с 1893 г. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР; командир Сводного Крымского пехотного полка, с 13 июля 1919 г. командир Симферопольского офицерского полка, на 6 ноября 1919 г. — Днестровского отряда, с 30 ноября (октября 1919 г.) начальник Казатинского отряда войск Новороссийской области. Участник Бредовского похода. Умер от тифа 24 февраля 1920 г. в Калюсике (Польша).

285

Андгуладзе Георгий Бежанович, р. 17 октября 1866 г. Из крестьян. Тифлисское военное училище (1887). Полковник, командир 49-го пехотного полка. Генерал-майор, командир бригады 13-й пехотной дивизии. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в июне 1918 г. ему поручена организация центра в Тирасполе, с 23 ноября 1918 г. формировал в Симферополе сводный полк 13-й пехотной дивизии, с 8 февраля 1919 г. командир Крымского сводного пехотного полка. Во ВСЮР и Русской Армии начальник 13-й пехотной дивизии, в августе 1920 г. командир группы войск из 13-й и 34-й дивизий. Генерал-лейтенант (30 декабря 1920 г.). В эмиграции председатель объединения 13-й пехотной дивизии. Умер 23 марта 1948 г. в Сен-Женевьев-де-Буа (Франция).

286

Стольников Константин Антонович, р. в 1890 г. в Петрокове. Гимназия, Одесское военное училище (1912). Капитан 69-го пехотного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в начале 1919 г. по март 1920 г. в Симферопольском офицерском полку; в сентябре 1919 г. — командир 1-го батальона, с апреля 1920 г. — командир Отдельной роты того же полка в составе 49-го пехотного Брестского полка в Крыму. В РА в том же полку до эвакуации. Полковник (с рубежа 1919–1920 гг.). Галлиполиец. С 1922 г. — в Болгарии, в 1925 г. — в составе Алексеевского полка в Болгарии, в 1935 г. — член правления Общества Галлиполийцев в Хасково. Умер 10 мая 1968 г. в Болгарии.

287

Барон Врангель Петр Николаевич, р. 15 августа 1878 г. в Ростове. Из дворян Санкт-Петербургской губ., сын директора страхового общества в Ростове. Ростовское реальное училище, Горный институт (1901), офицерский экзамен при Николаевском кавалерийском училище (1902), академия Генштаба (1910). Офицер л. — гв. Конного полка. Генерал-майор, командующий сводным конным корпусом. В Добровольческой армии с 25 августа 1918 г.; с 28 августа 1918 г. командир бригады 1-й конной дивизии, с 31 октября 1918 г. начальник 1-й конной дивизии, с 15 ноября 1918 г. командир 1-го конного корпуса, с 27 декабря 1918 г. командующий Добровольческой армией, с 10 января 1919 г. командующий Кавказской Добровольческой армией, с 26 ноября по 21 декабря 1919 г. командующий Добровольческой армией. Эвакуирован в феврале 1920 г. из Севастополя на корабле «Посадник». С 22 марта 1920 г. главнокомандующий ВСЮР и Русской Армией. Генерал-лейтенант (с 22 ноября 1918 г.). В эмиграции, с 1924 г. начальник образованного из Русской Армии Русского общевоинского союза (РОВС). С сентября 1927 г. в Бельгии. Умер 25 апреля 1928 г. в Брюсселе.

288

Впервые опубликовано: Белое дело. Т. 5. Берлин, 1930.

289

Бискупский Василий Викторович, р. 27 июня 1878 г. 2-й кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1897). Офицер л. — гв. Конного полка. Генерал-майор, командующий 3-й кавалерийской дивизией. Георгиевский кавалер. В 1918 г. командующий войсками гетмана в Одессе; 20 июля 1918 г. назначен и. о. командира 1-й конной дивизии. В эмиграции в Германии, в июле — сентябре 1919 г. глава Западнорусского правительства в Берлине, участник Рейхенгалльского монархического съезда 1921 г., с 1936 г. начальник управления по делам русской эмиграции в Германии. Генерал от кавалерии (по КИАФ). Умер 18 июня 1945 г. в Мюнхене.

290

Отряд генерал-майора Виноградова. Сформирован 6 марта 1919 г. в Бердянске в составе Крымско-Азовской Добровольческой армии. Включал Сводно-гвардейский, 1-й Сводный пехотный, 42-й Донской, 2-й Лабинский (до 1 июля), 3-й конный полки (до 29 июня), Сводный дивизион 9-й кавалерийской дивизии (до 29 июня), батареи: л. — гв. 2-й артиллерийской бригады (на 26 мая — 14 июня 119 человек), л. — гв. 3-й артиллерийской бригады (на 26 мая — 146, на 14 июня — 233 человека), 6-ю конную (до 6 июня; на 26 мая — 56 человек), 3-ю пластунскую, 4-ю 2-й артиллерийской бригады, с 19 марта — также Татарский конный дивизион, Раздорскую конную сотню и 3-ю Кубанскую пластунскую батарею (на 26 мая — 14 июня 78 человек; есаул Киреев), к 5 апреля — саперный полубатальон, 2-й Кубанский пластунский батальон (на 26 мая — 834 человека; полковник Наумов, с 31 января 1919 г.), 5-й Польский эскадрон (до 14 мая 1919 г.) и подрывную команду Донского саперного батальона. 7 июня в состав отряда включен бронепоезд «Грозный». Расформирован в июле 1919 г. Начальники: генерал-майор М. Н. Виноградов, полковник А. Г. Ласточкин (врид; с 4 апреля 1919 г.). Начальники штаба: штабс-капитан Тимофеев (врид; с 19 марта 1919 г.), полковник АТ. Ласточкин (до 17 июня 1919 г.), полковник А. М. Шкеленко (с 17 июня 1919 г.).

291

Семенов Павел Тимофеевич, р. 12 марта 1860 г. Сын священника, казак ст. Слащевской Области войска Донского. Киевский университет (не окончил), в службе с 1879 г., Виленское пехотное юнкерское училище (1885). Полковник, управляющий канцелярией наказного атамана ВВД (с 1915 г. в отставке генерал-майором). В Донской армии; с 11 апреля 1918 г. командующий Задонской группой, с 30 апреля 1918 г. генерал-губернатор и командующий войсками Ростовского района и градоначальник Ростова до 28 октября 1919 г.; одновременно с 12 июня 1918 г. по февраль 1919 г. управляющий отделом внутренних дел Донского правительства, с 28 октября 1919 г. в распоряжении атамана ВВД. Генерал-лейтенант (с начала 1919 г.). В эмиграции в Чехословакии. Умер 4 августа 1932 г. в Праге.

292

Энгельгардт Борис Александрович, р. в 1877 г. Из дворян Смоленской губ., сын офицера. Пажеский корпус (1896), академия Генштаба (1903). Полковник, член Государственной думы и председатель военного комитета Государственной думы, и. о. военного коменданта Петрограда. В ноябре 1918 г. на Украине, с осени 1918 г. заведующий политической частью представительства Добровольческой армии в Киеве, с декабря 1918 г. то же в Одессе. Во ВСЮР с 18 марта 1919 г. помощник управляющего отделом пропаганды (Освага) Особого совещания при главнокомандующем ВСЮР, летом 1919 г. в штабе войск Юго-Западного края (Одесса), с декабря 1919 г. начальник того же отдела пропаганды. В марте 1920 г. в отставке. Эвакуирован из Новороссийска. В эмиграции во Франции, затем в Риге. В 1940 г. арестован и сослан в Среднюю Азию, в 1946 г. вернулся в Ригу. Умер в 1962 г. там же.

293

Калинин Николай Петрович, р. 21 октября 1884 г. Из дворян ВВД, казак ст. Каменской Области войска Донского. Донской кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1904), академия Генштаба (1912). Офицер 17-го гусарского полка. Подполковник, старший адъютант штаба 5-го кавалерийского корпуса, и. д. штаб-офицера для поручений при штабе 6-го Кавказского армейского корпуса. Георгиевский кавалер. В Донской армии; участник восстания весной 1918 г., полковник, командир полка, бригады 1-го Донского корпуса, с конца 1918 г. генерал-майор, с марта 1919 г. начальник 11-й Донской конной дивизии, с 12 мая 1919 г. — 11-й Донской конной бригады, с сентября 1919 г. — 9-й Донской конной бригады, с февраля 1920 г. — 4-й Донской конной дивизии, с марта 1920 г. начальник штаба и врид командира 4-го Донского корпуса, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, с июня 1920 г. до 18 августа 1920 г. начальник 2-й Донской конной дивизии, 3–16 июля 1920 г. врио командира Сводного корпуса, с 18 августа 1920 г. в распоряжении командира Донского корпуса, затем на 1 октября 1920 г. командир Донского корпуса до эвакуации Крыма. Генерал-лейтенант (18 июня 1920 г.). Был на о. Лемнос, с 12 декабря 1920 г. начальник 1-й Донской казачьей дивизии, с 15 января 1921 г. в распоряжении Донского атамана. В эмиграции в Югославии и Франции. Вице-председатель Казачьего союза. Умер 23 октября 1949 г. в Париже.

294

6-я пехотная дивизия (I). Сформирована во ВСЮР 12 апреля 1919 г. из частей расформированных Астраханского корпуса и Саратовской отдельной бригады как 6-я дивизия (с 21 мая 1919 г. — пехотная). После переформирования корпусов входила в состав 1-го Кубанского корпуса. Включала Сводные Астраханский и Саратовский пехотный полки, Гренадерский Сводный пехотный полк (позже — 1-й и 2-й Сводно-гренадерские полки), Саратовский конный дивизион, 6-ю артиллерийскую бригаду и 6-ю отдельную инженерную роту (из инженерных частей Астраханского корпуса и Саратовской отдельной инженерной роты). 9 сентября 1919 г. была преобразована в Сводно-Гренадерскую дивизию. Начальники: генерал-майор Патрикеев (убит 17 мая 1919 г.), генерал-майор М. К. Чичинадзе. Начальники штаба: полковник А. В. Алатырцев (до 22 июля 1919 г.), полковник Яковлев (с 22 июля 1919 г.). Командиры бригад: 1-й — генерал-майор М. К. Чичинадзе (с 22 июля 1919 г.), 2-й — полковник В. К. Манакин (с 22 июля 1919 г.).

295

Зыков Сергей Петрович, р. в 1873 г. В службе с 1893 г., офицером с 1896 г. Офицер 5-го гусарского и 5-го уланского полков, с 1916 г. командир Текинского конного полка. Генерал-майор. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в конце 1918 г. — начале 1919 г. начальник гарнизона Ялты, в апреле 1919 г. командир Астраханской конной бригады, до 4 августа 1919 г. начальник Астраханской казачьей дивизии, затем из резерва чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР в резерве чинов войск Новороссийской области, в феврале, на 25 марта 1920 г. начальник гарнизона Ялты. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован из Ялты на корабле «Корвин». Генерал-лейтенант (1919 г.).

296

Кусонский Павел Алексеевич, р. в 1880 г. Полтавский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1900), академия Генштаба (1911). Полковник, начальник оперативного отдела Ставки ВГК. В Добровольческой армии и ВСЮР; с июня 1918 г. генерал для поручений при главнокомандующем, с 1 января 1919 г. генерал-квартирмейстер штаба Добровольческой армии (с мая — Кавказской армии), летом — осенью 1919 г. начальник штаба 5-го кавалерийского корпуса. В Русской Армии и. д. начальника гарнизона Симферополя, с августа 1920 г. начальник штаба 3-го армейского корпуса, к октябрю 1920 г. начальник штаба 2-й армии до эвакуации Крыма. Затем помощник начальника штаба главнокомандующего. Генерал-лейтенант (с 16 февраля 1922 г.). В эмиграции во Франции, в распоряжении председателя РОВС, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба, с 1934 г. начальник канцелярии РОВС, с 1938 г. в Бельгии. Арестован немцами в 1941 г. в Брюсселе. Умер 22 августа 1941 г. в лагере Бреендонк.

297

Филимонов Александр Петрович, р. в 1866 г. в ст. Григорополисской. Киевский кадетский корпус (1884), Александровское военное училище (1886), Военно-юридическая академия, Археологический институт. Полковник, атаман Лабинского отдела Кубанского казачьего войска, с 1917 г. председатель Кубанского правительства, с 12 октября 1917 г. войсковой атаман Кубанского казачьего войска до 10 ноября 1919 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Генерал-лейтенант. Эвакуирован из Новороссийска. В эмиграции в Югославии, председатель Союза Первопоходников. Умер 4 августа 1948 г. в Осеке (Югославия).

298

Науменко Вячеслав Григорьевич, р. 25 февраля 1883 г. Из дворян. Воронежский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, академия Генштаба (1914). Подполковник, начальник штаба 4-й Кубанской казачьей дивизии. В ноябре 1917 г. начальник Полевого штаба Кубанской области. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Летом 1918 г. командир Корниловского конного полка Кубанского казачьего войска, в сентябре 1918 г. полковник, командир 1-й бригады 1-й конной дивизии, с 19 ноября 1918 г. начальник 1-й конной дивизии, с 8 декабря 1918 г. генерал-майор, член Кубанского войскового правительства, с 25 января 1919 г. зачислен по Генеральному штабу. Походный атаман Кубанского казачьего войска. В 1919 г. — командир 2-го Кубанского конного корпуса. В Русской Армии с сентября 1920 г. командир конной группы (бывшей генерала Бабиева). В эмиграции. Кубанский войсковой атаман. Во время Второй мировой войны врид начальника Главного управления казачьих войск. После 1945 г. — в США. Умер 30 октября 1979 г. в Нью-Йорке.

299

Агапеев Владимир Петрович, р. в 1876 г. в Варшаве. Из дворян Могилевской губ. 1-й кадетский корпус (1893), Николаевское кавалерийское училище (1895), академия Генштаба (1901). Офицер л. — гв. Уланского Его Величества полка. Генерал-майор, начальник штаба 35-го армейского корпуса и Польского корпуса. В Добровольческой армии с ноября 1917 г., организатор Харьковского центра Добровольческой армии, с 15 августа 1918 г. в Харьковском центре, с 7 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 22 января 1919 г. — в резерве чинов при штабе Крымско-Азовской Добровольческой армии, 5 февраля — 1 июня 1919 г. начальник штаба 2-го армейского корпуса (переименован в 1-й армейский корпус), затем в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с августа 1919 г. по конец марта 1920 г. представитель при союзном командовании в Константинополе. Генерал-лейтенант (3 июня 1919 г.). На май 1920 г. в Югославии (1922 г. около Белграда), главный редактор «Вестника объединения российских Пажеского, Морского и кадетских корпусов в королевстве Югославии», 17 лет служил в Военно-топографическом институте. Служил в Русском Корпусе. С осени 1942 г. в Австрии, в 1946 г. представитель Красного Креста в Германии, с 1948 г. в Чили, с 1950 г. начальник отдела Союза Российского зарубежного воинства в Аргентине. Умер 6 мая 1956 г. в Буэнос-Айресе.

300

Сводный полк 12-й кавалерийской дивизии. Сформирован во ВСЮР 27 мая 1919 г. из кадра полков 12-й кавалерийской дивизии Императорской армии, сведенных 13 марта 1919 г. в Сводный дивизион той же дивизии и выделенных из состава 2-го конного полка. Входил в состав 2-й бригады 1-й кавалерийской дивизии (I). В июле 1919 г. включал по 2 эскадрона 12-го драгунского Стародубовского, 12-го уланского Белгородского и 12-го гусарского Ахтырского полков. На 5 октября 1919 г. насчитывал 396 штыков и 161 саблю. Командир — полковник Г. Н. Псиол (с 13 марта 1919 г.).

301

Сводно-горская конная дивизия. Сформирована во ВСЮР 23 марта 1919 г. Первоначально включала 2-й Кабардинский, 3-й Осетинский и Карачаевский конные полки, с 5 апреля 1919 г. — 2-й конно-артиллерийский дивизион. Входила в 4-й конный корпус, после переформирования корпусов — в Сводный корпус, в октябре 1919 г. — в 4-й конный корпус. 23 августа 1919 г. потеряла 40 человек (3 офицера убито). К 5 октября 1919 г. (временно при 2-м Кубанском корпусе) насчитывала (без 1-й бригады, 2-го Дагестанского батальона и артиллерии) 230 штыков, 443 сабли и 11 пулеметов. Осенью 1919 г. в нее входили: 1-я бригада — 3-й Осетинский и Карачаевский (на укомплектовании; полковник Крым-Шамхалов) конные полки, Ингушская бригада — 1-й (80 сабель) и 2-й (61 сабля, 3 пулемета) Ингушские конные полки, Дагестанская бригада — 1-й (249 сабель, 4 пулемета) и 2-й (53 сабли) Дагестанские конные полки и 1-й (230 штыков, 4 пулемета) и 2-й Дагестанские стрелковые батальоны, а также 5-й конно-артиллерийский дивизион, 2-я конная (генерал-майор А. В. Фок — до октября 1919 г.) и 2-я конно-гаубичная батареи. Начальники: генерал-майор П. В. Глазенап (с 23 марта 1919 г.), генерал-майор А. А. Губин (27 марта — 14 мая 1919 г.), генерал-майор А. П. Греве, полковник А.-Б. Б. Котиев (врид, 5 октября 1919 г.). Начальник штаба — капитан (полковник) Александров. Командир бригады — генерал-майор М. Е. Аленич.

302

Греве Александр Петрович, р. 18 августа 1876 г. в имении Стовидлы Киевской губ. Из дворян Орловской губ. Николаевский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1897). Полковник л. — гв. Гусарского полка, командир 18-го драгунского полка, командующий л. — гв. Конно-гренадерским полком. Георгиевский кавалер. В октябре — декабре 1918 г. командир 5-го отдела Киевской офицерской добровольческой дружины генерала Кирпичева в Киеве. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 17 марта 1919 г. в резерве чинов при штабе Кавказской Добровольческой армии, в мае 1919 г. начальник Конно-горской дивизии 1-го Кубанского корпуса, в сентябре — октябре 1919 г. начальник Сводно-горской конной дивизии, затем Сводного корпуса. Эвакуирован в начале 1920 г. из Новороссийска на корабле «Пропа», 23 мая 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Константин». Генерал-майор (до 30 сентября 1919 г.). В эмиграции во Франции, член правления объединения Николаевского кавалерийского училища. Умер 14 января 1936 г. в Вильжюифе под Парижем.

303

Савельев Виктор Захарович, р. 2 января 1875 г. Из дворян ВВД, сын офицера, казак ст. Ермаковской Области войска Донского. Донской кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1895), академия Генштаба (1902). Командир 9-го уланского полка. Генерал-майор, начальник Елисаветградского кавалерийского училища (с 12 ноября 1916 г.). Георгиевский кавалер (3 и 4 ст.). В Добровольческой армии и ВСЮР; с мая 1918 г. командир Астраханского казачьего отряда, с 17 октября 1918 г. в резерве чинов при штабе Добровольческой армии, с 25 января 1919 г. командир Сводного корпуса 2-й Донской армии, с 16 марта по 4 апреля 1919 г. начальник 2-й Терской казачьей дивизии, с 12 апреля 1919 г. — Астраханской отдельной конной бригады, с 27 июня 1919 г. — в Астраханской конной дивизии, с 4 августа по 5 октября 1919 г. начальник той же дивизии (с 8 августа 1919 г. — Астраханской казачьей дивизии), командир казачьего корпуса в Кавказской армии под Царицыном. Тяжело ранен в конце августа 1919 г. Генерал-лейтенант (с 5 сентября 1919 г.). Эвакуирован в марте 1920 г. из Новороссийска в Салоники и затем во Вранья-Банью на пароходе «Габсбург». На май 1920 г. в Югославии. В эмиграции в 1929 г. в Болгарии. Умер в 1943 г.

304

Ряснянский Сергей Николаевич, р. в 1886 г. Из дворян. Полтавский кадетский корпус (1904), Елисаветградское кавалерийское училище (1906), академия Генштаба (1914). Офицер 10-го гусарского полка. Капитан, в распоряжении начальника штаба Румынского фронта. Георгиевский кавалер. Участник выступления генерала Корнилова в августе 1917 г., быховец. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в разведывательном отделе штаба армии. 23 марта 1918 г. командирован к генералу П. Х. Попову. В апреле 1918 г. подполковник, начальник разведывательного (контрразведывательного) отдела штаба армии; с конца 1918 г. полковник, начальник штаба конной группы Донской армии, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, с 24 апреля по 10 октября 1920 г. командир Гвардейского кавалерийского полка, в сентябре 1920 г. командир 2-й бригады 2-й кавалерийской дивизии, 12–14 октября 1920 г. врио командира Гвардейского кавалерийского полка. Галлиполиец, командир 4-го кавалерийского полка. В эмиграции в Югославии, служил в пограничной страже, в 1922–1923 гг. преподаватель Николаевского кавалерийского училища. Во время Второй мировой войны служил начальником штаба в 1-й Русской Национальной армии. После 1945 г. — в США, с 1954 г. начальник Северо-Американского отдела РОВС и заместитель начальника РОВС, редактор «Вестника совета российского зарубежного воинства». Умер 26 октября 1976 г. в Нью-Йорке.

305

фок Анатолий Владимирович, р. 3 июля 1879 г. в Оренбурге. Из дворян Новгородской губ. Псковский кадетский корпус (1897), Константиновское артиллерийское училище (1900). Полковник Кавказской гренадерской артиллерийской бригады, командир 51-го тяжелого артиллерийского дивизиона. В Добровольческой армии с 4 июня 1918 г. рядовым в конно-горной батарее 3-й дивизии, с 2 июня 1918 г. командир 2-й конно-горной батареи, затем командир 1-го конно-горного артиллерийского дивизиона, в сентябре 1918 г. командир артиллерийского дивизиона 1-й конной дивизии, с 25 декабря 1918 г. инспектор артиллерии 1-го Кубанского корпуса и командир 2-го конно-артиллерийского дивизиона, с 10 ноября 1919 г. командир Кавказской стрелковой артиллерийской бригады, с 18 ноября 1919 г. — начальник тыла Кавказской армии, с марта 1920 г. снова командир Кавказской стрелковой артиллерийской бригады (с весны 1920 г. — Отдельного сводноартиллерийского дивизиона), в апреле 1920 г. командующий артиллерией Перекопского укрепленного района, затем командир 6-й артиллерийской бригады, с октября 1920 г. инспектор артиллерии 2-го армейского корпуса до эвакуации Крыма. Генерал-майор (19 августа 1919 г.). Галлиполиец. В эмиграции в Болгарии и Франции, в 1931 г. возглавлял группу 1-го армейского корпуса в Париже. Окончил курсы Генерального штаба в Париже. Доброволец армии генерала Франко, подпоручик испанской армии. Убит 4–6 сентября 1937 г. в Кинто-де-Эбро под Сарагосой.

306

Ткачев Вячеслав Матвеевич, р. 24 сентября 1885 г. Из дворян Кубанской обл., казак ст. Келермесской той же области. Нижегородский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище (1905), Офицерская воздухоплавательная школа (1912), Севастопольская авиационная школа (1913). Полковник, генерал-инспектор авиации (и. д. начальника полевого управления авиации) при штабе ВГК. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в апреле — августе 1918 г. в плену, с декабря 1918 г. командир 1-го Кубанского авиационного отряда, затем командир 1-го Кубанского казачьего авиационного дивизиона, в декабре 1919 г. член Кубанского войскового правительства по внутренним делам (26 декабря 1919 г. зачислен по Кубанскому казачьему войску). 1 апреля — 31 октября 1920 г. начальник авиации Русской Армии. Генерал-майор (с 19 мая 1919 г.). Орден Св. Николая Чудотворца. В эмиграции в Югославии, председатель суда чести 4-го отдела РОВС, председатель Общества Воздушного флота в городе Нови Сад. Арестован в декабре 1944 г. и вывезен в СССР, до 1955 г. в лагерях. Умер 24 марта 1965 г. в Краснодаре.

307

3-я Кубанская пластунская отдельная бригада. Сформирована в Добровольческой армии 14 ноября 1918 г. В 1919 г. после переформирования корпусов входила в состав 2-го Кубанского корпуса, в октябре 1919 г. — в 4-й конный корпус. К 5 октября 1919 г. (временно в 1-м Кубанском корпусе) насчитывала 1229 штыков, 24 пулемета и 3 орудия. Состав: 1-й (полковник Серафимович), 3-й (721 штык, 12 пулеметов; полковник Цыганок, до 28 ноября 1919 г.), 5-й (508 штыков, 12 пулеметов; полковник Белявский), 11-й (полковник Мазанко) Кубанские пластунские батальоны и 3-я Кубанская казачья пластунская батарея (3 легких орудия; штабс-капитан Киреев). Начальники: генерал-майор Д. И. Ходкевич (с 15 ноября 1918 г.), полковник С. Ф. Цыганок (с 28 ноября 1919 г.). Начальники штаба: полковник Медведев (19 ноября 1918 г. — 12 сентября 1919 г.), полковник Даниленко (с 12 сентября 1919 г.).

308

Фостиков Михаил Архипович, р. в 1886 г. Из казаков ст. Баталпашинской Кубанской обл., сын вахмистра, внук офицера. Ставропольская гимназия, Александровское военное училище (1907), академия Генштаба (1917). Войсковой старшина Ставропольского казачьего полка (1-го Лабинского). В Добровольческой армии; в июле 1918 г. в Ставрополе при отряде Шкуро сформировал и возглавил 1-й Кубанский полк во 2-й Кубанской казачьей дивизии, с 1918 г. полковник. Летом 1919 г. командир бригады 2-го Кубанского корпуса у Царицына, в сентябре — декабре 1919 г. командир 1-го Кубанского полка, с 10 декабря 1919 г. до 9 марта 1920 г. начальник 2-й Кубанской казачьей дивизии; с 1919 г. генерал-майор. 10 раз ранен. В марте 1920 г. командующий повстанческой «Армией Возрождения России» на Кубани, с которой летом отошел в Грузию. В Русской Армии начальник Черноморско-Кубанского отряда до эвакуации Крыма. Орден Св. Николая Чудотворца. Генерал-лейтенант. Был на о. Лемнос: командир Кубанского корпуса. В эмиграции в Югославии. Умер 29 июля 1966 г. в Белграде.

309

Ефимов Николай Павлович, р. в 1872 г. Из дворян, сын тайного советника. 2-й кадетский корпус (1890), Павловское военное училище (1892), академия Генштаба (1899). Генерал-майор, начальник Сводной Кавказской пехотной дивизии. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 11 сентября 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего, с 6 декабря 1918 г. до марта 1919 г. начальник штаба 1-го армейского корпуса, затем в распоряжении генерал-инспектора штаба ВСЮР, 22 мая — 13 декабря 1919 г. (до 26 ноября 1919 г.) начальник штаба Добровольческой армии, затем в распоряжении главнокомандующего ВСЮР. Генерал-лейтенант (25 июня 1919 г.). В Русской Армии до эвакуации Крыма. В эмиграции в Югославии, затем во Франции. Умер 19 января 1943 г. в Париже.

310

Деев Григорий Григорьевич, р. в 1877 г. В службе с 1891 г., офицером с 1893 г. Генштаба генерал-майор. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 24 ноября 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, в мае — октябре 1919 г. начальник снабжений Добровольческой армии.

311

Фалеев Александр Георгиевич, р. 24 июля 1875 г. Из дворян Ковенской губ. Поневежское и Двинское реальное училище (1894), Киевское пехотное юнкерское училище (1896), академия Генштаба (1902). Генерал-майор, начальник этапно-хозяйственного отдела штаба 8-й армии. В Добровольческой армии и ВСЮР с 16 ноября 1918 г.; в начале 1919 г. в штабе Крымско-Азовской армии, затем начальник снабжений Кавказской армии, с 11 ноября 1919 г. начальник штаба 2-го армейского корпуса. В Русской Армии по 9 августа 1920 г. на той же должности.

312

4-я Донская конная дивизия. Сформирована летом 1919 г. в Донской армии из конной группы в составе 2-го Донского отдельного корпуса, но вскоре вошла в состав Сводно-Донского корпуса. В феврале 1920 г. передана в состав 2-го Донского отдельного корпуса. На 11 февраля 1920 г. включала 4-ю, 5-ю и 6-ю Донские конные бригады, 5-й, 6-й, 13-й и 14-й конно-артиллерийские дивизионы (14-я, 18-я, 21–24-я, 48-я и 49-я батареи). Начальник — генерал-майор Н. П. Калинин. Начальники штаба: войск, старш. Н. А. Хохлачев (октябрь 1919 г.), полковник Ф. П. Сергеев.

313

13-я Донская конная бригада. Сформирована в Донской армии как 13-я Донская конная дивизия в составе 1-й Донской армии. 12 мая 1919 г. переформирована в бригаду и вошла в состав 10-й Донской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 860 сабель, 24 пулемета, 4 орудия. Включала 45-й (247 сабель, 8 пулеметов), 46-й (253 сабли, 6 пулеметов) и 48-й (360 сабель, 10 пулеметов) конные полки. Начальники: генерал-майор Попов, полковник С. В. Захаревский. Начальник штаба: есаул С. Н. Флерин.

314

Астраханская казачья дивизия. Сформирована во ВСЮР 27 июня 1919 г. на базе Астраханской отдельной конной бригады как Астраханская конная дивизия; 8 августа 1919 г. переименована в казачью. Летом 1919 г. входила в состав Нижне-Волжского отряда Кавказской армии. К 5 октября 1919 г. (временно при 4-м конном корпусе) насчитывала 1595 сабель, 40 пулеметов и 9 орудий. Осенью 1919 г. в нее входили: 1-й, 2-й, 3-й и 4-й Астраханские казачьи полки, 1-й Инородческий конный полк (включен 3 августа 1919 г.; 97 сабель, 3 пулемета) и 4-й конно-артиллерийский дивизион (полковник Петровский): 1-я Астраханская казачья (4 орудия) и 9-я конная (5 орудий) батареи. Расформирована 6 мая 1920 г. Начальники: генерал-лейтенант Зыков (до 4 августа 1919 г.), генерал-майор В. Савельев (4 августа 1919 г. — октябрь 1919 г.), генерал-майор А. П. Колосовский (к 5 октября 1919 г.). Начальники штаба: полковник Реут (до 3 декабря 1919 г.), полковник Молостов (с 3 декабря 1919 г.). Командиры бригад: полковник Коваленко (с 3 декабря 1919 г.), генерал-майор Борисевич.

315

Мамонов Петр Петрович, р. в 1870 г. Офицер с 1891 г. Полковник Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 3 января 1919 г. командир 1-го Полтавского полка Кубанского казачьего войска (утвержден 3 января 1919 г.), с 26 февраля 1919 г. командир 2-й бригады 3-й Кубанской казачьей дивизии, с 18 июня 1919 г. генерал-майор, с 4 августа 1919 г. начальник 2-й Кубанской казачьей дивизии, затем начальник 3-й Кубанской казачьей дивизии. Убит 26 сентября 1919 г. у хутора Грачи под Царицыном. Генерал-лейтенант (посмертно, с 3 декабря 1919 г.).

316

Бабиев Николай Гаврилович, р. 30 марта 1887 г. в ст. Михайловской Кубанской обл. Николаевское кавалерийское училище (1909). Войсковой старшина, командир 1-го Черноморского полка Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии; с 10 января 1918 г. в боях на Кубани. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в дивизионе полковника Кузнецова, в марте

1918 г. взят в плен, но освобожден. Затем в 1-м Лабинском полку, с 18 октября 1918 г. командир Корниловского конного полка, с 14 января 1919 г. (25 сентября 1918 г.) полковник, с 26 января 1919 г. генерал-майор. С 26 января, на 5 октября 1919 г. начальник 3-й Кубанской казачьей дивизии. В Русской Армии начальник 1-й Кубанской казачьей дивизии и конной группы. Генерал-лейтенант (18 июня 1919 г.). Убит 30 сентября 1920 г. у с. Шолохова.

317

Лампе фон Алексей Александрович, р. 18 июля 1885 г. Из дворян, сын офицера. 1-й кадетский корпус (1902), Николаевское инженерное училище (1904), академия Генштаба (1913). Офицер л. — гв. Семеновского полка. Полковник, и. д. генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии. В Добровольческой армии; с 5 апреля 1918 г. в подпольном Добровольческом центре в Харькове, с 25 августа 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с конца 1918 г. начальник оперативного отдела штаба Кавказской Добровольческой армии, на 22 января 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего, в 1918–1919 гг. редактор газеты «Великая Россия», затем старший адъютант (и. д. генерал-квартирмейстера) отдела генерал-квартирмейстера штаба Кавказской армии, с 11 ноября 1919 г. старший адъютант (начальник оперативного отдела) генерал-квартирмейстера штаба войск Киевской области. Эвакуирован из Одессы. 30 мая 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Поти». С 1920 г. и. д. военного агента в Дании, с 1921 г. военный представитель главнокомандующего в Германии. Генерал-майор. В эмиграции в Германии (в Берлине), с 1924 г. начальник 2-го отдела РОВС, с 1946 г. в Париже, помощник начальника РОВС, с 1949 г. одновременно заместитель председателя Совета Российского Зарубежного Воинства, с 1954 г. 1-й помощник начальника РОВС, с 25 января 1957 г. начальник РОВС, на ноябрь 1951 г. заместитель председателя объединения л. — гв. Семеновского полка, к 1967 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 28 мая 1967 г. в Париже.

318

7-я пехотная дивизия (I). Сформирована во ВСЮР 18 мая 1919 г. на базе Одесской стрелковой бригады и входила во 2-й армейский корпус (I). Включала Сводный полк 4-й стрелковой дивизии, 42-й пехотный Якутский полк, Сводный полк 15-й пехотной дивизии, запасной батальон, 7-ю артиллерийскую бригаду и 7-ю инженерную роту, а также (до июня 1919 г.) приданный 3-й конный полк. 4 июня 1919 г. переброшена под Царицын, в начале июля возвращена в свой корпус. 2 марта 1920 г. расформирована и влита в 4-ю стрелковую дивизию. Начальники: генерал-майор Н. С. Тимановский (до 13 июня

1919 г.), полковник П. П. Непенин (врио, июнь 1919 г.), генерал-лейтенант Н. Э. Бредов (13 июля 1919 г. по 2 марта 1920 г.). Начальники штаба: полковник Г. А. Эверт (20 июля — 25 декабря 1919 г.), полковник Б. А. Штейфок.

319

4-й конный корпус. Сформирован во ВСЮР как 3-й конный корпус, но через несколько дней переименован в 4-й. Входил в состав Кавказской армии. Состоял из 1-й конной и Сводно-горской дивизий. После переформирования включал 1-ю конную и Астраханскую дивизии и Кубанскую отдельную пластунскую бригаду, в сентябре — октябре 1919 г. — 1-ю конную, Сводно-горскую и Кабардинскую конную дивизии и 3-ю Кубанскую пластунскую бригаду. К 5 октября 1919 г. (временно без Сводно-горской дивизии и 3-й Кубанской пластунской бригады, но с 4-й Кубанской казачьей и Кабардинской конной дивизиями) насчитывал 1222 штыка, 1047 сабель, 47 пулеметов и 15 орудий. 11 ноября 1919 г. в него вошла 1-я Кубанская конная дивизия. Командиры: генерал-лейтенант С. М. Топорков (с 22 июля 1919 г.), полковник В. В. Муравьев (врид, 5 октября 1919 г.). Начальники штаба: генерал-майор М. М. Георгиевич (до 11 ноября 1919 г.), полковник Н. И. Химич (с 11 ноября 1919 г.). Инспектор артиллерии — генерал-майор В. А. Мальцев (с 4 августа 1919 г.).

320

Махров Петр Семенович, р. 1 сентября 1876 г. в Тамбове. Из дворян. Минская гимназия, Виленское пехотное юнкерское училище (1897), академия Генштаба (1907). Генерал-майор, генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта. В 1918 г. в гетманской армии; служащий Полтавского кадетского корпуса, 30 октября 1918 г. назначен членом военно-исторической комиссии по сбору документов Великой войны по Юго-Западному и Румынскому фронтам. В Вооруженных силах Юга России; с 21 февраля 1919 г. начальник военных сообщений Крымско-Азовской армии, с 3 апреля 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 18 августа, в октябре 1919 г. начальник военных сообщений Кавказской армии, затем генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР, представитель в Северо-Западной армии, 24 марта — 11 мая 1920 г. начальник штаба главнокомандующего ВСЮР и Русской Армии, с 16 июня 1920 г. представитель главнокомандующего при польском правительстве. Генерал-лейтенант (10 июня 1920 г.). В эмиграции в Польше и во Франции. Умер 29 февраля 1964 г. в Каннах.

321

Непенин Петр Павлович, р. в 1872 г. Алексеевское военное училище (1893), академия Генштаба. Георгиевский кавалер. Полковник, командир 13-го стрелкового полка. В декабре 1917 г. командир «украинизированной» части. В Добровольческой армии с ноября 1918 г.; в ноябре 1918 г. — в 1919 г. командир 1-й роты Отдельной Одесской добровольческой бригады, затем командир батальона той же бригады, командир Сводного полка 4-й стрелковой дивизии в Одессе, с 18 июня, в июле 1919 г. врид начальника 7-й пехотной дивизии, с 27 июня, в сентябре — октябре 1919 г. командир 1-й бригады этой дивизии, в декабре 1919 г. — январе 1920 г. начальник отряда войск Новороссийской области, в январе 1920 г. начальник 4-й стрелковой дивизии. Участник Бредовского похода, помощник генерала Бредова. В Русской Армии с августа 1920 г. начальник 34-й пехотной дивизии до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с июля 1919 г.). Эвакуирован из Севастополя на транспорте «Корнилов». Умер 6 июля 1932 г. в Великой Кикинде (Югославия).

322

Шатилов Павел Николаевич, р. 13 ноября 1881 г. в Тифлисе. Из дворян, сын генерала. 1-й Московский кадетский корпус, Пажеский корпус (1900), академия Генштаба (1908). Офицер л. — гв. Казачьего полка. Генерал-майор, генерал-квартирмейстер штаба Кавказского фронта. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР с декабря 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 10 января 1919 г. начальник 1-й конной дивизии, затем командир 3-го и 4-го конного корпуса, с мая 1919 г. генерал-лейтенант, до 22 мая 1919 г. начальник штаба Добровольческой армии, 27 июля — 13 декабря 1919 г. начальник штаба Кавказской армии, с 26 ноября (13 декабря) 1919 г. по 3 января 1920 г. начальник штаба Добровольческой армии; 8 февраля уволен от службы и эвакуирован из Севастополя в Константинополь. С 24 марта 1920 г. помощник главнокомандующего ВСЮР, с 21 июня 1920 г. начальник штаба Русской Армии. Генерал от кавалерии (с ноября 1920 г.). В эмиграции в Константинополе, состоял при генерале Врангеле, затем во Франции, в 1924–1934 гг. начальник 1-го отдела РОВС, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба, на ноябрь 1951 г. почетный председатель объединения л. — гв. Казачьего полка. Умер 5 мая 1962 г. в Аньере (Франция).

323

Впервые опубликовано: Военно-Исторический Вестник. 1969. Май. № 33.

324

Соколовский Василий Иоаникиевич. Академия Генштаба (1915). Подполковник. В Добровольческой армии и ВСЮР с 23 сентября 1918 г. в распоряжении начальника 1-й конной дивизии, с 23 октября 1918 г. начальник штаба 1-й конной дивизии, с 11 ноября 1918 г. начальник штаба 1-го конного корпуса, в декабре 1918 г. начальник штаба армейской группы генерала Врангеля, с мая 1919 г. начальник штаба корпуса Шкуро, осенью 1919 г. начальник штаба 1-й Кавказской казачьей дивизии. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Полковник. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Константиновского военного училища в Болгарии. В эмиграции во Франции, в 1931 г. возглавлял группу Константиновского военного училища, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба, председатель Объединения Киевлян-Константиновцев в Париже, с 1930-х годов начальник Константиновского военного училища. Умер в 1930-х гг. в Париже.

325

Крымов Александр Михайлович, р. в 1871 г. Псковский кадетский корпус, Павловское военное училище (1892), академия Генштаба (1902). Генерал-лейтенант, командир 3-го конного корпуса. Участник выступления генерала Корнилова, по приказу которого двинул свой корпус на Петроград. Застрелился 31 августа 1917 г. в Петрограде.

326

Крыжановский Владимир Васильевич. Войсковой старшина 2-го Полтавского полка Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир 2-го батальона в 1-м Кубанском стрелковом полку; с 12 марта 1918 г. полковник, затем командир 1-й бригады 1-й Кубанской казачьей дивизии, с 8 декабря 1918 г. генерал-майор, с 22 января, в сентябре — октябре 1919 г. начальник 1-й Кубанской казачьей дивизии. В 1919 г. командир 1-го Кубанского корпуса. Генерал-лейтенант. Убит 21 февраля 1920 г. под Белой Глиной.

327

Гетманов Михаил Демьянович, р. в 1891 г. в ст. Барсуковской Кубанской обл. Из дворян, сын генерал-майора. Полковник Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода; с 10 января 1919 г. командир 2-го Сводно-Кубанского казачьего полка, помощник командира, в сентябре — октябре 1919 г. командир 2-го Сводного Кубанского казачьего полка, с 26 ноября 1919 г. командир Сводного Кубанского казачьего полка. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован на корабле «Витим». Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Кубанского Алексеевского училища в Болгарии. Генерал-майор. В эмиграции в Югославии, в 1935 г. начальник отдела Союза Первопоходников в Нише. После 1945 г. в США. Умер 26 января 1978 г. в Нью-Йорке.

328

Георгиевич Михаил Милошевич, р. в 1883 г. Киевский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище (1903), академия Генштаба (1909), Офицерская кавалерийская школа (1910). Полковник, начальник штаба пехотной дивизии (в плену с 1917 г.). В Вооруженных силах Юга России с начала 1919 г. в конном корпусе генерала Врангеля, с января 1919 г. начальник штаба 1-й Кубанской конной дивизии, затем в штабе Кавказской армии, начальник штаба 1-й кавалерийской дивизии, в сентябре — октябре, до 11 ноября 1919 г. начальник штаба 4-го конного корпуса, затем в штабе главнокомандующего ВСЮР, командирован к адмиралу Колчаку, вернулся в Крым; в Русской Армии до эвакуации Крыма, начальник Корниловского военного училища. Генерал-майор (с 29 сентября 1919 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе училища в Югославии. В эмиграции в Югославии. Служил в Русском Корпусе. После 1945 г. в Германии, затем в Австралии, начальник отдела РОВС. Умер 8 мая 1969 г. в Сиднее.

329

Войска Северного Кавказа. Созданы во ВСЮР 10 января 1919 г. До 22 июля 1919 г. именовались Войсками Терско-Дагестанского края. В общей сложности к 5 июля 1919 г. насчитывали 24 920 человек (в том числе 1622 офицера, 18 596 строевых, 2167 вспомогательных и 2535 нестроевых нижних чинов). Включали 8-ю пехотную дивизию, 1-ю Кубанскую и 1-ю Терскую пластунские бригады, 2-ю Терскую казачью, Кабардинскую и Осетинскую конные дивизии, 5-й гусарский Александрийский полк и 2-й автомобильный батальон, а к 5 октября 1919 г. также Осетинский (Кубанский) дивизион (78 сабель), Осетинский конный дивизион (46 сабель, 1 пулемет), партизанский отряд (191 сабля, 1 пулемет), Астраханскую отдельную сотню (120 сабель), Кавказский инженерный батальон (3 роты — 256 человек, полковник Введенский, с 27 октября 1919 г.), Запасную Терскую батарею (6 орудий), 1-й отдельный конно-горный дивизион (2 батареи — 8 орудий), бронепоезда «Терец», «Кавказец» и «Святой Георгий Победоносец», 5-й авиаотряд (2 самолета), 6-ю, 8-ю и 18-ю радиостанции. К 5 октября 1919 г. (с Закаспийским отрядом) насчитывали 11 123 (11 167) штыка, 5423 (5513) сабли, 328 саперов, 225 пулеметов, 70 орудий, 2 самолета и 8 бронепоездов. В оперативном отношении делились на отряды: Астраханский, Свято-Крестовский, Южный (генерал-лейтенант князь Вадбольский), Владикавказский (полковник Фирсов), Грозненский (генерал-майор Колесников), Петровский (генерал-майор Руднев) и Кизлярский (полковник Потетин). 4 марта 1920 г. из остатков войск был сформирован так называемый Владикавказский отряд, 22 марта вышедший по Военно-Грузинской дороге в Поти. Расформированы 27 апреля 1920 г. Командующие: генерал-лейтенант В. П. Ляхов (10 января — 16 апреля 1919 г.), генерал от кавалерии И. Г. Эрдели (с 16 апреля 1919 г.). Помощник командующего — генерал-лейтенант П. А. Томилов. Начальник штаба — генерал-майор Е. В. Масловский (с 1 февраля 1919 г.). Генерал-квартирмейстер — полковник К. Г. Булгаков. Дежурный генерал — генерал-майор Масленников. Инспектор артиллерии — генерал-лейтенант Н. Д. Неводовский. Зав. передвижением войск — генерал-майор Соловьев. Начальник снабжений — генерал-майор Арцишев.

330

Хазов Иван Иванович, р. в 1861 г. В службе с 1881 г., офицером с 1883 г. Генерал-майор. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 22 октября 1918 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего ВСЮР, с 22 января 1919 г. — в резерве чинов при штабе Кавказской Добровольческой армии, с марта 1919 г. командир 2-й Терской пластунской бригады, с 11 августа 1919 г. в резерве чинов при штабе войск Северного Кавказа.

331

Трембовельский Александр Дмитриевич. Александровское военное училище. Прапорщик 56-го запасного пехотного полка. Участник боев в октябре 1917 г. в Москве. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в пулеметной роте Корниловского полка; затем на бронеавтомобиле «Партизан» в 1-м бронеавтомобильном дивизионе, до 30 сентября 1919 г. подпоручик, с 30 сентября 1919 г. поручик. В Русской Армии в мае 1920 г. в экипаже танка «Генерал Скобелев», в июле 1920 г. командир того же танка (штабс-капитан) до эвакуации Крыма; с августа 1920 г. капитан и подполковник с переименованием в полковники. Орден Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Технического батальона в Югославии. В эмиграции в Югославии. Окончил курсы Генерального штаба в Белграде. Умер 1 февраля 1985 г. в Санта-Барбаре (США).

332

Впервые опубликовано: Первопоходник. 1974. Январь. № 16.

333

Миронович Павел Игнатьевич, р. в 1893 г. Суворовский кадетский корпус (1912). Штабс-капитан. В Вооруженных силах Юга России; в октябре 1919 г. — мае 1920 г. командир 3-го отряда танков. Подполковник. В Русской Армии в 1-м дивизионе танков до эвакуации Крыма. Эвакуирован из Севастополя на транспорте «Корнилов». Служил в Русском Корпусе. Полковник. После 1945 г. в США, член СЧРК в Сан-Франциско. Умер 6 августа 1986 г. в Канога-Парке (США).

Content

Вооруженные силы на Юге России
Составление, научная редакция, предисловие и комментарии д.и.н. Сергея Владимировича Волкова

Предисловие

Раздел 1

А. Деникин Вооруженные силы на Юге России

Добровольческая власть в Одессе

Добровольческая армия в Крыму

Операции Вооруженных сил Юга в Каменноугольном бассейне, на Донце и Маныче с января по 8 мая 1919 года

Наступление ВСЮР весною 1919 года

М. Левитов Корниловцы в Донецком бассейне

Оборона Каменноугольного бассейна

Переход в наступление

2-й Корниловский ударный полк

К. Васильев Необыкновенный геройский подвиг корниловца-первопоходника прапорщика Л. И. Васильева

А. Долгополов Мои приключения в Совдепии

Марковцы в Донбассе

На широкую Московскую дорогу

Оборона Донбасса

Перед ст. Никитовка

Снова в боях

7 апреля. День Святой Пасхи

В тылу

Обстановка в середине мая 1919 года

Вперед к Москве!

На Белгород

Пятая рота в Волчанске

В Белгороде

А. Леонтьев Марковцы-артиллеристы в боях в Донбассе

Прибытие наших батарей и полков 1-й пехотной дивизии и наступательные операции в конце января 1919 года

Оборона Дебальцевского железнодорожного узла

Оставление Дебальцевского железнодорожного узла и бои в районе города Енакиево, ст. Монахово, села Ольховатка, ст. Рассыпная, сел Грабово, Приют, Красный Кут

Отход на линию Харцызска, сел Зуевка, Алексеево-Орлово и ст. Чистяково

Наступление и занятие городов Белгорода и Корочи

В. Ларионов Первая Марковская батарея в Донбассе

Н. Прюц Донецкий бассейн

Э. Гиацинтов Записки белого офицера

В. Кравченко Дроздовцы в боях зимой и весной 1919 года

А. Туркул Дроздовцы в огне

Пурга

Баклажки

Полковник Петерс

Харьков

Д. Пронин Записки дроздовца-артиллериста

Заводные кони

Доброволец Берлинский

Пасха 1919 года

Ваня Прокопов

Враги

Н. Ребиков Дневник дроздовца-артиллериста

Н. Н. Р. Атака красных на бронепоезд

С. Мамонтов Походы и кони

На Украину

Гайчул

Наша тактика

Первая операция

Разное

Пулеметчик Костя

На Гуляй-Поле

Неприятный разговор

Киргиз

Наш уход

Пологи

Выбиты

В Донецком каменноугольном районе. В поезде

«Офицер»

Ольховатка

Мариуполь

Мангуш

На пароход

Эвакуация

Феодосия

Воспоминания

В свою часть

Дура

Недостатки Дуры

«Звездочет»

Ненормальный

Формирования

Зеленый

На фронт

Важная позиция

Под обстрелом

Большой бой

Полковник Кузьмин

За ячменем

За батареей

Сквозь фронт

В тылу у красных

Славянск

Командировка

Возвращение

Изюм

Старуха

Патрули

На Купянск

Другой бой

Добыча

Легкие походы

Харьков

Паника

Золочев

Должик

Влопались

В болоте

В поисках дивизии

Отстаиваемся

Дергачи

Военная организация батареи

Размолвка

А. Шкуро Записки белого партизана

А. Власов О бронепоездах Добровольческой армии

А. Осипов Бронепоезд «Генерал Алексеев»

В. Федоров Бой бронепоезда «Иоанн Калита» у ст. Волноваха 17 мая 1919 года

Раздел 2

А.В Дневник обывателя

Моя служба в Добровольческой армии в Ялте

В Симферополе

На фронте под Перекопом. Первые бои

Бой под Преображенкой

Фронтовая жизнь в Перекопе

Сражение за Перекоп

Бой под деревней Юшунь и мое ранение

Н. Алексеев Из воспоминаний

А. Васильевский Отряд полковника Гершельмана (февраль 1919 года, Аскания-Нова)

Б. Сергеевский К пятидесятилетию первого вторжения красных в Крым (весна 1919 года)

А. Долгополов Возмездие…

В. Альмендингер Симферопольский офицерский полк в Крыму

Начало 1919 года и первые действия полка

Перекопская операция и отступление на Ак-Манайские позиции

Полк на Ак-Манайских позициях, выход из Крыма и наступление за Днепр

Раздел 3

Барон П. Врангель Записки

На Дону

В Задонских степях

П. Шатилов В Добровольческой армии

А. Трембовельский? 3-й отряд танков под Царицыном

Примечания

Комментарии