Дэниел Мейсон

Северный лес

Посвящается Ариане и Селе

…Из обломков ковчега сложить

на Арарате костер.

Натаниэль Готорн,

“Американские записные книжки”

Daniel Mason

Daniel Mason

North Woods

North Woods by Daniel Mason

Copyright © 2023 by Daniel Mason

Книга издана при содействии Fletcher & Company и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Светлана Арестова, перевод, 2024

© Виктор Сонькин, перевод стихов, 2024

© Андрей Бондаренко, 2024

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

Глава 1

В этот край они попали в июньской свежести, убегая от тех, кто гнался за ними, от людей из деревни, пробираясь оленьими тропами по лесам и долинам, по зарослям и зыбким топям.

Быстро они бежали! От лугов и болот поднимался пар. Тернистые кусты рвали на них одежду, и она лохмотьями свисала с их плеч. Они продирались сквозь чащу, прятались в дуплах деревьев и медвежьих берлогах, палками проверяя, пусто ли внутри. Они убегали, словно это игра, словно они – похитители, скрывшиеся с добычей. Моей добычей, шептал он, касаясь ее губ.

Они смеялись от радости. Их не найти! Мрачные мужчины проходили мимо с аркебузами наготове, вглядываясь в кустарник, грязными пальцами набивая трубки табаком. Мир сомкнулся над ними. Англия в прошлом, колония в прошлом. Теперь их опекает Природа, сказал он, они вступили в другую Страну. Лежа под ним на подстилке из листьев в дупле старого дуба, она запрокинула голову, чтобы взглянуть на сапоги с ремешками и кожаные ножны, мелькавшие под червивыми сводами мира. Как близко, подумала она, кусая его за руку, чтобы сдержать восторг. Переплетясь, они наблюдали за гончими, встречались с ними взглядом, видели узнавание в собачьих глазах, в подрагивающих хвостах, а затем собаки двинулись дальше.

Они бежали. В открытом поле они прятались под тенью птичьей стаи, в реке – под серебристым неводом рыб. От их башмаков оторвались подошвы. Они примотали их тряпками, корой, а потом потеряли в трясине. Босиком бежали они по лесу, и в тенистых рощицах с капельками сока на стволах, когда они думали, что одни, он вытаскивал занозы из ее стоп. Они были молоды и могли бежать часами, а июнь преподносил им ягоды и оставленные без присмотра фермерские телеги. Они останавливались, чтобы есть, спать, воровать, кататься среди шелестящих полей золотарника. В укромных заводях он поднимал ее из воды, сажал на мшистый камень и пил реку, стекавшую по ее волосам и ногам.

Знает ли он, куда ведет их, спрашивала она, привлекая его к себе, пробуя на вкус его губы, а он всегда отвечал: дальше! На север двигались они, в северный лес и дальше к закату, что проходил по лесу пожаром, но горы вынуждали их сворачивать с пути, а топи замедляли их ход, так что они не знали, сколько лиг проделали за неделю. Да и какая разница? Реки уносили их к далеким, нагретым солнцем берегам. Колючие кусты раздвигались перед ними и смыкались за их спиной. Она стояла под водопадом, и талые потоки обрушивались ей на плечи, а он ходил по колено в воде и ловил чукучанов голыми руками. Потом он ждал ее, крылатый в сыром покрывале, которым укутывал ее, прежде чем уложить на землю.

Встретились они в церкви. Ей говорили о нем, ее предупреждали о нем, ходили слухи, будто в Англии он натворил бед, сел на корабль, только чтобы сбежать. Бежал из Плимута, бежал из Нью-Хейвена, поселился в хижине на окраине Спрингфилда. Говорили, что он безбожник, водится с дикарями, участвует в языческих обрядах в лесу. Дважды она ловила на себе его взгляд; один раз они встретились на дороге. На этом все, но этого было достаточно. Ей казалось, будто она от него произросла. Он глядел на нее всю проповедь, и она чувствовала, что краснеет. После он предложил ей встретиться на лугу, а на лугу предложил встретиться у реки. Она должна была выйти за Джона Стоуна, священника вдвое старше ее, чья первая жена умерла на сносях. Умерла на сносях от побоев, сказала ее сестра, от нанесенных увечий. На берегу, под взглядом белых цапель, возлюбленный взял ее за руку, дал обещания, перекатил травинку во рту. Она прожила в этой деревне семь лет. Той ночью они сбежали, а комета в небе словно бы указала им путь.

Из огорода повитухи – три картофелины. Галеты из кармана спящего пастуха. Курицу с фермы поселенцев, курицу-несушку, которую он носил под мышкой. Мой эльф, называл он возлюбленную под покровом тьмы, и она заглядывала ему в глаза. Сумасшедший, думала она, ходит в одних лохмотьях, с топором и кудахчущей птицей. А что за речи он ведет! О Флоре, царстве жабы и моллюска, о созвездиях светлячков, о владычестве волка и медведя, о цветущей плесени. И о духах, что витают в лесу, вокруг них, повсюду, – о духах птиц и рыб, каждой ели и каждого жука.

Она смеялась: как же им хватит места? Тогда рыб будет больше, чем воды. Птиц больше, чем неба. По тысяче ангелов на каждой травинке.

Тише, сказал он, останавливая ее поцелуем, не то они обидятся: енот, червь, жаба, блуждающий болотный огонек.

Они бежали. Поженились они в тени ветвей, произнесли обеты у подножия дуба. На стволах деревьев – грибы величиной с седло. Свидетелями им были серые птицы, красные змеи, рыжие тритоны. Цикады осыпали их цветами. От папоротников, по которым они ступали, поднимался запах сена. Мир наполняли шум, жужжание, рев.

Они бежали. Последние фермы позади, теперь только лес. Они шли индейскими тропами через рощи, опустошенные пожаром, под зелеными сводами, высокими, как звезды. В жару они вброд переходили реки, ее рука в его руке, курица у него на плече. Слюда серебрила ее стопы. Стрекозы садились ей на шею. В ветвях деревьев, наверху, – белки-летяги, в илистом песке – крупные отпечатки кошачьих лап. Иногда он останавливался и показывал ей следы, оставленные людьми. Друзья, говорил он, а еще говорил, что знает язык народа по эту сторону горы. Но где же этот народ, недоумевала она. И вглядывалась в зелень, потому что ей было страшно – и одиноко, – и она не знала, что хуже.

А потом, как-то утром, они проснулись среди сосновых иголок, и он объявил, что погоня закончилась. Он понял это по тишине, по воздуху, по чистоте летнего ветерка. Этот край принял их. В колонии два имени в учетной книге перечеркнули двумя черными чертами. Детям пригрозили поркой, если они упомянут о беглецах.

В долину они пришли на седьмой день. Над ними – гора. Оленья тропа шла через луг, взбиралась на зеленый холм, пересекала темные останки недавнего костра. Сбегала вдоль ручья к окаймленному ситником пруду. По ту сторону холма – поляна, выточенные бобрами пни и бледные побеги, растущие из черных углей.

Здесь, сказал он.

Над пепелищем порхали певчие птицы. Они сбросили лохмотья, искупались, легли спать. Все было таким ясным, таким чистым. Он достал из мешочка семена тыквы и кукурузы, кусочки картофеля. Зашагал по склону, курица следовала за ним по пятам. У ручья он нашел большой плоский камень, поддел его, отнес на поляну и бережно положил на землю. Здесь.

“Девы ночи”, письмо неизвестной

7 июля среди ночи в деревню пришли дикари, и было их много. Я не спала, я кормила мое дитя, и вдруг загорелся частокол и раздались выстрелы и крики. Проснулся мой муж и велел, чтобы я спряталась вместе с малюткой. А сам – в ночной сорочке – быстро задвинул засов, но они выбили дверь, и повалили его наземь, и убили. Потом вошел еще один дикарь и велел идти за ним следом, но так велик был мой страх, что я не могла пошевелиться, хотя дом был охвачен огнем и горячие угли падали со стропил. Уж лучше умереть вместе с мужем, чем идти с этими нелюдями, подумала я, но дикарь схватил меня и вывел из дома. Из-за пожаров было светло как днем. Они напали на нас, точно волки на овец, я увидала, как убивают моих родных и соседей, брата мужа зарезали у меня на глазах, моего двоюродного брата застрелили, а после вспороли ему живот. Во дворе валялись стулья, и вилы, и другие предметы, которыми отбивались люди. Вдруг дикарей обуял страх, они стали кликать друг друга и с воплями побежали к пробоине в частоколе. Меня погнали туда же, хотя на мне не было башмаков. Рядом бежали мои соседи, кто с детьми на руках, кто в одной простыне. Когда мы остановились, я обернулась и увидала, что горит вся деревня, и в свете пламени – заплаканные лица моих соседей. Вскоре к нам подошли дикари и велели идти за ними. Они повели нас сквозь чащу, на двадцать пленников было шестеро индейцев, но никто из нас не пытался бежать, сердца наши полнились скорбью, а лес был диким и суровым. Рядом со мной шла моя двоюродная сестра и горько плакала, она сказала, что никого не осталось в живых, они убили моего отца, убили мою мать, убили мою сестру, она сама видела, как всех их зарубили топором. Я молила Господа забрать и меня, но я чем-то прогневала Его, и Он пожелал, чтобы я страдала дольше. С каждым шагом я удалялась от дома и погружалась в лесную тьму. Потом стало светать, и нам велели идти быстрей, пока нас никто не увидел. Я была очень слаба и хотела прилечь, но отстающих били, и я двигалась дальше, прикладывая моего малютку к груди. После полудня мы сделали привал, и, видя, что многие из нас необуты, дикари надрали бересты и смастерили нам башмаки. Когда наступила ночь, нас связали по рукам и ногам и привязали друг к другу, но я не могла сомкнуть глаз, ибо все время думала о своих печалях. Моя сестра молилась, чтобы кто-нибудь спас нас, сокрушил беззаконному челюсти и исторгнул похищенное из его зубов[1]. Я тоже пыталась молиться, но лишь рыдания вырывались из моей груди. Так прошла первая ночь, а утром, когда мы двинулись в путь, ко мне подошел Дж., мой сосед, давай сбежим от них, сказал он, какая судьба может быть хуже этой? Но я не решилась, и слава Богу, ибо в полдень раздались крики и я увидела, как Дж. несется через кусты, а индейцы – за ним следом, и нам велели остановиться и ждать, и все мы молились, чтобы ему удалось сбежать и привести подмогу или хотя бы спастись самому. День был теплый, но мы дрожали от холода, и, заметив это, один из дикарей сказал: подумайте! Из-за кого вы теперь страдаете? Из-за кого вы стоите на месте? Как только он произнес это, появился один из тех, кто погнался за моим соседом, вытер о мох кровавый топор и сказал: вам урок. Мы пошли дальше, и настала ночь, это была наша вторая ночевка в грязи, а утром я увидала, что мой малютка заболел и не берет грудь, и сперва подумала, что он умирает, но он был теплый, когда я прижала его к себе. И так я тревожилась за свое дитя, что не чувствовала собственной боли, и шла, словно во сне, и не раз спотыкалась и падала. Друзья помогали мне, они знали, какая меня ждет судьба, если я отстану. Это было на третий день, но я мало что помню, к вечеру я совсем ослабла, у меня начался жар, и всю ночь я кашляла. Утром ко мне подошел мой похититель, и я не сомневалась, что он меня убьет, но, видно, жажда крови у него поугасла, он подошел к другому индейцу, ехавшему верхом, и начал с ним совещаться, и вскоре тот, второй, спешился и они посадили на лошадь меня. Не знаю, почему он проявил ко мне сострадание, быть может, пленников стало мало и они боялись, что не получат хорошего выкупа. Так шли мы до наступления ночи, затем, у каменного выступа, все остановились, но мой похититель сказал: ты со мной – и повел мою лошадь по узкой тропинке. Я заплакала, и дикарь спросил по-английски, чего ты плачешь, а я ему – я хочу вернуться к своим людям, а он мне – они больше не твои люди. И тут меня охватил такой ужас, что я готова была нарочно его ослушаться и убежать, чтобы он убил меня и мое дитя, раз уж я все равно никогда не увижу дома. С горечью вспомнила я слова Иеремии: но умрет в том месте, куда отвели его пленным, и более не увидит земли сей[2]. Тут мы вышли на поляну, и я увидела хижину из камней и бревен и курицу в саду. Индеец свистнул, и дверь отворилась, и на пороге показалась очень странная старуха, одежды на ней были индейские, юбки и одеяла, лицом она была англичанка, а говорила и по-английски, и на языке дикарей. Потолковав о чем-то со старухой, индеец оставил меня с ней. Пойдем, сказала она и повела меня в дом. Это был маленький дом, всего одна комната, и внутри был очаг, и она подбросила в огонь поленьев, а потом раздела меня и завернула с моим малюткой в одеяло. Она развесила у огня мою мокрую одежду и принесла бульона, и я немного попила, и потом она дала бульона малютке, после нескольких глотков он заплакал, и она сказала: скорее дай ему грудь. Малютка взял ее, и я ощутила такое облегчение, что на миг забыла о своей печальной участи. Когда я покормила его, старуха снова дала мне бульона, и хотя он пах дурно, я так проголодалась, что готова была пить из ложки этой приятельницы дикарей. Потом я уснула, а когда проснулась – среди ночи, с жаром, – мне стало казаться, что старуха задумала недоброе. Эта мысль все больше овладевала мною, и вскоре я совершенно утратила здравый смысл и уверилась, что она убьет меня и мое дитя или отдаст его Д–у. Я встала с постели и взяла кочергу, что валялась у огня, и склонилась над демоницей, и убила бы ее, но в эту минуту разревелся мой малютка. Я пошла кормить его, но кочергу из рук не выпускала, старуха это заметила, хотя в комнате было темно, и сказала: полно, глупое дитя, я не ведьма – и достала с полки книгу, это была Библия. И назвала свои имена – христианское и индейское, ибо они с мужем бежали из колонии много лет назад и поселились в этой Богом забытой глуши, а потом его не стало и она вышла за индейца, обращенного в нашу веру, но потом его тоже не стало. Ее имя было мне знакомо, и имя ее первого мужа, у нас часто шептались об этих безбожниках, хотя я думала, что они давно мертвы. И ты стала его женой перед Богом? – спросила я, ибо на пальце у нее, как у язычницы, было серебряное кольцо. Или этот амулет для тебя выковал Д–л? Ты больна, сказала она, а я ей – грешницу я всегда узнаю, а она мне – лишь Господь знает, у кого душа чиста, а я – Господь наделил меня способностью видеть. Стало быть, у тебя на глазах чешуя, сказала она. В темноте она незаметно пересекла комнату и села рядом со мной. Ты потребуешь от нас слов песней?[3] – спросила я. Старуха положила мне на лоб ладонь и сказала, что я в бреду. И тут я поняла, что она меня отравила. Я выбежала из дома, нагая, но тут же упала, и она быстро меня догнала. Господь с тобой, воскликнула она. Собралась бежать, а ребенка оставила. Пойдем! После этого горячка разыгралась вовсю, и днями напролет я металась в бреду, а когда пришла в себя, старуха сказала, что минуло уже две недели. Сначала я не поверила, но, взяв на руки моего малютку, увидела, как он подрос. Пока ты болела, сказала она, я прикладывала его к твоей груди. Малютка был здоров и улыбался, но я слыхала о подкидышах из глины Д–а и, как только она вышла из комнаты, раздела его и стала проверять, нет ли на нем швов. В доме было холодно, и он заплакал, и снова пришла старуха, полно мучить его, сказала она. Тогда я попросила ее помолиться со мной, и она принесла Библию, и на словах: дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его[4], – на этих словах я разрыдалась. Она наклонилась ко мне, и я увидела у нее на шее бусы из костей и железа и чуть было не воскликнула: сними с себя украшения свои![5] Но молитва меня смягчила. Я спросила: дикарь, забравший меня, твой друг? И она ответила: индеец, спасший тебя, мой друг. В ярости я воскликнула: и тот, кто убил моего отца, твой друг, и тот, кто убил мою сестру? На что она сказала: думаешь, у него самого не убили отца и сестру? И я ненавидела ее, но больше она ничего не прибавила, она вышла во двор, и послышались удары топора, а потом вернулась и сказала: ты только бульон пить умеешь? Тогда я пошла и принесла в дом дрова. Потом она показала мне свое хозяйство, чердак, где она хранила вяленое мясо, кукурузу и муку из желудей. В хижине стояли корзины для рыбной ловли и силки, мы пошли в лес, и она научила меня их ставить. Когда стемнело, мы вернулись домой и сели ужинать. И я вспомнила, что в последний раз садилась к столу вместе с родными, а теперь их нет, и горько заплакала, а старуха все молчала, и тогда я сказала: неужели ты не утешишь меня? И она ответила: я не могу дать утешение, которое ты ищешь. С тяжелым сердцем я уснула, но утром снова была работа, хотя свое горе я не забыла. Вскоре прошел месяц с моего прибытия, и я знала, что мой похититель вот-вот вернется. И, хотя я больше не боялась за свою жизнь, я боялась, что он заставит меня жить с дикарями и стать врагом моих людей. Когда я спросила у хозяйки, что со мной станет, она ответила, что не знает, быть может, меня обменяют на одного из них, ведь на каждого белого пленника приходится сотня индейцев, которых забрали из дома. Окрепнув, я снова задумалась о побеге, но боялась, что меня опять поймают и будет еще хуже. В огороде росли бобы, и тыква, и кукуруза, хорошо росли, потому что раньше там была бобровая запруда. Моя хозяйка научила меня ставить силки на кролика и отличать съедобные грибы от ядовитых, особенно она предостерегала меня против грибов, которые называла “девами ночи”. Иногда мы разговаривали и о других предметах. Как-то я спросила, почему, раз ей так дороги индейцы, она не живет с людьми своего мужа. Она ответила, что зимой иногда гостит у них, но большинство из них умерли от заразы, к тому же здесь хорошая земля и здесь ее дом. Потом она стала говорить свободнее – об обрядах и плясках и о диких зверях. Я сказала, что это речи Д–а, и тогда она отвела меня ночью во двор и спросила: неужели ты не слышишь? Но, кроме леса, вокруг ничего не было, так я ей и ответила. Нет, сказала она, послушай, и мы притихли, и вдруг я услышала поступь, и, Бог мне свидетель, никакими словами этого не описать. Сердце мое сжалось от ужаса, но хозяйка успокоила меня. Разве не сказал Господь: Мои все звери в лесу?[6] Мы вернулись в дом, и прошло, быть может, три недели, и дни были похожи один на другой, и мы обе гадали, что случилось с моим похитителем, как вдруг нагрянули гости, и – о чудо! – это были не индейцы, но три английских разведчика, и как же они удивились, увидев меня с моим малышом, и как же я обрадовалась. Я никого из них не знала, зато они обо мне слыхали, некоторых пленных из нашей деревни выкупили, и те рассказали, что меня увезли. Мне было больно вспоминать о родных и о моем дорогом муже, и я заплакала. Что до моей хозяйки, то я боялась, как бы ее не убили, и сразу сказала, что она христианка, бывшая замужем за обращенным индейцем, и продолжает нести свет в эти дремучие леса. Я заметила, что бусы и кольцо она спрятала в карман. Мы пригласили англичан в дом и подали им еды, и один из них попросил меня сесть рядом, и достал из кармана яблоко, и предложил его мне. Я рассмеялась и сказала: кто я такая, Ева? – очень уж мне было страшно. Ночью мы с моей хозяйкой легли на чердаке, и она закрыла люк и загородила его досками, чтобы все было пристойно. Утром, до восхода солнца, мужчины ушли и вернулись только вечером, и все трое над чем-то смеялись, и я спросила, что их так рассмешило. Тогда тот, который протянул мне яблоко, полез в сумку и достал завернутую в листья отрубленную руку, маленькую, как у ребенка. Завтра, сказал он, они приведут с собой еще солдат, мальчишка выдал местоположение деревни, и они отомстят за убийство наших людей. Пора было готовить ужин, и моя хозяйка пошла в огород, и я заметила, что она плачет. Вернувшись, она не дала мне помочь ей, но отослала наверх. Вскоре она поднялась ко мне и снова закрыла люк. В руках у нее был топор. Мужчины ужинали, и она сказала: пойми, то, что сейчас произойдет, должно произойти, чтобы прекратилось кровопролитие. Я в страхе посмотрела на нее, и она добавила: это чтобы остановить зло. Я заплакала и кивнула, хотя ничего не понимала, и она снова надела амулеты и сказала: так было нужно, и тут снизу раздался стон, и ножки стула проскребли по полу, и разбились тарелки, и кого-то начало рвать. Снова стоны, кто-то из них закричал, что их отравили, а потом заскрипела лестница и в дверцу люка начали колотить. Мы старались не дать им прорваться, но они пробили дверцу прикладами. Моя хозяйка сразила одного топором, но другой тут же засадил пулю в ее доброе сердце. Я схватила топор, он пошел на меня, и, Бог свидетель, я просто пыталась защитить мое дитя. Потом я взяла мушкет и пошла вниз, где третий мужчина в муках выполз во двор. Я уж было решила, что он умер, но он бросился на меня, и Господь придал твердости моей руке. Я заплакала, и дитя мое заплакало, но я боялась, что, если не поторопиться, придут другие и их найдут. Я закрепила малютку у себя на спине, и взяла лопату, и взошла на холм рядом с домом, и принялась копать, и копала до рассвета, а потом по высокой мокрой траве потащила тела. Там я их и похоронила, мужчин вместе, а мою хозяйку ближе к дому, а потом помолилась за их души, чтобы они получили прощение за свои грехи. Я клянусь, что история моя правдива, и излагаю эти события, потому что должна уйти и не в силах больше хранить тайну. Пусть тот, кто найдет это письмо, узнает, что произошло здесь, в колонии Массачусетс, в столь неспокойную пору, от той, которая недолгое время называла это место домом.

Глава 2

На исходе августа женщина закутывает ребенка в одеяло, закрывает дверь хижины, выходит на опушку и, бросив последний взгляд на дом, исчезает в лесу. Олени поднимают головы над кустами золотарника и глядят ей вслед, затем робко подбираются к огороду. С оглушительным рокотом над долиной проносится стая странствующих голубей, затягивая небо темной завесой.

Идут дни. В теплых закутках каменной кладки прячутся змеи. Ненадолго хижина становится прибежищем стаи волков, их детеныши гоняются за белыми бабочками у пруда. Тыквы в огороде раздуваются на грозовых ливнях, по стеблям кукурузы вьется фасоль, початки спеют. На качающиеся россыпи посконника садятся бабочки, из коробочек ваточника лезет пух.

На холме, в рыхлой земле, лежат тела старухи и трех мужчин, и в животе мужчины, протянувшего яблоко женщине с ребенком, покоятся три яблочных семечка.

Никто не приходит. Ни солдаты. Ни индеец, что привел женщину сюда. Фасоль жухнет на жаре, тыква гниет, кукуруза гибнет от ржавчины.

Цвета меняются. С вершины склона спускается желтый, закрадывается в прожилки граба, краснеют клены и дубы, лимонные листья калины становятся пурпурными. Они падают в ручей, разделяющий склон, точно прореха в ткани земли.

Плесень и черви находят тела старухи и трех мужчин.

Идет дождь. Стучит по неопавшим листьям, стекает по раскидистым ветвям вязов и дубов, пенится у подножия тсуг. Впитывается в рыхлую землю вокруг тел, почва раздувается от влаги, склон сползает, вынося на поверхность тело мужчины, протянувшего яблоко женщине. Новый дождь обнажает его голову и плечи, и со стороны кажется, будто он пытается вылезти из могилы.

Крысы, мухи, птицы принимаются за работу.

Наступает зима. Выпадает снег, покрывает кости мужчины, протянувшего яблоко женщине, погребает его по самую макушку. По ледяным коридорам в сугробах снуют лесные мыши; полевки обнюхивают замерзшее насмерть потомство; в лощинах раздаются смешки ласок.

Проходят месяцы, и теплой ветреной ночью снова идет дождь, смывая снежный покров.

Возвращаются волки, детеныши долговязые и тощие после зимы. В весенней хляби они находят останки мужчины, протянувшего яблоко женщине, танцуют вокруг них, лают и подтаскивают ближе к вершине холма.

Теплеет, вода уже не застывает в отпечатках оленьих копыт. Там, где раньше был желудок мужчины, протянувшего яблоко женщине, одно из яблочных семян, покоившееся в убежище из сломанных ребер, разрывает кожуру, пускает в землю корень и расправляет бледно-зеленые семядоли. Появляется побег, он крепнет, тянется к свету, бережно раздвигает пятое и шестое ребра, некогда оберегавшие жалкое сердце мертвеца.

Побег растет все лето. К исходу августа на нем восемнадцать листков, а высотой он со взрослую рысь.

Осгудское чудо, или Воспоминания садовода

Моим любезным дочерям вверяю я сие письмо – НАПУТСТВИЕ садовода, собравшегося на войну.

Во всей прелести вновь наступила осень, а у нас беда. Паря над лесом, видит ястребица крошечные шеренги солдат. Завтра должен оставить я мою ферму, мои сады, ваше милое общество. Четырнадцать лет была здесь наша Аркадия. Я смотрел, как вы растете бок о бок с яблоневыми деревьями. Некогда бросив военное дело и посвятив себя саду, нынче я вынужден покинуть объятья Помоны и вновь отправиться на Марсово поле.

Надеюсь и рассчитываю воротиться в наши холмистые края в начале зимы, тогда и в письме этом не будет надобности. Однако я уже бился на многих полях и не могу обманываться насчет угрожающей мне опасности. Если слова мои порой будут казаться спутанными, то это потому, что я должен кончить к отбытию на рассвете. Свое напутствие я пишу в самых неудачных обстоятельствах, так пусть же это будет первая глава большого труда, который я однажды завершу.

О МОИХ КОРНЯХ И О ТОМ, ПОЧЕМУ Я СТАЛ ВЫРАЩИВАТЬ ЯБЛОКИ

Нет нужды тратить эти мимолетные ночные часы на историю нашего рода. Об Осгудах из Нортгемптоншира писал еще мой дядя; всех читателей я отсылаю к его труду. Мы принадлежим к армейским Осгудам. Во всей Англии не сыскать семьи, служившей доблестнее, чем мы; я и сам навеки остался бы на полях милого Альбиона, кабы не умерла родами моя первая жена. Голова моя была седа, но в Англии ничто меня более не удерживало. Я прибыл в Америку воевать, вновь обрел любовь, гордо сражался с французами и индейцами[7]. В 48-м пехотном дослужился до майора, говаривали, что произведут в полковники, даже в генералы, но тут под действием высшей силы принял я судьбоносное решение оставить в прошлом маршировку и муштру, свист флейты, бой барабана и запах пороха и посвятить свою жизнь яблокам.

Как же так вышло? Окидывая взглядом свой земной путь, увижу ли я искру, разжегшую в душе моей эту прихоть? Неужто у реки Святого Лаврентия есть тайный приток, ведущий в Дамаск? Все началось со сновидения на смертном одре, но и у сновидений есть причины. Быть может, дело в хорошенькой фермерской дочке, протянувшей мне в далекие годы моего детства нагретый солнцем плод и заронившей дремлющее семя в мое сердце? В акварельных карточках моего букваря? В дивных плодах, что пирамидами высились на прилавках в нашей деревне?

В поцелуе, сорванном где-то с чьих-то влажных от сидра губ?

В зме́е, что искушает каждого из нас?

Или же все дело во французском солдате, которого в тот роковой день на Полях Авраама я застиг врасплох, когда он резал штыком сладкий пепин, – солдате, который поднялся и вонзил штык мне в грудь?

О МОЕМ РАНЕНИИ И ВОСПОСЛЕДОВАВШЕМ СНЕ

Мне сказали, что лезвие прошло меж ребер и нежно поцеловало меня в сердце. Что, если бы не крики, и пальба из ружей, и грохот пушек, можно было бы расслышать, как сердце бьется о сталь. Еще дюйм – и я навеки канул бы в небытие. Но Господь меня заметил. Или же попросту взял кисть и подправил батальную сцену на Своем холсте, сохранив тем самым мою жизнь.

Последнее, что я помню, – хруст разламывающегося яблока. Слуга мой, Рамболд, видевший, как я упал, отнес меня в палатку хирурга. Когда я очнулся, полог палатки хлопал на ветру, рядом кричал другой раненый. Рамболд сидел подле моей кровати, и по лицу его я тотчас понял, что меня ждет. Отдаваясь в руки смерти, я попросил, чтобы тело мое возвратили жене и дочерям, закрыл глаза и уснул.

И привиделся мне сон: я снова в Англии, иду по широкому зеленому полю, взбираюсь на холм, а по ту сторону холма – дерево. На дереве том играют дети в белых сорочках, бегают по веткам, точно бельчата, и у каждого по яблоку в руке. С любопытством бросились они ко мне, и тогда я спросил, что такое они едят, и они ответили, что я достиг дерева, кормящего души. Не хочу ли я отведать его плодов? О да! Живот мой сводило от голода. Я протянул руку, но обнаружил, что лежу в походной палатке, темной и холодной, и только полог хлопает на равнинном ветру.

Рамболд ждал, чтобы вручить мне письмо от Констанции, моей сестры.

Дорогой Чарльз, с тяжелым сердцем сообщаю…

Я прочел его медленно, не понимая, отчего Господь, столь милостивый к своим солдатам, не бережет солдатских жен.

О МОЕМ ВОЗВРАЩЕНИИ В ОЛБАНИ, СУДЬБОНОСНОМ РЕШЕНИИ, ПРИНЯТОМ ТАМ, И ВЫДВИНУТЫХ ПРОТИВ НЕГО ДОВОДАХ

Всю зиму провел я в госпитале квебекского гарнизона. Как только здоровье мое окрепло, я возвратился в Олбани, но дом мой пустовал, а дочери жили с сестрой.

Я не видел моих милых девочек два года, и сперва они робели, а затем, признав меня, бросились в мои объятья. Им уже стукнуло четыре. Природа сотворила их похожими как две капли воды: золотые кудри, розовые губы. У них были куклы, и прочие игрушки, и кошка, и они спросили, убил ли я кого-нибудь на войне, и можно ли взглянуть на мою рану, и слыхал ли я, что матушка нас покинула? Теперь она приглядывает за ними с небес; они потянули меня за руки к маленькому памятнику в саду.

Вечером, когда девочки уже спали, мы собрались в гостиной – я, сестра с мужем и брат мой Джон, служивший в Квебеке вместе со мной.

Они спросили, что я намерен делать дальше.

Я поведал им о своем сне. Когда я договорил, сестра взяла меня за руку. Она была искусная толковательница снов, знала о них все – очевидно, мне было ниспослано видение Вечного мира, куда вступает душа. Дитя из моего сна – это моя жена, яблоко – ее преданность.

– Но я проснулся, так и не отведав его, – сказал я, и сестра понимающе кивнула, а затем объяснила, что Господь желает, чтобы я жил.

Брат спросил, когда я ворочусь в гарнизон. Ходили слухи, что до конца года меня ждет повышение, ему об этом сказал не кто иной, как кузен Амхерста[8]; у кузена этого, между прочим, прелестная сестра, писаная красавица и уже на выданье.

Я видел ее и знал, что это правда. Но вместо радости ощутил лишь боль в груди, хотя за недели, проведенные в госпитале, рана моя затянулась. Ясно помню, как взглянул на свое отражение в стеклянной дверце шкафа. В ту пору я носил длинные бакенбарды, а вьющиеся волосы аккуратно зачесывал назад. В белом жабо я выглядел так, словно спустился с облаков. Быть может, и впрямь спустился! Ведь Господу угодно было, чтобы я выжил, – а впрочем, дело не только в этом. С того дня на Полях Авраама страсть моя лишь возросла. От Квебека до Олбани я попробовал каждое яблоко, попавшееся на моем пути. Я взглянул на родных. Господу угодно, сказал я им, чтобы я разбил сад.

О МОЕМ ЯКОБЫ “ПОМУТНЕНИИ” И О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ УМАЛИШЕННЫЙ

Возьмите совершенно здорового человека, и пусть он не согласится с общепринятым мнением – его тотчас обвинят в ереси, невежестве или помешательстве. Таков был и мой удел: когда я рассказывал брату с сестрой о моих мечтах, они терпеливо слушали, а сами вступили в сговор за моей спиной. В ту пору я много бродил по городу, размышляя о будущем, и как-то раз, возвратившись, обнаружил, что все домашние, кроме Джона и Констанции, загадочным образом исчезли. Моих девочек, доложили они, повезли на прогулку, так будет лучше, ведь в половине четвертого придет доктор Арбетнот, любезно согласившийся меня осмотреть. Возразить я ничего не успел, ибо часы в холле пробили половину, и в ответ раздался негромкий наглый стук. Был бы этот доктор столь же мудр, сколь пунктуален! Я слыхал о нем – и о том, что его считали великим военным хирургом, чем он очень гордился, и о том, что в солдатских кругах его шепотом называли Доктор-Отхвати-Ногу. Кто поразумнее, быть может, и вовсе не пустил бы его на порог, однако я счел надобным подчиниться хотя бы для видимости. Собравшись с духом, я улыбнулся этому идиоту и пригласил его в гостиную, а Констанция позвонила, чтобы подали чаю. Доктор был бодр и весел, ибо только что проводил кровопускание: всего три литра, и ребенок исцелился как по волшебству. Это лишний раз доказывает, сказал он, что болезни не отступают, потому что врачи лечат их недостаточно решительно, и, зная, что перед ним служивый, он перешел на самый воинственный язык: надобно “атаковать” мою причуду, изловить виновный гумор и расправиться с ним без всякой пощады – он ударил по столу кулаком, – как с самым гнусным предателем.

Разумеется, тут я должен был немедля встать и уйти, но он вел себя так заносчиво, что мне захотелось бросить ему вызов. Пустите мне кровь, сказал я, закатывая рукав.

Ан нет, кровопускание годится для обыкновенного помутнения рассудка, а мой случай особый – помомания, то бишь помешательство на фруктах. У солдата, объяснял он, много часов пролежавшего в поле без чувств, соотношение жидкостей будет нарушено из-за вредоносных миазмов. Селезенка сместится и нарушит движение лимфы, лимфа, в свой черед, воздействует на кровь, кровь – на флегму, флегма – на желчь, желчь – на jus gastrique[9] и так далее, пока изменения не затронут жидкость спинного мозга. А оттуда рукой подать до головного мозга, и вот уже удлиняется медулла и отворяется недавно открытый малый оперкулум, “караульный дом”, через который в мозг залетают прихоти, фантазии, образы и даже – он понизил голос – страсти, или, как говорят французы, passions.

Однако причина моих бед не в этом.

– Неужели?

Доктор Арбетнот с прискорбием покачал головой. Всем нам знакомы мимолетные прихоти, фантазии, образы, страсти. Право, не далее как вчера ночью, когда он… гм… неважно, чем он занимался, но на миг ему почудилось, будто перед ним не жена, а ее сестра, хотя они нисколько не похожи! Нет, опасность таится в преждевременном затворении уже упомянутого оперкулума и последующем застревании в мозгу уже упомянутых прихотей, фантазий, образов и страстей, которые, точно кролики, точно хомяки, точно (упаси Боже) кролики с хомяками, не могут противостоять столь тесному соседству в столь укромном уголке, – это как путешествовать с дамой в жарком полумраке трясущегося экипажа… Впрочем, суть мы уловили – все дело в разбухании, размножении, слиянии, порождении еще более прихотливых прихотей, фантастических фантазий, страстных образов, похотливых страстей и прочая и прочая, и вот вам результат: изящным движением руки он указал на меня.

– Простите?

– Вы. Вот это вот.

Я признался, что не понимаю, о чем он.

Он уже готов был вновь пуститься в объяснения, но тут заговорил мой брат:

– А этот злосчастный… оперкулум… Нельзя ли его удалить?

– Удалить малый оперкулум! – Арбетнот от изумления чуть не опрокинул стол, а потом давай хохотать, да так, что обвислые щеки его тряслись, а на глаза навернулись слезы. А он-то думал, что слышал все!

Мы ждали. Во мне зародилась надежда, что сестра с братом увидят, кто тут сумасшедший.

– Удалить! Боже, нет! – вымолвил наконец Арбетнот. – Но открыть…

Лечение, как выяснилось, было изобретено задолго до обнаружения самого оперкулума. Главное тут – задобрить его каким-нибудь лакомством, особенно неравнодушен он к хлебу, вымоченному в енотовом семени и на три дня привязанному к вымени немытой овцы. Стоит лишь вдохнуть сие лекарство – и пары, запертые за малым оперкулумом, вылетят быстрее, чем толпа заключенных в открытые тюремные ворота.

По счастью, средство у него с собой.

– Что скажешь? – спросила сестра.

Я был так рад, что мне не грозит кровопускание и слабительное, что послушно наклонился над склянкой, которую доктор извлек из-под плаща.

– Вдыхайте, – велел Арбетнот. – И как можно глубже.

Несколько времени я вдыхал. О чем никто из них не догадывался, так это о том, что давеча я подхватил от дочерей сильнейший грипп и, как следствие, напрочь лишился обоняния. Родные мои побледнели. Из угла, где стояла клетка с попугаем, раздался приглушенный стук. Даже у доктора заслезились глаза.

– Как мы узнаем, отворился ли малый оперкулум? – выдавила наконец Констанция.

Но на сей счет мнения разнились. Лаврентий описывал облачко дыма, Ундертий – зернышко, вылетающее из ноздри, а знаменитый Антий вовсе считал, что причуды не имеют физической формы, и такой же точки зрения придерживался Арбетнот.

– Мы поймем, что он отворился, – ответил доктор, – когда больной перестанет думать о фруктах.

– Думать о фруктах не безумие, – сказал я.

– Молчи, – сказала Констанция.

– Вдыхай, братец, – сказал Джон.

Я вдыхал и вдыхал, пока сестра моя не лишилась чувств, ибо овца и впрямь была в самом соку.

– Быть может, – сказал Джон, – все-таки пустите ему кровь?

Я столь подробно излагаю эту историю, чтобы вы сами могли судить, кто из нас осел, и не забывали об этом, когда меня вновь начнут обвинять в безумии.

ОБ ОТЪЕЗДЕ И О ТОМ, ЧТО Я НАШЕЛ

Меня объявили неизлечимым и посоветовали заточить в приют для помешанных, однако родные мои понимали, что это бросит тень на всю семью, а потому мне позволено было разгуливать на свободе.

В награду за военную службу я получил земельный надел недалеко от Фокскилла, но, проехавшись по окрестным фермам, заключил, что для выращивания яблок места там слишком равнинные, а почва слишком влажная. Оставив девочек с сестрой, я пустился на поиски новой земли, а поскольку я уже разменял шестой десяток и времени на ошибки у меня не было, я решил, что буду искать дерево, а земля приложится. И не какое-нибудь дерево, а непременно местное. Немало привозных сортов повидал я в питомниках Олбани, но мне они и даром были не нужны. Нет уж, никаких английских неженок, никаких европейских пустышек, запачканных грязными лапами французских fruitiers![10] Мои деревья будут дикими, американскими. Вокруг них я выстрою свою новую жизнь.

Итак, когда телеги начали съезжаться на базарные площади, мы с моим верным Рамболдом оседлали коней и отправились в путь.

Я быстро убедился, что яблони в Новом Свете встречаются на каждом шагу – чахлые дички, выросшие из огрызков в придорожных канавах, стройные ряды “Пепинов Ньютаун”, деревья с плодами невиданных сортов, сиротливо стоящие в саду поселенца. Сколь расточительна Америка со своими яблоками! И как только я раньше всего этого не замечал! Меньше двух веков назад в этой земле не было ни зернышка, а теперь они повсюду: у чумазых мальчишек с липкими подбородками, у светских господ, разъезжающих в каретах, у влюбленных, что встречаются в поле и, отшвырнув огрызки, переходят к делам поважнее. Они растут из свиного д–ма, из коровьего д–ма, из собачьего д–ма, из рыбьего д–ма, восходят из помета ворон под раскидистыми ветвями каштанов. Господи! Как только я не замечал! Казалось, если убрать все, что нас окружает, оставив лишь яблони, в пространстве меж ними проступят очертания мира.

Я вкусил от каждой. Две недели я вкушал; путь мой пролегал через Олбани и Гент, по холмам и долам между рек Гудзон и Коннектикут, и всюду я ходил по базарам, всюду расспрашивал озадаченных фермерских дочек о почве и сортах. Дважды обнаруживал я одинокое деревце с бесподобными плодами, дважды стучался в бедные лачуги, желая купить эту землю. Оба раза хозяева мне отказали. Да и с чего бы им доверять какому-то чужаку, путешествующему со слугой? Это их сад, их дерево, благословение, дарованное им в пользование. Их земля.

Американское дерево, выросшее в американской почве, – вот первое новшество, сулившее мне блестящий успех, второе же заключалось в том, чтобы наполнить карманы монетами и следовать за детьми. У них всегда было дерево, у детей, – пенек в глубине церковного кладбища, пустивший молодые побеги; серебристая дриада с извилистыми пальцами; длиннорукая матрона, согнувшаяся под тяжестью своей ноши в поле. Мне показывали исчерна-красные вытянутые плоды и крепкие жемчужно-белые шары, фрукты с толстой, как у картофеля, ржавой кожицей, но сладчайшей, хрусткой мякотью. А затем на горе, где лишь тонкая полоска ферм прорезала безлюдную глушь, курносый мальчишка, почуяв легкую наживу, выторговал двойную плату и длинной, петляющей тропой повел меня в дремучий лес.

Помню все, словно это было вчера! Для лошади заросли оказались непроходимы, и я оставил ее с Рамболдом. Стоял густой туман, каменистая, змеящаяся тропа потерялась на лугу и, столь же призрачная, возникла вновь среди вихров прилизанного ветром поля. За полем начиналась роща дубов и каштанов. Мы шли в гору, подъем был все круче, затем показалась хижина, и я мысленно приготовился к тому, что мне снова велят убираться с чужой земли. Или того хуже, подумал я, заметив, что тьма сгущается, а проводник мой перестал свистеть и погрузился в молчание. Должно быть, он догадался, что у чужака пенни еще полно, и завел меня в разбойничье логово. Все завершится здесь, в темном лесу, с пустыми карманами и тонким клинком в сердце.

Но я не отступался. Морось сменилась дождем. Маячивший впереди мальчишка стал едва различим, порой ориентиром мне служили лишь темные провалы в кустах. Наконец я добрался до хижины. Это была весьма странная постройка из камня и бревен с обвалившейся крышей. Стены поросли папоротником, по стропилам вились лианы, а среди обломков кровли на земле цвели астры. Только разглядывать все это было некогда: мальчишка вновь засвистел, и я последовал за ним на задний двор, где стояло дерево.

Земля под ним была в два слоя усыпана паданцами, они шипели и лопались под моими ногами. Нижние ветви пообчистили звери, в верхних гулял ветер. Омытое дождем яблоко, покачиваясь на ветке, манило меня к себе. Я протянул руку – оно выскользнуло из моих пальцев. Новый порыв ветра – яблоко взмыло вверх и застыло на миг, словно решая, достойный ли перед ним проситель, затем упало в мою ладонь.

На ярко-зеленом боку виднелись алые прожилки и лучики ржавчины. Румянец, словно менявший оттенок в хиреющем свете. Отведав сей плод, я почувствовал вкус не только языком, но и нёбом и ощутил чудесный аромат, легкий, точно лимонный цвет, а затем меня захлестнула вторая волна, сиропная сладость. Что это было? Яблоко, что же еще, яблоко по всем описаниям, и все же таких яблок я не пробовал никогда. Таких яблок не пробовал никто.

Erratum[11]: кроме мальчишки, этого маленького существа в сандалиях, притулившегося на камне и глядевшего на меня снизу вверх. Я готов был рыдать.

Лес словно бы наблюдал, как я тянусь за новым плодом. Я помедлил. Хижина стояла пустая, земля была усыпана гниющими паданцами, и все же меня не покидало чувство, будто я посягнул на чужое добро. Посему я взял лишь четыре яблока: одно для Констанции, по одному для Элис и Мэри и одно для Рамболда, который, вероятно, замерз и извелся от тревоги. Затем еще одно для себя.

К большаку я возвратился уже в кромешной тьме. Со шляпы моего слуги ручьями текла вода. С глупой улыбочкой я протянул ему яблоко и сказал: “Нашел”. Затем сунул руку в карман за новой монетой, но мальчишки и след простыл.

О ЗЕМЛЕ: ЕЕ ВЛАДЕЛЬЦАХ И ПОКУПКЕ

Земля эта была дарована некоему преподобному Картеру, согласившемуся занять должность священника в близлежащем городке Оукфилде, – из пяти сотен акров за последние двадцать лет он расчистил чуть более дюжины. Как рад был он расстаться с лесистым склоном, возвышающимся над его фермой! Что до хижины, о прежних ее обитателях разузнать нам не удалось. Она вовсе не походила на жилища индейцев, населявших эти земли до того, как на них заявил права город, а у колонистов заведено строить из дерева. Не нашел я дом и на картах земельных участков – не считая горстки деревьев да причудливо нарисованной прогуливающейся пантеры, на месте хижины ничего не было. Иногда, пояснил регистратор актов, в лесу обнаруживаются заброшенные дома; здешняя земля тверда, не многим удается вести тут хозяйство. Впрочем, волноваться о чужих притязаниях нет нужды. В глазах Генерального совета Массачусетса законный владелец земли – священник, хижины не существует. Пролить свет на эту загадку, вероятно, смогли бы индейцы, но большинство из них давно оставили эти края.

Участок я купил, не покидая кабинета регистратора: высунув из густой бороды розовый язык и послюнив кончик пера, его преподобие мистер Картер с готовностью подписал документ. Засим я отправился обратно в Олбани и больше нигде не останавливался, не считая ночлега в шумном придорожном трактире, где я выпил с людьми, которых теперь мог по праву называть соседями.

К дому сестры я подъехал вечером на другой день. Не успев войти, я пустился в объяснения: дом, земля, дерево. Я уже все продумал. Мы начнем строительство в этом же месяце, а весной будем сажать.

Сестра поспешила за мной в гостиную:

– Но девочки…

О, это я решил много миль назад. Они поедут со мной – им будет лучше вдали от ухмыляющихся городских лавочников, от переселенцев, продвигающихся вглубь материка и соблазняющих девушек рассказами о жизни на фронтире. Мы возьмем с собой Рамболда и нашу старую служанку Энн.

Сестра покачала головой. Она ничего не понимает. Так далеко? Когда у меня есть земля подле Фокскилла, где я могу сажать все, что хочу?

– Не все!

И, пошарив в дорожной сумке, я достал яблоко.

– Это еще что?

Но она знала, что это, и возмущение ее только возросло.

Я улыбнулся.

– Ты купил пятьсот акров ради какой-то яблони. В Новой Англии.

– Отведай, – сказал я. В полумраке гостиной, без ветра и капель росы, подношение выглядело весьма скудным.

Она вновь покачала головой.

– Отведай! – воскликнул я.

По щеке ее покатилась слеза. И вправду мной овладела причуда!

– Отведай.

– Но вы же умрете с голоду. Вас растерзают волки, медведи.

– Отведай!

– Тогда оставь девочек со мной.

Как по команде, за спиной у меня послышался шорох, и, обернувшись, я увидел дочерей: широко раскрытыми глазами глядели они на пыльное видение, стоявшее перед их плачущей тетей.

– Видишь, ты их разбудил, – сказала Констанция. Затем твердо и властно: – Элис, Мэри, в постель.

Бедняжка! Она забыла, что офицер, воевавший с французами и индейцами, – это не просто солдат, но дипломат, приученный распознавать малейшую возможность заключить союз. Отрезанные от командиров, окруженные племенами с переменчивыми симпатиями, те из нас, кто вел свои батальоны на Квебек, вынуждены были искать помощи на каждом шагу – затем ли, чтобы преодолеть заснеженный перевал, или для того, чтобы обойти вражеский лагерь. В науке вступать в сговор, подкупать, находить лазейки нам не было равных.

Я достал из сумки последние два яблока. В воздух – одно, другое. Ножка над чашечкой.

– Элис, Мэри, ловите!

О НАШЕМ ПЕРЕСЕЛЕНИИ ЗА ГОРОД

Порой Страсть берет верх над Разумом. Если место благоприятно для яблони, это вовсе не значит, что оно будет в равной степени пригодно для человека. Поселенец, возводивший хижину в лесу, возводил ее из камней и бревен, у меня же были все современные строительные принадлежности. Чего мне не хватало, так это дороги. До большака, тянувшегося от Оукфилда до дома священника, была всего миля, зато какая! Я лишь смутно помнил, как добирался до хижины, так меня потрясло увиденное по прибытии, я позабыл даже, что для лошади тропа непроходима. Это, в свой черед, вызвало трудности с рабочей силой. Столько переселенцев стекалось в эти глухие края, что найти свободную пару рук было почти невозможно, и в конце концов пришлось мне довольствоваться пестрой командой, набранной на доках Олбани, – пятеро голландцев, все как на подбор с разбойничьими рожами, испанец, с яростной мстительностью вечно строгавший что-то ножом, и два негра, Сэм и Томас, о происхождении которых я не допытывался: шрамы, блестевшие в осеннем зное, поведали мне достаточно.

Сэм взял с собой жену, Бетси, и она стала у нас поваром и комендантом, без ее строгого надзора наш лагерь быстро погрузился бы в пьянство и разбой. Но никакой железный кулак не мог сдерживать этих бандитов вечно. К середине месяца один голландец заколол другого ножом, а испанец исчез со служанкой священника. По счастью, мне удалось нанять в Оукфилде плотника, и тот, приехав на место со своими людьми, ловко и споро начал возводить дом, пока мои оставшиеся работники расчищали землю и рыли колодец.

Плотника звали Джон Плотниксон – пути Господни неисповедимы, ибо происходил он из семьи потомственных башмачников. При виде хижины он пришел в замешательство, затем предложил разобрать ее, оставив лишь одну стену в качестве садовой ограды, но я и слышать о том не желал. История преследует того, кто ее не почитает. В Англии участок наш то и дело преподносил нам римские монеты. Разбирая завалы, мы заключили, что в хижине была всего одна комната, да еще спальня на чердаке. В комнате обнаружились обломки стола грубой работы, ржавая головка топора, а в пыльном сундуке в углу – ветхая Библия. На полях ее были мелкие надписи, из которых я мог различить лишь цитаты из Писания, свидетельствующие о том, что жил здесь не дикарь, но прилежный, богобоязненный христианин.

Джон Плотниксон уступил моему желанию оставить здешних призраков в покое и, как только мы починили крышу, оштукатурил стены старой хижины и положил полы, при этом одну стену все-таки пришлось убрать, чтобы соединить хижину с новым домом – простым жилищем с двумя этажами спереди и одним этажом сзади, с двускатной крышей и центральной трубой. Провидение и впрямь благоволило к нам: стоило Плотниксону привезти из Оукфилда стекла и вставить их в окна, как той же ночью ударили первые заморозки.

Дом сохранил свой облик и по сей день: ровный лимонно-желтый фасад, белые ставни, высокая черная дверь. Безупречная симметрия, не считая флигеля с левой стороны. У крыльца посадили мы вяз, который нынче достиг сорока футов в вышину и дает нам летом тень.

После этого я возвратился в Олбани – за мебелью и дочерями.

О РАСШИРЕНИИ МОЕГО САДА

Так наша маленькая семья поселилась в этом далеком местечке в северном лесу. Признаюсь, бывали дни, когда я сомневался в своей правоте. Какой жуткий холод сопровождал нас в дороге, как грубо обошлись с нами в трактире, где мы провели ночь! В день нашего прибытия шел ледяной дождь, все кругом стеклянно поблескивало, и девочки с удивлением глазели на хрустальный дворец, ждавший нас впереди. За нашими спинами, в санях, негодующе скрипели столы и стулья, молоточки пианино стучали по струнам. Ах, подумалось мне, если бы я только повременил до лета – тогда я вознаградил бы их дикими ягодами и купанием в прозрачных ручьях! Какой родитель в столь нежном возрасте вырывает детей из дома? Да еще в погоне за дикой фантазией!

Что я наделал?

Однако тужить было поздно, нас ждала работа.

Как быстро пролетели первые месяцы! В феврале мы срезали с яблони черенки, в марте произвели прививку, в апреле пересадили саженцы на постоянное место. К лету под пристальным взором матери уже вовсю росли аккуратными рядами сто молодых яблонь. Первые дали плоды на третью осень после нашего приезда, на четвертый год цвели уже сорок семь, на пятый – девяносто три.

В сентябре пятого года, за вычетом “пошлины”, уплаченной друзьям и домашним, я собрал 2397 яблок. Пора было пустить их в продажу.

Далее встал вопрос о названии нашего сорта. Природе нет дела до имен, и тем не менее они требуют серьезных раздумий, ибо потерявший бдительность обнаружит, что молва нарекла товар за него. Мистеру Ли из Беттсбриджа народное название его бледных морщинистых яблочек сослужило дурную службу, как и мистеру Палмеру с его длинными коричневыми плодами, столь мерзкими на вкус.

Снежные зимы и длинные летние вечера подарили нам много свободных часов для размышлений о том, под каким именем наше яблоко предстанет миру. Девочки мои, обучившиеся сперва прививке, а потом уже грамоте, не могли похвастать обширным словарным запасом, но недостаток знаний восполняли чутьем. Когда я зачитывал список сортов из “Руководства садовода”, каждая возгласом встречала своих любимцев: взгляд Мэри затуманивался, стоило ей заслышать “царский” или “королевский”, а ее озорная сестрица громко ратовала за Зимнего монстра, Свиное рыло и Прекрасную деву. Но ни одно название не покорило их сердец, не встретил одобрения и обычай использовать географические имена. Нет, яблоко должно носить наше имя, ведь, не считая сопливого оборванца, мы отведали его первыми. Но в паре с чем? Быстро отвергли мои дочери Осгудский пепин (слишком обыденно), Осгудское бесподобное (слишком нескромно), Осгудскую розу (слишком цветочно), Осгудское сокровище (слишком самоуверенно), Осгудскую белль (слишком по-французски), Осгудский сбор (слишком прозаично). Осгудский красный не отдавал должного зеленым вкраплениям, прибавлявшим плоду очарования. Осгудский десерт наводил на мысли о пирогах, а Осгудский сахар не передавал всю сложность вкуса. Можно не упоминать о печальном жребии Осгудской жены.

Много вечеров провели мы за этой забавой. Порешили было на Осгудской красавице, однако вскоре передумали, долго держалась Осгудская слава, но в конце концов девочки отринули и ее (слишком по-военному). Поверженный, я задумался даже над Осгудским яблоком. Мало-помалу игра приелась. Все чаще коротали мы вечера за чтением или музыкой: у Мэри ангельский голос, а флейта Элис приносит радость всем, кто ее слышит. Вместе сочинили мы немало баллад о нашем лесе и живущих в нем зверях. Но яблоки не шли у меня из головы. Быть может, это все помомания? Слишком часто обо мне судили ошибочно, а назови человека один раз помешанным, и он никогда не утратит бдительности. Но что могло меня удовлетворить? Ибо плод – это вещь, а я искал имя, способное выйти за рамки вещественного, выразить изумление, вызвать не только удовольствие, но и предчувствие чего-то большего, высшего, подлинного волшебства.

Со всем возможным красноречием вынес я эти соображения на суд моих девочек.

– Чудо? – хором сказали они.

КОЕ-КАКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ КАСАТЕЛЬНО ТЕХНИКИ

Давно помышлял я написать книгу о технике, ибо за минувшие годы многому научился, что пригодилось бы в садоводстве и другим. Здесь же ограничусь тем, что изложу мои взгляды на некоторые предметы, вызывающие в нашей профессии горячие споры.

В обрезывании надобно знать меру. Одни убирают растущие наперекрест ветки, другие обрезают молодые деревца, чтобы добиться ровной кроны. Коли людям так угодно, кто я такой, чтобы им перечить, но, сам обладая непокорной гривой, я предпочитаю видеть таковую и у своих деревьев. Сухой ветке грозит моя пила, однако с ампутациями я осторожен, ибо даже такие ветки могут сослужить добрую службу: вдруг на ней совьет гнездо птица, которая станет охранять ваш сад?

Желчь зеленой ящерицы не предотвращает гниения.

Красить стволы деревьев – кощунство, они должны быть убраны только лишайником и мхом.

Камень в развилке сучка – детское заклятье, не следует пользоваться им постоянно. Как все заклятья, став Методом, оно утратит Магию.

Остерегайтесь слизня.

Никакой забор не остановит дикобраза, воевать с ним глупо. Порой нужно платить дань.

Не верьте обещаниям на обертке “Фосфата Уилкинсона” – он прежде времени заставит дерево вступить в период плодоношения. “Зола Пауэлла” – тоже уловка. Вопреки названию, “Бифосфат Плиния” был изобретен не автором “Естественной истории”, а Плинием Нортоном из Вустера, который намеренно умалчивает об этой подробности.

Раз уж речь зашла об удобрениях, позволю себе небольшое признание. Более десяти лет тому назад я обнаружил, что некий мистер Фладд из Беттсбриджа оговаривает меня на базарной площади, повторяя старые обвинения в сумасшествии. Двигала им, разумеется, зависть. За много лет до этого Фладд, уверенный, что ему удастся сделать состояние на земледелии, уговорил местных индейцев отдать ему большой участок земли, пообещав, что расплатится с ними потом. Разумеется, платы не последовало, и индейцы подали жалобу в Генеральный совет. Тогда Фладд пустил слух, будто они домогаются его дочери, воруют из гарнизона и так далее, это вызвало гнев народного ополчения и привело к тому, что однажды ночью индейцы, жившие о ту пору уже в самых стесненных обстоятельствах, были встречены разъяренной толпой, которая одного из них убила в назидание, а остальных преследовала до маленькой миссии в Корбери, а затем еще дальше. Обеспечив себе землю, Фладд устроил одну из крупнейших ферм во всей округе, однако урожаи собирал плохие – то кукурузу поест вредитель, то корова захворает, то рабочий умрет, съев отравленную картошку. Благодаря огромным размерам ферма все равно приносила доход, но старому Фладду этого было мало, и он задумал выращивать яблоки. К тому времени слава “местного бесподобного” уже прочно закрепилась за Осгудским чудом, и Фладд обратился ко мне с предложением купить черенки от моего дерева. Я ответил, что не желаю никакой связи между моими яблоками и его фермой, построенной на чужих костях. Он ушел с пустыми руками, и я думал, что на этом все и закончится, пока однажды утром не заметил несколько обрезанных веток и не понял, что меня ограбили.

Соперников я не боялся. Чудо показало себя совершенно не способным к пересадке – волшебная сила, связывавшая его с этой почвой, на чужой земле превращала его в обыкновенный, ничем не примечательный фрукт. Тем не менее поступок был возмутителен, и, когда я поведал о нем Рамболду, слуга мой тоже пришел в ярость. Вдвоем мы придумали план мести – совершенный, однако требующий подождать три года, пока краденые черенки не начнут плодоносить. Когда же Фладд с негодованием обнаружил, что Чудо, на которое возлагалось столько надежд, на его проклятой почве дает лишь мелкие рыхлые плоды, я подослал к нему Рамболда, а тот подружился с садовником и как-то вечером, в притворном опьянении, шепнул тому формулу “превосходного удобрения”, ответственного за все мои успехи.

– Неужто? – переспросил садовник.

– Иногда он и мне велит участвовать, – ответил мой верный слуга.

Вот почему и по сей день, если поутру вам случится пройти мимо фермы Фладдов и заглянуть в их фруктовый сад, вы увидите главу семейства, его супругу, трех дочерей и внуков сидящими на корточках, с красными рожами и голыми задницами, под той самой яблоней, будь она неладна, в надежде, что именно это д–мо принесет им долгожданную славу.

О ВДОВСТВЕ

Не раз меня спрашивали, почему я по-прежнему вдов. Не проще ли, говорили мне, взять жену?

На это можно ответить, что я уже дважды был женат, обеих жен горячо любил и обеих горько оплакивал. Нередко вспоминаю я сладкие уста Джулии и пышные формы Ханны, и хотя обе они умерли молодыми, старость пошла бы им к лицу, и мы счастливо дожили бы до преклонных лет, сравнивая наши болячки и недуги.

Однако оплакивать усопшую подругу не то же самое, что желать новой. Помона – моя возлюбленная. Не раз в плотоядном взгляде вдовы из Олбани или одинокой фермерши видел я желание меня укротить. Но способна ли та, чью грудь не пронзал штык, напитавшийся сладостью осеннего пепина, понять мою страсть?

И все же я не могу не поделиться некоторыми соображениями относительно холостяцкой жизни и матримониальных соблазнов.

Молодой человек, подыскивающий жену, поступит разумно, занявшись выращиванием яблок. Откройте любое предание – и вы заключите, что любезнее всего женскому полу рыцарь. Что ж, я сам был солдатом, и мне хорошо знаком застенчивый взгляд, коим провожают из-за приоткрытых занавесей проходящий мимо полк, но, поверьте, ничто так не разжигает женское воображение, как яблоки. Разве случайно изображают художники malus domestica[12] в качестве запретного плода, искусившего Еву? Разве не была сама Ева черенком от Адамова ребра?

Я приехал в эти края пятидесятилетним стариком и далеко не красавцем. Время отметило морщинами мой лоб, подбородок снабдило парочкой приятелей, а ноздри с ушами щедро укутало шерстью против зимней стужи. И все равно в первый же год служанка моей соседки В., отведав яблок с нашего дерева, предложила помочь мне с уборкой урожая, а оказавшись в моем саду, все порывалась пощекотать меня и несколько раз повторила, что могла бы забраться на лестницу, если бы я ее подержал, но я не соглашался, зная, какое меня ждало зрелище, взгляни я наверх.

Сколь бы ни был велик соблазн, на первое место я всегда ставил сад. Забавлялся ли я с кем-нибудь? Быть может, но разбалтывать ничего не стану. Мне известны слухи о том, каким путем я получил черенки Пармена полосатого миссис Киркпатрик, охранявшей прославленные яблони своего покойного супруга. Ни единым словом не запятнаю я репутацию этой почтенной дамы; магия рощи да не покинет ее пределов.

О ВОСПИТАНИИ ДОЧЕРЕЙ, О СУДЕ ПАРИСА И О ТОМ, КАК ВСЕ МОГЛО СЛОЖИТЬСЯ

Трудились мы не покладая рук: Мэри бдительно оберегала сад от мародеров, Элис бережно раскладывала плоды, чтобы не помялись. В разгар зимы, однако, работы немного и остается лишь петь песни да рассказывать истории. Мэри и Элис (вместе почти что malus!) никогда не уставали слушать, как ежик носит яблоки на иголках или как пеликанша поит птенцов сидром из своего кожистого мешка. А сколько раз поведывал я им легенду о садах Геры, где росли золотые яблоки (свадебный подарок Геи), охраняемые Гесперидами и стоглавым драконом! С изумлением слушали мои девочки о двенадцатом подвиге Геракла – похищении трех яблок, – который олени тут повторяют каждый день.

Но больше всего полюбилась им легенда о суде Париса, ее переложил я замечательнейшим образом и свое трактование советую всем, кому по нраву сочные мифы.

В честь свадьбы Пелея и Фетиды устроен был пир. Все боги Олимпа участвовали в нем, не пригласили одну лишь богиню раздора Эриду, и, оскорбившись, метнулась она с небес на землю и бросила на свадебный стол яблоко, на котором было написано TEI KALLISTEI – “Прекраснейшей”. Тотчас возник спор между Герой, Афиной и Афродитой, ибо каждая считала, что яблоко должно достаться ей, и вскоре Зевс так утомился от их ругани, что велел Гермесу перенести всех трех на гору Иду, чтобы рассудил их пастух Парис.

Гермес притащил к Парису бранившихся женщин, протянул ему яблоко и шепнул, что должен он выбирать.

Тут я переводил взгляд между своими дочерями – семилетними малышками, девочками десяти лет, юными девицами двенадцати. Я вертел перед ними Осгудское чудо и протягивал сперва одной, затем другой (иметь любимчиков родителю не пристало). “Tei kallistei!” – говорил я, и каждая тянулась к яблоку, восклицая: “Я прекраснейшая! Я!” Но всякий раз я отдергивал руку, как, вероятно, это делал Парис, когда богини толкались и пихались, предлагая ему свои легендарные дары: славу, империю, красивейшую из смертных.

“Что же он выбрал?” – спрашивал я, как спрашиваю нынче вас, мой читатель: что – kleos, tyrannos, eros[13] – выбрали бы вы?

– Елену! – отвечали мои девочки, ибо они знали эту историю, знали о похищении и о последовавшей войне. Но в глазах у них плясали огоньки.

Ведь знали они и другое: моя легенда не такова.

– А вот и нет! – отвечал я и откусывал кусок от Осгудского чуда. – Наш Парис выбрал яблоко.

О ЗАГАДКАХ

Еще одно милое моему сердцу занятие – это сочинять загадки, и некоторые мои творения, как мне сказали, известны на всю округу. Поскольку нельзя надеяться, что дети сохранят их для потомков, здесь я прилагаю свои любимые:

Зеленый бок,

Один волосок,

В мороз мрачнеет, на солнце краснеет.

(Ответ: яблоко!)

Мужичок

Держится за сучок,

На ветру качается красный толстячок.

(Тоже яблоко.)

Глаз без лица,

Кожа без руки,

Мясо без костей,

Детишек не родит,

Пока в землю не угодит.

(Эта загадка малышам не по нраву,

зато у меня она любимая.

Ответ: снова яблоко.)

А в этих говорится о течении времени:

На заре белое,

Днем зеленое,

Ввечеру красное,

В смерти бурое.

и

Понюхаем в апреле,

Откусим в сентябре.

Придет Дед Мороз,

И будем

Пить его в декабре.

Яблоко и яблоко! Энн с Рамболдом считают, что последнюю не должно рассказывать тем, кто еще не созрел.

ПРЕДАНИЯ О ЯБЛОКАХ И НОВЫЕ ТОЛКОВАНИЯ

Не только у греков с яблоками связаны предания. В Старой Англии издавна повелось, чтобы каждый год в двенадцатую ночь после Рождества молодые люди ходили в сад с чашей горячего сидра и поливали им корни деревьев, дабы улучшить урожай.

К обычаю этому я всегда относился с сомнением, ибо не доказывает ли Осгудское чудо, что никаких обрядов не требуется? Сама выросла моя яблоня, сама давала плоды, и никакие бражники не окропляли ее подола. Однако я помню тот день, когда впервые увидел ее и вдохнул терпкий дух гниющих паданцев, что лопались под моими ногами. Не тот же самый ли это обряд? Не окропляет ли яблоко яблоню? Не взяты ли все наши обычаи из природы? А какое подношение оставили вы, мой друг? Почему бы каждому из нас не помочь соседу – если не яблоком, то словом и делом?

Этот древний обычай, по мнению некоторых авторов, связан с еще более древним мифом о Яблоневом человеке – духе, который якобы обитает в старейшем дереве в саду, охраняя его плодородие и здоровье всего сада. И хотя я не верю в легенду о Яблоневом человеке, приводящем искателя к золотому кладу (какой прок садоводу от золота, когда у него есть деревья?), в общем и целом я убедился, что всякий, кто хорошо обращается с землей, найдет у нее защиту, а всякий, кто вторгается в чужие владения, встретит решительнейший отпор.

О МОЕМ ОТБЫТИИ НА ВОЙНУ, ИЛИ ПРИЧИТАНИЕ О СКОРОТЕЧНОСТИ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА В СРАВНЕНИИ С ЕГО ДЕРЕВЬЯМИ

Скоро заря. За окном темно, но я уже чувствую, как пробуждается дом. Перечитывая мои записи, я вижу, что самые события, вынудившие меня взяться за перо, остались неупомянутыми. Пришла война! А я уж полагал, что покончил с ней навсегда! Если не встретили вы на этих страницах рассуждений о политике, упоминаний законов, деклараций и дат, то это потому, что перед вами история деревьев, а не людей. Так было до сих пор. Теперь, однако, марш играет громко, и слышно его даже в лесной глуши. На базаре голоса торговцев яблоками тонут в шуме словесных баталий. Ополченцы заняты строевой подготовкой, и, хотя война далеко, люди сами притягивают ее в наш мирный холмистый край. Когда меня просят выбрать сторону, я присягаю в верности моему Чуду. Те, кто прежде смеялся над слабоумным стариком, теперь желают знать, кому я предан. Что я могу ответить? Самая кровь моя подозрительна. Даже притворись я, что поддерживаю мятежников, слишком многим известно, как глубоко уходят английские корни Осгудов.

И вот, когда по приказу начальства примчался брат и пообещал мне мой старый батальон, я повернулся к саду, чтобы просить совета у моих деревьев.

Четверть жизни трудился я здесь. Старая яблоня по-прежнему высится над своими детьми, а сами они так выросли, что можно укрываться в их тени. Как жаль, что я не приехал сюда раньше! Я мог бы наблюдать, как растет мой сад и сплетаются ветви деревьев. Мог бы искать новые сорта и скрещивать их с Осгудским чудом. Мог бы узнать, на какие еще чудеса способна эта земля.

И все же я знаю, что работа моя здесь окончена. Я нашел свой уголок в этом мире, устроил в нем дом и сад; оба процветают. Теперь я должен их защитить. Не доверяю я оборванцам, решившим, будто это они владеют землей, а не наоборот. Индейцы тоже боятся мятежа. Подобно им, я видел полчища переселенцев, их скудные урожаи. Подобно им, я примыкаю к нашему королю.

Сегодня выдвигаемся мы на восток, под Олбани произведем рекогносцировку. Рамболд, как обычно, будет за мною приглядывать. Повезет – ворочусь к Рождеству и не пропущу начало сезона.

Если же нет, Элис, Мэри! Не забывайте: Чудо предназначено для еды, нипочем не пускайте его на сидр. Свиристели остерегайтесь, как червя, и не увлекайтесь обрезкой, даже если кроны будут неопрятны. Завет мой прост: все хозяйство вверяю я вашим заботам. Скоро к вам начнут свататься женихи. Да разделят они вашу любовь к этому кусочку земли.

Мэри: будь помягче с дикобразами. Они воришки, но также и творения Природы. Элис: не забрасывай флейту!

Глава 3

Следующие сорок лет и один год жизнь Элис и Мэри Осгуд, выращивавших Осгудское чудо после смерти отца, текла довольно однообразно – во всяком случае, так казалось со стороны. В чем-то суждение было верным. Единственным праздником в доме сестер был их общий день рождения; из-за того, что жили они на отшибе, их почти никуда не приглашали. Каждое утро они просыпались с петухами (спали они по-прежнему на своем детском соломенном тюфяке), потирали больную спину (Мэри) и затекшую шею (Элис), свешивали ноги с кровати и тянулись за юбками, блузами и жакетами, разложенными на стульях, а затем спускались на первый этаж. Ступали они тихо – детская привычка, чтобы не разбудить отца, хотя уже много лет в этом не было нужды.

Случались и события, нарушавшие привычный уклад, – ночь в одиночестве, когда одну из сестер заставала в городе метель, недели болезни, которые одна, затем другая проводила в постели. Но подобные случаи были редки. Если жизнь, как принято говорить, это песня, то жизнь сестер больше походила на припев. Однако утверждать, что теплое весеннее утро, когда шагаешь по земле, устланной яблоневым цветом, есть то же самое – по сути, по духу, – что и морозный зимний полдень, проведенный за обрезкой деревьев, или вечер после уборки урожая с запахом сока и сена в воздухе, – утверждать это значило бы обнаружить невежество относительно не только деревенской жизни, но и тысячи времен года (поры лягушачьих песен, летних гроз, первой оттепели), кроющихся в канонических четырех.

Вот и сосед, глядя на сестер, мог подивиться тому, как прилежно копирует Природа свои творения, и решить, что они одинаковы во всем. Но это говорило бы лишь о скудости его фантазии. Хотя Элис и Мэри были так похожи, что, проходя мимо зеркала или ручья, каждая порой улыбалась своему отражению, принимая его за отражение сестры, со временем обе осознали, что в чем-то важном они различны и с годами различаются все сильнее.

И если бы их спросили – хотя их никто об этом не спрашивал, – они бы ответили, что осознание пришло к ним одним теплым сентябрьским утром на пятый год их жизни в северном лесу, когда, стоя бок о бок, они смотрели, как отец торжественно срывает с ветки первое яблоко, задумчиво разглядывает его, а затем, подмигнув, восклицает: “Прекраснейшей!” – и протягивает им. На этом бы все и закончилось – шутливое толкование легенды о мстительной богине и прекрасном царевиче, слышанное уже много раз. Они бы со смехом бросились к яблоку, выбили его из отцовской руки, повалились на теплую землю, зная, что, кому бы оно ни досталось, они разделят его пополам.

Так и должно было произойти, так и происходило все прошлые годы. Той роковой осенью все начиналось как обычно, а потом, когда отец поднес им яблоко, обе почувствовали, что на кратчайший миг, вовремя не спохватившись, он едва уловимо повернулся к Элис.

Ведь Элис и правда была прекраснейшей. Они были одинаковы, с одинаковыми светлыми глазами, с одинаковыми щечками-яблочками, сиявшими сквозь загар, с одинаковыми губами, точь-в-точь как у отца, чьему лицу эти губы придавали ангельски-невинное выражение, с одинаковыми кудрями, выглядывавшими из-под одинаковых шляпок, с одинаковыми мозолистыми руками и крепкими жилистыми ногами. Они были одного роста – могли дотянуться до яблока, недоступного для олененка, но не для его матери; пол одинаково поскрипывал под их башмаками. И все же с ранних лет, даже до папиного промаха, обе чувствовали, что Элис чем-то притягивает к себе внимание, а Мэри этого лишена. Неужели так было с самого начала? Мать осталась в их памяти угасающей кашляющей фигурой в ночной сорочке; няньки, насколько они помнили, поровну раздавали и тумаки, и похвалу. Обе девочки сидели по бокам от отца во время переезда в горы, от той жизни к этой, и если Элис в первое утро заметила в окно стаю оленей, то Мэри увидела, как мимо яблони крадется рысь. Сестры этого не знали, но отец иногда стоял над их кроватью и дивился тому, что они даже дышат в одном ритме, а просыпаясь, одновременно открывают глаза.

И все же они чувствовали. “Какая очаровательная девочка!” – говорили гости об Элис; Мэри же, если ее замечали, называли рассудительной, находчивой, благоразумной. Поэтому отцовская оплошность не удивила их, а подтвердила догадку. Годами – нет, до конца жизни – Элис будет нести в себе воспоминание о том дне и сопутствующих ему чувствах – сперва радости и нежности, затем стыде, грусти и тревоге за сестру. Мэри – тоже годами, нет, до конца жизни – будет таскать сестру к зеркалу под предлогом очередной игры или чтобы посмеяться над тем, как они похожи, но на самом деле – чтобы изучить. Она видела различие, она не видела различие, и ей претила мысль, что больше всего оно заметно со стороны. Однако Мэри понимала, как и Элис, что, когда они вместе, воспоминание о том дне стирается и они снова становятся одним.

* * *

Когда Осгуды переехали в северный лес, сестрам было по четыре года, и, хотя со временем само путешествие изгладилось у них из памяти, в семейном кругу эту историю повторяли столько раз, что подробности словно и не забывались: снег, летящий из-под лошадиных копыт, скрипящие сани, стонущие струны фортепиано. Они рассказывали друг другу о ночи в шумном трактире близ Корбери, впоследствии снискавшем дурную славу; о высоких тсугах, об этих друидах в белых мантиях, росших вдоль длинной заснеженной дороги из Оукфилда; о соседских фермах вдалеке, о людях и возможностях, скрывавшихся внутри. На самом деле отчетливо им запомнился лишь последний отрезок пути: ледяной дождь окутал все травинки на поляне хрустальным коконом, солнце дробилось тысячью призм, и, спрыгнув с повозки, чтобы промчаться наперегонки с лошадью, они ощутили, и услышали, и увидели, как бьется вдребезги трава.

Годы спустя сестры, ветераны стольких зим, называли свое переселение в горы безумием и при мысли о бедствиях, которые могли постигнуть столь неопытных пионеров, смеялись и качали головой. Задумывался ли их отец о темных холодных ночах, которые им предстояло провести у кухонного очага вместе с Энн, Рамболдом и кобылой? О долгом пути в город за провизией? О рыскающих волках, что воют после метели? И все же они ничего не боялись, ни в чем не испытывали нужды. Склон над домом был словно создан для катания на санках, которые смастерил для них Рамболд. На этом склоне и росло то самое дерево, чьи плоды они пробовали осенью, когда отец вернулся из поездки с горящими глазами, взъерошенными волосами и весь в дорожной пыли.

С самого начала их жизнь была подчинена яблокам. Отец привез из Олбани десяток книг по их разведению – от Эвелина[14] до “Руководства садовода”, которое штудировал перед сном, точно Библию. Лишь годы спустя сестры поймут, что подобное предприятие – покинуть дом, чтобы выращивать яблоки в лесной глуши, – казалось окружающим чудачеством. В детстве им все поступки взрослых казались чудачеством, и слушать, как отец читает вечерами из Плиния, было для них занятием столь же привычным, как и музицирование (Мэри поет, отец аккомпанирует ей на фортепиано, а Элис – на флейте). С самого начала они знали, какая их ждет работа. Одно дерево еще не сад, говорил им отец, и, когда пришел февраль, он бережно срезал с голых ветвей яблони сотню черенков, а девочки помогли отнести их в дом.

В столовой и гостиной у них хранилась сотня холщовых мешков с землей, и в каждом было по саженцу из оукфилдского питомника. Отец обрезал ветки саженцев и плотно прикладывал к ним черенки, а девочки бинтовали стык (их собственный полевой госпиталь!) и замазывали его варом из сала, пчелиного воска и смолы, быстро застывавшим на зимнем воздухе.

Тем весенним утром, когда распустились первые почки, Мэри проснулась раньше всех и растолкала сестру. Всякий раз, когда они заходили домой в последующие недели, их взгляду открывался заколдованный мир буйной зелени, столь отличный от мира снаружи. Как они мечтали оставить яблоньки в доме! Но вскоре отец сказал, что земля оттаяла и пора сажать, и, пока они с Рамболдом рыли ямы, разлиновывая склон, сестры по одному таскали саженцы во двор. “Вперед!” – ревел отец, когда девочки останавливались, затем трубил в воображаемый рог и рисовал им картины прекрасного будущего с бесконечным запасом яблочных пирогов.

Наступил июнь. Каштаны засияли кремовым цветом. На обочинах появились лютики, по утрам у пруда собирались светло-коричневые лягушки. Иногда отец находил девочкам работу в саду, но ему помогали Рамболд и местный батрак, поэтому чаще всего он брал дочерей в лес на прогулки, а когда они запомнили тропинки, стал отпускать одних.

Маршрутов было много, но один им особенно полюбился. Через вырубку, где летом росли дикая тыква и картофель, от дома к лесу вела тропа. На опушке она разветвлялась на множество мелких тропок, которые сворачивали, исчезали и неожиданно появлялись вновь. Хитрость была в том, чтобы идти прямо, пока извилистые тропки опять не сойдутся в одну.

Даже летом в лесу было прохладно. В зарослях папоротника и змеиного корня паслись белохвостые олени. Сестры шагали бок о бок, и когда на пути у Элис попадалось поваленное дерево, она проходила по стволу, не отставая от сестры, а дойдя до вывернутых корней, соскакивала вниз. Бок о бок продолжали они путь, пока не попадалось новое дерево, на этот раз со стороны Мэри. И теперь уже она запрыгивала на поваленный ствол и шла по нему в ногу с сестрой.

Первой остановкой был ручей, сбегавший по синевато-серым скалистым порогам. На деревьях были толстые чулки из мха, папоротники растопыривали листочки, словно пальцы. Карабкаясь по камням, сестры добирались до бассейна у подножия водопада, который то стекал тонкой струйкой, то обрушивался мощным потоком. Здесь камни по берегам ручья были так высоки, что девочки преодолевали их с трудом и за это прозвали Лестницей великана. На гладкой коре бука, над кустами калины, они вырезали свои имена. Белки, точно дозорные, смотрели со скал, как они скидывают платья и прыгают в воду и каждый год подбивают друг дружку нырять все с большей высоты.

От ручья пологая оленья тропа вела дальше в гору. По пути сестры отдыхали в дупле старого дуба, представляя, что в прежние времена там укрывались индейские матери с детьми, а потом (когда они сами чуть подросли) – что индейские юноши целовались там со своими возлюбленными. От дуба вела тропинка к дому, но в те дни, когда отцу не требовалась помощь, девочки сворачивали на другую тропу и, пробираясь по заросшим папоротником глыбам, получившим название Угроза, попадали в совсем иной лес – с каменистой почвой и низкими, извилистыми деревцами, торчавшими из-за кустов черники и кальмии. Недавно в этом лесу был пожар, дубы и сосны стояли обугленные, а между ними рос сассафрас с забавными листьями-рукавицами.

От Лондонского пожара, как они называли это место, можно было выйти на поросший редким лесом пригорок, откуда открывался вид на долину и вершину горы, на темно-зеленые тсуговые рощи, высокие каштаны и качающиеся дубы.

Гору сестры прозвали Синей горой – именно такой она впервые предстала их взгляду, но в зависимости от настроения самой горы она бывала то ярко-зеленой, то черной, то сиреневой, то белой от снега, то золотой от солнца, то серебряной ото льда. Выходя на скалистый уступ, они видели свой дом, разрастающийся сад, а ниже по склону – ферму священника, и каждый год, когда он продавал очередной участок земли, в лесу появлялись новые вырубки, над которыми поднимался дым костров. Летом по небу шествовали грозовые тучи, и сестры подолгу смотрели на крадущиеся тени и очищающие дожди; вскоре они стали знатоками облаков и с растущим нетерпением ждали, когда ливень доберется до их укрытия.

К вечеру одна из них спохватывалась, что они слишком задержались и отец, вероятно, уже сердится, впрочем, когда сестры стали старше и выше, а их шаги – длиннее, они поняли, что их путешествия никогда не были такими дальними, как им представлялось в детстве.

Добраться до дома можно было двумя путями: вернуться той же дорогой или пойти навстречу закатному солнцу, через древний величественный лес, где деревья были такими большими, что, даже забираясь друг другу на плечи, сестры не могли выглянуть из-за поваленного ствола. Попадали они туда обыкновенно уже вечером, отчего все вокруг казалось еще темнее и таинственнее, чем прочие темные таинственные места, встречавшиеся им на пути, а их отец, тоже любивший этот лес, назвал его в честь леса из легенды о Мерлине – Броселиандом.

* * *

Когда сестрам стукнуло девять и они, по словам Энн, совсем одичали, отец сказал, что пора заняться их образованием и отныне они будут посещать занятия в доме священника.

Священник и правда открыл школу у себя на дому, он объявил об этом как-то после воскресной службы, а отец, сам редко ходивший в церковь, услышал новость от Энн, бывавшей там постоянно. Он купил девочкам новые туфли и шляпки и отвел их к священнику.

В классе, кроме них, было двенадцать детей из четырех семей. День был поделен между пятью предметами: законом Божьим, письмом, географией, математикой и историей. Быстро стало понятно, что в географии, истории и математике священник ничего не смыслит. На уроках письма они копировали с доски пословицы и цитаты из Библии:

Соблазн губит многих.

Праздные руки – подспорье дьявола.

Возмутители живут ради зла; они будут сурово наказаны.

На законе Божьем священник излагал теорию, явленную ему минувшей зимой, что события Ветхого Завета на самом деле разворачивались в Новой Англии.

Он быстро разгадал, как все было. Моисея положили в корзину из рогоза и пустили по волнам реки Коннектикут; обломки ковчега можно найти в озерах Уиннипесоки и Понтусак; бегемот из книги Иова – это лось; неопалимая купина – зимний сумах; первый зверь из книги Откровения – волчья стая, а не один зверь со множеством голов. Что до Чермного моря, то недалеко от Шеддс-Фоллз есть пруд, по берегам которого растут тсуги, окрашивающие воду в тона кларета благодаря веществам в своей коре, а зимой, если проползти до середины этого пруда по трескающемуся льду, можно увидеть на дне “египетскую колесницу”, которую все ошибочно принимают за почтовую карету из Нью-Йорка.

Однажды он отвел детей в лес на вершине горы и показал им то, что с виду напоминало скелет оленя и поваленную березу, но на самом деле было Ионой и китом.

Он смеялся, зачитывал места из Библии и указывал на небеса. И все же в торжестве его было нечто трагическое. Элис считала, что ему нужна новая жена, а Мэри – что в глубине души он знает, какая это все чепуха, но отступаться уже поздно, поэтому он продолжает нести чепуху – это как накладывать поверх старого навоза свежий. Из-за этой теории его жена, вероятно, и умерла, заключила Мэри, – угасла от отчаяния.

Каждый день ученики возвращались домой и рассказывали родителям, что проходили в школе, а те задавались вопросом, стоит ли такое образование утраты лишней пары рук, и вскоре в классе остались только Элис, Мэри, сын священника и бедняжка по имени Эбигейл, которая все время спала, положив голову на парту. Никто ее не будил – даже когда преподобный Картер, охваченный внезапным озарением, смолкал на полуслове и отсылал детей, чтобы не мешали его раздумьям.

Сестры же отправлялись гулять с сыном священника.

Джордж Картер-младший, которому на момент их знакомства было семь лет, знал об этих краях все. От отца он унаследовал имя и риторику проповедника, но в остальном был существом иного рода – в дырявой рубашке, с грязными ногтями и чумазым лицом. Он слегка шепелявил, но это ничуть не мешало ему ораторствовать. И если сапоги отца всегда были начищены до блеска, то сын от своих давно отказался, не из бедности, но потому что “индейцы ходят бофиком” – убеждение, расставаться с которым он никак не желал, сколько бы ему ни напоминали о мокасинах.

Он знал местоположение шестнадцати медвежьих берлог и кличку самой уродливой собаки Массачусетса, знал, где растет лучшая голубика и какие деревья пахнут мятой, а какие миндалем. У него даже водились деньги: он собирал пиявок и сбывал их оукфилдскому торговцу, который уже с наценкой продавал их бостонскому хирургу – для высокородных задниц богатых клиентов.

Людей он тоже знал. Ближайшим соседом священника был Роберт Джонс – разносчик, торговавший всякой всячиной, пивший прямо из бочки, отпугивавший сборщиков налогов при помощи таблички “Оспа” на калитке и угрожавший всем, кто приближался к его дому или просто проходил мимо. Следом был участок Эфраима Эша, которому достался “лучший надел”, но “худший удел”: его жена сошла с ума, отравившись баклажаном, а горный лев, которого он подстрелил, но не убил, вернулся и растерзал его лошадей. Дальше жили ван Хассели – чета квакеров, перебравшаяся сюда из Хадсона еще до священника, их дочка вышла за оукфилдского кожевника, а сами они любили запираться в хлеву и возиться в грязи.

Сестры подумали, что не расслышали, Джордж объяснил подробнее – они не поверили. И вот однажды, когда священника посреди урока осенила догадка, что жена Лота стала солончаком, и он распустил детей, чтобы пересмотреть свою теорию в свете этого открытия, сестры пошли с Джорджем к дому ван Хасселей, где полутра просидели в кустах, шлепая комаров и называя его обманщиком. Энн уже рассказывала девочкам, каким образом муж и жена скрепляют свой вечный союз, и как раз когда Мэри набожно объясняла Джорджу, что при столь священном действе, как зачатие, присутствует сам Господь, неподалеку хлопнула дверь, затем фермер с супругой пересекли двор и вошли в хлев.

Джордж велел сестрам подождать еще немного, чтобы “они это… разогрелись”. Когда наконец послышалось блеянье, он шепнул “Пофли!”, и все трое, пригнувшись, как индейские разведчики, побежали к хлеву, где у стены лежал большой камень, который Джордж принес туда в прошлый визит, чтобы дотянуться до щелочки. Мистер ван Хассель стоял на коленях, а миссис ван Хассель – на четвереньках. На них были только сапоги. С каждым толчком он истошно ревел, а ее огромные груди так раскачивались, что шлепали ее по лицу. Элис и Мэри наблюдали по очереди.

– Любят в животных играть, – пояснил Джордж, предвидя вполне справедливый вопрос, ибо ван Хассели жили в доме одни, а их кровать с балдахином, которой завидовала вся долина, гораздо лучше подошла бы для такого действа. Джордж встал на камень, прищурился, изучил картину взглядом оценщика и повернулся к сестрам. – Сегодня они козы, – сказал он, затем добавил: – Бывает по-разному.

Потом настал черед Мэри, потом Элис, потом снова Джорджа, и так они менялись, пока не устали балансировать на камне.

– Экий выносливый, – сказал Джордж, словно оправдываясь, но девочки уже отвлеклись на чету нарывников, занятую тем же делом, только более деликатно. – Пофли ловить лягуфек? – предложил он.

– Пошли!

В другой раз Джордж повел их знакомиться с индейцем.

Сперва они снова ему не поверили, но оказалось, что в пяти милях от дома священника от дороги ответвляется тропинка, которую они никогда не замечали, а в конце тропинки стоит хижина. Какое разочарование, подумали девочки, они-то представляли себе вигвам с медвежьими шкурами. Дверь отворилась, и из хижины вышел старик, одетый в точности как их отец. Джордж представил сестер как “мисс Мэри Осгуд и мисс Элис Осгуд”, а индейца как “мистера Джо Уокера”, хотя, когда тот представился сам, ничего похожего на “Джо Уокера” они не услышали.

Сели снаружи. Из хижины вышла женщина с длинными седыми косами и в выцветшем клетчатом платье, Джо сказал ей что-то на языке, звучавшем по-индейски, и тогда она вынесла пирог, который ничем не отличался от обычного английского пирога, и даже чашки у них были английские. Но лицо у старика точно индейское, подумали девочки. Стали есть. Разговаривал в основном Джордж Картер, он рассказал индейцу, где они успели побывать, умолчав лишь о визите к ван Хасселям. Затем спросил, доводилось ли Джо есть дикобраза или гремучую змею, и, не дав тому ответить, принялся объяснять сестрам, как индейцы готовят их со смородиной и черноплодной рябиной. Еще он рассказал, что означают названия местных племен и сколько индейцев перебили европейцы. Люди только и говорят о том, как индейцы скальпируют женщин и детей, но он, Джордж, сделал бы то же самое, если бы кто-нибудь – скажем, шведы – явился сюда, заразил всю его семью и вытеснил с собственной земли.

– Уф я бы надавал этим фведам! – сказал он.

Джо говорил мало. С бесконечным терпением он ждал, пока Джордж покончит с объяснениями, и лишь раз – когда сестры сказали, что живут в доме в конце дороги, – проявил любопытство и спросил, известно ли им что-нибудь о предыдущих хозяевах. Но они ничего не знали, только историю отца о том, как он обнаружил это место, нашел в доме головку топора, к которой приделал потом рукоятку, и старую Библию, такую ветхую, что трогать ее сестрам было запрещено. Да и Джордж не давал им и слова вставить. Мэри, чья любовь к точности и ясности распространялась и на язык, пожалела, что нет слова, которое описывало бы желание мальчиков объяснять девочкам все на пальцах, а Элис смотрела на старика и чувствовала с ним родство – вот человек, научившийся отвязывать частичку своей души, чтобы она гуляла на свободе, пока сам он связан обстоятельствами. Меж тем, покончив с рассказом о войне короля Филипа (“кровавейфей из всех”), Джордж внезапно спросил, нельзя ли им взглянуть на аптеку, и тогда Джо повел их в дом. Внутри тоже не было ни шкур, ни скальпов, лишь полка книг с потрепанными или оторванными корешками и столы со скамьями, на которых были разложены пучки трав и букетики мелких цветов. Сестры замерли от изумления. В городе имелся врач, но от любых недугов он прописывал чеснок, а тут они словно забрели на разложенный по полочкам луг.

Должно быть, лес для него выглядит совсем иначе, подумала Элис, а в Мэри сразу же пробудился дух соперничества, ведь некоторые растения она видела впервые.

Огромную охапку цветов на краю стола девочки узнали, это был посконник пурпурный, и Джо объяснил, что делает из него настойку от гнилой горячки, растяжений и разбитого сердца.

Сердце, перебил его Джордж, разбивается от пчелиных укусов. Одна девушка в Оукфилде от этого умерла, а его отец служил панихиду. Она раздулась, как свинья.

– Чуть не лопнула, – добавил он и горестно покачал головой.

Какой ужас, подумала Элис, но терпение Мэри иссякло.

– Сердце разбивается от тоски, – сказала она. – Это любой дурак знает.

И все трое посмотрели на Джо, а тот открыл было рот, но говорить передумал, словно эту загадку им надлежало разгадать самим.

Когда сестрам было тринадцать, священник умер, и его старая служанка Дженни осталась смотреть за домом, а Джорджа-младшего отослали к бостонской родне. До ближайшей школы было пятнадцать миль, и майор решил обучать девочек самостоятельно, хотя это нравилось ему так же мало, как им – учиться. Да и сезон обрезки наступил. Работницы из них были хоть куда: они легко управлялись с плугом, ощипывали курицу быстрее отца и не боялись засунуть руку в коровье лоно, чтобы перевернуть теленка.

К тому времени саженцы превратились в девятилетние деревья, дающие плоды, и Чудо прославилось на всю округу. Иногда сестры по-прежнему отправлялись на свои прогулки, но чаще Элис ходила одна. Чем старше она становилась, тем меньше казалась ей отцовская ферма, и порой ей хотелось уединения. В жаркие дни она лежала на подстилке из мха в темноте Броселианда. Над зарослями брусники покачивались папоротники величиной со страусиные перья. Она брала с собой флейту и песенник, но играла редко. На деревьях пели птицы. Мох был мягкий и прохладный, и порой она прижималась к нему, расстегнув рубашку или приподняв юбки. Ее мысли блуждали, останавливаясь на знакомых юношах и девушках: как они проводят дни? Им так же холодно зимой, так же сонно в жару?

Энн научила ее шить, и однажды летом, когда девочкам было шестнадцать, втайне от отца и сестры Элис купила в Оукфилде рулон розового ситца и сшила два одинаковых платья с кружевными манжетами и драпировками сзади. Отец пришел в полный восторг и, чтобы отметить богатый урожай того года, заказал художнику портрет сестер в этих платьях и с блестящими яблоками в руках. Мэри не противилась, но после сказала, что платья слишком нескромны, и больше своего не надевала, даже когда их пригласили на танцы в Беттсбридж.

Да и зачем им танцы, говорила она. Отец чудесно играет на фортепиано, у Элис есть флейта, у нее, Мэри, хороший голос, и вместе они сочинили столько баллад в духе Старой Англии, что в музыке у них недостатка нет. Зато работы полно.

Она предпочитала работать, любила работать, любила, когда отец хвалил ее – за силу и деловой склад ума, за ревностность, с которой она оберегала сад от свиристелей, расхаживая под цветущими яблонями с ружьем в руках. Она прочитывала “Фермерский вестник” даже раньше отца, а перед сном рассказывала Элис о новых сортах и своих планах сделать Осгудское чудо известным на весь мир.

Она придумала особый цеп, чтобы быстрее собирать каштаны, смастерила корзину, надевающуюся на плечи, а в семнадцать лет объявила, что раз Господь ценит Трудолюбие, то она больше не станет тратить день субботний на долгую дорогу до церкви. Чего она не сказала, так это того, что в церкви, как и на танцах, повсюду таилась угроза, что каждый раз, когда юноши улыбались Элис, она вновь видела, как отец протягивает яблоко сестре. Мэри боялась, что придут они вместе, а назад она будет возвращаться одна.

И все же избегать людей постоянно было невозможно. Когда Эбигейл, спящее дитя их школьных лет, в одночасье превратилась в краснеющую кокетку и вскоре нашла жениха, сестер пригласили на свадьбу. Танцы начались в полдень. Мэри целую вечность простояла в углу амбара, заполненного кружащимися парами, пока юноша за юношей проходили мимо. Наконец один из них подошел. У нее перехватило дух. Но юноша искал ее сестру. Она случайно не знает?..

Элис ушла гулять с Амосом Крофордом, старшим сыном оукфилдского инспектора заборов[15]. Когда она вернулась, Мэри заявила, что уходит, и зашагала прочь, нахлестывая буковым прутиком папоротник и золотарник, росшие вдоль дороги. Элис в недоумении пошла следом, держась чуть поодаль, затем впереди показалось гнездо бумажной осы, и Мэри ускорила шаг. “Нет!” – воскликнула Элис и, подбежав к сестре, поймала ее руку.

Ночью разразилась гроза. По долине прокатывался гром, дождь обрушивался на крышу и стены дома. Стоя у окна, сестры глядели на вспышки молний над долиной. Каждое дерево высвечивалось на фоне склона, вершина горы блестела; девочкам чудились убегающие олени, медведь, горный лев, серый, точно камень. Ветер проносился по склону, дом скрипел, с длинного ската крыши лилась вода. Наконец гроза отбушевала. Сестры опустили взгляд и увидели, что так крепко держались за руки, что у них побелели пальцы.

Между бурей и Амосом Крофордом нет никакой связи, сказала себе Элис, и все же ее не покидало чувство, будто небеса выразили свое неодобрение. Рядом Мэри думала о том же.

Позже, когда они лежали в постели, Мэри приподнялась, взглянула на сестру, спящую в прямоугольнике лунного света, и подумала, что имеет все, чего только можно пожелать.

Тем летом были и другие танцы, но близилась уборка урожая, и сестры вплотную занялись садом. Забравшись на лестницу, обрезали верхние ветки деревьев, высматривали вредителей, смазывали повреждения смолой. Удаляли поросль и сорняки, ставили заборы от оленей и гоняли осмелевших куропаток.

Вот где они были в мае, девятнадцатилетние, когда на дороге показался дядя, привезший вести о битве при Лексингтоне и новое назначение для их отца; вот где они были в феврале, оценивая ущерб от бури, когда Рамболд вернулся домой один.

* * *

Элис и Мэри поставили отцу памятник в саду, а летом отправились на военное кладбище в Пенсильвании, откопали его останки, привезли домой и погребли на холме над садом. Церемонию они не устраивали: по долине прокатилась волна патриотизма, а всем было известно, за кого сражался майор Осгуд.

Следующие три года они боролись с плодовой гнилью и коконопрядами, отражали атаки свиристелей и обвинителей в лоялизме. Гниль они победили уксусом, коконопрядов – обильным окуриванием, а свиристелей и обвинителей – при помощи двух пугал в красных мундирах, которые и птиц отгоняли, и высмеивали Корону. Опасаясь, что соседям этого будет мало, Мэри обязалась ежегодно жертвовать часть урожая в пользу местного революционного гарнизона.

Поначалу Элис была против. Пугала оскорбляют память отца, говорила она, а из-за войны пожертвования им не по карману. Мэри напомнила сестре, что по ту сторону долины у лоялистов отбирают фермы и по-настоящему они предадут отца, если потеряют Чудо. А что касается трат, урожайность у них высокая и, если новые саженцы дадут плоды, волноваться не о чем.

Элис сдалась. Она не была сильна в расчетах и давно отдала деловые вопросы на откуп сестре.

К тому же у нее появился ухажер.

Артур Бартон был горшечником из Гринфилда, но, лишившись ступни в результате несчастного случая в гарнизоне, приехал в Оукфилд работать в дядиной мастерской. Они познакомились в хозяйственной лавке на Ист-стрит, где Элис разглядывала недавно поступившие салфетки, а мистер Бартон присматривал веревку для уздечки, хотя на самом деле он все покупал у Лема, а туда зашел, потому что увидел ее.

Он вызвался подержать ее корзину для покупок, несмотря на свои костыли, а когда они вышли из лавки, предложил проводить ее до окраины города. В армии он был барабанщиком, и по пути настукивал дроби и парадидлы. Он рассказывал, как над полем битвы со свистом проносятся пушечные ядра, как одного сержанта спасла краденая репа, спрятанная в шляпе, когда ему грозила верная смерть от британской сабли, как он увидел Хау[16] при Банкер-Хилле, но не успел хорошенько прицелиться. Ногу он потерял во время учений из-за того, что у пекаря из Кембриджа выстрелило ружье на полувзводе. Учитывая род его занятий, добавил он, повезло еще, что он не лишился руки. А затем стал рассказывать о соляной глазури.

Элис он почти ни о чем не спрашивал, зато, когда она назвала свою фамилию, воскликнул: “Как сорт яблок!” Дважды он задерживал на ней взгляд и говорил, что в жизни не встречал никого краше. Элис хотелось, чтобы он спросил о ее семье, но она сознавала, что отец сражался не на той стороне, и смутно ощущала, что сестра представляет собой угрозу, о которой лучше не упоминать. Он столько всего повидал, сказала она себе, почему бы не предоставить слово ему? Он был широкоплеч, с костылями управлялся ловко и показал ей кожаные подкладки, которые смастерил для ладоней и подмышек.

Когда они подошли к перекрестку, где заканчивалась долина, он попросил позволения ее подержать. Решив, что речь идет о корзинке, Элис растерялась, ведь он и так ее нес.

– Нет, вас!

Ее еще никогда не обнимал мужчина, разве только на танцах, и на миг она заволновалась, что ее ждет удел миссис ван Хассель. Но они совсем недалеко отошли от города, у него были добрые глаза, ей было его жалко, а с каждого дерева доносились брачные песни птиц – сама природа располагала к любовным играм. Право же, птицы просто настаивали, чтобы она согласилась! По-це-луй, по-це-луй, по-це-луй. Элис кивнула. Он поставил корзинку на землю, взял оба костыля в одну руку, а другой обхватил ее за талию и притянул к себе. Сначала он поцеловал ее в щеку, потом она поцеловала его в губы – совсем легонько, – и тогда он улыбнулся и прижался щекой к ее щеке. Так они и стояли. Затем она прошептала: “Нас могут увидеть!” – и осторожно отстранилась, чтобы он не упал. Его лицо заливал румянец, а сам он глупо улыбался, и Элис поняла, что, вероятно, выглядит так же.

На прощанье он подарил ей охапку луговых флоксов, которые нарвал по дороге. До дома было еще восемь миль, но Элис словно парила над землей. Она достала флейту и, не сбавляя шаг, сыграла подряд “Златокудрого мальчугана”, “Красавиц и кокеток” и “Скорей на свадьбу”, а затем в смущении остановилась. Ах, но какой же дивный выдался день! Пока ее не было, распустились венерины башмачки, в лужицах солнечного света купались фиолетовые бабочки, а как пели птицы, как они заливались – такого ликования прежде она не слышала. Элис хотелось рассказать кому-нибудь о своем счастье, но стоило ей подумать о Мэри, и над ней словно сгустились тучи.

“Но зачем? – слышала она голос сестры. – Зачем, когда мы есть друг у друга?”

Как ей не хватало отца… Бесцеремонного, с крепкими ругательствами и пристрастием к сладкому, заигрывающего с деревенскими девушками. Уж он бы урезонил Мэри, убедил ее, что вторая любовь не умаляет первой. Их старая служанка Энн подтвердила бы, что замужество – дело благое, но Мэри рассчитала ее, когда из-за войны им пришлось потуже затянуть поясок. Элис открылась бы даже Рамболду, доброму, верному Рамболду, однако тот после смерти хозяина уехал в Канаду. В их краях была традиция поверять тайны пчелам, но некоторые утверждали, что говорить с пчелами следует только об умерших. Элис подождала, когда поднимется сильный ветер, и прокричала: “Я люблю его!” И ощутила то же тепло, что разливалось по ее телу на ложе из мха и в объятьях горшечника.

Она покраснела и вдруг расплакалась – благо, до дома было еще далеко.

Вернулась она ранним вечером.

– Цветы! – удивилась Мэри, когда Элис протянула ей корзинку, и Элис вдруг испугалась, что сестра все поймет по тому, как собран букет, как примяты стебли, сорванные широкой мужской рукой.

Но Мэри лишь критически осмотрела содержимое корзины, одобрила свечи, спросила, у кого Элис купила колокольчик для коровы, и выразила надежду, что она не переплатила за сыр.

Затем смерила Элис долгим взглядом, словно заметила что-то у нее на лице, хотя та уже успела посмотреться в зеркало и знала, что слезы давно высохли.

Весь день, всю неделю Элис думала об Артуре Бартоне, о его мозолистых руках, о том, как они смачивают глину, мнут глину, придают глине форму, как горшок раздувается под его пальцами. Засушивая меж страницами “Мелодий для флейты” цветки астры, она гадала, скоро ли он покажет ей свою ногу, представляла, как бережно дотрагивается до культи, видит стыд на его лице и говорит, что для нее это неважно, что он герой, храбрец и раненым она любит его еще сильнее.

Накануне следующего базарного дня Элис будто бы невзначай обмолвилась, что собирается сходить в город.

– Но нам ничего не нужно, – возразила Мэри.

Элис ответила, что им не помешал бы новый кувшин для сидра.

– У нас и так прекрасный кувшин, – сказала Мэри.

Элис была иного мнения. Он изрядно попахивает плесенью. Она недавно видела хороший кувшин в одной лавке. Или, быть может, им купить горшочек для сливок?

– В какой лавке? – спросила Мэри.

– У Бартона, – ответила Элис со всем спокойствием, на какое только была способна.

– У которого племянник калека?

Элис замешкалась.

– Я… да… Он солдат.

– Возможно, мне стоит самой посмотреть, – сказала Мэри.

И ее уже было не отговорить.

Элис пыталась. Что проку им обеим идти в Оукфилд? На ферме столько работы, да и дороги нынче ужасны.

А впрочем, если подумать, ей ничего и не нужно.

Но Мэри была непреклонна.

– Сперва тебе понадобился кувшин, а потом ты их видеть не хочешь.

– Вовсе нет. Просто старый не так уж и пахнет.

– Рада слышать, – ответила Мэри. Затем сказала, что пойдет сама.

Элис понимала, что сестру не переубедить. Поэтому в субботу они зашнуровали ботинки, положили в карманы по краюшке хлеба, повязали чепцы и отправились в путь.

Утро было теплое. Ночью прошел дождь, и змеиный корень, росший в лесу повсюду, покрывали капельки влаги. Мэри, по своему обыкновению, шла быстро. Сестры почти не разговаривали, а когда встретили Дженни, старую служанку священника, с которой им было по пути, Мэри почти тут же сказала, что им надо спешить. В город они пришли вскоре после полудня, и Элис нарочно долго бродила по рынку, останавливаясь у прилавков с сукном и столовыми приборами в надежде отвлечь внимание сестры.

– Хватит слоняться, – сказала Мэри. – Я хочу увидеть кувшин.

Артур Бартон стоял у входа в горшечную лавку, где были рядком выставлены сосуды, и разговаривал с покупателем. Тщетно пытаясь догнать сестру, Элис увидела, как он заметил Мэри, шагающую ему навстречу, как расплылся в улыбке, подумав, что это она, как улыбка померкла, когда Мэри на нее не ответила, его удивление при виде их обеих. Элис не говорила, что у нее есть сестра, но предполагала, что он и так знает, – как все знают, у кого бывают припадки, кто овдовел, а кто лишился ноги.

Он и правда знал, просто не ожидал…

– Моя сестра, – сказала Мэри, добравшаяся до него первой, – заинтересовалась гончарными изделиями.

Элис остановилась возле нее, заламывая руки. Пожалуй, впервые в жизни она понятия не имела, что сейчас сделает Мэри.

Почуяв, что назревает скандал, покупатель отошел в сторонку, но ровно настолько, чтобы ничего не упустить.

Артур Бартон перевел взгляд с одной сестры на другую.

– Здравствуйте, – сказала Элис.

– Она ищет посуду, – сказала Мэри.

– О…

– У вас ведь есть посуда?

– Я…

Он растерянно посмотрел на Элис, а та попыталась предостеречь его взглядом и одновременно дать понять, что она тут ни при чем.

Мэри протолкнулась внутрь.

Элис вошла следом. Прежде в этой лавке она не бывала; внутри веяло холодом и сырой землей. Как и полагалось, повсюду стояли гончарные изделия: огромные вазы на полу, ряды кувшинов и крынок цвета слоновой кости на полках, а на нижних ярусах – скромно притулившиеся ночные горшки. Не считая дюжины тарелок, покрытых бордовой глазурью, единственными цветными пятнами были кобальтовые рыбки, олени и цветочные узоры. На каждом изделии стоял крошечный оттиск “Бартон”. Элис ощутила прилив гордости, смешанной с нежностью из-за тайной угрозы.

– Можно? – спросила Мэри, подойдя к шкафу в глубине лавки, и, не дожидаясь ответа, взяла с верхней полки большой кувшин. На нем был нарисован олень с печальными глазами. Мэри небрежно вертела кувшин в руках, но за чепцом не видно было ее лица. Когда она потянулась поставить кувшин на место, Элис увидела, что у нее дрожат руки.

Артур, должно быть, тоже это заметил.

– Давайте я помогу, – предложил он.

– Поможете?

Лицо Мэри по-прежнему было скрыто, но голос ее дрожал. Элис в ужасе огляделась по сторонам, тщетно надеясь, что другой покупатель проследовал за ними внутрь. Но они были одни, и Элис внезапно ощутила всю мощь назревающей бури, увидела в сгорбленных, трясущихся плечах сестры ярость, способную вмиг смести на пол целую полку горшков. Пожалуйста, мысленно взмолилась она, не надо. Элис помнила, как остановила руку сестры над осиным гнездом. Теперь же она боялась, что, прикоснувшись к Мэри, выпустит ее гнев наружу. Мэри шумно вдохнула и протянула Артуру кувшин. Когда она взяла с полки новый, Элис увидела слезы у нее на глазах. Испугавшись, что она сейчас расплачется и что-нибудь уронит, Элис тронула ее за руку:

– Мэри, пожалуйста, пойдем…

Но Мэри ее даже не слышала. Она вернула кувшин Артуру, взяла крынку, повертела в руках, поставила обратно. Еще одну. Затем горшочек для сливок, украшенный розой.

– Мэри…

– Замолчи, Элис!

Мэри схватила две одинаковые формы для пирога, на которых были нарисованы маленькие птички, презрительно поморщилась и сунула их Артуру в руки. Он посмотрел на Элис, безмолвно умоляя ее предотвратить катастрофу.

– Мэри, пожалуйста. Пойдем.

Но Мэри не двигалась с места, и Элис было стыдно даже встретиться с Артуром взглядом. Ей отчаянно хотелось уйти, оказаться дома, обвить Мэри руками и попросить прощения, отвернуться от Артура навсегда. Разве может она покинуть сестру? Они лишились матери, а теперь еще и отца и все равно построили жизнь, полную радости и смысла. А она, Элис, все поставила под угрозу. Это она небрежно обращалась с хрупкими вещами, чуть не разбила самое ценное. Теперь она это понимала.

Но Мэри еще не готова была уходить, и позже Элис подумала, что, несмотря на ярость, клубком свернувшуюся у сестры в груди, та еще ничего не решила. Она пришла в лавку, чтобы взвесить – сперва в одной руке, затем в другой – жизнь, о которой мечтает Элис, и понять, насколько сносна эта жизнь для нее самой.

По щеке Мэри прокатилась слеза. Она отдала Артуру последний кувшин.

– Нам ничего не нужно.

В последующие годы были и другие ухажеры – молодые, затем постарше; они появлялись в жизни сестер и, убедившись, что их усилия тщетны, вскоре исчезали.

Кузен Лукреции Парсонс, поцеловавший Элис в темноте за амбаром, где проходили танцы, и пощупавший ее грудь. Молодой врач, лечивший Мэри, когда та болела плевритом, и две недели спустя приехавший к Элис. Солдат, возвращавшийся домой из Олбани, увидевший Элис на дороге и предложивший уединиться с ним в поле.

Как она томилась…

В каждом украденном прикосновении, в каждой тихой беседе, проведенной в полумраке гостиной, пока Мэри караулила где-то поблизости, в каждом смелом предложении ей виделся призрак Артура Бартона, который, как она узнала, умер на следующее лето после их короткой истории любви от брюшного тифа, подхваченного на спрингфилдской ярмарке. Она мечтала вновь оказаться в его объятьях, жалела, что он не был смелее, не повел ее на луг, поросший посконником, который, по словам Джо Уокера, помогает от разбитого сердца. Воспоминание о блеющих ван Хасселях, прежде смешное, теперь бередило ей душу, и она все чаще воображала, что могло бы случиться, если бы она отвела Артура в Броселианд, задрала юбки и позволила уложить себя на ложе из мха. А потом преподнесла бы сестре вести о необратимом, о сыне, о молодом побеге, и они бы что-нибудь придумали. Не было бы никакой сцены в гончарной лавке, и Артур остался бы с ней, а не поехал в Спрингфилд. Она мечтала о счастье, которое подарила бы ему, им, и в самых нескромных фантазиях представляла целый выводок – шесть, восемь, десять детей. Да, десять – это в самый раз, думала она, глядя на большие, шумные семьи, едва помещавшиеся в телегах в базарный день, но она была бы рада и восьмерым, и шестерым. Она была бы рада и одному.

Порой, не в силах сдержаться, Элис все-таки обнаруживала свое томление, спрашивая, почему они не могут найти себе в мужья двух братьев.

Но Мэри, знавшая силу желаний Элис, быть может, даже лучше ее самой, не шла на поводу у ее фантазий. Нет, погремушка на распродаже у Лема не кажется ей прелестной, а вешать на ребенка такой бант – сущее расточительство. В том же уголке сердца, где Элис хранила список детских имен, у Мэри был список иного рода – с примерами и примечаниями, – список местных мужчин, которые напивались и колотили своих жен.

Еще Мэри любила невзначай упоминать о матерях, умерших родами, а вскоре после танцев в амбаре, когда их корова отелилась, она взглянула на мокрое, блеющее создание и сказала: “У женщин все не так просто”. И без конца приводила примеры. Ребенок Хэтти Мартин застрял поперек утробы и умер. Как и сама Хэтти. Из нее торчала только ручонка, добавила Мэри, машущая, словно матрос, упавший за борт. А у Сепфоры Патни, запятнавшей свое имя в кладовой…

– Я помню! – сказала Элис.

– Нет, не помнишь, – ответила Мэри. – Иначе перестала бы этого желать.

Годы шли, и сестры старели.

И все же Элис порой мечтала о другой жизни, где все сложилось иначе. Она в одиночку ходила в лес, но больше не прижималась ко мху. Когда высоко в ветвях дятел выстукивал свои дроби и парадидлы, она представляла, что это призрак Артура Бартона играет в ее честь. Их с Мэри имена, вырезанные на буке у ручья, расползлись и почернели. Сад давал богатые урожаи. В тридцать девять лет они начали экспериментировать со скрещиванием, и десять лет спустя, попробовав крапчатые плоды с розовой мякотью, выросшие над отцовской могилой, решили их разводить.

Это событие они отметили в оукфилдской таверне. За соседним столом сидела семья, и отец то и дело поглядывал на них, а потом подался вперед и спросил, не Осгуды ли они – “те, что с яблоками”. “Они самые”, – гордо ответила Мэри, а Элис вспомнила, как много лет назад Артур Бартон спросил о том же. Когда подали десерт, Мэри, загадочно исчезнувшая днем, как только они пришли в город, подарила ей два одинаковых силуэта, нарисованные лицом к лицу, для которых позировала одна.

Время оставляло все более заметный отпечаток на их телах. По вечерам после тяжких трудов у них болели суставы, а Мэри в пятьдесят лет упала с дерева, сломала бедро и с тех пор хромала. Прочитав, что табак помогает от ревматизма, сестры обзавелись курительными трубками. Зимой, когда кожа становилась сухой и трескалась, они втирали друг другу в пятки мазь из шерстяного жира и воска, а поскольку чулки в доме они не носили, сходясь во мнении, что это лишь добавляет штопки, их босые ноги оставляли маслянистые отпечатки по обе стороны кровати, спускавшиеся на кухню. В гостиной они бывали, только когда сочиняли песни.

Если одна из них сердилась, она перекладывала подушку в другой конец кровати и спала головой в ногах – так гнев стал пахнуть овцами и пчелами. Но как бы сестры ни ссорились, врозь они не спали никогда.

Да и ссоры случались редко; они давно выучили очертания обид друг друга и прийти к согласию не надеялись. Элис поздно вставала, забывала лестницу в саду, чистила трубку пальцем, ходила с расстегнутым воротником, раздавала слишком много яблок на пробу, покупала баллады на базаре, когда можно писать свои, и позволяла оленям пастись в саду, чтобы ими любоваться.

А еще она по-прежнему куда-то забредала. Мэри, взявшей на себя починку одежды, потому что Элис слишком долго возилась и украшала все лентами и кружевами, хотелось порой пришить сестру к простыням и не выпускать из дома до утра.

Обиды Элис были не столь определенны и не так часто упоминались, ведь они были связаны с тем, что Мэри сломала ей жизнь. Иногда ее охватывало желание убежать. Это случалось по утрам, когда Мэри складывала поленья в две одинаковые башни, хотя запасов и так с лишком хватило бы на всю зиму. По вечерам, когда Мэри выводила пословицы, или штудировала аграрные календари, или точила старый топор, и без того острый. В тот день, когда выяснилось, что Мэри отклонила приглашение на свадьбу Рамболда в Канаде. Не говоря уже об истории с овцами.

* * *

История с овцами началась, когда сестрам исполнился пятьдесят один год и Мэри увидела в Корбери племенного испанского мериноса по кличке Кристобаль. Овцы в долине были и до него, большую часть земель уже превратили в пастбища. Сестры и сами держали овцу, когда им было чуть за тридцать, – сухоточную матку по кличке Сьюки, дававшую кислое молоко и в ужасе прятавшуюся во время течки. По сравнению с Кристобалем Сьюки на ощупь была как наждак, и Мэри с вожделением пробегала пальцами по образцам ткани в Парк-сквер. Беда была в том, что один ягненок стоил больше, чем сад приносил за год, – все из-за эмбарго на вывоз овец, наложенное испанской короной. Тем же вечером Мэри помолилась о плодовитости Кристобаля и падении испанских Бурбонов. И если Кристобаль мог делать не больше, чем позволяла природа, то Наполеон услышал ее молитвы и вторгся в Испанию.

Три года спустя в их горы прибыли первые мериносы, и на сей раз уже Элис усмиряла страсть Мэри. Во-первых, цены на шерсть слишком низкие. Во-вторых, овцы все равно слишком дорого стоят. И в-третьих, сад дает прекрасные урожаи и будет кормить их до самой смерти.

– Нам ничего не нужно, – сказала она, вспоминая приговор сестры в гончарной лавке и ежась от мстительного удовольствия.

Но Мэри не отступалась.

Не прошло и года, как первое возражение Элис сошло на нет – против Англии была объявлена война, и пошлина на английскую шерсть повысилась.

Второе возражение постепенно теряло силу благодаря природному вожделению мериноса.

Что касается третьего, однажды утром на исходе апреля, когда сестрам было пятьдесят девять, небо окрасилось в фиолетовые тона, а в следующие несколько дней солнце стало тусклым красным диском с темными пятнами. Внезапно похолодало. Ночью ударили заморозки, и цветы на яблонях повяли, шестого июня выпал снег и погубил клубнику, а вторые заморозки в августе повредили кукурузу в молочной спелости.

Впервые в жизни сестры боялись, что им придется голодать.

По всей долине творилось то же самое. Погибшие зерновые покрылись плесенью, фермеры стали забивать дойных коров. Цены на овес на базарах выросли впятеро. В Оукфилде повозки с лошадьми и воловьи упряжки, где теснились тепло укутанные дети, выдвигались по следам молвы в Огайо. Что ни день Мэри ворчала. Если бы у них были овцы, если бы Элис послушалась, если бы они не полагались на одни яблоки, все могло бы сложиться иначе. Когда по долине вновь прокатилась весна – на этот раз настоящая, – Элис сдалась.

Так сестры решили заняться овцеводством.

Но для этого требовалось пастбище, а маленького участка, который их отец расчистил для коровы и лошадей, было недостаточно.

Вместе они вновь прошлись по тропинкам, которыми ходили в детстве. По Лестнице великана, по глыбам Угрозы (медленнее, ведь им уже было не семь лет), а потом, не в силах устоять, искупались в реке, и их бледные руки и ноги казались желтыми в янтарной воде. Затем они продолжили путь – через Лондонский пожар к скалистому уступу. Но все эти земли имели слишком крутой уклон, и расчистить их было бы трудно, поэтому сестры стали спускаться через Мерлинов лес.

– Ну что? – сказала Мэри.

– Ты о чем? – спросила Элис. И тут же поняла, что сестра водила ее по горе не в поисках пригодного места для пастбища, а чтобы доказать ей, что им придется вырубить Броселианд.

Неужели Мэри знала о ее тайных походах в лес, о ложе из мха, где она представляла своих призрачных возлюбленных? Так вот чего хотела сестра: уничтожить последнее прибежище ее души?

Нет, не может быть. Слишком сложно, слишком расчетливо. Им нужен луг, только и всего.

– Но… – начала она. И вспомнила старого Джо Уокера, и грудь ей пронзило странное чувство – быть может, так разбивается сердце?

– Ты согласилась, – сказала Мэри. – И я уже заплатила сто двадцать долларов за овец.

Элис ответила, что согласилась на овец, а не на убийство.

– Еще один такой год, и нам конец, – сказала Мэри. Разве Элис не устала чинить свои башмаки и шить юбки из старых простыней?

Элис много от чего устала, и починка с шитьем тут были ни при чем. Но она знала, что на этот раз проиграла.

Чтобы расчистить десять акров, они наняли пятерых рабочих в Оукфилде. Мэри, орудовавшая топором не хуже мужчины, трудилась вместе с ними, но Элис под разными предлогами держалась от вырубки подальше. Стук падающих деревьев напоминал ей крики, а от того неистовства, с каким работала сестра – рукава закатаны, лицо влажное от пота и в деревянной стружке, – Элис становилось не по себе.

Не нравилось ей и то, что рабочие вытоптали все на своем пути, – отец учил ее ступать мягко.

Когда она сказала об этом, Мэри ответила:

– Так отправляйся в Огайо. Иди, собирай вещи.

Элис промолчала. Казалось, молчание – единственное оружие, которое ей еще доступно.

– Отец вырубал лес, чтобы разбить сад, – сказала Мэри, и хотя это действительно было так, Элис не смягчилась. Не подействовало и напоминание о том, что за вырубкой тянутся акры и акры лесов. Но те леса мне чужие, подумала Элис. Она чувствовала, что между ней и Броселиандом существует негласный договор, но об этом не стоило даже упоминать, Мэри тотчас бы ее засмеяла. “Договор? – так и слышала она. – Ты его подписала? А лес тоже подписал? И чем же? Грязью? Древесным соком?”

С тех пор что-то новое и темное спустилось на сестер и их жизнь.

С поваленных деревьев содрали кору, и так они и лежали – бледные, влажные, дикие. Пни сожгли, и Мэри принялась собирать камни, чтобы огородить пастбище стеной. Работала она рьяно, нагружая в тележку в два раза больше камней, чем любой из мужчин, и толкая ее по августовской грязи и сухим сентябрьским колеям. Не останавливали ее и октябрьские дожди, и по вечерам, когда она приходила домой, от нее валил пар, как от стога сена, – казалось, еще немного, и она воспламенится. Старый перелом давал о себе знать, но Мэри ничего не говорила, и Элис тоже ничего не говорила, хоть и видела, как сестра морщится от боли. Обе знали, что Мэри совершает искупление, и обе знали, что, когда участок будет расчищен, искупление будет окончено.

* * *

Миновала зима, затем весна. Пришло лето. На яблонях, наверстывая упущенное, зрели плоды, овцы блеяли на пастбище, а в июле, вскоре после шестьдесят первого дня рождения сестер, на дороге, ведущей к дому, показался человек.

Роста он был невысокого, но держался прямо и с таким видом оглядывался по сторонам, словно пытался что-то припомнить. Его черная куртка не походила на фермерскую, но на голове у него была фетровая шляпа, а в руках трость. Он назвался Джорджем Картером, сыном священника.

Сын священника! Сестры помнили лопоухого коротышку, показывавшего им среди прочих чудес природы медвежьи берлоги и поляны с голубикой.

Элис пошла в дом и вернулась с кувшином воды и тарелкой земляники, а Мэри притащила третий стул и поставила его в тени под вязом, который посадил еще их отец. Усевшись, Джордж снял шляпу, вытер пот со лба и воскликнул:

– Ну и пекло!

Затем он рассказал им свою историю, половину которой явно выдумал, загвоздка была в том, чтобы понять какую. После смерти отца он жил с родней в Бостоне, поступил в Гарвард, думая стать священником, затем пошел на войну и точно словил бы пулю во время какого-нибудь сражения, не будь он таким низким. Однажды он расстелил перед Эбигейл Адамс[17] свой плащ, чтобы она не наступила в лужу, а та со словами “Это Америка!” пошла в обход. После войны он отправился повидать мир. Побывал в Лондоне, Париже, там его так “затянуло в революцию”, что он едва не расстался с головой. Пятнадцать лет провел в Вест-Индии и Бразилии, где видел играющую в шахматы свинью и лошадь с раздвоенными, как у дьявола, копытами, а еще исцелил одного малого от безумия, вырвав у него зубы.

– Бразилия!

Кроме того, он увлекся ботаникой, путешествовал по джунглям Амазонки, написал труд о бразильских кактусах, а последние годы жил в Рио-де-Жанейро, где работал над философским трактатом о свободе и правах человека и мутил воду.

Говоря “мутил воду”, он имеет в виду “обращал рабов против хозяев”.

– А здесь ты не мог этим заниматься? – спросила Мэри, которая выписывала два аболиционистских журнала и каждый год жертвовала один доллар в пользу местного подопечного Саймона – беглого раба из Джорджии, который страдал туберкулезом и должен был кормить троих детей.

– Мы мыслим сходно, – сказал он, подмигнув, но ничего больше не добавил. Осенью, получив письмо от поверенного с новостями о том, что его дядя собирается заявить права на эту землю, Джордж решил, что пора вернуться домой. Он всегда мечтал вернуться, закончить жизнь там, где начал, – в деревне.

– А твоя жена? И дети? – спросила Мэри.

Джордж рассмеялся. Так ведь он холостяк!

Воцарилось молчание. Затем Элис заправила под чепец прядь волос и сказала:

– Ну и ну!

С тех пор Джордж Картер стал у них частым гостем.

Быстро выяснилось, что хозяин из него никудышный. Дженни, служанка священника, по-прежнему жила в домике на краю надела, но сейчас она была в Спрингфилде – ходила за больной сестрой. К концу первого месяца крысы опустошили его погреб с зерном, а сам он устроил на кухне пожар, не говоря уже о том, что он не мог заставить себя убить не только свинью, но даже курицу. Его фасоль погрызли олени, репу – кролики, а с молодыми персиками мигом расправилась парочка дикобразов.

– Зиму он не переживет, – сказала Мэри.

– Ему нужна жена, – ответила Элис. В последнее время она все чаще вспоминала Артура Бартона, и Амоса Крофорда, и кузена Лукреции Парсонс, и дерзкого солдата, предложившего ей пойти с ним в поле.

– Думаю, – сказала Мэри, – служанки будет достаточно.

Осенью они повели Джорджа в сад и, гуляя между деревьями, показывали ему яблоки.

Элис отреза́ла от них ломтики. Сок стекал по ее пальцам и запястью.

– Они всё такие же, – сказал Джордж. И поведал им о том дождливом дне, когда отвел майора к яблоне, пока его долговязый слуга ждал с лошадьми у дороги.

Элис воскликнула:

– Так это был ты?

Мальчишка из отцовских рассказов тоже был частью легенды.

– Пожалуйста, возьми яблок домой, – сказала Элис.

– Ну что ты, не стоит, – ответил Джордж Картер.

Но так уж вышло, что он прихватил с собой мешок.

После этого Джордж приходил уже не раз в неделю, а через день и помогал Элис с уборкой урожая. Она снимала яблоки с ветвей, а он держал корзину и, когда ей нужно было подняться на лестницу, чтобы дотянуться до верхних ветвей, придерживал ее за талию.

А Мэри наблюдала. Однажды вечером, когда сестры лежали в постели, она сказала, что Джордж Картер, по ее мнению, развратник.

– А по-моему, он джентльмен, – ответила Элис.

– Он старый развратник, – сказала Мэри. – Касаться тебя в таком месте! Он словно корову перед дойкой обследовал!

– От вымени его руки были далеко.

– Но стремительно к нему двигались.

Элис улыбнулась.

– Дойные дни сочтены, – сказала она. – Пусть делает что хочет.

– Для тех, кто позволяет мужчинам делать то, что они хотят, есть особое название, – сказала Мэри. – И вообще ума не приложу, чем он тебя так очаровал. Рот у него почти так же гол, как погреб.

Элис рассмеялась.

– Мы и сами подрастеряли порядком зубов, – сказала она, радуясь возможности обратить все в шутку.

– Но я же не принимаю ухаживаний, – сказала Мэри и чуть не добавила: “Никогда не принимала”. А затем подумала: что, если тебе придется выбирать? Кого ты выберешь – меня или его? Вслух же она сказала: – Да и зачем ему столько яблок? Он ведь живет один.

– Есть у меня подозрения, – сказала Элис.

Вскоре ее подозрения подтвердились: через две недели Джордж пришел к сестрам с кувшином пенистой янтарной жидкости.

– Натуральный обмен, – объявил он.

– Как любезно! – воскликнула Элис.

Но когда она пришла на кухню за бокалами, Мэри ее остановила:

– Осгудское чудо нельзя пускать на сидр.

– Ах, Мэри, – сказала Элис, – ну полно тебе. Сейчас такая жара. Как приятно было бы выпить! К тому же у Джорджа в изготовлении сидра, похоже, богатый опыт.

Мэри даже не улыбнулась.

– Ты прекрасно знаешь, что отец посадил сад не для того, чтобы делать сидр. Так сказано в его письме.

– Отца с нами больше нет. Сад приносит богатые урожаи, и если малая доля яблок окажется у Джорджа Картера в сидре, то ничего страшного не произойдет. Это ведь он нашел дерево, в конце концов.

Обе знали, что она права, но от Элис не ускользнуло, как покраснели щеки сестры, как ее затрясло, и в памяти всплыл тот роковой день в гончарной лавке.

– Дорогая, я скажу ему, что лучше их не перерабатывать. Но отказываться от сидра было бы невежливо.

– Я не стану его пить, – ответила Мэри.

Тогда Элис одна пошла к вязу, и села на стул, который придвинул для нее Джордж Картер, и улыбнулась, когда он наполнил бокалы. Он поднял свой, а она – свой, и они выпили. Они еще долго сидели в тени высокого вяза. И всякий раз, когда сидр в бокале у Элис кончался, Джордж наливал еще.

Мэри смотрела на них из окна второго этажа. Она столько лет строила жизнь в условиях, непригодных для двух одиноких женщин, она вырастила сад и стадо овец, она отражала любые напасти, и вот теперь, когда они уже почти дошли до конца, появился этот мужчина, способный уничтожить все, что она создала.

Она смотрела, пока хватало сил. Затем спустилась во двор, села в саду и уставилась на яблони, а когда пришла Элис и сказала, что Джордж Картер пригласил их на ужин, ничего не ответила.

Элис и Джордж ушли вдвоем. День выдался жаркий, но к вечеру с долины налетел прохладный ветерок. Кроны деревьев уже окрашивались в осенние тона, в ветвях порхали гаички, вдалеке слышны были крики ястреба. От сидра у нее слегка кружилась голова, и она была бы совершенно счастлива, если бы в глубине души не чувствовала страдания сестры.

Джордж Картер, казалось, не замечал, что мысли ее далеко. Он говорил о своих странствиях в Бразилии, о работе с Обществом аболиционистов, о важном собрании в Филадельфии, где ему предстояло выступить в этом году. Увидев поляну с боровиками, он пришел в восторг – в Италии он полюбил грибы. Майор учил дочерей, что грибы опасны, но Джордж, похоже, в них разбирался, и Элис принялась ему помогать. Выудив из горстки боровиков, которые она собрала в подол рубашки, бледную поганку, Джордж воскликнул: “Неужто ты задумала отравить Мэри?” – и Элис не знала, смеяться ей или нет. Когда он был маленький, добавил Джордж, один мальчик умер от отравления “девами ночи”; беднягу всего вывернуло наизнанку.

От этой истории Элис стало не по себе и захотелось поскорее продолжить путь. Когда они дошли до места, где дорогу развезло, Джордж предложил взять его под руку, и она не отпускала его локтя до самого дома.

– Вот я и попался, – сказал он, когда они пришли. Оказалось, что никакого ужина у него нет. Только грибы, ягоды и хлеб, который Элис испекла для него на прошлой неделе. Элис предложила что-нибудь приготовить, но Джордж сказал, что в этом нет нужды. Он не голоден. Если она хочет, он принесет еще сидра. Да, сказала Элис, немного волнуясь. Когда он скрылся в доме, она взглянула на свое отражение в окне и, как всегда, ей показалось, что она смотрит не на себя, а на сестру. Когда Джордж вернулся, она почувствовала облегчение. Усевшись на крыльце, некоторое время они молча глядели на темнеющее небо. Джордж вмял ягоды в ломоть хлеба и передал ей. Затем спросил, помнит ли она его отца, их уроки и дни, когда они сбегали в лес. Она ответила, что помнит. Тогда он сказал, что думал о ней во время своих странствий. За минувшие годы он не раз оглядывался на свою жизнь в Массачусетсе и гадал, как бы все сложилось, если бы он не уехал, если бы остался – с ней.

Элис притихла. Спустя некоторое время он сказал:

– Надеюсь, я не преступил черту.

– Нет, – ответила она.

– Ты не злишься?

Она взглянула на него блестящими от слез глазами.

– Но почему я? – спросила она, словно ей досталась незаслуженная награда. – Почему я, а не Мэри?

– Потому что ты – это ты, а она – это она.

В спускающейся тьме мимо пролетела стая летучих мышей. Элис прихлопнула комара на шее.

– Даже комары не в силах противостоять твоим чарам, – сказал Джордж.

Она ничего не ответила.

– Не хочешь зайти внутрь? – предложил он.

Элис посмотрела вдаль – туда, где стоял их дом, где ждала сестра.

Дом Джорджа был обставлен скудно; с тех пор как в нем жил священник, ничего не изменилось. С каминной полки на Элис, совсем как в детстве, взирало строгое лицо старика. По соседству стоял семейный портрет: священник посередине, по бокам – сын и давно умершая жена. На стене была полка с книгами, на столе – тарелки, грязные стаканы и снова книги. Элис гадала, нет ли среди них труда Джорджа о кактусах, который он так им и не показал.

Но ей не хотелось откладывать то, чему предстояло произойти.

Вместе они поднялись по скрипучим ступеням на второй этаж. В спальне она подняла руки, чтобы он снял с нее рубашку, и расстегнула пуговицы у него на воротнике.

Грудь и плечи у него были удивительно крепкими для мужчины, так плохо управлявшегося на ферме. Она позволила ему стянуть с себя юбки, затем помогла ему с завязками на штанах. Они стояли лицом к лицу. Она заметила темноту своих рук, белизну грудей, треугольник обгоревшей кожи над ними.

– Сегодня они человеки, – тихо сказала Элис. Джордж озадаченно взглянул на нее, видимо не помня ту свою фразу, но она лишь улыбнулась. Затем погладила его по щеке, по плечу, а он обхватил ее руками за бедра и притянул к себе.

Наутро Джордж вызвался проводить ее до дома, чтобы защитить от волков и горных львов. Элис рассмеялась:

– Но их истребили охотники. – Ведь боялась она Мэри.

– Не всех, – ответил он и подмигнул.

Она взяла его за руку. Но спустя четверть мили сказала, что дальше пойдет одна.

– Когда я увижу тебя снова? – спросил Джордж.

– О боже… – сказала Элис, предвидя множество преград. Но она чувствовала себя такой молодой! Кожу приятно покалывало, словно она только что вышла из реки. – У тебя нет еды. Вечером я принесу тебе ужин.

– Один поцелуй!

– Только быстро!

Когда они попрощались и Элис пошла дальше, она велела себе не оборачиваться, зная, что он смотрит ей вслед. Она обернулась:

– Иди домой!

В ее походке появилась упругость. О, она та еще распутница! Оправившись от первоначального удивления, она показала себя искусной любовницей, а после третьего захода этим утром, когда Джордж рухнул в изнеможении, торжествующе рассмеялась и притянула его поближе.

Но теперь, подходя к дому, она возвращалась к действительности. Где-то внутри была Мэри. Как бы хорошо она ни знала сестру, как бы часто они ни ссорились, такого разрыва еще не было. В душе Элис боролись противоречивые чувства: радость, внезапный стыд, гнев на Мэри из-за того, что ее счастье омрачали сожаления.

Элис прошла в дом через переднюю дверь, ожидая увидеть Мэри в кресле-качалке, но в гостиной ее не было. Кухня тоже пустовала, а постель наверху была аккуратно заправлена, словно в ней никто не спал. Старый запах дома не вязался с запахом Джорджа, пота и сидра, исходившим от ее кожи. Нет, последствия ее действий были куда масштабнее, чем она воображала. К прежней жизни уже не вернуться. Она скажет об этом Мэри и будет надеяться, что та поймет.

Тут внимание Элис привлек стук, доносящийся с холма. Она подошла к окну и раздернула занавески. С яблонями что-то произошло, и Элис лишь спустя несколько мгновений поняла что. В одном ряду сада и в половине другого свет падал иначе, сам сад выглядел как недостриженная овца, а в том месте, где кончались срубленные деревья и начинались те, что еще стояли, орудовала топором ее сестра.

Вскрикнув от ужаса, Элис сбежала по лестнице и бросилась в сад, под ногами у нее хрустели ветки, стволы валялись, как поверженные бойцы, в воздухе висел аромат раздавленных яблок, всполошенные птицы разлетались в разные стороны, возмущенно щебеча.

– Мэри! – кричала она. – Мэри! Нет!

Но Мэри все не оборачивалась, и Элис поспешила к ней, со слезами моля о прощении, обещая, что никогда больше не увидится с Джорджем Картером, что любит ее больше всего на свете, что они будут вместе до самой смерти. Наконец она добежала до сестры. Мэри обернулась и одним взмахом повалила ее, и единственным звуком, нарушившим тишину, был короткий возглас удивления.

– Они не для сидра, – сказала Мэри, оставшись одна среди погубленных яблонь. Птицы вернулись и прыгали теперь между щепок и пней. Элис лежала на спине, ее руки покоились по бокам от туловища, а ноги были скрещены под странным углом, как у прилегшей отдохнуть пастушки.

Бесконечно долго Мэри не двигалась с места. Время стало податливым, словно было даровано ей в изобилии, словно она могла оставаться в саду вечно, неподвластная смерти. Так прошел день. Тени от одного ряда деревьев отхлынули от нее, тени от другого ряда поползли вверх по ее ногам. Она сидела, не выпуская топор из рук. На закате из леса вышли олени, поглядели на нее, ускакали прочь. На руку ей сел красный жук, пополз по коже, затем, достигнув рукава, улетел. Мэри взглянула на каменную стену, которую сложила своими руками, потом на сестру. Ей хотелось сказать что-нибудь, но она знала, что молчание, которое последует, будет нестерпимым. Над раной закружили мухи, и она отогнала их своим чепцом.

Спустилась ночь, а Мэри все не сходила с места и лишь на рассвете, когда в переднюю дверь постучали, вышла из забытья.

Разумеется, прийти к ним мог только один человек. Мэри встала, стряхнула с себя щепки с опилками, вошла в дом через заднюю дверь и остановилась у зеркала, чтобы поправить прическу и проверить, не забрызгана ли кровью. Как обычно, ей показалось, что она смотрит не на себя, а на сестру, и сперва ей пришло в голову, что она могла бы занять сестрино место в объятьях этого мужчины, а затем – что она могла бы вернуться за топором и разделаться с ним окончательно. Но, отворив дверь, она увидела перед собой не Джорджа Картера, а сына оукфилдского пекаря, привязавшего лошадь к столбу перед домом и протягивавшего ей письмо. Это для Элис, сказал он, от мистера Картера, и Мэри поблагодарила его, а когда он уехал, дрожащими пальцами вскрыла печать и прочитала, что Джордж всегда будет любить ее, но он закоренелый холостяк, которому уже поздно менять свои глупые привычки. Пожив в здешних краях, он понял, что фермерство не для него. Когда она прочтет эти строки, он уже будет на пути в Бостон. Весной или летом он вернется, так как надеется найти применение старому дому своего отца. Они могли бы повидаться.

Он не звал ее с собой в Бостон.

Мэри оставила письмо на столе, затем сложила его, словно опасаясь, как бы Элис не увидела, что там внутри. Ее переполняла любовь к сестре и в то же время облегчение, что она избавила Элис от страданий.

Затем она вышла во двор. Элис мирно лежала на траве. Мэри хотелось спросить у нее: “Что же мне делать?” Можно было похоронить ее рядом с отцом, но сама мысль о жизни в пустом доме была невыносима, поэтому она занесла Элис внутрь, раздела, обмыла и нарядила в одно из двух розовых платьев, которые та сшила много лет назад.

– Какая красота… – восхитилась Элис, когда Мэри показала ей их отражения в зеркале.

Мэри взглянула на труп, который обхватывала руками, затем на лицо в зеркале. Она не знала, что ответить. Многое еще предстояло обдумать.

– Что дальше? – сказала она наконец.

Элис пожала плечами:

– Я не знаю. Для меня это все тоже внове.

Мэри поцеловала сестру в щеку и повела к креслу-качалке. Бережно она опустила Элис в кресло, затем принесла шаль и накинула ей на плечи.

– Спасибо, – сказала та, кресло закачалось и больше не останавливалось.

Прошло пять лет.

Пни покрылись молодыми побегами, те выросли и стали плодоносить. По осени Мэри в одиночку отвозила яблоки на базар. Поскольку было известно, что ее сестра умерла от апоплексии, оукфилдцы ей сочувствовали и, услышав цену, не спорили.

Зимой было тяжко. Суставы болели все сильнее, и порой она весь день проводила в гостиной, где они с Элис пели свои любимые баллады и сочиняли новые – о животных и сельской жизни. Как-то утром она проснулась с болью в боку и, ощупывая больное место, почувствовала под кожей что-то твердое, как сучок. На миг ее сердце сжалось, но затем на смену страху пришла благодарность: можно больше не волноваться, что смерть застигнет ее в лесу, или в саду, или по дороге в город, разлучив с сестрой.

С того дня она выходила из дома лишь для того, чтобы отвести овец на пастбище и пригнать обратно. Внутри она бродила по комнатам, разглядывала книги, смахивала с них пыль и аккуратно расставляла по полкам. Среди книг была старая Библия, обнаруженная их отцом, о которой Мэри не вспоминала много лет. Она принесла Библию в спальню в надежде найти в ней утешение, но так ни разу и не открыла ее, а перед сном все равно читала “Руководство садовода”.

То, что росло у нее внутри, со временем почти достигло размеров младенца. Непорочное зачатие, подумала она, ей не было страшно. Она даже сочувствовала этому существу, верившему, что оно способно ее поглотить, а не остаться навеки мертворожденным младенцем в темнице ее тела.

Дни шли, Мэри все меньше ела и все больше спала. Она уже давно размышляла над тем, что будет делать, когда наступит конец. Она могла бы вырыть могилу для них обеих, но тогда их некому будет засыпать землей; не хотелось ей, и чтобы трупы позорным образом обнаружил в спальне кто-то чужой. В кладовой, находившейся рядом с кухней, было подполье, где они хранили кукурузу, прикрытое двумя широкими досками. Придется довольствоваться этим, сказала она себе и однажды утром, собравшись с силами, перетащила Элис в кладовую и бережно опустила в подполье.

С минуту она глядела на сестру, затем сходила за флейтой и толстой книгой баллад, которые они написали за все эти годы. Дни будут долгими, ночи – тоже, так почему бы им не продолжить сочинительство?

Она в последний раз завела часы, согнала овец на пастбище и со словами “Господь вам в помощь!” ушла, оставив калитку открытой. Затем надела второе розовое платье, зашла в кладовую, заперла дверь изнутри, прибила гвоздями одну из досок и, взяв с собой два яблока и топор в качестве вечного напоминания о своем искуплении, протиснулась в узкое отверстие в полу и легла подле сестры. Она привязала ко второй доске ленточку и, устроившись поудобнее, ухватилась за ленточку рукой.

– Давно пора, – сказала Элис, но Мэри поцеловала ее, требуя тишины.

Затем потянула за ленточку, и доска встала на место.

“ДИКАЯ КОШКА, или Правдивое изложение недавно произошедшей кровавой истории”, для ГОЛОСА и ФЛЕЙТЫ, на мелодию “ВЕСЕЛО-РАДОСТНО”[18]

Когда в октябре облетели леса,

Постигла нас злая беда:

Пантеру наслали на нас небеса,

Проклятие нашим стадам.

Большие клыки у нее и глаза,

Бежит она овцам вослед,

И скрыться от пасти зловещей нельзя,

Спасенья от хищницы нет.

Пришла она в дом, опустевший в ту ночь,

Искала повсюду ягнят.

Но с пастбища овцы давно ушли прочь

И в стойле спокойно сопят.

Не слышали – ах! – в своем сладостном сне

Они торопливых шагов.

В ягненка и в ярку вонзились во тьме

Клинки беспощадных клыков.

По-прежнему дикая кошка в холмах,

В ручьях, в перелесках бредет.

Пусть двери затворит вам трепетный страх,

А парня с девицей спасет!

Взлетела сова, что сидела в ветвях,

Крик ширится во все концы,

И плач несмолкающий слышен в полях

Ягненка и бедной овцы.

Их очи испугом горят в темноте,

И сквозь бурелом и чащобы

Они убегают, кровавые те

Клыки не проткнули их чтобы.

И вот совершилось смертельное зло,

И снова стоит тишина,

И дикая кошка подъемлет чело,

И слышит на небе луна,

Как вой раздается; сияет звезда,

Неможется в чаще зверью.

А хищница ищет и ищет, куда

Ей спрятать добычу свою.

По-прежнему дикая кошка в холмах и проч.

Но тщетно скиталась коварная зверь,

Пока не приблизилась к дому,

И, лапой толкнув незамкнутую дверь,

Продвинулась по коридору.

И уши свои навострила она,

И зев ненасытный закрыла,

Но музыка в Доме Девиц не слышна,

Он пахнет, как пахнет могила.

В молчании ночи проходит она

Сквозь комнат бесчисленный ряд.

Из окон ее освещает луна,

И звезды на небе горят.

Обнюхала полки она, и столы,

И стопку заброшенных книг,

Камин осмотрела, залезла в углы,

Где веник печально поник.

По-прежнему дикая кошка в холмах и проч.

Но знала она, что с высоких холмов,

Где щебет вечерний умолк,

По следу ее осторожных шагов

Спускается бешеный волк.

И в стойло она торопливо бежит

За жалкой добычей своей,

И в дом притащить свою жертву спешит,

Чтоб знатно отужинать ей.

И вот за ягненком ягненка она

Все тащит в заброшенный дом,

И вот уже спальня телами полна,

И хищница дышит с трудом.

По-прежнему дикая кошка в холмах и проч.

А волк между тем уж спустился с горы,

Идет по пустынному полю.

Шаги его плавны, легки и быстры.

Дом пахнет убийством все боле.

Он воет, он злится, но отклика нет,

И не задалось торжество.

Хозяйка ему не промолвит в ответ

Ни слова на вопли его.

Пантера меж тем, словно кошка, лежит

В кровати, на кресле, в углу,

Как дома ведет себя – ест или спит,

Играет с едой на полу.

Но мрачная полночь ее призвала

На тяготы новых охот,

И снова туда, где кромешная мгла,

Она одиноко бредет.

По-прежнему дикая кошка в холмах и проч.

Из “Пословиц и поговорок”

Нет овец – на пастбище спокойно[19].

Глава 4

До гор он добрался в начале ноября. Поля покрывала серая щетина, борозды влажно поблескивали после недавнего дождя. По краям пастбищ, на границе между фермами, виднелись рощицы, среди облетевших берез и кленов еще держались за листочки буки и дубы. Повсюду были овцы – щипали траву у подножия низких каменных стен, толпились у кормушек под ветхими навесами, перегораживали дороги.

Все восемь часов, что они ехали от Спрингфилда, Фален был втиснут между толстяком в сиреневых бархатных панталонах и молодоженами, которые кормили друг друга орехами из дребезжащей жестянки. В дилижансе было тесно – все четыре ряда были забиты до отказа, багаж скрипящей башней высился на крыше, туго натягивая веревки. Напротив Фалена сидел молодой врач, чей сосед, пожилой господин, узнав о его профессии, всю дорогу от Беттсбриджа перечислял многочисленные недуги, постигшие его с тех пор, как шесть лет назад он съел тухлого лосося.

Утро было холодным, и чем выше они поднимались в горы, тем холоднее становился воздух, но Фалена согревали (пожалуй, даже слишком) прижатые к нему тела. В начале путешествия толстяк повернулся к нему и попытался завести разговор – мол, откуда он и что привело его в эти края, но, не встретив поощрения, вступил в общую беседу о лососе и, когда пришел его черед, стянул туфлю и чулок, чтобы показать врачу болячку на ноге. Когда они достигли Корбери и пошли обедать в трактир, с врачом успели посоветоваться все пассажиры, кроме Фалена и молодоженов, которые были слишком юны, слишком здоровы, слишком заняты.

Оттого ли, что в Корбери у него были дела, или просто потому, что ему надоело безвозмездно раздавать советы, в дилижанс врач не вернулся. Но если остальные пассажиры и надеялись, что теперь в повозке будет свободнее, их ждало разочарование: в последнюю минуту к ним присоединился молодой разъездной священник и, скользнув на свободное место, безо всяких прелюдий пустился в проповедь. Два часа говорил он о порочности учителей танцев и вреде яблок, порождающих пьянство, – предметах, столь же интересных для Фалена, как обморожение и круп. Лишь когда речь зашла о вреде рабства, Фален начал слушать внимательно. Проповедник рассказывал о мальчике, который родился свободным, но был выдернут из жизни в Нью-Йорке работорговцами, и о смелых людях, которые его спасли. Разве не изрек однажды Иов: “Сокрушал я беззаконному челюсти и из зубов его исторгал похищенное”? Долгое время голос проповедника разносился по дилижансу, но вот наконец вдалеке послышались звуки горна, и повозка задребезжала по мостовой, и за окном показался людный вечерний Оукфилд. Пассажиры принялись застегивать куртки, поправлять шляпы и шарфы, а Фален наклонился к священнику и поблагодарил его за прекрасную речь.

– Весьма признателен, – ответил тот. Приятно встретить добродетельного человека. Порой трудно угадать, на чьей стороне твои попутчики.

* * *

В том, что его добыча прячется в горах над Оукфилдом, Фален уверился через две недели после того, как приехал в Массачусетс якобы продавать страховку – занятие, о котором он знал ровно столько, чтобы утомлять любопытствующих, служившее, однако, хорошим поводом задавать вопросы о домах и их обитателях. Но и любопытствующие попадались редко – страховщиков, в отличие от врачей, не осаждают в дилижансах. Останавливаясь в гостиницах, он исправно заносил в книгу свое настоящее имя, и вскоре о нем уже никто не помнил. Лицо у него было худое и заурядное, волосы такие тусклые, что трудно было описать их цвет. Мускулистую фигуру он скрывал под мешковатой курткой, а светло-коричневую касторовую шляпу со светло-коричневой лентой надвигал на лоб.

Маскировка была неслучайной, за двадцать лет работы он довел ее до совершенства. И действительно, Фален выглядел так неприметно, что порой ему даже приходилось убеждать клиентов, что он готов применять силу. Сила, однако, требовалась редко, и он этим гордился. Превыше всего Фален ставил осторожность. Закон был на его стороне и запрещал любое вмешательство в поиски и возвращение чужой собственности. Но страну охватила такая лихорадка, что подчас страсти накалялись, усложняя работу и привлекая ненужное внимание к Фалену и его нанимателям. Да, некоторые его собратья и не пытались скрываться – безобразные неотесанные любители махать кулаками, точь-в-точь пираты, изображенные аболиционистской прессой. Но такие люди, по мнению Фалена, привлекали к себе слишком много внимания даже в местах с южными симпатиями, что уж говорить о лицемерах Севера. А в их ремесле – взять хотя бы нынешнее задание Фалена в сердце вражеской территории в горах Массачусетса, – в их ремесле без скрытности не преуспеть.

Скрытность, разумеется, имела свою цену. Когда он называл клиентам гонорар, многие присвистывали или тихо чертыхались. Но одно дело послать банду местных громил с собаками и кандалами на ближайшее болото и совсем другое – преследовать безнадежный случай вдали от линии Мейсона-Диксона[20]. Иногда на этом разговор и заканчивался, но поскольку его репутация говорила сама за себя, обычно клиенты не спорили, даже если стоимость его услуг сильно превышала стоимость самого раба.

В деле с девчонкой и младенцем, которое привело его той осенью в холмистые, заснеженные края Массачусетса, было неясно, что двигало его нанимателем – мэрилендским плантатором с длинной шеей и покатыми плечами, владевшим двумя десятками мужчин и женщин. Пол беглянки наталкивал на определенные выводы, хотя клиент утверждал, что его главная забота – покончить с волной побегов. Это уже третий случай за осень, и он обязан наказать ее в назидание остальным.

Разумеется, подумал Фален, даже самое суровое наказание невольники будут взвешивать против ужасов рабства, – именно поэтому у него так хорошо шли дела.

Он не сказал этого вслух. Сидя в тот день напротив плантатора, он слушал молча и лишь раз сделал глоток виски, которым его угостил старик.

Девчонка, Эстер, восемнадцати лет, с маленьким ребенком, пропала три недели назад, поисковый отряд, отправленный за ней в Пенсильванию, вернулся ни с чем. Он знает, что у нее на уме, сказал плантатор. Он продал отца ребенка несколько месяцев назад, но тот бежал с корабля в Бостоне. Его схватили, он снова бежал, говорят – в Канаду. Плантатор не сомневался, что девчонка направляется к нему. Как она узнала, где он, как такие сведения попали к ней за пятьсот, шестьсот миль – загадка, хотя, вероятно, способы существуют.

Фален слушал. Да, способы существуют, сети, пути, которыми путешествуют вести и люди. Но и у него есть свои сети. На Севере более чем достаточно мужчин и женщин, возмущенных тем, что их соседи-аболиционисты нарушают закон. Продающих южанам заклепки и детали для ткацких станков, покупающих на Юге сукно.

Она маленькая, продолжал плантатор, темнее обычного, нос не приплюснутый, все зубы на месте. Волосы короткие – у них недавно была эпидемия вшей, и он заставил ее остричь их. Пригожая и сильная, немного обучена грамоте, в поле работает не хуже мужчины. Что до опознавательных знаков – тут он помедлил, будто с усилием что-то припоминая, хотя Фален прекрасно знал, что никаких усилий ему не требуется, – обычные шрамы от плетей да сломанный палец на левой руке, она ведь уже как-то пыталась сбежать.

Плантатор предложил Фалену переночевать в гостевой комнате, но тот отказался. Зацепка трехнедельной давности, неизвестное место назначения, остывший след – он и так был в невыгодном положении. С другой стороны, он работал и с меньшим и все равно возвращался с добычей. Учитывая обширность американских земель, скудость описаний, предоставляемых клиентами, растущее неповиновение законам о беглых рабах, Фален и теперь, спустя двадцать лет работы, дивился, что ему так легко удается обнаружить цель. В случае с Эстер он уже через два дня услышал о девушке, подходящей под ее описание, которую видели у известной станции[21] в Трентоне. Пустившись по ложному следу, он некоторое время блуждал в низовьях Гудзона, затем новые зацепки привели его в Нью-Хейвен и Спрингфилд, где след снова пропал.

Октябрь был уже на исходе, и после недельных поисков Фален подумывал вернуться в Мэриленд – опыт подсказывал, что он тратит свое время и деньги клиента впустую. Но тут хозяин одной спрингфилдской таверны, симпатизировавший его делу, познакомил его с фермером из Шеддс-Фоллз, который следил за передвижениями всех черных в округе. Он видел девчонку с младенцем, да, она разгуливала на воле. Тем вечером фермер пригласил Фалена к себе домой, а потом неделю водил по окрестностям и представлял местным, разделявшим его приверженность закону, пока Фален не заволновался, что, водя знакомство с такими людьми, попадется на глаза именно тем, у кого старался не вызывать подозрений. Затем, как-то вечером, от возницы из соседнего города пришло известие, что девчонку заметили в компании вольного негра, связанного с Подземной железной дорогой. Возница, слышавший о поисках Фалена и надеявшийся на вознаграждение, проследил за ними до Оукфилда и доложил, что негр отбыл оттуда один.

В Массачусетсе совсем стыд потеряли, добавил он, – девчонка путешествовала средь бела дня.

– Где она в Оукфилде, вы не знаете? – спросил Фален, когда они сидели в таверне еще одного единомышленника.

Возница и фермер переглянулись.

– Вам знакомо имя Джордж Картер? – спросил возница.

Фален кивнул. Трудно было не знать, кто такой Картер, когда тот строчил бесконечные статейки против рабства под псевдонимом “Демокрит”.

У Картера, сказал возница, в Оукфилде дом. Уж слишком подозрительное совпадение.

– Думаете, она скрывается там? – спросил Фален.

Его собеседники вновь переглянулись. Минувшей весной, начал объяснять возница, кое-кому – скажем так, друзьям из Нью-Йорка – надоело терпеть дерзости Картера, и его дом подожгли. Но у старика Демокрита полно приятелей в этих краях, потакающих его смутьянству.

Попросив у хозяина таверны листок бумаги, возница нарисовал по памяти карту Оукфилда и ведущих к нему дорог и составил список из фамилий и адресов.

– Буду рад отвезти вас, – сказал он, но в городе его знали – и знали, какие у него взгляды. Вот почему следующий день Фален провел в ехавшем на запад тесном дилижансе между толстяком в бархатных штанах и воркующими молодоженами, глядя, как медленно расступаются овцы на дороге.

Фален снял комнату на базарной площади, объявил мнимую цель своего приезда на почте и в местной лавке, а потом четыре дня ходил от дома к дому, предлагая фермерам несуществующую страховку, по маршруту, который включал семь домов, отмеченных на его карте крестом.

Это были бедные края, но красивые, и чем ближе он подбирался к цели, тем они казались ему краше. Вершины гор серебристо поблескивали, ветер срывал с деревьев листву, и каждое утро леса редели, постепенно обнажая для него свое нутро.

Дома, помеченные у него на карте, были разбросаны по всей долине и склонам окрестных гор. Фермеры приветствовали его у крыльца и терпеливо слушали о рисках, связанных с бурями и пожарами, о том, как действует страховка и какие убытки она покроет в случае беды. Многие фермы уже были застрахованы, но их владельцы – то ли от желания сэкономить, то ли из сельского гостеприимства – позволяли ему осмотреть участок и провести оценку, даже если наперед знали, что останутся верны “Вермонт файр” или “Вестерн Массачусетс проперти энд лайф”. Это были хорошие новоанглийские фермеры, столь же осторожные, сколь и трудолюбивые, и каждый из них знал историю о фонаре и выбравшейся из хлева корове и слышал о свече, оставленной у занавесок.

И все они встречали его радушно. Усаживали на колченогий стул или кушетку с выцветшей обивкой, угощали хлебом со свежим маслом, и каштанами, и кофе в оловянных кружках, водили по скрипучим полам с вмятинами от копыт, мимо очагов с потрескивающими поленьями и грубо отесанных столов. Не нашли ли они странным, что агент так интересуется всеми уголками и закромами, поднимается на каждый чердак и сеновал? Расспрашивает о комнатах прислуги и желает знать, нет ли на участке других построек, дальних лачуг? Пожар может начаться где угодно, говорил он, и часто виной всему батрак или нерадивая служанка. Если бы шесть фермеров и вдова, чьи дома были отмечены у него на карте, спросили соседей о приходе страховщика, им бы стало ясно, что их участки осматривали тщательнее других, об их работниках задавали больше вопросов.

Фален знал, что если эти люди кого-то укрывают, страховщика они туда не поведут. Его интересовала не та чердачная дверь, которую ему показали, а та, о которой умолчали, или же просто мимолетная нерешительность в манере собеседника.

Пока Фален, пригнувшись, поднимался по скрипучим ступеням, со стен на него взирали поблекшие на солнце портреты предков в воротниках под горло, со сжатыми в нитку губами. У крыльца резвились дети в осенней листве и поздние астры сбрасывали тонкие фиолетовые лепестки, оседавшие у него на брюках. С каждым днем он все больше понимал эти края. Одни и те же свинопасы гнали на пастбище разбегающихся свиней, одни и те же группы людей каждое утро приходили в город, одни и те же прачки развешивали белье на веревках, одни и те же пьянчуги прохлаждались на площади. Он привык даже к местным краскам. Бордовый кирпич труб, бледно-зеленый мрамор надгробий из карьера по ту сторону большака, почти прозрачный, почти тающий под дождем.

Когда облака над долиной висели низко, Фалену казалось, будто он вступил в другую страну. На дорогах сгущался туман, путники появлялись из ниоткуда, а потом вдруг налетал ветер, и туман рассеивался, обнажая холмы, и по ту сторону долины маленькие хижины были как на ладони, а крошечные свиньи так близко, словно до них можно дотянуться рукой. На четвертый день молодая фермерская жена подала ему в зеленом хрустальном бокале, привезенном из самой Голландии, воду столь чистую и сладкую, что на минуту ему захотелось прекратить поиски рабыни и найти на этих склонах клочок земли, который он мог бы назвать своим. Что-то в нем взмывало при этой мысли, что-то в нем ненавидело грязную сторону его ремесла, ненавидело жадность плантаторов, загонявших рабов, ненавидело мелочность судовладельцев, следивших за каждым жалким негром, ступившим на борт их корабля, ненавидело негров, убегавших и нарушавших порядок вещей, вынуждавших его обманывать и притворяться. Сопротивлявшихся ему до последнего или безмолвно повиновавшихся. Но потом, заглядывая в спальни всех этих праведников и видя муслиновые занавески и ситцевые юбки, он испытывал ненависть и к тем, кто проповедует равенство, а сам носит хлопок, добытый потом рабов.

Шагая по коридорам, сидя на лужайках с кружкой свежего сидра, Фален слушал, не раздастся ли где-нибудь скрип или кашель, ждал, не мелькнет ли в чердачном окне фигура, высматривал в лицах подозрение и тревогу. Кто, спрашивал он себя, ее укрывает? И одно за другим вычеркивал из списка имена.

Прорыв случился на шестой день и вовсе не так, как он ожидал. На площади разбили базар, и Фален решил остаться в городе, чтобы наблюдать за приезжими: вдруг здесь, на свободной земле, не в силах терпеть одиночество, она осмелится выйти на люди? День был темный и холодный. То и дело накрапывало, но на улицах было полно курток, и шляп, и юбок разных цветов. Фабричные девушки увязались за коробейником, торговавшим шейными платками и шпильками. На телегах перестукивались фрукты и овощи, колеса поднимали брызги грязи. На краю площади Фален заметил девочку, торговавшую яблоками, вокруг которой собралась небольшая толпа. Яблоками торговали многие, но покупатели явно отдавали предпочтение ей. Когда он подошел, в коробке со стружкой оставался всего один плод.

Призрачное яблоко, ответила она, когда Фален спросил, что это за сорт, но в зеленом с темно-красными боками яблоке ничего призрачного не было, и когда он сказал об этом, девочка пояснила, что в саду, где растут эти яблоки, обитают призраки, а когда он рассмеялся, добавила, что сама видела блуждающие тени за занавесками в заброшенном доме.

Голову девочки покрывала серая шаль, языком она расшатывала молочный зуб, а ее голубые глаза бросали вызов любому, кто ей не поверит.

Никель за яблоко.

За раскрытие местоположения сада, в миле от дома старого Картера, она взяла с Фалена доллар, потому как, несмотря на заверения, что его интересует лишь потустороннее, была убеждена, что он заберет себе последние плоды.

Так во второй раз за семьдесят пять лет ребенок с яблоком привел взрослого к дому в северном лесу.

Оставалось подняться по извилистой дороге в гору. Дорога была узкая, на одну повозку, и низкие ветви деревьев нависали над его головой, а колючий кустарник цеплялся за одежду, словно пытаясь его удержать. Крики ворон звучали как предупреждение, и Фалену пришлось напомнить себе, что в них нет ничего необычного и девчонку они не спугнут. И все же, добравшись до дома Картера, он оставил лошадь у коновязи – единственного, что уцелело после пожара, не считая камина и кровати, которая, должно быть, свалилась со второго этажа и откатилась подальше от всепоглощающего пламени. Остальное – пепел. Старый добрый американский гнев, подумал он. Если уж это ничему не научило старика Демокрита, быть может, арест за укрытие чужой собственности научит.

Дальше он добирался пешком, а заметив желтый дом вдалеке, сошел с тропы, чтобы его не было видно. Еще в городе, когда яблоко лежало у него в руке, а во рту разливалась божественная сладость, он задумался, не вернуться ли в Шеддс Фоллз за подмогой, но решил этого не делать. Причин было много. Приехав обратно два дня спустя, он мог обнаружить, что Эстер отправилась дальше на север. И подобно тому, как его приятели из Шеддс-Фоллз знали местных аболиционистов, местные аболиционисты сразу узнали бы его приятелей и предупредили девчонку – и, разумеется, поняли бы, что за человека так радушно принимали в своих домах.

Как бы то ни было, ему хотелось поскорее покончить с делом, да и подручные были ему не нужны. Только если с девчонкой будут другие, он обратится за помощью.

Но вскоре стало ясно, что в доме она одна. Слушая, как ветер играет листвой, Фален остановился у низкой каменной стены, из которой росли молодые деревца толщиной с его руку. За стеной простиралось пастбище, заброшенное, заросшее колючками, папоротниками и гибкими, покачивающимися березками. Он присел на корточки. С ведром в руке и ребенком на бедре из дома вышла Эстер и, подойдя к колодцу, огляделась по сторонам. Ей было страшно – это он видел даже издалека. Когда каркнула ворона, Эстер вздрогнула и уставилась в чащу, туда, где скрывался он, затем продолжила набирать воду. Она была такой маленькой и худой, что Фалена поразила физическая асимметрия их предприятия – толпа крепких мужчин выслеживает девушку, больше похожую на ребенка. И все же воду она набрала, не опуская младенца на землю, и понесла, расплескивая, в одной руке. Осторожно, сказал он себе. Но у него был пистолет, а ей придется защищать не только себя, но и ребенка.

Она вернулась в дом. Он ждал. Стемнело. Он слышал тихое пение, видел подрагивающий огонек, затем свеча погасла.

Облака расступились, дом и поля залил лунный свет. Когда они снова сомкнулись, Фален тихо пробрался сквозь папоротники к двум поленницам, поросшим мхом. Остановился, выжидая, прислушиваясь.

Передняя дверь была заперта, зато пристройка оказалась открыта. Зайдя внутрь, он дал глазам привыкнуть к темноте. Комната была величиной с небольшой охотничий домик. Возле упавшей полки с горшками валялась маслобойка. Фален прокрался в столовую, где к очагу был придвинут обеденный стол.

Край стола и один из стульев кто-то протер. Из столовой отпечатки ног на пыльном полу вели в кухню, затем в гостиную, обрываясь у подножия лестницы в холле. Посреди холла были разбросаны овечьи кости – грудная клетка, хребет. Неужели это Эстер убила овцу, подумал он. Но нет: кости старые, голые, с засохшими кусочками плоти. Он осторожно переступил через них. Первая ступенька скрипнула. Он замер и прислушался. Затем пошел дальше, держа пистолет наготове на тот случай, если она подстерегает его наверху.

Наверху было пусто. Лишь следы в пыли и две двери – он открыл правую и заглянул внутрь.

Одинокая кровать со смятыми простынями. На полу снова овечьи кости. Не дом, а склеп, подумал он, разглядывая комнату, чувствуя, как в нем пробуждается охотник, дивясь тому, что еще два дня назад пил сладкую воду из голландского хрусталя и хотел отойти от дел.

– Эстер, – позвал он.

Тишина. Казалось, весь дом затаил дыхание.

– Эстер, пойдем со мной, пойдем домой, и вас никто не обидит.

Скрип. Он резко обернулся, ожидая увидеть, как она убегает, но в коридоре никого не было. Снова скрип, но он не мог понять откуда. Дом, замерший в ожидании, теперь словно бы готовился ко сну в ночной прохладе. Звуки исходили от стен, из-под крыши. Разверстая пасть овцы у его ног блестела в лунном свете. Эстер была близко, он это знал. Он опустился на четвереньки и заглянул под кровать, воодушевившись, даже загоревшись мыслью о схватке: двое в пустом доме, без разъяренной толпы снаружи, без вопящих жен аболиционистов.

И снова никого. Ни глаз, глядящих из темноты, ни ладони, зажимающей рот младенцу. И в шкафу – никого, и в спальне напротив – никого: кровать заправлена, на одеяле ни складочки.

У кровати валялась опрокинутая стопка книг, а рядом в пыли блестел пустой прямоугольник. Она что-то взяла? Но времени строить догадки не было. Шорох у лестницы, шаги. Он сбежал по ступеням, споткнулся об овечьи кости и с грохотом упал. Будь она проклята – нарочно их сюда притащила. Миг спустя он снова стоял на ногах. В гостиную, на кухню – и тут он увидел дверь поменьше, которую до этого не замечал, подергал ручку, снова позвал Эстер.

Не дожидаясь ответа, ногой вышиб дверь.

Кладовая, пусто. Зато на полу безошибочные очертания люка.

– Эстер, – повторил он.

Снова звуки вдалеке. Он обернулся, гадая, не упустил ли ее, но тут в подполье у него под ногами кто-то кашлянул.

Он щегольски сдвинул шляпу набок, словно готовясь быть представленным даме.

Вокруг одной доски были большие зазоры, и он поддел ее рукой. Увидев ленточку, приделанную к нижней стороне, он уже не сомневался, что нашел свою добычу, и вырвал соседнюю доску голыми руками. “Сокрушал я беззаконному челюсти и из зубов его исторгал похищенное”. Внизу темнота. Он зажег спичку и, нагнувшись над отверстием, сперва не понял, что перед ним такое, – огонек выхватил флейту, розовые кружева, две пары открытых глаз, топор.

Элис и Мэри Осгуд моргнули и уставились на человека, глядевшего на них сверху. Сквозь выбитую дверь тянуло холодом. Мэри повернула голову из стороны в сторону, поморщилась, когда у нее хрустнула шея, ее всегда беспокоила шея, к тому же она не двигала ею уже тринадцать лет. Элис прижималась к ней, точно свинья в хлеву, как обычно занимая больше своей половины.

Но это подождет, сперва нужно разобраться с чужаком.

– Сдается мне, наша гостья вас не приглашала, – сказала Мэри, приподнимаясь, и Элис покрепче сжала флейту и зажмурилась, чтобы не видеть, что будет дальше.

“Печальный рассказ о БЕЛКЕ и СОВЕ, или КАК ЗЕМЛЯ ВНОВЬ ПОРОСЛА ЛЕСОМ”, новая зимняя баллада, сочиненная ЗЛОВЕЩИМИ сестрами на мелодию “ТОГДА ПОЖЕНИМСЯ С ЛЮБИМОЙ”, для ДЕТЕЙ

Остановилась белка в чистом поле,

Решая, как бы не попасть впросак.

Похолодало – и, не медля боле,

Ей следовало сделать верный шаг.

В лесу таилось множество орехов —

Торжественный осенний урожай.

Их можно было спрятать по застрехам

И зимовать, пока не вспыхнет май.

Дожди шумели мерзлой влагой синей,

С деревьев ветер стряхивал листву,

И по утрам прозрачно-нежный иней,

Как паутина, покрывал траву.

Заброшенными пастбища стояли,

Повсюду прорастал чертополох,

И в небеса побеги поднимали

Бурьяны по обочинам дорог.

И я пою – надеюсь, не впустую —

Сорви, зима, осеннюю листву.

Послушайте историю простую

Про белку и коварную сову.

В чащобе белка прыгала, скакала,

Сова за ней следила с высоты.

А белка просто на зиму искала

Надежные деревья и кусты,

Чтобы орехи спрятать под корнями,

Чтоб их хранил осенний перегной,

Пока в лесу с теплеющими днями

Не станет пахнуть новою весной.

И белку Провидение хранило:

Пока вокруг стояли холода,

Она в свой схрон дорогу не забыла,

Наведывалась каждый день туда.

И я пою и проч.

Повсюду Голод наступил в Природе,

Ослаб олень, лосиха чуть жива,

И тощая куница мрачно бродит,

И крот передвигается едва.

В лесу фазан пытается голодный

Хоть что-нибудь добыть из-подо льда,

Пищит синица, и в ночи холодной

Сияет одинокая звезда.

А белке, несмотря на все преграды,

Свои запасы проверять не лень.

Она надежно спрятанные клады

Исправно посещает каждый день.

И я пою и проч.

И вот настал тот день, когда округу

Накрыл, как одеяло, снегопад.

И все поля, где рос сорняк упругий,

Белеют так же, как и год назад.

Бежит зверек по снежным коридорам,

Торопится найти свою еду.

А наверху за нею хитрым взором

Следит сова – ах, белке на беду.

Нет, не судьба насытиться несчастной!

Сквозь мерзлую вечернюю пургу

Сова метнулась вниз – и только красный

Кровавый след расплылся на снегу.

Нет больше белки, но запасы целы

И в глубине сугробов тихо ждут

Весну и солнце. Час придет – и смело

Они на волю снова прорастут.

И я пою и проч.

Письма к Э. Н

18 декабря

Дорогой друг,

Шлю весточку о моем прибытии. Кошмарная, дивная поездка – всю дорогу снег, от городской куртки в такой холод никакого проку. Напомните: кто придумал путешествовать в декабре? Но зима – единственное время, когда здесь можно найти рабочих, к тому же летом дороги развозит.

Добрались к полуночи. Полная луна, все залито светом – до крыльца дошли без фонарей. Внутри, разумеется, совсем иная картина, темные катакомбы, осмотреться удалось лишь на рассвете. Но об этом позднее, пока скажу только, что, отправься со мной Кэтрин, мы бы ближайшим поездом возвратились в Бостон. Пять месяцев на то, чтобы привести дом в порядок, – посмотрим, получится ли.

Чудесные края, доложу я Вам, сонные серые поля, низкие каменные стены, вгрызающиеся в землю на много миль вокруг. Должно быть, мужчины, таскавшие эти глыбы, обладали силой великанов. На моем наделе их столько, что хватит на небольшой собор. Поразительно, что раньше здесь кругом был лес. Теперь, кажется, единственный нетронутый участок леса принадлежит мне.

А холод какой… Я уже говорил? Попытался развести огонь, но дымоход чем-то забит, пришлось открыть окно, чтобы не задохнуться. Вероятнее всего, беличье гнездо, считает Треворс, хотя, по его словам, иногда в трубах прячут добычу пантеры. Это вовсе не шутка: когда регистратор актов осматривал дом, на первом этаже обнаружилось разбитое окно, мебель была перевернута, а пол усеян останками овец. И впрямь катакомбы. Что ж, посмотрим, чьи кости покатятся к моим ногам.

Сижу за старым обеденным столом в украшенной лентой касторовой шляпе, которую нашел на полу, – чем не деревенский житель? На плечах два пледа, руки в перчатках. Сигара сырая и непригодная, зато пар изо рта при свечах напоминает дым.

Я уже говорил, что здесь холодно?

Как только отогреются пальцы, напишу снова.

У. Г. Т.

17 января

Дорогой друг,

Уже почти месяц собираюсь к Вам написать – весьма признателен за письмо и вести. Удивительно: как бы мы ни мечтали уехать из города, добившись своего, мы жадно цепляемся за любые городские сплетни. Хвалебные отзывы о Ваших “Странствиях”, разумеется, более чем заслуженны – “американский Гете”, боже мой! Теперь слава ударит Вам в голову и, позабыв своего друга и его зимний лес, Вы подпадете под чары какой-нибудь белокурой дочери издателя. Вероятно, она уже читает эти строки, стоя у Вас за спиной. Sotto voce[22]: мадемуазель, он повеса. Расспросите его про Рим и Неаполь, тамошние куртизанки до сих пор шепчутся о его выходках. Бегите, пока можете, или хотя бы пообещайте, что поделитесь им.

Я дразнюсь, и все же…

С Вашей стороны очень любезно справиться о моей работе, но я еще не брал кисть в руки. Я обещал Кэтрин подготовить дом к их с детьми приезду, что, впрочем, не может служить мне оправданием – всю работу выполняют Треворс и его люди, а я, напротив, только мешаю. Треворс спит и видит, как бы вынести из дома старый хлам и устроить костер, но я нахожу в этом нечто кощунственное, и, невзирая на разбитые окна, птичье гнездо в каминной трубе (увы, пантера ни при чем) и толстый слой пыли повсюду, трудно отделаться от чувства, будто здесь до сих пор кто-то живет.

Вы спрашивали о прошлых владельцах. Согласно земельному реестру, дом построил майор британской армии по окончании Семилетней войны. Нашел его надгробие в запущенном яблоневом саду на холме: мягкий мрамор, буквы почти неразличимы – никогда бы не подумал, что у меня будет свое кладбище. Далее, во время Войны за независимость, титул перешел к дочерям майора. Это и есть, не считая овец, мои прямые предшественницы, и, судя по всему, достопочтенные Элис и Мэри Осгуд прожили здесь много лет, а потом вдруг собрали вещи и уехали. Когда, куда – неизвестно, в 20-е и 30-е многие покинули эти края, а когда сюда наконец послали агента, дом уже был пуст. Следующим владельцем – in absentia[23] – был лондонский племянник, который никак не распоряжался наследством до самой смерти. У сына племянника я и купил этот дом, однако, не считая уборки растерзанных агнцев, со времени отъезда сестер к нему и пальцем не притрагивались – так утверждает Треворс, и сомневаться в его словах у меня нет причин. За вычетом касторовой шляпы (ухажер забыл?), здесь в шкафах одни юбки, и, будто этого недостаточно, сестры оставили свой портрет, на обеих столь яркие розовые кружева, что, вытерев с картины пыль, я зажмурился, и каждая с яблоком в руке. Представьте кранаховскую Еву, которую мы видели во Флоренции, только в одежде. Так как рядом два натюрморта с яблоками, полагаю, можно говорить о некоторой связи между сестрами и старым садом, хотя половина деревьев там – побеги, выросшие из пней. Катаклизм, насколько я понимаю. Треворс говорит, это ураган 37-го года: в лесу до сих пор валяются штабеля деревьев макушками в одну сторону (норд-норд-вест), толпа дикарей пред великой горой, ставшей им божеством.

Как бы то ни было, теперь яблони утопают в море берез и сосен, а из каменных стен растут каштаны и дубы. Уже слышу, как Кэтрин точит топор на оселке, – впрочем, я буду изо всех сил стараться отсрочить казнь, пока мы не попробуем плоды. Если таковые появятся.

Разумеется, тут кроется тайна: тарелки, портреты, сложенные юбки – где же хозяйки всего этого добра? Треворс находит мое любопытство любопытным – говорит, есть лишь два места, где они могут быть, и воздевает очи к небу, а затем опускает в пол. Но раз уж все здесь подернуто Временем, отчего бы не попытаться соскоблить верхние слои? Ночью я могу выбирать, улечься ли мне в северной лощине Элис (Мэри?), или свернуться клубочком в южной серповидной долине Мэри (Элис?), или вовсе растянуться поперек хребта, разделяющего кровать пополам. Как редко нам доводится видеть жизнь, брошенную in media res![24] Кому не захочется разузнать побольше? Приходят на память наши Помпеи (locus amoenus[25] – я за этюдником в саду, Вы пишете у себя за столом; та торговка рыбой – хорошенькая, с пылающим взором; мягкий песок тенистых бухт). Но что тогда стало их Везувием? Ураган? Поветрие? Или свирепая хворь, забравшая сперва одну сестру, а затем другую? Если не брать в расчет пару упавших книжек и перевернутых стульев, а также пятна крови, оставшиеся после бесчинства пантеры, комнаты весьма опрятны, и все лежит на своих местах.

Итак, вояж! Но куда? В Нью-Хейвен, чтобы на старости лет вверить себя заботам незамужней кузины? Возможно, даже вероятно, но до чего скучно! La Floride?[26] Уже лучше – там хотя бы аллигаторы. Нет, постойте, я знаю: одна сестра прикончила другую. Ссора из-за мужчины – красивый молодой торговец конями, кувыркавшийся в амбаре то с одной, то с другой. Сам их не различает, но дамы ведут счет. Держу пари, убийца – Элис. Закапывает Мэри в лесу и бежит с любовником в Сан-Франциско, где, снедаемая чувством вины, погружается в пучину выпивки и долгов. Быть может, она до сих пор там, одна из тех бессмертных старушек, что толкают розовощеких прачек на путь порока. Слишком мрачно? Что ж, как насчет тура по Европе? По нашим следам – скользят по каналам Венеции, в ситцевых платьях с высоким воротником и с яблоками в руках, очарованные красавцем-гондольером. Элис с этюдником, Мэри пишет свои “Странствия”, которые прославят ее как Гете ее времени.

Вот Вам моя подача. Отбивайте своей догадкой.

К Вашему вопросу: этим я и занимался – ворошил прошлое, грезил наяву и придумывал истории, с тем чтобы когда-нибудь Вы поведали их миру. Почти все мои вещи до сих пор лежат в ящиках во флигеле, и Энни, девушка, которую мы наняли вести хозяйство, ежедневно спрашивает, когда можно будет перенести их в дом. Знаю, стоит мне сказать лишь слово, и постельное белье, наряды, прах с пылью Элис и Мэри Осгуд, всю их шелуху сует[27] свалят в телегу и отвезут к старьевщику, но я еще не набрался смелости стереть их с лица земли.

Ваш У. Г. Т.

P. S. Утром намеки на потепление. Повсюду по-прежнему сугробы, но солнце светило с настырностью, не оставляющей сомнений. Треворс сказал, что это безумие, что снег сойдет не раньше апреля. К вечеру природа переметнулась на его сторону. Вновь метель: долина покрыта белым, гладким слоем снега, и в холмиках и впадинках ее мне чудятся алебастровые изгибы всех этих столь нескромных Венер. Не успеешь оглянуться, как наши реформаторы начнут вещать о порочности снежной целины. Ступая по ней, я чувствовал себя преступником. Всю ночь потом хотелось мне стереть свои следы.

18 марта

Мой дорогой Нэш,

Позавчера получил Ваше письмо от 27-го, приятное разнообразие в нудной стопке, дожидавшейся меня на почте с моей последней экскурсии туда две недели назад. Итого: напоминание от К. М., чтобы я кончил “Закат в Истербруке” к летнему светскому сезону; просьба написать статью для “Крэйон” с изложением моих взглядов на “нынешнее состояние пейзажной живописи”; записка от Прескотта, объясняющая посредством загадочных математических расчетов, почему в этом месяце не сходятся приходы и расходы. Словом, все то, от чего я надеялся сбежать. Пускай меня побьют за такие речи, но гонорары, которые готовы платить мои заказчики, кажутся мне высокими до неприличия, и если бы не этот дом с его способностью поглощать деньги, я бы сказал, что меня от всего этого воротит. “Водопад на острове Флориш” по-прежнему выставлен на Десятой улице, в свете газовых рожков, входной билет по четвертаку на брата, а очередь все равно, говорят, тянется до дверей и вниз по улице – к картине даже приставили охрану, чтобы старые дамы не царапали холст лорнетами в попытке разглядеть чресла дикарей, резвящихся в дымке от водопада. Жалею, что испоганил сцену этими гомункулами, но Прескотт настаивает, что никто не пойдет смотреть на “одну лишь” реку и горстку деревьев. Одну лишь! Сильно повздорили из-за этого в последнюю нашу встречу. Он заявил, что Р. П. (железнодорожник) желает, чтобы я изобразил на полотне с рекой Мерримак поселенцев. Чуть было не ответил, что коли ему так нужны люди, я напишу вигвам с трупами умерших от оспы индейских детей и распростертого на траве колониста с сияющей, словно рубин, скальпированной головой. Ни пантеры, ни медведя, ни бобра.

Вслух этого не сказал.

Разумеется, я повинен в неблагодарности, кусаю руку кормящего и проч., но, судя по всему, я стал совершенно неспособен писать то, чего от меня требуют. Ничто не заставит меня бросить картину быстрее, чем принуждение.

С удовольствием прочел Ваше описание обеда у Фэрроу. Мило со стороны миссис Ф. столь высоко обо мне отзываться, и на этот раз я не стану злиться, что Вы пересказываете ее слова, но именно такой смирительной рубашки я и боюсь. Это не похвала, но приказ. Когда повару говорят, что у него отменная картошка, – значит, скоро его попросят приготовить ее снова. В этом отношении нет никого хуже К. М., которая, купив больше моих полотен, чем кто-либо, заявила, что “Флориш” – “ошибка”, потому как не влезет в гостиную. Так и хочется весь ее дом разукрасить зелеными листьями.

Пишите снова, быстрее, чаще.

У. Г. Т.

P. S. Перечел свое послание и вижу, что писал лишь о том, о чем поклялся не писать. Вы спрашивали, отчего я уехал. Вот Вам ответ: здесь берега окаймляет фантастический лед – органные трубы, лампочки только что из мастерской стеклодува, тонкие пластины, сквозь которые видны поднимающиеся пузырьки. Право, я стал знатоком льда: это и крупа, что шелестит, как песок, и сахарная глазурь, которой покрыты наши дороги, и хрупкие, точно карамельная паутинка, стеклышки, трескающиеся от прикосновения руки. Причуда Господа – доставлять воду на землю в такой форме! В туманную погоду пушистой изморозью оплетен каждый листочек, каждый кланяющийся стебель сорной травы. Вот бы и мне ту же тщательность с моими холстами!

12 мая

Нэш,

Весна, внезапное тепло. Деревья заявляют о себе первыми листочками. Два белых холмика возле амбара превращаются в две поленницы, прогнившие насквозь. Куда ни взглянешь, всюду на смену коричневому приходит зеленый. Мир погружается в забвение: неужто когда-то была зима? Если бы не мои картины, я бы не поверил, что еще недавно все вокруг было в снегу.

Вы спрашиваете, как я провожу дни? Встаю задолго до рассвета, пока хлопоты Энни не нарушили тишину. Пробираюсь меж старых яблонь, только начинающих цвести. С минуту стою на пороге леса, пока березы не позволят мне проследовать дальше. Затем – в глушь. Нижние ветки бережно снимают с меня шляпу, лишь когда это случилось дважды, понял я, что таковы условия, хозяин настаивает. Дальше – к реке, ревущей от талых вод. За плечами этюдник – никаких больше набросков для будущих полотен, довольно процеживать мир сквозь сито своего восприятия, я желаю писать то, что есть. Карабкаюсь по валунам, пока не найду мое местечко, затем пытаюсь писать, что вовсе не легко: хочется сидеть просто и любоваться. Да, “на пороге леса” – верная фраза: я покидаю этот мир и вступаю в заколдованный край.

Лес… рифмуется со словом “бес”.

Но мы только начали. Набравшись смелости, купаюсь в водопаде: бодрящий холод, скользкие камни – вот мой новый порок, вода словно смывает пелену между мною и миром, и все вокруг становится вновь ясно и свежо. После растягиваюсь на камнях, точно какой-нибудь безумный адамит, и гляжу на небо сквозь кружево листвы.

Приветствую новоприбывших гостей – стрекоз. На прошлой неделе агатовые, до этого изумрудные. Теперь бирюзовые, красотки – так их, кажется, называют, хрупкие, точно травинки, и положительно дерзкие. Вчера (теплый денек) лежал на берегу после купания, и одна из них приземлилась мне на коленку, переметнулась на бедро, застыла, словно заподозрив, что ее направляет Эрос, и стыдливо взвилась в воздух – лишь затем, чтобы передумать и сесть мне на живот чуть ниже пупка. Сердце мое заколотилось, весь мир растворился в этой легкой щекотке, и, при всей нелепости моего возбуждения, ничего другого для меня не существовало. Если девушка может обернуться деревом, коровой, отчего бы какой-нибудь нимфе не обзавестись слюдяными крылышками? Прожужжала мимо моих губ. Плечо, грудь, снова бедро, слизнула соль с моей кожи. Ну, красотка!

Возвращаюсь к этюднику.

Бреду домой лишь с наступлением темноты, щурясь в поисках орешника, терпеливо держащего мою шляпу.

У. Г. Т.

28 мая

Мой дорогой Нэш,

Короткая записка. Вчера получил письмо от Прескотта. Обычные сплетни, пустая трата чернил – кроме упоминания о том, что в “Джорнал” вышел отзыв на Вашу книгу. Четыре страницы! Никакая хвала не воздаст должного Вашему гению, и все же взглянуть на статью мне хотелось.

Беда в том, что П. не прислал экземпляра – он, похоже, уверен, будто всему миру доступны те же блага, что и жителям столицы. Что ж, местный торговец книгами действительно выписывает “Джорнал”, но на этой неделе его бостонский поставщик заболел и ничего не прислал. Выяснилось, что Крейн из Шеддс-Фоллз тоже его выписывает, и раз уж я все равно спустился в долину, решил я, так почему бы не отправиться туда? Два часа в пути, затем хлынул ливень и пришлось укрыться на ферме, где пил чай с хозяином и выслушивал сбивчивую болтовню о том, что восстание рабов распространится на север – уж конечно, чтобы угнать его овец. Отправился дальше, на минуту остановился посреди дороги полюбоваться заброшенными фермами и колючим кустарником, что постепенно отвоевывает землю у пастбищ. Зачем я здесь? Ах да, отзыв! Вперед! Еще час – и я в Шеддс-Фоллз, лавка закрыта: судя по всему, Крейн уехал по делам в Нью-Йорк. Ну и попал же я – проделать шестнадцать миль, и все впустую, но тут меня осенила мысль, что я всего в восьми милях от Беттсбриджа, где есть превосходная лавка, полная сокровищ, и газеты для приезжающих на лето там продаются тоже. Вы догадываетесь, чем все кончилось: заехал в другой конец штата и вынужден был ночевать в гостинице в Корбери. Кровать непригодна даже для матроса. Делил ее с дурно пахнущим дикарем. Внизу шумная попойка, и не в хорошем смысле. Завтрак: крылышко мухи в моей чашке кофе. Под покровом утреннего тумана бесславно отправился восвояси. Заехав на почту, обнаружил, что П. все-таки решил прислать экземпляр.

Проклиная П., нашел сухое местечко под вязом и прочел статью прямо на площади. Какое бесстыдство – не отзыв, а любовное письмо. Ваш язык “в высшей степени пленителен”? “Читатель ощущает теплое дыхание Филомены на своих устах”? Боже мой! Без подписи, что не редкость, хотя в этом случае критику следует бояться возмездия не автора, а его жены.

Разумеется, никакие дифирамбы не доставят мне столько радости, сколько один вид наших имен, напечатанных вместе. “Путешествие мистера Нэша по Европе с художником Уильямом Генри Тилом, подарившее нам не только «Странствия» первого, но и грандиозные полотна последнего с Везувием на закате”. Как часто я жалею, что пришлось возвратиться домой раньше срока из-за болезни отца. Зато наше плавание – те первые недели вдоль побережья Италии – я не забуду никогда.

Кэтрин пишет, что приедет во вторую неделю июня, как и было условлено. Признаюсь, я буду скучать по холостяцким денькам со стрекозами, но, если медлить и дальше, дети забудут, кто я такой. К. не терпится принимать: спрашивает, не хочу ли я, если дом будет доделан, пригласить вас с Кларой погостить у нас этим летом? Пришлось дважды перечесть мой ответ – не хотелось, чтобы он звучал уж слишком восторженно. Кажется, ее Вы тоже околдовали. Вы знаете, что большинство моих друзей-художников она находит утомительными – “немытые мужчины с этюдниками”, – но стоит мне заговорить о Вас, и она выдает себя трепетом ресниц. Она прочла Вашу “Дидону” в четырнадцать, когда чтение романов если не запрещалось, то, по крайней мере, порицалось. Говорит, эта книга сделала с ней все, чего так боялась ее мать, – показала, что женщина может сама искать любви, а не только быть предметом ухаживаний. То есть облекла желание в слова. Я бы, разумеется, позвал Вас раньше, но К. будет скандализирована, узнав, что великий Эразм Нэш ел не из лучшего ее серебра. Впрочем, дом почти готов, так что ожидайте приглашения. Она пообещает Вам красиво убранную комнату с блестящими комфортами. Я же не обещаю ничего, кроме выпи, зеленого лука, сморчков – во всей июньской свежести.

У. Г. Т.

P. S. Об археологии. Вы, конечно, помните мое описание дома: фасад на пять окон, центральная труба, крыша двускатная, сзади длиннее, чем спереди, – типическая постройка во всем, не считая странного сарая сбоку. Что ж, сегодня рабочие сняли с сарайчика обшивку, и под ней оказалась каменная стена (дом Осгуда имеет деревянный каркас). Очень старая, как считает Треворс. Стало быть, кто-то жил здесь до нашего майора. Но кто? Я закрываю глаза и вижу его. Старик Неемия, сын Елеазара, сына Адонии, сына Богобоязненного. Возделывал землю, соблюдал день субботний, раз в две недели отряхивал руки от сена, отдергивал медвежью шкуру и пробуждал ото сна свою Просперу. Нет, я способен на большее: кровожадный траппер, заколовший напарника, пустивший его на рагу. Или еще лучше: влюбленные, сбежавшие от пуританского ига. У него светлые волосы и мечтательный взгляд, сердце неспокойно. У нее длинные черные локоны. Это их личная Аркадия, вокруг ни души.

P. P. S. Не такая уж короткая вышла записка. Истосковался по разговорам.

15 июня

Мой дорогой Нэш,

Прощай, уединение! В понедельник приехала Кэтрин с детьми – я рад их видеть, но в доме теперь стоит такой шум, словно они привезли с собой весь город. Из сундуков достают белье, в комнатах появляются шляпки, на смену олову приходит фарфор. Сперва К. была приятно удивлена. Весь год из-за этого переезда на меня сыпались протесты, упреки в том, что я ставлю искусство выше семьи, что дети мои одичают и проч. и проч. Успокоилась она, лишь узнав, что дома неподалеку купили Фицрои и де Груты. Какое ей дело, что в городе я сошел бы с ума, что чаша терпения моего переполнилась, – нет, уехать от грязи и шума ее убедили именно Фицрои и де Груты.

Следовало догадаться, что рано или поздно медовый месяц кончится. Когда мы только купили дом, она заявила, что он слишком маленький. Я уговорил ее подождать до лета, быть может, сельский шарм ей полюбится, но теперь уже нет сомнений – затея с самого начала была обречена на провал, вопрос заключался лишь в том, что именно она изберет мишенью своего гнева. Я ставил на гостиную, так как ее скромные размеры не позволят нам принимать больше одной семьи, но поводом для разочарования оказалась дымовая труба. Бедняжка, вина ее в том, что, как и в большинстве старых домов, она расположена ровно по центру и загораживает вход, лишая хозяйку величественного холла, где та могла бы встречать гостей. Разумеется, Кэтрин права, но если бы мы извлекли трубу, обрушился бы весь дом. Решено было сделать то, чего я боялся с самого начала, – мы построим новое крыло, этим же летом. Без разницы, что рабочие уже возвратились в поле, – Треворс притащил из города каких-то ирландских братьев, и все будет готово в считаные недели. Так он утверждает. Его рвение меня положительно бесит. Чинить старый двухэтажный дом ему, видимо, так же интересно, как мне – писать маленькую уродливую дочку мистера Кого-то-там. Но теперь у него есть прожект. Что ж, по крайней мере, они ничего не будут сносить: Вы знаете, как я прикипел к здешним призракам. А впрочем, в этих краях никто ничего не сносит, тут лишь пристраивают, присоединяют – дом к дому, сарай к сараю, точно лепят гигантское немецкое существительное, и эти раскидистые громадины повсюду: построят новое крыло, в старом сделают комнаты для прислуги, бывшие комнаты для прислуги станут амбаром, амбар – каретным сараем и т. д. Эти дома, они сбрасывают кожу! Не удивлюсь, если вскоре они начнут бродить по селам, оставляя за собой десятки призрачных двойников.

Так вот, шум: моя Аркадия переменилась, пение птиц заглушают теперь стук молотков, топот сапог, скрежет передвигаемых шкафов, шорох развертываемых ковров, шепот рабочих, обсуждающих, стоит ли признаться мадам, что они поцарапали об дверной косяк комод. Я сбегаю в лес, а когда не получается, укрываюсь в моей каменной хижине лесника (заново обшитой досками), куда порой забредает кто-нибудь из детей, в легком разочаровании глазеет на рисунок дерева или папоротника, затем убегает, чтобы искромсать их прообраз игрушечной саблей. Хвалит меня одна лишь Оттилия: мои эскизы поляны были признаны “славными”, старый “Пейзаж с двумя фигурами” – “грустным”, а водопады встречены озадаченным птичьим наклоном головы. Были бы критики столь же щедры!

У. Г. Т.

P. S. Не запечатывал письма, потому что клей для конвертов поели муравьи, а прошлым вечером снова взял Ваши “Странствия”, и они открылись на описании сумерек на Азорских островах, ощущения единства с миром – растворения в нем. И я задумался: уж не к этому ли я стремлюсь, когда пишу, – исчезнуть в живописи? Быть может, потому я и недоволен моими крупными полотнами? В центре картины всегда я. Не буквально: никаких маленьких У. Г. Т., бросающих взгляд через плечо, sensu[28] Коул[29] в “Излучине реки”. Но сам акт композиции в том особом значении, какое используем мы, художники, говоря о построении из разрозненных частей гармонического целого, само это сочленение ставит в центр картины субъект. Взять хотя бы Коула: на полотне как будто одна дикая природа, но наблюдаем мы ее глазами человека. Никто не сомневается в его мастерстве. Но он всегда там, а для меня самые дивные мгновения – когда удается раствориться. Что все это значит? Возможно ли искусство без человеческого присутствия? Не это ли пытаюсь я изобразить: зверь глазами зверя, дерево глазами дерева?

Я дразнюсь, и все же.

18 июля

Мой добрый друг,

Ваше письмо вручила мне девчонка сыровара, когда я ехал в Оукфилд. Судя по всему, оно затерялось в стопке корреспонденции для местного стряпчего, мистера Хафпенни, тот велел пареньку с фермы отнести его обратно на почту, но Билли, думая быть полезным, вместо этого отдал письмо сестре, которая работает на маслобойне, где мы покупаем сыр. Однако глупая девчонка о нем позабыла, и лишь когда ее хозяйка обнаружила письмо среди горшков с маслом, продолжило оно свой путь. Пригожая Уилла перехватила меня на полпути в Оукфилд и, запыхавшаяся, принялась шарить у себя в корсете в поисках письма, которое свернулось в теплой пещерке и вполне объяснимо не желало вылезать наружу. Наконец она выудила его и, краснея, протянула мне. Убежала, пока я читал посреди дороги. Письмо и теперь лежит передо мной – просвечивает там, где его касались жирные пальчики, божественно пахнет. Вот бы каждое послание доставляли так любовно.

Многое имею сказать, но перейду к сути: да, приезжайте. Бросайте все. Бегите, плывите, летите. Запрыгивайте в первый же поезд, ни о чем не тревожьтесь, берите только себя самих. Здесь ходит дилижанс, но я заберу вас на станции. Кэтрин будет уверять вас, что дом еще не доделан, не до конца меблирован и проч., но Треворс поистине сотворил чудо. Жаль, что Вы, мой друг, не могли этого наблюдать. Каркас, крыша, все стены и половина полов. Амбар перенесли в другое место, теперь это каретный сарай. Вам не почудилось: перенесли. Этим искусством здесь овладели, еще когда выкатывали бревна из леса для постройки первых домов. Проснулся как-то поутру, а Треворс уже поднял амбар домкратами, и по дороге к дому, фыркая, точно стадо Гериона, грохочут двадцать два быка. Постанывая, поскрипывая, протестуя, амбар пересекает двор и как влитой становится возле старой хижины. Впрочем, нет, не совсем как влитой – пришлось нам соединить их коротеньким переходом (под “нами” я подразумеваю ирландцев). Зато теперь амбар минувших дней будет служить нам каретным сараем, а мы сможем, выйдя из экипажа, через хижину и старый дом проникнуть в великолепные покои нового так, чтобы ни капли дождя не упало на наши головы. Разумеется, писать в хижине я больше не смогу – если хочу писать в тишине и покое. Я займу бывшие комнаты для прислуги в задней части дома – темновато, но мы добавили веранду, чтобы можно было любоваться старым садом и нежным каштановым цветом. Сторона северная, зимой я буду страшно мерзнуть, зато здесь чувствуешь себя словно ты не в доме, а в лесу. Прикладываю набросок – и как я раньше не додумался, надо было написать дом “до”, чтобы Вы оценили его “после”. Сделаем вот что: левой ладонью закройте амбар, а правой – большой дом, и Вы поймете, как все выглядело семь месяцев назад.

Конечно, главного Вы не увидите – комнаты, отведенной вам с Кларой, и отдельной комнаты для детей, и пусть не всюду еще стены оклеены обоями и заполнены шкафы, уверен, здесь вы найдете комфорт и покой. Не забывайте, я лично заинтересован в том, чтобы визит удался, иначе вы не захотите приехать снова.

У. Г. Т.

P. S. Природа! На яблонях первые плоды. Земляника уже поспела. Грибы такие крупные, что под ними можно укрываться от дождя. Стебли золотарника кивают мне вслед – мои шапочные знакомцы. Слизни оставляют иероглифы на буковой коре. Последнее наблюдение: цапля на верхушке дерева – неужто они и впрямь забираются так высоко? А я всегда представлял их гуляющими среди болот. Но вон там, в ветвях, мой ответ.

20 августа

Мой дорогой Нэш,

Первое яблоко. Мне нечего доложить Вам, кроме того, что я порывался примчаться с ним в город и переполошить криками “Аллилуйя!” всех окрестных ворон. Отныне именовать яблоками плоды других садов запрещено. О, Аталанта! Прежде я считал, что она поступила глупо, но за возможность вкусить этого золота я и сам отдался бы любому жениху. Никогда больше не усмехнусь я, проходя мимо портрета Элис и Мэри с их улыбками Джоконды и плодами Евы. Отныне я тоже на каждом портрете буду с яблоком в руке.

Поняв, что, не зная их вкуса, я полжизни потратил впустую, я чуть было не разрыдался. Порвем же старые календари и введем новый, делящий жизнь на “до” и “после”.

Моя первая мысль: пошлю моему городскому другу бушель, два, чтобы он возможно скорее отведал их свежесть. Но какой рыбак так просто расстается с наживкой? Вторая мысль: приезжайте, попробуете прямо с ветки. Если Вас не соблазнить этим, Вас не соблазнить ничем.

У. Г. Т.

8 сентября

Мой дорогой друг,

Что, все дело в яблоках? Знаю, знаю: вы и так собирались приехать, но… гм… до чего подозрительное совпадение! Впрочем, я не держу на вас обиды – ради них я и сам отправился бы на другой конец света. Как бы то ни было, все условлено: 13 сентября, вечерним поездом. Буду с нетерпением ждать вас на станции. Никому не сообщал, чтобы местные газетчики не потревожили уединения нашего прославленного гостя. Сдвиньте шляпу на лоб.

У. Г. Т.

19 сентября

Нэш,

Готовьте трубку, устраивайтесь в кресле – письмо будет длинным, но как же иначе?

Сладкой грустью отмечено было наше расставание. Надеюсь, сие всех вас застанет в добром здравии. Мы никак не решим, что нам чувствовать: купаться ли в неугасающем сиянии вашего присутствия или оплакивать ваш отъезд? Оттилия и мальчики уныло слоняются по дому в поисках своих товарищей по играм – приободрить их способно лишь обещание, что вы приедете снова. Кэтрин меж тем то читает “Странствия”, которые Вы для нее подписали, то вдруг восклицает: “Нет, право, это было чудесно!”, то сокрушается из-за того, как просто обставлены были ваши комнаты, не слушая моих заверений, что хозяйка из нее вышла превосходная.

Что до меня, то я, скорее, разделяю чувства детей.

Отрада наших сладких встреч

Печальной тенью обернется.

Подумать только – Вы пробыли здесь неделю! Минута и вместе с тем целая жизнь. Вы не такой, как все, кого я знаю, кого когда-либо встречал. Мое единственное (и немалое) утешение – это осознание того, как мне повезло стать Вашим другом. Без Фортуны и впрямь не обошлось. Сколько всего должно было случиться, чтобы мы повстречались, и сколько всего могло пойти не так! Что, если бы П. не устроил того приема, если бы один из нас пропустил его из-за лихорадки, гулявшей тем летом… если бы дождь задержал мой или Ваш экипаж… если бы на меня вновь нашла меланхолия и я отклонил приглашение? Или так: что, если бы я приехал, но мы не оказались бы рядом во время прогулки на Грин-хилл и не разговорились? Я помню все: и завистливые взгляды, что бросали на меня остальные, и мое собственное недоумение, и мучительный страх, что в любую минуту Вы соскучитесь и найдете другого собеседника. И все же я знал, что встретил друга всей моей Жизни… Слова наши сплетались в единое целое. Все смотрели на нас – гадали, о чем мы толкуем, что нас околдовало. Мы и впрямь были околдованы, и в тот день я познал блаженство, прежде мне неведомое. Мне ли рассказывать Вам о нашей первой встрече, но, право, как мало с тех пор переменилось, как быстро завязалась наша дружба, как расцвела она во время гранд-тура…

Однако тут и кроется загадка, ибо я должен быть доволен, рад, как рада Кэтрин, удовлетворен, как после хорошего обеда. Но еда насыщает. Вы отметили – только вчера! – что я будто сам не свой. Если я был угрюм, то отнюдь не потому, что замышлял обман, но оттого лишь, что пал жертвой своего переменчивого настроения…

Боюсь, я начинаю ходить кругами. Дорогой друг, могу я Вам признаться? Когда мы расстались после Геркуланума, это было не по причине письма из дома, болезни отца. Дело было в другом – меня не покидало радостное чувство и вместе с тем ощущение, что мы приблизились к краю пропасти, шагнуть в которую я не смею. Слишком туманно? Уверен, Вы знаете, о каком моменте я говорю – о вечере в Специи, когда после ужина мы вернулись по петляющим над бухтой улочкам в гостиницу и, помедлив на распутье между нашими комнатами, пожелали друг другу доброй ночи. Повисло молчание, столь редкое для нас. И в этом молчании я ощутил то, что было между нами с той первой встречи, но дремало в ожидании, когда мы скинем тяжелые оковы Общества. Пропасть… нечто дремлющее… Эразм, я путаюсь в словах, но Вы, надеюсь, отыщете в них смысл. Итак, вот почему я уехал – чтобы сохранить чудо нашей дружбы и не ставить под угрозу те безоблачные деньки, жадно требуя большего.

Недуг в семье, только болен оказался другой.

И вот еще: порой, друг мой, я спрашиваю себя, уж не перебрался ли я в этот северный лес, чтобы уехать подальше от Вас, а не ради тишины и покоя.

Дорогой Нэш, тайны сердца мне неподвластны, быть может, Вы сумеете облечь их в слова. Если бы я изобразил на холсте то, что пытаюсь сказать, картина вышла бы простая – две родственные души на поляне, прекраснее которой я еще не писал.

Вот: я сказал все, что мог. Знайте: я ничего не прошу. Если что-то Вас оскорбило, не сомневайтесь, я более чем способен продолжать нашу дружбу в прежнем ключе – до скончания веков. Когда приметесь за ответ, можете писать о книгах, что прочитали, о приемах, что посетили, о местах, куда хотите отправиться. Можете не обращать внимания на всю эту бессвязную болтовню, знайте только, что я остаюсь

Вашим У.

P. S.! (Никогда прежде не знал мир такого постскриптума!) Эразм… Понес письмо на почту и обнаружил там твое. В ужасе от своего безрассудства выхватил из рук служащего мой конверт, уверенный вдруг, что сейчас прочту вежливую благодарность за гостеприимство, подписанную тобой и Кларой. Жгучий стыд – ведь я чуть не выдал себя каким-то горячечным бредом!

Вышел – чтобы никто не видел, как я дрожу. Прочел письмо прямо посреди улицы, дважды чуть не попал под колеса экипажей. Прочел снова: твои слова затмили весь мир. Пусть критики выбирают твое величайшее творение, но для меня им всегда будет это письмо. Взамен шлю эти строки, написанные за моим столом, пока ты писал за твоим.

Дрожащей рукой вывожу ответ на твой вопрос: через две недели Кэтрин увезет детей в Олбани, чтобы провести остаток сентября с ее матерью, и я останусь один.

29 сентября

Друг мой, шлю это тебе вдогонку: ты уехал, а мне еще столько всего надобно тебе сказать! Мир окрасился в новые тона – лазурное небо, канареечное солнце, малахитовые ручьи. Листья расписаны ван Эйком, зелень мхов отливает золотом, даже олово блестит как серебро. Хочется остановить каждого унылого прохожего, и схватить его за плечи, и встряхнуть, чтобы он огляделся вокруг и подивился деревьям, синим скалам, белой пене в быстрых водах реки. Откуда взялся ты, Эразм? Чем заслужил я такой небесный дар? Покрывало, которое мы брали с собой, буду прятать от стирки сколько возможно долго, без того чтобы вызвать подозрения Энни. Дважды на обратном пути подносил я его к лицу и вдыхал твою память. Водопад и прежде был для меня священным местом. Теперь же, приведя сюда другого визитера, я тотчас выдам себя густым румянцем и дрожью в руках. Мысли о несбыточности исчезли, стыд исчез, никогда еще жизнь не была столь ясной. Необходимые уловки, которые мы обсуждали, кажутся пустяками, сущими пустяками. Разве не все мужчины в какой-то мере лжецы? Словом, я сумею так жить, и, если уж должно терпеть разлуку, я буду переносить ее как зиму в ожидании весны.

P. S. Ты забыл пиджак.

3 октября

Дорогой друг, спешно, от анонима к анониму. Когда ты написал, что Клара едва не обнаружила мои письма, я положительно опешил. При мысли о том, что я рисковал всем, меня переполняет раскаяние. Следовало усвоить урок после случая с Уиллой и ее жирными пальчиками, приключившегося еще до того, как нас охватило это безумие. Адресуй письма в таверну на имя Г. Он деликатен, заподозрит интрижку, подмигнет, отпустит шутку о горничной из Бостона, однако дорожит репутацией хранителя секретов.

До скорого свиданья,

У.

10 октября

Дорогой друг,

Получил твое письмо от 8-го. Как любезно со стороны муз даровать тебе вдохновение. Надеюсь, твои письма ко мне не пробудят в них ревности – что они подумают о сочинениях, предназначенных для одного? Я, разумеется, благодарен, польщен, что некоторым образом причастен к твоим “стихам о дружбе”, но родились они только благодаря твоему гению.

Здесь сплошное великолепие. Ты разжег во мне костер, и я почувствовал, пусть и на миг, что готов принять вызов, брошенный этим лесом. Право же, как перенести все это на холст? Еще недавно робко и неспешно березы примеряли золотой убор, слегка желтели сахарные клены, дюйм за дюймом вступая в осень, но теперь они в нее нырнули с головой. Вчера граб, сегодня каштан – боюсь представить, какие счета присылает ему портной! Порой, сидя на моей поляне (нашей поляне), перед моей рекой (нашей рекой), я замечаю, что ветви низкого бука, склонившиеся над моим лицом, всего за несколько минут окрасились в новые тона. Что высокий клен позади меня разрумянился еще сильнее, а по перистым дубовым листочкам еще дальше расползлась огненная кайма. Ха! Так бы и крикнул: “Я все видел!” Это похоже на игру, в которую играли мы с О., когда она была совсем маленькая и пряталась то в одном месте, то в другом, двигаясь очень медленно, словно так я ее не увижу. Но я все вижу. Куст калины встретил меня поутру багрянцем, а уже к полудню сделался пурпуровым. Заметив, как он меняется, я затаил дыхание: листок, другой чуть выше, а затем всем скопом остальные. Ругался на ограниченность киновари, а недоставало мне более насыщенного синего.

Словом, за природой не угнаться. Я поклялся, что не буду писать по наброскам, довольно тревожить память осени посреди зимы. Но этот тщеславный зарок был сделан летом, когда дни замирают в зеленом зените. Однако солнце не замедляет ход для пишущего закаты, так что же взять с моего леса? Быть может, у тебя в городе найдется какое-нибудь чудо техники, божество с тысячью рук и тысячью кистей, управляя которым при помощи рычагов я успел бы все это запечатлеть? Вчера в двух шагах от дома увидел мелкие грибы, выглядывающие из-под палой листвы. Неприметные, но, если приглядеться, – такую прозрачную голубизну я видел лишь в альпийских водах. Если бы я писал, запершись у себя в мастерской, то все бы пропустил, ведь уже к полудню эти дивные создания поблекли, а к наступлению темноты стали белыми, точно невесты, со свисающими со шляпок кружевами фаты. Смерть и дева – к утру их не стало.

Печально мое положение – природа меняется слишком быстро. Да, в будущем году все повторится, и еще через год. Но рывки минутной стрелки не дают мне покоя. Предлагаю новый календарь: не одна осень, но двенадцать, сто. Осень, когда березы желтеют, но еще не сбрасывают листву; когда буки зелены, а березы голы; когда дубовые кроны похожи на спелые абрикосы, а буки стоят в желтых покровах; когда дубовые листья приобретают оттенок сигар, а буковые сворачиваются медными хрустящими свитками. И так далее: пару-тройку осеней я пропустил. Но называть все это одним словом!

Снова пишет П., справляется о моих успехах, появилось ли что-нибудь новое. Настрочил ответ, который теперь кажется мне легкомысленным, но я буду писать, что пишу, не подчиняясь хлысту надсмотрщика.

Едва не забыл: вчера, играя в яблоневом саду после дождя, О. нашла наконечник старой мотыги. Надо же, чтобы земля решила вытолкнуть его на поверхность именно теперь! Который из моих призраков? Элис? Мэри? Старый скучный Неемия? Хочется верить, что даже он не устоял против магии этого места – быть может, он водил старушку Просперу слушать рокот водопада. Купался, натирал подмышки снегом, плескал талой водой себе на грудь, пока однажды у него не остановилось сердце и он не рухнул величаво в реку, где и растворяется все эти годы.

Так уйдем и мы: сердце к сердцу, тук-тук, – и, крутясь друг вокруг друга, точно креветки в бурном потоке, станем частью реки и попадем кому-нибудь в чай.

У. Г. Т.

24 октября

Дорогой друг,

Кэтрин вновь едет в Олбани. Энни в Бостоне, у нее заболела сестра. Ты, будь ты неладен, вернулся к остальным со всеми их притязаниями. Здесь одиночество, зеленых арок тени[30]. Хотя я бы, разумеется, предпочел высшую отраду. 5 ноября – ты обещал, клятвенно. Помня это, выдержу испытание Временем.

Все еще окрылен. Природа изо всех сил старается окутать меня меланхолией, но мне помогают теплые воспоминания о моем друге. Неделя холодного ветра – дни, когда заворачиваешься в одеяла, когда замерзшая краска не хочет ложиться на холст. Что ж, бродить. Меж поросших грибами бревен, похожих на индюшек, по мху, что прежде хранил отпечаток наших тел. Вот на плоском синем камне два жука, тоже синие, но темнее, в переливчатых, как у шпанской мушки, хитонах – бесстыдно предаваясь страсти, не замечают, как я поднимаю их. Дальше ясень – старый, мертвый, в лоскутах отслаивающейся коры, точно фигура-экорше с содранной кожей.

Лягушки, кажется, исчезли. Я бы продолжил, но остался без сил после ночи томлений.

5 ноября.

Пиши.

У. Г. Т.

P. S. Последнее яблоко сезона – мое утешение. И загадка: внутрь ведет червоточина, но второго отверстия нет. Как это понимать? Они возвращаются той же дорогой? Или яблоко впитывает их в себя?

4 ноября

Э. – так и быть, что поделаешь. Я в плену у календаря: тогда 15-го. Буду ждать, всегда. Приезжай – Кэтрин уже вернется, но она не найдет ничего странного в том, что тебе захотелось побыть на природе. Природа здесь тянется на много миль, уединенных местечек много.

У.

12 ноября

Н. – еще одна записка, на Ваш домашний адрес, так как не уверен, что мое последнее письмо дошло. Мой привет Кларе и детям. У нас тут выпал первый снег. Дубы и буки еще не растеряли всей листвы, и белый снег поверх бурого с красным выглядит восхитительно – пытаюсь запечатлеть это на маленьком холсте. Мои домашние тоже рады будут Вашему визиту – даже если краски уже поблекнут, Вы найдете чем вдохновиться на создание нового шедевра. Ждем всех, а если Клара не сможет, будем рады принять Вас одного.

У. Г. Т.

16 ноября

Э. – боюсь, не нанес ли я обиды. Приезжай, умоляю. Умоляю, пиши.

У. Г. Т.

21 ноября

Гуляя вчера по лесу после дождя, увидел поваленную березу, чей гладкий серебристый ствол с парой длинных корней так похож был на античную статую, что у меня перехватило дыхание. Понял вдруг, что чувствовал юный греческий пастух, когда его стадо набрело на мраморные останки затерянной Венеры и когда на один благословенный миг – пока он не шепнул тайну в таверне, пока весь мир не нагрянул в его маленький лес, – она принадлежала только ему.

30 ноября

Дорогой друг,

Ответа я не жду. Мое положение тебе известно. Кэтрин уехала в Олбани к матери. Я останусь здесь, наедине с папоротниками и горой. Никакими словами не описать ее слезы, ярость – я даже не знал, что она на такое способна… Никакие слова не умилостивят ее, никакие заверения в том, что мое чувство к ней и мое чувство к тебе принадлежат к разным сферам. Она всегда будет мне женой, я вовсе не думал иначе, вовсе не хотел причинить столько боли. Но с кем я спорю? Сумеешь ли ты убедить ее, Эразм? Тебе отказано от дома, ты это знаешь. Угроза предельно ясна: твоя карьера будет разрушена, равно как и твоя жизнь. Подозреваю, моя уже – это я о карьере; жить я продолжу, – но чем дольше я думаю обо всем этом, тем больше убеждаюсь, что карьера моя кончилась в тот момент, когда я приехал сюда, перестал писать для них и научился видеть. Но нельзя, чтобы мир потерял такого гения, как ты. Ах, порой меня преследует фантазия, как ты отрекаешься от дифирамбов толпы и приезжаешь сюда, чтобы исчезнуть со мною вместе среди недолговечной листвы. Но ты слеплен из другого теста – ты нужен миру, не только мне. Таковы мои доводы, хотя я знаю, что мне не оставили выбора. Лишь печаль.

Итак: ни скандалов, ни мольбы. Я буду следовать на расстоянии, довольствуясь надеждой как-нибудь увидеть себя на твоих страницах. Если однажды, во время увеселительной поездки в эти горы, твой экипаж покажется по левому борту от моего дома, не беспокойся: обещаю смотреть вправо. Прошу лишь об одном. Если твоя ведьма-жена не уничтожила моих писем, смиренно молю тебя вернуть их мне, как я возвращаю тебе твои. В них есть вещи, которые я желаю спрятать от мира и вспоминать в уединении.

У. Г. Т.

Глава 5

Не его дочери, ибо она знает, что от дочери его тайну скрывали. Не своей сестре в Бостоне, ибо сестра сочтет мерзостью его грех, отвергнет его память за такое безбожие. Не своей родне, живущей на острове, слишком далеко. Не своим друзьям – хотя их теперь так мало, – ибо они не поймут, на что ее толкнула любовь. Не его соседям, ибо он вправе остаться в их памяти тем, кем притворялся. Не священнику – Боже, нет. Не жалким, спотыкающимся оукфилдским пьяницам, которые отнеслись бы к нему с бо́льшим пониманием, но меньшим тактом.

Не Уильяму, ибо он не сможет ответить. Хоть она и мечтает услышать ответ. Мечтает, чтобы он ее простил.

Декабрь на исходе, она бродит по дому, который он ей оставил. Встает поутру и проходит по комнатам, по лестницам, по коридорам, отворяет двери, просто заглядывая внутрь. Повсюду призраки. Она их чувствует, знает, что их не существует.

Ищет его присутствия.

Уильям, ты здесь?

Это ты, Уильям? Я видела, как дернулись шторы, слышала шорох. Ты только скажи, и я все выложу, все объясню.

Только дай знак.

Запотевшее зеркало.

След на подушке.

Слово.

Но дышит весь дом, так было всегда. Скрипит и шатается. Трещит и шепчет холодом.

Целый хор, но его нет.

По утрам она гуляет на воздухе, как прежде гуляли они вдвоем. В его куртке, его шарфе, его митенках. Даже сугробы по колено ее не останавливают. Она несла его и не через такое.

Только здесь, на природе, она может терпеть его отсутствие. Мороз, коварная тропа – они предъявляют свои требования, отвлекают ее от тайны. От двух тайн: его и ее.

Всюду следы мелких зверьков, глубокие отпечатки оленьих копыт. Снег показывает их траекторию, безмолвные карты длинных ночей.

Станут ли слушать животные? Она грустно улыбается, представляя, как из дубовой исповедальни ее бранит бурундук. Сплетни гаичек. Незамедлительная волчья месть.

Нет.

Не мышам и не куницам. Не реке. Не земле.

Но, может быть…

Останавливается посреди леса, озирается по сторонам. Бросается на колени, роет яму в снегу, нащупывает мох. Срывает митенки, снова роет. Уткнувшись пальцами в замерзшую землю, хватает палку и скребет по камням, по корням. Крошится чернозем. Глубже. Пока не сможет зарыться в землю лицом.

Вдыхает – холодный сладкий дух почвы и мха. Шепчет в него и чувствует тепло своего дыхания. Глядит на то место, где погребет тайну, прижимается к земле губами и начинает говорить.

* * *

Ее наняли, когда ему исполнилось семьдесят пять и он сломал ногу, упав на дороге возле дома.

Ей было пятьдесят четыре. Это временно, сказала его дочь. Временная помощь в быту.

Дом тоже немного запущен, хорошо бы там прибраться.

Три часа на поезде и час на санях, она никогда не отъезжала от океана дальше чем на десять миль. Слуг нет, сказала его дочь, только сосед, Лунд, который исполняет разные поручения и приносит еду.

Декабрь, а долина уже в снегу. Множество причин сказать “нет”.

Да.

Потому что семья ее племянницы растет, и старая тетушка всем только мешает.

Потому что ее последний подопечный умер минувшей осенью, и она чувствует, что мир больше не нуждается в ней.

Потому что на Азорские острова, к этому голоду, уже не вернуться.

Потому что рассказ дочери что-то в ней затронул. Художник, некогда прославленный, отшельником живущий в лесу. Что-то в его жизни требовало ответа. Чем-то его одиночество напоминало ее собственное.

Она приехала неделю спустя – в санях, изрядно припорошенная снегом, с запахом одеяла на медвежьем меху.

Старик был у себя в комнате, долговязый и бледный, с жидкой седой бородой. Ногти не стрижены, под одеялом очертания шины на правой ноге. Костлявые контуры левой.

Волосы липнут ко лбу после сна. Пара божьих коровок на руке, лежащей поверх одеяла, сперва она приняла их за капли крови. Она обернулась к дочери.

Временная помощь?

Она уже двадцать семь лет ходила за стариками, знала, что нога – лишь одно из звеньев в цепочке бед, веха на пути туда, откуда он бы уже не вернулся, если бы не приехала она. Вечером она побрила его – кожа у него была такая тонкая и прозрачная, что ей показалось, будто она держит в руках череп.

У него были шишковатые локти, узкая грудь, по бокам и над сердцем перламутрово сияли шрамы. В области копчика она заметила розовый блеск намечающегося пролежня. Давно он у них тут чахнет? Если бы открылась рана, ему уже было бы не помочь.

И серые олени за окном, и синий снег.

И дом в беспорядке, с лабиринтом комнат.

И пыльные кровати в мышином помете.

И закоптелые лампы, и нечищеные очаги.

Четыре крыши, десять каминов, восемнадцать комнат, лишь три из них обжиты. В остальных бесполезные сокровища, копившиеся целую жизнь. Куски коры и скукоженные грибы. Звериные кости. Иглы дикобразов. Засушенные серые пучки золотарника, лопнувшие коробочки ваточника, папоротниковые вайи, баночки с насекомыми. Рога, черепашьи панцири, птичьи яйца, выставленные на каминных полках: лимонные, голубые и черные как уголь.

Камни сотнями, и перья сотнями, и тыквы. Птичьи гнезда на полках, повсюду ветки и груды коры. Грецкие орехи, обточенные беличьими зубами, изящные, точно крылья бабочки.

Дочка, почувствовав вопрос: это все для эскизов.

Как будто это объясняло, почему он не выкинул их, почему сохранил.

Быть может, тогда она и влюбилась в него? Увидев, сразу по приезде, доказательство того, что кому-то нужна?

Или это случилось в конце декабря, когда она помогла ему выйти во двор, чтобы снежинки падали ему на лицо?

Или в январе, когда он поддался на ее уговоры и позволил ей убрать сухие листья с полок? Когда робко, словно невзначай, упомянул о детских санках под грудой хлама в амбаре? Когда она вытащила санки во двор, усадила его в них и отвезла на луг, откуда открывался вид на дом?

Или в феврале? Когда они гуляли у дома, и она обнимала его за талию, а его рука лежала у нее на плечах, и что-то между ними растаяло? Когда он рассказывал, как много лет назад нашел этот дом и сад в лесной глуши?

Или это случилось, когда сняли шину в марте? И врач из Корбери, разглядывая плоды своих трудов – иссохшуюся ногу со сведенными мышцами, – достал из портфеля скипидарную мазь и показал ей, как растирать напряженные связки, смотрел, как она набирает мазь, втирает ее в мышцы, сперва легкими движениями, затем надавливая сильнее, заходя на бинты. Как мышцы поддаются, как бледная плоть нагревается и краснеет. Как Уильям морщится, сжимает простыни, кусает губы.

Неужели тогда?

Или позднее, когда он достал потайной ключ и отвел ее в закрытое крыло, которое построил, а затем забросил? Вверх по лестнице (и хотя у него была трость, он предпочел опереться на ее руку). В комнаты, где не было ничего, кроме полотен. Сотен холстов. Ручей и лес, камень и ствол. Его лес. И вдруг среди всего этого – ее родные места. Он бывал там, много лет назад, во время своих странствий. Писал утесы и водопады. Детей на берегу.

Она замерла: неужели такое возможно? Неужели их пути пересекались прежде? А вдруг одна из маленьких фигурок в волнах – это она? Но когда она подошла поближе, фигурки превратились в мазки. И все равно подумать только: он видел ее народ, слышал крики ее чаек, вдыхал ее воздух.

Или в апреле? Тогда он уже обходился без трости, но брал ее под руку, гуляя вдоль реки, бурлящей под коркой льда.

* * *

В мае перед ней предстал лес его полотен.

Зеленый собор, дубовые апсиды украшены мхом.

Теперь они рассказывали друг другу истории, молчали и подхватывали беседу вновь. Их разговоры текли неспешно, как мысли. Он рассказывал о лесе, о деревьях, о весенних птицах. Она словно гуляла с ребенком, когда он произносил все эти названия, словно гуляла с Адамом, и все, что от нее требовалось, – это слушать, а он был рад говорить.

Он рассказал о своем детстве в Коннектикуте.

Об уроках живописи, которые оплачивал дядя.

Об ученичестве у портретиста в Хартфорде.

О своих ранних пейзажах.

О гранд-туре и первых выставках, о полотнах с холмистыми островами и живописными руинами. Об очередях на входе в галереи, о шуме и ажиотаже. О блаженной тишине, которую нашел здесь, в горах, о косом свете, бегущих облаках, ручьях, о своем восторге и благоговении. Он влюбился, сказал он (и ее сердце заколотилось), влюбился в дом и купил его, повинуясь порыву, а затем обнаружил, что жене не по сердцу то, что так дорого ему.

Жена уехала в Бостон с детьми, а он, в худшем за всю свою жизнь припадке меланхолии, которой был подвержен с юности, попытался свести счеты с жизнью.

Он замолчал, и она подняла на него взгляд.

Он надеется, что не слишком ее напугал.

Нет.

Вы, кажется…

Я просто…

Кулаки сжаты, чтобы не покатились слезы.

Но она и так знала. Прочитала по шрамам у него на груди и спине, по мраку, иногда появлявшемуся в глубине его глаз.

По альбомам с набросками, где были пропущены целые месяцы.

* * *

Следующим утром она встала пораньше.

Отправилась верхом в городскую лавку, позвала приказчика и сунула ему в руку три доллара из своих сбережений.

Краски шли из Бостона две недели.

Июнь. Вместе они пошли на поляну. Он шагал один, и это было обидно, зато она несла этюдник, холсты и краски на спине, а когда он приступил к работе, устроилась рядом. Прежде живопись ее не интересовала. В домах, где жили ее подопечные, она порой останавливалась, чтобы разглядеть картины, развешанные в холле, но никогда не задумывалась о том, что их кто-то написал. Теперь же, с Уильямом, она словно по-новому открывала мир.

Она следила за его взглядом и гадала, что он видит.

Очертания камней и теней, тысячу оттенков зеленого, кроющихся во мху, переплетение мышц в ветвях деревьев.

Смотрела, как все это появляется на холсте. Говорила себе: это я починила.

Июнь.

Временно, обещала его дочь.

Вначале она спала на тесной раскладной кровати возле его постели на случай, если ему что-нибудь понадобится ночью. Она и теперь спала там, на расстоянии вытянутой руки.

И дом в беспорядке с лабиринтом комнат.

Она убрала с кроватей мышиный помет.

Вычистила очаги, протерла лампы, чтобы светили ярко.

Разобрала завалы. Выбросила золотарник, потому что его можно нарвать на лугу. Вернула в лес скукоженные грибы.

Оленьи рога сохранила. Еще бы.

И кое-какие камни, и тыквы, и гнезда.

Бережно отнесла остальное к реке и оставила, точно подношение, на берегу.

Яйца выбрасывать не стала, лишь протерла от пыли.

Убрала все, что было не убрано, расставила все, что было разбросано, распутала все, что было запутано.

Она по-прежнему называла его “мистер Тил”, но про себя – “Уильям”.

До вашего приезда, сказал он, я три года почти не вылезал из постели.

* * *

Все это она рассказывает земле. Чтобы мир знал – из-за того, что случилось дальше.

* * *

Летом, когда дни были длинные, они задерживались в лесу, насколько позволял свет.

Осенью тоже.

Зимой они читали.

Диккенса. Готорна. Вордсворта. Самыми темными вечерами – По. Камоэнса, для нее, сказал он и спросил, как бы эти стихи звучали по-португальски. Эразма Нэша, чьи работы имелись у него в большом количестве, когда-то они дружили. Выбирайте любую, сказал он, и она спустилась в библиотеку, выбрала книгу и принесла ему.

На другой вечер, взяв с полки новую книгу, она заметила связку писем у задней стенки шкафа.

И сразу же узнала его почерк. Письма к Э. Н.

Их как будто не отправляли. Их как будто вернули.

Письма были его; она была не вправе читать их. Она прочла их, стоя в тусклом свете лампы.

Дорогой друг, Шлю весточку о моем прибытии.

* * *

Это первая тайна. Его. Тайна, которую он хранил от мира и от нее, тайна, которую она никому не открыла.

Она смолкает.

Поднимает голову и оглядывает поляну. С удивлением видит, что выпал свежий снег, припорошил ее куртку, собрался в капюшоне. Лоб холодный там, где прижимался к замерзшей почве. Она касается пальцами ямы, где шевелятся слова, все еще теплой от ее дыхания.

* * *

Хотел ли он, чтобы она нашла эти письма?

Догадывалась ли она и раньше, по пустотам в его рассказе?

Жена уехала в Бостон с детьми, а он, в худшем за всю свою жизнь припадке меланхолии, которой был подвержен с юности, попытался свести счеты с жизнью.

Должна ли она сказать ему, что нашла их?

И о том, какая ярость закипела в ней? И какие сцены встали у нее перед глазами? Непристойные сцены, с жалкими, копошащимися мужчинами, какие бродят в Бостоне по переулкам недалеко от пристани.

Что она отдала ему жизнь, нашла его слабым и несла на себе?

* * *

Лежа на замерзшей почве, она говорит это земле.

Говорит это корням, и червям, и неподвижному жуку.

Она отдала ему жизнь.

Пусть помнят об этом, когда услышат, что случилось дальше.

* * *

Все еще зима. Короткая передышка между снежными бурями. Неделю назад они ездили на озеро в Беттсбридж. Вышли на лед, слушали стоны и треск, приглушенные стуки из глубин у них под ногами.

Было слишком холодно, чтобы писать, но он не мог оторвать взгляд от белого и серовато-синего льда.

Стоя возле него, она мечтала, чтобы так продолжалось вечность – вместе, парящие посреди огромного пространства. Вокруг валялись камушки, которые бросали на лед деревенские дети, камушки, тоже застывшие между водой и небом.

Потом она гуляла возле дома, их дома, пока Уильям писал внутри. Вдали показался мистер Лунд, их сосед. Лунд размахивал над головой письмом: он был в Оукфилде, на почте.

Для мистера Тила, сказал он и побрел к своему дому.

Она озадаченно повертела письмо в руках. Уильям ни с кем не состоял в переписке, а обратного адреса на конверте не было. Она любит его, и между ними не должно больше быть секретов.

Дорогой друг, говорилось в письме.

У нее перехватило дыхание.

Дорогой друг,

С какими чувствами получил я твое письмо в январе! Я тоже думал о тебе в последнее время, по правде сказать, я думал о тебе всю жизнь, мечтал, чтобы то лето длилось вечно. Теперь я уже стар – мы оба стары. Клара, как ты, вероятно, слышал, скончалась в прошлом году после длительной болезни. Я столько имею сказать… Но ты задал вопрос. Короткий ответ – да. Я очень хотел бы приехать. Жду лишь, чтобы ты сообщил мне когда.

Э. Н.

В ветвях у нее над головой надрывался кардинал.

С какими чувствами получил я твое письмо в январе!

Но как Уильям ему написал?

Она готовила Уильяму еду, спала у его кровати, водила его по заснеженным дорожкам яблоневого сада. Не помнила, чтобы он хоть раз кому-то писал, даже дочери. Она бы заметила.

Но вот доказательство.

Когда приедет этот человек, подумала она, что будет со мной?

Этот человек, чьи слова она читала Уильяму, когда тот еще не поправился.

Нашла его и несла на себе.

* * *

Она говорит это, сгребая землю, которой присыплет свой рассказ.

* * *

Небо было ясное и голубое. Мистер Лунд скрылся из вида. Уильям работал у себя в мастерской в задней части дома.

Вокруг нее высились леса, горы, безмолвные деревья, к которым Уильям привил ей любовь.

Нет, подумала она. Им не нужен третий.

Вместе с кардиналом забила тревогу белка.

Решение было простым. Однажды он уже потерял все из-за своей ошибки. Теперь у него есть она. Она будет нужна ему в конце.

Нашла и несла.

Она порвала письмо на полоски. Медленно смяла их в ладони. В очаге горел огонь, готовый их поглотить. Она поспешила, ведь Уильям ждал ее, ждал уже давно.

“ДЕКАБРЬСКАЯ ПЕСНЯ”, еще одна баллада, сочиненная ЗЛОВЕЩИМИ сестрами. Для ГОЛОСА и ФЛЕЙТЫ, на мелодию “КОГДА ФЕБ ПРИЛЕГ ОТДОХНУТЬ”

О, пропой нам декабрьскую песню,

Чтобы с ней скоротать холода.

Год умрет и уже не воскреснет,

День и свет пропадут навсегда.

Солнце больше нас не согревает,

Сокращается день вместе с ним.

С каждым днем мы все меньше гуляем,

С каждым днем все усерднее спим.

И приходит к нам с севера вьюга —

Ей не в силах противиться ты.

И, дрожа, замирает округа,

Пчелы, бабочки, мошки, цветы.

Замерзают последние жабы,

Уступая диктату зимы.

Голос птиц, даже тихий и слабый,

До весны не услышим уж мы.

И охватит мороз постепенно

Каждый угол в печальном лесу,

Он скует все дороги и стены,

И метели порог занесут.

Тихий пруд превратится в зерцало,

Обращенное к лику луны.

И застывшие рыбы сначала

Будут видеть холодные сны,

А потом им приснится запруда,

Где от холода птицы молчат,

Где зарыты замерзшие трупы

И из инея кости торчат.

Холод, холод, немыслимый холод:

Треснул градусник, вытекла ртуть,

Свет дневной, словно льдина, расколот,

Время кончилось, пройден наш путь.

Трата-та, трата-та, трата-та-там,

Трата-та, трата-та, трата-та.

Глава 6

Все начиналось самым обычным образом: гостиная в большом доме, к круглому столику придвинуты три мягких кресла, лампы погашены, занавески задернуты, чтобы в комнату не проникал отблеск лунного света на снегу.

Анастасия Росси, урожденная Эдит Симмонс, сидела прямо, ее пышное тело заполняло кресло до самых подлокотников. На ней был обычный для сеансов наряд: шелковое кимоно, отороченное батистом, бусы из черного агата и налобная повязка, украшенная камнями и страусиным пером. По правую руку от нее сидел мистер Фарнсворт – высокий бородатый мужчина с рыжеватыми бровями, с которым не далее как утром она занималась любовью под чучелом пантеры с грозным оскалом (оскал был у пантеры, а не у нее). По левую руку от Анастасии, вложив тонкие дрожащие пальчики в ее широкую ладонь, сидела миссис Фарнсворт – хрупкая истеричная женщина в блузе с воротником под горло и объемными рукавами, собранными в узкий манжет. Это она впервые услышала духов в августе, это ради ее спокойствия устраивали сеанс.

Анастасия гостила у Фарнсвортов уже два дня. Обычно она не задерживалась у клиентов надолго. Она предпочитала короткие визиты – для пущего психологического эффекта. Но, пока она добиралась до них, в долине поднялась метель, а когда карета наконец остановилась у дома, снег валил с такой силой, что тут же заметал следы. К тому же едва миссис Фарнсворт раскрыла подробности дела, как с ней случился очередной припадок, а без ее участия было не обойтись.

Впрочем, Анастасия была даже рада, что спиритический сеанс отложился, – не только потому, что это привело к сеансу любви на ковре, оказавшемуся, несмотря на ее изначальную антипатию к хозяину дома, на удивление приятным, но и по причинам чисто профессиональным. Случай попался непростой, на пределе ее возможностей, так что изучить дом и его обитателей было не лишним.

Это никогда не лишнее. Не все клиенты с готовностью верили, что слова, которые она шепчет во мраке, и правда исходят от их умерших близких. И хотя она была знатоком человеческой натуры и (по ее искреннему убеждению) приносила клиентам и их семьям величайшее облегчение, она все же сознавала, что, строго говоря, ее сеансы – лишь спектакль, голоса, якобы разговаривающие с нею, – лишь плод ее фантазии, а вся ее персона – обман, от “шаманских амулетов” до ее русско-могиканских корней, если только под “русскими” и “могиканами” не подразумевались ирландцы.

Для начала двадцатого века не было ничего необычного в том, что какая-то шарлатанка сумела пробить себе дорогу в лучшие гостиные на севере штата Нью-Йорк и на западе Массачусетса, обеспечив себе безбедное существование. Однако в перестукиваниях с духами, столоверчении и выделении эктоплазмы Анастасия достигла таких высот, что, по ее собственному убеждению, в каком-то смысле и правда творила магию. В профессию она попала благодаря сестре, которая распознала в бледной большеглазой девочке страсть ко всему необычному и привела ее на спиритический сеанс, где юная Эдит, с досадой обнаружив, что медиум выстукивает ответы духов железной набойкой на башмаке, решила переиграть актрису и, распростершись на скатерти, выгнула спину, принялась рвать на себе платье и заговорила от имени римского императора Августа Тита.

Что ею овладело? Уж точно не Тит, которого она выдумала на ходу. Никто в ее семье не имел подобных склонностей. Мать работала на текстильной фабрике, отец-коммивояжер торговал помадой для волос. Набожные люди, но в то же время предсказуемые и скучные, преданные своей тихой религии. На самом деле потустороннее Эдит не интересовало, но ее аппетиты превосходили все, что мог предложить этот мир. Выйти за пределы возможного позволяли театр, пантомима, бурлеск.

Стоило начать, и ничто уже не могло ее остановить. Как это было прекрасно! Она прозревала миры в магическом шаре, исторгала изо рта мотки марлевой эктоплазмы, выстукивала послания с того света грузиком, свисавшим с подвязки у нее под юбкой. Общение с умершими было прибыльным делом. Даже спустя десятки лет после войны семьи погибших с готовностью верили в невероятное. А обещания светлого будущего в новом столетии только подталкивали людей к суеверию и невежеству прошлого.

Пять лет она работала одна, затем в доме богатой четы из Олбани к ней подошел молодой человек, наблюдавший за ее конвульсиями в гостиной, молча просунул руку ей под блузу и вытащил оттуда марлю, разрисованную призрачными лицами. Она замахнулась. Он поймал ее руку. Его звали Джордж Росси, он служил в доме кучером. В свое время он повидал немало трюков, сказал он, но такую красоту наблюдал впервые. Он предложил ей прогуляться, изложил свою философию, обрисовал их будущее, каким его видел. Тем вечером в хозяйском экипаже, одной ногой упершись в дверцу, а другую поставив на приступку, она задрала юбки, чтобы показать ему свой грузик на шнурке.

Эдит была не прочь иногда порезвиться. Один любовник ее уже бросил, уехав как-то утром в Огайо, вот и кучер надолго не задержится, решила она.

Но Джордж уволился со службы и стал ее импресарио. Это он предложил ей назваться Анастасией. Мсье и мадам Росси, вместе они покорили всю округу. Духи следовали за ней повсюду, легко проникая и в мраморные залы, и в убогие лачуги. Ей нравились трудности ремесла, его театральность, холодный перестук колец, когда ее руки кружили над хрустальным шаром, мягкий шелест купюр, деликатно принимаемых на излете странных сырых вечеров. Она брала любых клиентов, лишь бы платили; она ведь американка. Угрызения совести ее не мучили, да и с чего бы? В отличие от тех медиумов, что нашептывали игрокам, какая лошадь выиграет забег, и еще до скачек удирали на другой берег Гудзона, обещаний она не давала, разве что в астральной валюте, которые легко взять обратно.

Как она на всем этом раздобрела! Ее пышные формы расплывались по козеткам, когда она откидывалась назад в месмерическом экстазе. Пальцы ее были усыпаны драгоценными камнями, в ушах покачивались крупные серьги, побрякивание ожерелий и кулонов заранее возвещало о ее приходе. Она знала, что в некоторой степени является карикатурой на саму себя, грандиозной пародией, цирковой гадалкой, какую ожидают увидеть люди определенного класса. Но была в ее наряде и честность, ведь он недвусмысленно намекал, что последующие события будут, по сути, спектаклем. Если безутешная мать не верила в подлинность хрустального шара египетского мага, то не поверила бы и в подлинность сеанса. И вряд ли утешилась бы посланиями, которые Анастасия вдохновенно извлекала из тьмы.

Чего она не ожидала, так это того, что ее дар начнет усиливаться, выкристаллизовываться в то, чем раньше лишь притворялся. Со временем она усвоила, что настоящие чудеса – это не марлевые фантомы, извлекаемые изо рта, а секреты, которые можно узнать путем внимательного наблюдения. Подсказки были повсюду: в одежде клиентов, в фотографиях на каминных полках, в историях, которые ей рассказывали, в срывающемся голосе. Из нее вышел бы неплохой врач, и, гадая по руке, она, бывало, клала пальцы на запястье клиента и нащупывала пульс. Порой она спрашивала себя: а что, если в очередной гостиной с задернутыми портьерами с ней и правда заговорит призрак?

При всей ее проницательности просто удивительно, как долго она не замечала, что Джордж, не отказываясь от ее кошелька, избрал себе другой объект привязанности. Когда он объявил, что уезжает во Флориду с женой ее шляпника, она отвела душу грандиозным скандалом. Но, по правде сказать, к тому времени он сам ей наскучил. Что для чудеснейшей выдумщицы этот маленький человек? Хотя бы детей у них не было. Она сама так решила: при одной мысли о том, чтобы привести новую душу в этот лживый мир, ей становилось дурно.

Таким образом, когда ей написали из соседнего штата, умоляя разобраться с озорными духами, Анастасия была одна. “Озорные” – это, конечно, соблазнительно, однако ее первым порывом было отказаться. Тон письма был истерическим, даже из нескольких строк стало понятно, что женщина, которой якобы являлись духи (хозяйка дома), просто сумасшедшая. Ехать далеко, сезон неудачный. А главное, она редко, очень редко бралась за дома с привидениями. Если уж показывать чудеса, так пусть единственной, кто слышит духов, будет она сама.

И все же она устала от бесконечной череды рыдающих родителей, искавших утешения после гибели чада. Как ей хотелось чего-то потруднее! К тому же место, куда ее пригласили, славилось богатыми имениями, автор письма, судя по фирменному бланку, владел той самой фабрикой, что изготавливала пуговицы на ее туфлях, гонорар был щедрым, а аппетиты ее – огромными.

* * *

– Это Эдем, мадам Росси. Серенгети Массачусетса. Охотничий рай. Только взгляните на эти стены. Белохвостый олень. Черный медведь. Рыжая рысь. Лось. Каждый экземпляр взят в этих самых лесах. Вам скажут, что в Новой Англии их истребили, что если вы хотите охотиться на что-нибудь крупнее кролика, то вам придется ехать далеко, но это лишь доказывает, как упорно люди не видят того, что у них под носом. Да, кстати, добавки? Моя жена и кусочка в рот не возьмет. Она питается воздухом.

Это было в первый вечер. Они сидели в столовой, а над ними, вокруг обеденного стола, висели головы животных. На камчатной скатерти стояло охотничье рагу. Муж – в смокинге, красный от вина, жара камина и светских усилий. Жена – бледная, как фарфор, и такая же застывшая. Где-то в доме была еще девочка, цветом лица в мать и с отцовскими волосами, мелькнула в дверном проеме, а потом ее выпроводили. Разговор был для взрослых.

– Благодарю вас, мистер Фарнсворт.

Изящным жестом он зачерпнул блестящую кашицу и шлепнул ей в тарелку.

Хвойный привкус, пояснил он, это дикобраз.

– Так на чем я остановился?

– На Эдеме.

– При первом же взгляде, мадам Росси, я сразу все понял. Мы возвращались из Адирондака и решили сделать крюк через эти горы. – Он обвел рукой пейзаж за окном. – Только представьте: август, весь лес – пышный зеленый ковер. Когда перевал закончился, перед нами раскинулась долина, и с этой минуты я знал, что все было предрешено. В земельном управлении сказали, что владелец умер семь лет назад, а его наследники покупателя еще не нашли. Он попытался прыгнуть выше головы – начал строить второе крыло, но разорился, – и безумцев, желающих повторить его ошибку, не нашлось. Для местных это слишком большой размах, а для ньюйоркцев слишком далеко; в доме жила лишь его старая сиделка. Я сразу увидел, какие у этого места широкие возможности. Это будет не просто летний домик, но частная гостиница. Первостатейная, понимаете? Для людей высшего сорта. У дома красивый каркас. Купил его за бесценок, позволил старушке забрать все, что она хотела, вывез оставшийся хлам, доделал второе крыло. У каждого номера своя тема, свое животное – вы сегодня ночуете в “Сурке”. В лесу за домом было полно яблонь, настоящие заросли, два месяца расчищали землю под крокетную площадку. Уже дал объявление в охотничьи журналы. На всю страницу: “Гостиница «Горный лев»”. – Он съел кусочек мяса и ткнул вилкой в воздух. – Это еще не все. У моего знакомого есть связи с президентом… Знаю-знаю, связи есть у всех, но мой парень и Рузвельт – давние друзья. Я пригласил его на следующий охотничий сезон, и, между нами говоря, его ответ был… весьма обнадеживающим. – Мистер Фарнсворт улыбнулся и похрустел суставами, разминая пальцы. – Только представьте себе: “Президентский номер”.

Он обхватил руками свой огромный живот и откинулся назад. Громадные уши, зеленые глаза, нос с едва заметными следами давнишней драки, салфетка заправлена за воротник – на миг всем своим видом он выражал довольство. Пока не взглянул на жену.

– Но… возникла загвоздка.

– Карл, это непристойно!

Это были первые слова миссис Фарнсворт. Она сидела напротив Анастасии – губы полураскрыты, глаза полузакрыты, длинная черная коса уложена на голове и заколота черепаховым гребнем. Представительница совершенно иного вида, нежели ее супруг. Пальцы нерешительно касаются стола. На плечах белый кружевной платок, такой легкий, что при каждом движении ее собеседников он колыхался, рискуя угодить в карминное рагу.

На самом деле платку ничто не угрожало, поскольку на тарелке его хозяйки лежал лишь нетронутый ломоть хлеба. Да, совершенно иного вида. И как только они скрестились?

– Эмили… – начал мистер Фарнсворт.

– Над нами будет смеяться вся Новая Англия.

Мистер Фарнсворт перевел взгляд на Анастасию. Вот они и добрались до причины, по которой ее сюда выписали. Вино, угощенье, камин: наслаждаясь пиром, она почти забыла, что приехала по делу, и, незаметно сняв туфли, лениво растирала ступню о львиную лапу стола. Теперь же она села прямо.

– Надо полагать, речь идет о призраках?

Миссис Фарнсворт повернулась к ней со слезами на глазах:

– О да!

В повисшем молчании Анастасия посмотрела на миссис Фарнсворт, затем на мистера Фарнсворта, затем мистер Фарнсворт посмотрел на Анастасию – на всю Анастасию целиком – и снова на свою жену.

– Расскажи ей, голубка моя, – попросил он.

Миссис Фарнсворт замотала головой:

– Она же видела письмо. И от этих разговоров про охоту мне становится дурно. Нельзя ли мне прилечь? Может быть, завтра я найду в себе силы.

– Ерунда, дорогая! Позволь тебе напомнить, что это была твоя идея. У мадам Росси, вероятно, и без нас клиентов много.

Анастасия, уже слегка опьяневшая и приятно озадаченная неприкрытым вниманием мистера Фарнсворта к ее бюсту, почувствовала, что настал ее выход, и, потянувшись через стол, накрыла руку миссис Фарнсворт ладонью. Постаравшись принять как можно более серьезный вид, она сказала:

– В письме ваш супруг упоминал, что вам докучают призраки. На этом все. – Анастасия взглянула на мистера Фарнсворта, и тот ободряюще кивнул. – Не могли бы вы изложить подробности?

– Ах, мадам Росси. Вы решите, что я сошла с ума.

– Вовсе нет, миссис Фарнсворт, – сказала Анастасия. – Общеизвестно, что даже в самых твердых материях атомы не касаются друг друга. Между ними полно пространства для иных миров. – Она выдержала паузу. Ее губы перемазались в жире, и она облизнула их. Ей захотелось еще тарелку охотничьего рагу. Еще бокал вина. – Лишь те из нас, кто испытал на себе влияние астрального плана, знают силу посланий с той стороны. Это и привилегия, и тяжкое бремя, – смиренно добавила она.

– Ах, нет! – воскликнула миссис Фарнсворт. – Никакая это не привилегия! Это мерзость!

Анастасия вновь взглянула на мистера Фарнсворта, и тот положил ей добавки. Но никаких разъяснений не последовало. Что ж, подумала Анастасия, слегка наклоняясь вбок, чтобы ослабить шнуровку на корсете и освободить место для добавки, случай не из легких. Она отправила в рот кусочек мяса.

– Доводилось ли вам прежде слышать подобные звуки?

– Нет, никогда!

– Уже что-то. Это добрый знак, миссис Фарнсворт.

– Правда? – Та с надеждой подняла голову.

– Да. Как правило, да. Это значит, что проблема… не личного свойства. Дело в доме. Раз неприятности начались здесь, нам с вами будет проще. – Она помедлила: не стоит слишком обнадеживать их, это может кончиться разочарованием. – Духи… вы слышали их с самого приезда?

Миссис Фарнсворт опустила взгляд и принялась теребить салфетку, лежавшую у нее на коленях.

– Не сразу… Но все началось довольно скоро.

Анастасии попался неподатливый хрящик, и, пытаясь разжевать его, она молча ждала, не добавит ли миссис Фарнсворт что-нибудь еще.

Та ничего не добавила.

– Когда же? – спросила наконец Анастасия.

– Через несколько недель.

– Значит, летом.

– Да.

Хрум.

– И вы были… одна?

– О да. Да.

– Хорошо. (Хрум.) Где именно вы были, миссис Фарнсворт?

– В нашей… в нашей спальне. Я… о, я так не могу!

– Можете, миссис Фарнсворт. – Анастасия подалась вперед и одарила хозяйку дома печальным, полным материнской заботы взглядом. – Вы находились в спальне, очень хорошо. Это было утром, днем, вечером?..

– Днем. Я дремала и только проснулась. Сперва я подумала, что это собаки, но Карл взял их на охоту. – Ее голос окреп. Анастасия представила пугливого зверька, медленно вылезающего из норки. – Лили, наша дочка, гуляла с горничной в саду… – Она смолкла и с мольбой взглянула на Анастасию.

– Замечательно. И что же вы услышали?

– Это было… нет, я не могу! – Миссис Фарнсворт склонила голову. Зверек снова забился в норку.

Анастасия глубоко вздохнула и попыталась заглянуть ей в лицо:

– Голос?

– Не только.

– Тогда что, миссис Фарнсворт?

– Ах, я не могу этого произнести.

– Прошу вас.

– Нет!

– Тогда я вынуждена буду уйти, миссис Фарнсворт. Ваш супруг прав, меня ждут другие клиенты. – Анастасия положила салфетку на стол.

– Нет, пожалуйста! – воскликнула миссис Фарнсворт, забыв, что дороги замело на много миль вокруг.

– Но мы никуда не двигаемся.

– Это… рифмуется, мадам.

– Что?

– То, как таких называют, рифмуется со словом… иезуиты… термиты… Нет… доломиты.

– Доломиты?

– Доломиты, мадам. Они занимались мерзкой, отвратительной доломией. – Бедняжка взглянула на Анастасию широко раскрытыми глазами.

– Простите, миссис Фарнсворт, но я не…

– О, мадам Росси, не мучайте меня! Я слышу смех, если хотите знать. Они… так смеются! И обсуждают… живопись. И читают вместе поэзию. Любовную поэзию, мадам. Это художник и поэт, и они так… так наслаждаются обществом друг друга! – Миссис Фарнсворт выпрямилась и почти с вызовом произнесла: – Это мужчины, мадам. Двое мужчин.

– Которые вместе читают.

– И вздыхают и стонут, мадам Росси. Вот! Если вам так хочется знать!

Последовала пауза.

– Разумеется, призраки и должны вздыхать и стонать, – услужливо вставил мистер Фарнсворт.

Жена бросила на него яростный взгляд:

– Замолчи, Карл! Ты прекрасно знаешь, какие вздохи и стоны я имею в виду.

И зарылась лицом в ладони.

Продолжать было бессмысленно. Анастасия испытывала весьма противоречивые эмоции, главной из которых, впрочем, была благодарность за хрящик, в буквальном смысле не дававший ей раскрыть рта, иначе она бы точно прыснула со смеху. Мистер Фарнсворт погладил жену по кружевному плечику:

– Ну, будет, фазанчик мой. Успокойся, моя куропаточка. Вы видите, мадам Росси, какие у нас трудности.

Анастасия смерила его взглядом. Несмотря на все эти милые прозвища, проиллюстрированные экспонатами на стене, было видно, что он очень раздосадован. Водились в доме призраки или нет, положение его было незавидным. Словно в подтверждение, его супруга всхлипнула:

– Не будет никакой гостиницы! И никакого “Президентского номера”! Что подумает Тедди, если все это услышит?

В повисшем молчании Анастасия и мистер Фарнсворт рассматривали вышеупомянутый вопрос и друг друга. Анастасии пришло в голову несколько ответных реплик: что президент на своем веку повидал немало и, уж конечно, слышал звуки подобных забав – возможно, даже в самом Белом доме. Что при столь высокопоставленной особе духи постараются вести себя потише. Она, любительница покричать, поступила бы именно так. В крайнем случае всегда можно укусить подушку.

Конечно, будь ее воля, она сказала бы, что волноваться не о чем, потому что президент, в отличие от миссис Фарнсворт, не тронулся умом и, следовательно, не услышит ничего, кроме шепота горных ветров.

Вместо этого она спросила:

– Мистер Фарнсворт, вы тоже слышали этих… доломитов?

Он покачал головой. Затем, с опаской взглянув на жену, сказал:

– Нет, мадам Росси, ничего такого я не слышал.

Плечики в кружевах затряслись.

– Но ты же слышишь скрипы, Карл! Ты слышишь стуки.

– Верно. Скрипы и стуки я слышу.

Анастасия кивнула. Скрипы и стуки. В старом доме.

– А ваша дочь?

– Боже упаси, мадам Росси. Лилиан ничего не знает – кроме того, что я очень расстроена.

Анастасия опустила взгляд: рагу остыло и подернулось жирной пленкой. Она задумчиво забарабанила пальцами по щеке, ощущая борборигмический протест живота против такого пира. Супруги молча смотрели на нее. Они, конечно, ждали вердикта, плана действий. Но сложившаяся картина ей вовсе не нравилась. Приятное тепло, разливавшееся по телу от вина, уже отхлынуло. Начинала болеть голова.

– Видишь, Карл, – сказала миссис Фарнсворт, – она не может нам помочь.

– Ах, совушка моя… – Он снова погладил жену и повернулся к Анастасии: – Мадам Росси, вас так хвалили. По словам миссис Тернинг, вы нашли ее мальчика спустя сорок лет после Энтитема[31]. А Том, мой деловой партнер, уверял меня, что, когда вы вызвали его бедную Герти, погибшую в огне, в комнате и впрямь запахло дымом, а еще он рассказал, как вы вступили в контакт с духом Франклина, нашего отца-основателя, и призраком индейского короля Филипа, который очень всем помог. Уж конечно…

Ей послышалась нотка скептицизма?

– Благодарю вас, мистер Фарнсворт. – Она подняла ладонь: – Но сомнения вашей супруги справедливы. Мне посчастливилось быть наделенной даром. Однако обычно я принимаю послания духов, а не передаю… Это совсем разные вещи.

Анастасия взглянула на супругов – следят ли за ходом рассуждений. У каждого клиента были свои представления о том, как устроен мир иной, поэтому требовалось установить правила. Сколько раз ее просили объяснить то, что, по сути, является метафизикой… Почему в одном доме водятся призраки, а в другом нет? Почему возвращаются лишь некоторые души умерших? Могут ли они принимать физическую форму? Едят ли? Стареют ли? А что случается с кошками и собаками (любимый вопрос детей)? И наконец, ездят ли призрачные всадники на настоящих лошадях?

Теорий было множество. Но она обожала придумывать свои версии и со временем остановилась на той, в которой самым удачным образом сочетались возможности и ограничения жанра.

– Иными словами, – продолжала она, – мертвые никуда не деваются. Мир полнится душами умерших. По тысяче ангелов на каждой травинке. Обычно мы не слышим всего этого многоголосия, потому что призрак сам должен пожелать заговорить с нами, а большинство из них этого не хотят. Почему некоторые все же являются нам, до сих пор неясно. Любовь, месть – вот самые громкие мотивы. Иногда духи вмешиваются в людские дела, если у них на глазах творится зло. А есть и дерзкие, докучливые призраки, которые любят устраивать хаос, бить в кастрюли, чихать, отвязывать лошадей, прятать ключи и тому подобное. Но для того, чтобы принять физическую форму, требуются некоторые усилия, и – подозреваю – другие духи могут отнестись к этому с неодобрением. Словом, без весомых причин призраки людям не показываются. – Она прервала декламацию. – Но я забегаю вперед. Ваши духи (во всяком случае, пока) остаются в акустическом спектре. Однако, если проблему запустить, все может измениться.

– Простите, – сказал мистер Фарнсворт, – что может измениться?

– До сих пор вы, миссис Фарнсворт, – она встретилась взглядом с хозяйкой, – их только слышали. Они не пытались продемонстрировать свои наслаждения во плоти.

На слове “плоть” миссис Фарнсворт побледнела и застыла на месте, и Анастасия уж было подумала, что убила ее и бедняжка вот-вот свалится на пол.

– Но это даже хорошо, – поспешно добавила она. – Похоже, злого умысла у них нет. Они просто слегка неосмотрительны. Возможно, они слишком увлечены своим небесным союзом… этим регулярно скрепляемым союзом, что, разумеется, не должно нас удивлять. Ведь они не стареют, не устают…

– Тогда что вы предлагаете? – вмешался мистер Фарнсворт.

– То же, что и всегда, – ответила Анастасия. – Спросить у них. Вы ведь все-таки их гости.

– Гости? Чепуха! – хмыкнул мистер Фарнсфорт. – Мы купили этот дом три года назад. Законный владелец я.

– В материальном мире – да. Но духи, мистер Фарнсворт, не сверяются с земельным реестром. Три года для них ничтожный срок. Это старый дом, который множество раз переходил от одного хозяина к другому, на него претендуют многие.

Миссис Фарнсворт повернулась к мужу:

– Так и знала, зря мы его купили!

Анастасия подняла ладонь:

– Я вовсе не это имела в виду. У любого дома есть история. Я лишь хотела сказать, что сторонам нужно достигнуть взаимного понимания. Перестроиться, если угодно. Когда придет время, вы должны будете обратиться к этому… художнику, этому поэту. Воззвать к разуму, к сочувствию, убедить их, что это в их же интересах.

– Но как? – хором спросили супруги.

Тут Анастасия заметила в дальнем конце комнаты глаз – в щелочку подглядывала дочь. На миг Анастасия почувствовала себя беззащитной, как будто ребенок, лучше знающий правила притворства, раскусит ее в два счета. Она выпрямила спину, покрутила в руке бокал с остатками вина. Казалось, теперь на нее возлагает надежды не только бедная женщина, но и весь дом: муж, дочка, духи.

– Уже поздно. Сеанс будет завтра вечером. Вот тогда и узнаем.

* * *

– Puma concolor, мадам Росси, также известная как пантера, горный лев, кугуар. Сейчас они удивительно редки. Набивщик воссоздал ту позу, в которой я ее подстрелил, – в момент атаки.

Они были у него в кабинете – великолепной комнате в новом крыле, вмещавшей в себя целый зверинец. У окна – пантера. На комоде крупное существо с четырьмя бивнями – не прихоть набивщика, но бородавочник, который, как пояснил мистер Фарнсворт, тоже на него напал. Он бы показал шрам, да только тот выше колена. Он сидел на краешке письменного стола – в оливково-зеленой охотничьей куртке, с трубкой во рту. Она устроилась на диване, между ними лежала шкура зебры с приподнятой головой. На столе графин виски на подносе, два стакана, нож, фазан, воротничковый рябчик.

Последние два часа он показывал ей дом и участок, и за это время они успели обсудить историю охоты (“Странное словечко – охота, им называют и ловлю зверей, и желание”), различия в охотничьих законах в Нью-Йорке и Массачусетсе, воротничкового рябчика (милый был рябчик, увязался за ним, как собачонка), сколько можно протянуть на одной крольчатине (недолго) и сколько – на мясе опоссума (дольше: оно жирнее), а также распространенный у индейцев обычай многоженства – изучению этой темы он посвятил немало времени (если ей интересно, он как раз сейчас работает над одной статьей).

Анастасия терпеливо слушала, высматривая хоть что-нибудь, что могло бы пригодиться на сеансе. Но прогулка по дому не дала почти никаких археологических зацепок: мистер Фарнсворт выбросил все, кроме буфета, напольных часов эпохи революции, кухонного стола и кровати.

– О? – Последний предмет хотя бы имел отношение к делу.

– Но духи, мадам Росси, кроватью не ограничиваются.

Он показал ей потолки с чеканными металлическими пластинами, обои с орнаментом по эскизам Уильяма Морриса, турецкие ковры. Дымоход нужно покрыть известкой, кое-где в доме гуляют сквозняки – надо менять оконные рамы. Он надеется, это не потревожило ее сон.

Единственное, что потревожило ее сон, – это дикобраз.

– Никаких небесных союзов? – спросил он.

Анастасия узнала этот взгляд из-под полуприкрытых век, скользнувший по ней в разгар вчерашнего пира.

– Никаких союзов, мистер Фарнсворт. Я спала очень глубоким сном.

Интересно, подумала она, сколько он уже успел выпить. Учитывая обстоятельства, решение обратиться к виски было вполне разумным. После вчерашней беседы его жене стало дурно, и, несмотря на бром, под утро призраки устроили для нее новый концерт.

Одна из собак, спавших у камина, поднялась и подошла к хозяину. Он скормил ей лакомство из кармана, затем вновь принял свою царственную позу.

– Все это у нее в голове, да?

К такой прямолинейности Анастасия была не готова.

– Прошу прощения?

– Эта вакханалия. Голоса.

– Пока еще рано делать выводы.

Мистер Фарнсворт махнул рукой:

– Ерунда. Она рехнулась. Вы это знаете.

– Ничего подобного я не говорила.

Он указал на нее трубкой:

– Но подумали.

Анастасия смотрела, как собака снова устраивается у камина.

– Если позволите, мистер Фарнсворт, вы меня удивили. Вчера вечером вы показали себя человеком, готовым поверить, что наш материальный мир лишь часть незримого целого. Что миры могут взаимодействовать. Когда вы говорили о деловом партнере, порекомендовавшем меня…

Он снова махнул рукой:

– Я вас умоляю. Мы оба знаем, что это было ради миссис Фарнсворт. Я уже потерял счет небылицам, которые вынужден выслушивать и рассказывать, чтобы эта семья оставалась на плаву.

– Но вы слышали скрипы и стуки.

– Старые дома скрипят.

– В старых домах обитают призраки, скажут некоторые.

Он пристально посмотрел на нее, затем нацепил свою самую любезную улыбку.

– Мадам Росси. Хотя бы на минуту прекратите спектакль. Я понимаю, насколько он важен – в лечебных целях. Уверяю вас, гонорар вы получите, но не держите меня за дурака. Я бы не открыл свои фабрики, если бы меня так просто было обвести вокруг пальца. На мошенников у меня чутье. Я бывал на спиритических сеансах. Репы с таинственными письменами, растущие из ковра! Пляшущие вазы! Король Филип! Будь я призраком короля Филипа, я бы не в сеансах участвовал, а закончил начатое и перебил таких сумасшедших, как вы.

Он затянулся, обнаружил, что трубка погасла, и налил себе виски. Анастасия молча наблюдала. При всей его напыщенности он не был ей отвратителен. Достойный противник. С другой стороны, можно и не верить в потустороннее и все равно возмущаться, когда другие так быстро отмахиваются от прошлого.

– А вам не кажется, что, повидав с мое, было бы сумасшествием не верить?

– О боже!

За окном на ветку величественного вяза, росшего у парадного входа, уселась парочка ворон.

– Вы меня удивляете, мистер Фарнсворт. Если вы считаете, что я шарлатанка, а ваша супруга больна, почему бы тогда не обратиться к врачу?

Он глотнул виски. Жест задумывался как демонстрация решительности, но его выдала легкая дрожь в руках.

– О, не думайте, что я не пытался. По-вашему, она расскажет врачу об этом их небесном разврате? Ему она жалуется на боли в животе, и он отправляет нас домой с пилюлями для печени или сиропом для нервов.

– Я скажу вам, что больной живот тут ни при чем, – ответила Анастасия. – А пилюли для печени не помогут.

Еще один глоток.

– Хоть в этом мы сходимся во мнении.

– Не только в этом. Насчет сумасшествия я тоже с вами согласна. Но и сумасшедшим являются призраки…

Он хотел возразить, но она подняла палец. Браслеты, перестукиваясь, сползли по ее запястью.

– Я знаю, что вы ответите, мистер Фарнсворт, но я не желаю ходить кругами. Человек либо верит, что мы живем в зачарованном мире, либо нет, – что толку пытаться убедить его в обратном? Но я могла бы предложить кое-что более действенное. Я провожу сеансы уже почти тридцать лет. И если они чему-то меня научили, так это тому, что видения не возникают на пустом месте. Они появляются – как бы это сказать?.. – на благодатной почве. И сообщают нам кое-что важное о той обстановке, в которой возникли.

Он вздохнул:

– Мадам Росси, вы просите меня поверить, но я же сказал вам…

– Не верьте ни во что. Забудем о призраках. Давайте считать, что это и впрямь душевная болезнь. Нет ли у вас какой-нибудь гипотезы, объясняющей недуг вашей жены?

– Гипотезы?

– У солдата, болеющего ностальгией, при виде служанки, похожей на оставленную дома возлюбленную, начинаются пальпитации. Вдова, просыпаясь среди ночи, видит рядом покойного мужа. В день, когда нужно идти под венец с богатым стариком, которого невеста не любит, у нее отнимаются ноги. Известно много подобных случаев…

– Что за вздор! – с отвращением воскликнул он. – Наследственность – вот моя гипотеза. Ее мать была такой же. Все дело в слабости организма.

– В слабости или открытости?

– Не вижу разницы.

Анастасия сделала глубокий вдох, выдержала его взгляд.

– Этот дом. Покупка была ее идеей?

– Простите?

– Вы предположили безумие. Я лишь пытаюсь разобраться в причинах. Кажется, в Хартфорде, рядом с вашей фабрикой, вам жилось чудесно. Решение переехать сюда – вы приняли его вместе?

– Затея была моя. Но миссис Фарнсворт всецело ее поддержала.

– И ей нечего было возразить?

Мистер Фарнсворт прищурился:

– Уж не намекаете ли вы, что она нарочно все выдумала, чтобы подорвать…

– Выдумала? Нет. Если это так важно, уверена, миссис Фарнсворт приехала сюда по своей воле. Она кажется весьма преданной женой.

– Так и есть.

– Вы счастливы в браке.

– Ну разумеется!

– Она всем обеспечена.

– Простите?

– Материально. Она всем обеспечена материально.

– О да, она ни в чем не нуждается.

– Духовно.

– Каждое воскресенье мы ходим в церковь.

– Социально.

– У нас больше друзей, чем вы можете себе представить.

– Прекрасно. Ну а чувственно?

Он покраснел.

– Мадам! Что… Как вы смеете затрагивать…

– Затрагивать что, мистер Фарнсворт? Охоту? Небесные союзы? Но первой эту тему затронула именно она. Миссис Фарнсворт слышит любовную поэзию. В таком обилии, что нам, простым смертным, остается только завидовать. Кто-то в этих стенах предается блаженству, мистер Фарнсворт. Но это явно не те жильцы, с которыми я уже знакома.

Он встал, она тоже встала, чтобы он не высился над ней. Его лицо было положительно багровым. О, кажется, она задела за живое. Его ярость подтвердила ее догадку: проблема на супружеском ложе.

– Вы же не намекаете…

– Намекаю на что? Я лишь сужу по опыту: предмет беспокойства часто переносится из физического плана в астральный.

Он готов был сорваться на крик:

– Ни одна женщина еще так со мной не разговаривала! Это… это просто…

– Да?

– Блудливо!

– Блудливо? И это говорит тот, кто пожирает меня через стол глазами, пока его жена дрожит от страха? Делает туманные намеки о многоженстве у индейцев и хвастается шрамами от бородавочников? Блудливо! Ха! – Она почувствовала, как по шее разливается тепло. Так яростно, так честно она не ругалась с тех пор, как узнала о неверности Джорджа. Это было великолепно.

Мистер Фарнсворт потянулся к графину. Дрожащей рукой налил виски в стакан.

– Вы шарлатанка.

– Вы уже говорили. Шарлатанка и шлюха. Я рада, что заслужила ваше почтение. А вы, должно быть, обрадуетесь, когда метель закончится и я оставлю вас наедине с вашим зверинцем в этом доме безудержных утех.

Он хотел что-то сказать, но тут же стиснул зубы. На миг ей показалось, что сейчас он схватит нож со стола. Не страшно: она отобьется! Теперь ее уже не волновали ни сеанс, ни гонорар – как восхитительно перестать притворяться хотя бы на минуту! Он встал и подошел к камину, схватил кочергу, злобно потыкал ею в тлеющие угли и со звоном бросил на пол.

В зеркале над камином Анастасия увидела свое отражение в обрамлении фазана и пантеры. Не без удовольствия она отметила, что на щеках ее играет румянец, а поза вполоборота придает фигуре очертания песочных часов. Карл Фарнсворт пересек комнату, взялся за ручку и открыл дверь. Подул ветерок, пламя взметнулось. Он помедлил, захлопнул дверь и лязгнул щеколдой. Она опустила руки. За окном по-прежнему валил снег, вороны улетели. В доме не слышно было ни звука. Он постоял возле двери, затем порывисто обернулся, в два шага приблизился к ней, схватил за талию и привлек к себе.

* * *

– Мы имеем дело, друзья мои, со взаимным проникновением, с переходом между физическим и астральным мирами. Границы, как мы их представляем, – лишь иллюзия. Глаза – органы несовершенные, рожденные во тьме утробы. Но есть и третий глаз, орган невероятно могучий, подвластный жрецам древности, шаманам Арктики, индейцам на пау-вау. В том, что у современного человека он атрофирован, нет сомнения. Об этом свидетельствует наша добровольная слепота. Да, добровольная! Но можно ли винить тех, кто не желает им пользоваться? Вокруг нас целый мир стенающих духов, поистине ужасное зрелище. Однако у слепоты есть своя цена.

Они сидели за столом и держались за руки. В гостиной было темно, одиноко горевшая свеча отражалась в хрустальном шаре, отбрасывая на стены три тени. В углу тихо шипела чугунная печка. Бусы Анастасии побрякивали, когда она поворачивалась из стороны в сторону.

Это была ее обычная речь, за исключением фразы про “могучий орган” – ее она добавила в честь своего paramour[32]. Со вчерашнего утра, пока миссис Фарнсворт отлеживалась в постели, Анастасия и мистер Фарнсворт сошлись и разошлись четыре раза: дважды у него в кабинете, один раз в спальне Анастасии, будущем “Сурке”, и один раз на кухне, где Анастасия упиралась ладонями в перекладину над старинным камином. Им пришлось прерваться, когда миссис Фарнсворт вышла на лестничную площадку второго этажа и слабым голосом позвала мужа.

Дожидаясь его, Анастасия искала пуговицу, оторванную от корсажа (отрывание пуговиц приносило великому фабриканту особое удовольствие, очередное доказательство того, что эрос – наш психический портрет в миниатюре).

Наконец он вернулся и сообщил, что хозяйка дома окрепла и готова к сеансу.

– Эта женщина страдала, – начала Анастасия, поднимая безвольную холодную руку, лежавшую в ее ладони. – В древности это хрупкое создание могло бы стать храмовой жрицей. Она слышала неслыханное, видела невообразимое…

– Я ничего не видела, – прошептала миссис Фарнсворт. – Прошу вас, не подавайте им идеи…

Анастасия не обратила на нее внимания.

– Она видела, и она страдала! Видела, как резвятся бессмертные! Ощущала жаркое дыхание ангела на своих устах! Пила из корыта небесных наслаждений и чувствовала обжигающее пламя в горле!

Лежа в объятьях мистера Фарнсворта на кушетке, прижимая лицо мистера Фарнсворта к своей груди, отгоняя ногой собак мистера Фарнсворта, катаясь на мистере Фарнсворте, как наездница, с такой прытью, что шкура зебры под ними дюйм за дюймом скользила мимо камина, Анастасия успела хорошенько обдумать, как лучше всего провести сеанс. Она привезла с собой весь необходимый инвентарь: рулон “эктоплазмы”, грузики на шнурках для имитации стука, рукава с потайными карманами. Перебирая в уме возможности: автоматическое письмо, спиритическая доска, гадание на расплавленном свинце, – она отвергла каждую из них. Надо же было ввязаться в такую историю! В такую кошмарную историю! Как будто сумасшедшей жены мало, теперь ей еще разбираться с влюбленным мужем. “Моя лосиха! Моя морская львица!” – восклицал тот. Он был уверен, что Анастасия признается, что все это фарс. Но она не сдавалась, что приводило его еще в большее исступление. Он должен знать, должен завоевать! Из каждой новой схватки он выходил проигравшим. Но близился решающий бой. Она сотворит чудо без реквизита, без театра. Суть дела ей – провидице, врачевательнице – теперь ясна. Нужно только вытащить ее на поверхность.

Анастасия задула свечу. Чувствуя на себе взгляды Фарнсвортов, она закрыла глаза и стала ждать ощущения – отточенного за долгие годы, – что публика готова к внушению.

– Я что-то слышу, – тихо сказала она.

Рука миссис Фарнсворт словно окаменела.

– Я тоже, – сказала та, часто и шумно дыша.

– Я слышу, – сказала Анастасия. – Оно приближается.

– Да! – откликнулась миссис Фарнсворт. – Господи…

– Я вижу много цвета, – сказала Анастасия. – Много доброты, но вместе с тем и много злости, предательства.

– Да!

– Много любви, но и ненависти.

– Да!

– Оно все ближе, я его чувствую, – продолжала Анастасия. – Это мужчина. Я вижу его, он хочет что-то нам сообщить.

– Да!

– Боже, смотрите! – ахнул мистер Фарнсворт.

Анастасия открыла глаза. В комнате уже не царила тьма. Над хрустальным шаром мерцал серебристый огонек, а миг спустя рядом с ним появился второй.

– Это они! – воскликнула миссис Фарнсворт.

Огоньки засияли ярче и стали переплетаться.

– Вот! Вот они! Поговорите с ними! О, поговорите с ними!

Анастасия не шелохнулась.

– Мадам Росси, это они!

– Смотрите… – зачарованно пробормотал ее муж.

Огоньки вытягивались, будто пламя свечей. Лентами холодного света они плясали над столом, гонялись друг за другом, соединялись в формы, напоминающие руки и лица.

– Боже правый! – вскричал мистер Фарнсворт.

Огоньки опустились на них, заскользили по шеям и рукам, затем вновь встретились в центре комнаты. Анастасия, перепуганная, завороженная, различила две наполовину оформившиеся фигуры, одна была соткана из чистого белого света, другая – из тысячи переливающихся цветов. Радостные, резвящиеся, светящиеся создания. Ей хотелось улететь с ними. Ей хотелось кричать.

– Не молчите же, – сказал мистер Фарнсворт.

– Да, не молчите! – подхватила миссис Фарнсворт. – Мадам Росси! Спросите, чего они хотят!

У Анастасии словно язык отнялся. Она зажмурилась, затем открыла глаза. Огоньки никуда не делись. Они будто чего-то ждали.

А затем вдруг завертелись по кругу, слились в одну точку и исчезли.

Комната погрузилась во мрак.

– Что…

– Это они!

– Эмили!

– Карл, это они! Ты сам видел!

– Я видел их, Эмили! Просто невероятно!

– Но чего они хотели? И почему исчезли?

– Не знаю!

– Мадам Росси!

– Мадам Росси!

От изумления Анастасия не могла вымолвить ни слова.

Как по сигналу, Фарнсворты отпустили ее руки.

– Мадам Росси!

Она готова была сознаться во всем. Что до этого вечера не слышала ни одного голоса, не видела ни одного духа, не получила ни одного послания с того света. Что завтра перед отъездом отнесет в лес магический шар, кольца и муслин, что не проведет больше ни одного сеанса. Что она принадлежит к этому миру, целиком и полностью. Подделка от макушки до пят. Плоть и только плоть.

Что перед глазами у нее мелькают вовсе не призраки, но лица обманутых ею людей.

– Мадам Росси, что они сказали?

Тут Анастасия заметила, что в комнате снова стало светлее. Перед ними возник бледно-голубой огонек, он был один и рос у них на глазах, и в его сиянии Анастасия увидела слезы, катившиеся по щекам миссис Фарнсворт, красное лицо мистера Фарнсворта – не сводя глаз с огонька, супруги прижимались друг к другу. По спине Анастасии пробежал волнующий холодок.

– Постойте, – сказала она. – Я слышу.

Это была правда. Она ощутила, как по ткани мироздания прокатился шепот. Сперва едва слышный, вскоре он зазвучал громче, стал грозным рыком, и что-то грубое, разгневанное, военное угадывалось в очертаниях огонька. Анастасия зажмурилась. Вместе со светом в нее вошли слова.

– Он спрашивает, – сказала она, – что вы сделали с его садом.

Глава 7

То, что происходит дальше, можно назвать историей двух ветров.

Прошло сто лет с тех пор, как дикая кошка расправилась с Осгудскими овцами, положив начало переменам, которые преобразуют окрестности. Пастбище зарастает колючками, затем – кустами, затем – березами и соснами, а из орехов, припасенных белкой, которая одним зимним утром стала добычей совы, вырастают буки и дубы. В этом втором лесу появляются то огород, то поляна, где можно писать проплывающие по небу облака, то крокетная площадка для гостей, которые не приедут. У края крокетной площадки стоит бук, треснувший от мороза, пострадавший от дятлов-сосунов и минеров, вырезающих на его листьях таинственные руны, и однажды, под натиском ветра, этот бук ломается. Падая, он задевает соседний каштан – не сильно, но ровно настолько, чтобы сломать ветку и оставить длинный шрам на стволе, обнажив бледно-коричневую древесину.

Вот что делает первый ветер.

Второй налетает четыре месяца спустя, в июне. Это теплый и влажный ветер, сбрызгивающий Северные Аппалачи дождем. В своих потоках он несет бульон из разных форм жизни – птиц, жуков, пауков на шелковых ниточках, семян в виде пуха и парашютиков. Проносясь над холмами, ветер дает и забирает, и к северу от реки Саскуэханна он пролетает над лесом из сотни тысяч каштанов. Из поколения в поколение каштаны кормили детей мохоков и онейды, немецких поселенцев, народное ополчение времен Войны за независимость, фермерских мальчишек – не говоря уже об оленях, лошадях, медведях, лосях, свиньях, птицах, червях, белках, дикобразах и слизнях. Но теперь каштаны мертвы, погублены кремово-желтой гнилью, поразившей этот лес в прошлом десятилетии. Тонкие желтые усики высовываются из крошечных бугорков на коре, микроскопические колбовидные плодовые тела запускают снаряды в воздух.

Об одном из этих снарядов и пойдет речь.

За свое краткое существование спора еще ни разу не покидала дерево-хозяина. Формой похожая на приплюснутое веретено, с тонкой перемычкой, напоминающей насечку на таблетке, она всю жизнь провела во влажных глубинах клеточной камеры, в которой они с сестрами были уложены аккуратными розетками. Освобождение, наступающее, когда ветер уносит из загубленного леса мириады спор, приносит неописуемое блаженство. Выпростанная, барахтающаяся, спора поднимается над мором, покидает крону хозяина, пролетает сквозь полог леса, закручивается в вихре, порожденном качающимися ветвями сосны, взмывает ввысь, в пояс темно-серых облаков, головокружительно падает, перепрыгивает через Катскильские горы, пролетает над рекой Гудзон, взбирается на гряду Таконик. Ветер быстр. Спора чувствует, как натягивается ее оболочка. На краткий счастливый миг ей кажется, будто она вот-вот растворится в воздухе или взлетит так высоко, что уже никогда не опустится на землю. Наслаждение (а как еще это назвать?) почти нестерпимо, но тут она врезается в формирующуюся каплю дождя.

Снова падение. Капля искажается, сплющивается. По ее поверхности прокатываются микроскопические волны, пока она набирает из облака влагу. Вниз, туда, где крутятся деревья. Воздух становится теплее, капля растет. Разгоняется. Приземляется в поле у желтого дома в северном лесу. Утро. Трава влажная. Вес воды огромен, но погода теплая, и, когда гроза двигается дальше, спора попадает на шерсть собаки, катающейся в траве. Собака отряхивается, и вот спора уже снова в воздухе.

От земли идет тепло. Спора залетает в лес и оседает на стволе каштана с бледно-коричневым шрамом от упавшего бука.

Гниль не в первый раз нападает на эти леса. Ее нашествие началось почти двадцать лет назад, и половина каштановых рощ Новой Англии уже повержена. Миллиарды спор пронеслись через северный лес на ветру, еще миллиарды проникли сюда на птицах, клещах, насекомых. Но разрушить лес не так-то легко. Подходящая спора должна найти подходящую брешь в обороне подходящего дерева, должна прорасти и отыскать ходы в коре, по которым расползется удушающая гниль. Должна взять бастионы, которые каштаны возводят для своей защиты. Должна пустить яд, растворить древесные баррикады.

До сих пор северному лесу удавалось этой участи избежать. Каждое лето цветы каштанов сияли так ярко, что в народе говорили, будто для них светит особое солнце. Каждую осень лесная подстилка была усыпана орехами. Весной листья были мягкие и зеленые, с бурыми крапинками. Каштаны были здоровы, пока не прилетела та самая спора.

Заметки о Роберте С.

7 февраля

Мать, Лилиан, приходит на консультацию одна и предоставляет анамнез. Ей сорок три, вдова, муж умер от аппендицита, когда пациенту было шесть. Пациент, Роберт, – старший из двух детей, его сестра была зачата незадолго до смерти отца. В основном мать растила детей одна, в Бостоне, некоторое время сожительствовала с учителем танцев; отношения закончились некрасиво. О причине расставания умалчивает – как и о том, обращался ли он с ней грубо и могли ли это видеть дети, хотя утверждает, что детей он и пальцем не трогал. Пациент ходил в школу, у него была хорошая успеваемость, но мало друзей, свободное время проводил за чтением научных журналов и детективов. Когда-то семья была состоятельной, сильно пострадала в результате биржевого краха, но мать унаследовала от своего отца патент на технологию производства пуговиц и получала с него доход. Жила в достатке, но не на широкую ногу. Держала служанку-финку, помогавшую по хозяйству и с мальчиком.

Семейный анамнез по большей части не отягощен. У бабушки по материнской линии “видения” неустановленного характера и “нервное истощение”. Дедушка по материнской линии умер от осложнений, вызванных алкоголизмом, в остальном был здоров. Бабушка и дедушка по отцовской линии “крепкой голландской породы”. О других случаях сумасшествия в семье неизвестно, если не считать кузена с прогрессивным параличом. Сама Лилиан “несчастна” из-за “жизненных трудностей”, иногда перед сном принимает бром.

Пациент развивался, как другие дети. Все обычные вехи. Никаких серьезных болезней, за исключением двухнедельной простуды с жаром, перешедшей в воспаление легких. В спортивных и подвижных играх участвовал неохотно, иногда имел “болезненный вид”, но мать утверждает, что поводов для беспокойства, “кроме тех, какие знакомы любому родителю”, пациент не давал. Она не знает, с какого возраста и как часто пациент занимается мастурбацией, но, судя по следам на белье, ночные поллюции начались в тринадцать лет. Прочие признаки полового созревания тоже присутствовали. Насколько ей известно, в отношения с противоположным полом не вступал: “Да и как, если он до смерти боится людей?”

Касательно текущих проблем – нарушения начались в пятнадцать лет: вечером, перед сном, пациент становился беспокойным и спрашивал, не видела ли она в квартире чужих. Проверял затворы на окнах и дверях, твердил, что за ним следят, боялся за безопасность матери и сестры. Приходил домой посреди учебного дня, уверенный, что с матерью что-то случилось. Расстройство начало отражаться на успеваемости, в выпускном классе ей позвонили из школы и сообщили, что он больше не посещает занятия. Вернулся к учебе, затем снова бросил. В восемнадцать лет был арестован за то, что угрожал одной паре в парке Бостон-коммон, которая якобы замыслила его ограбить. После психиатрической экспертизы был отправлен в лечебницу. Первая госпитализация длилась три недели, за ней последовали еще две. Каждый раз диагностировали шизофрению – либо параноидную, либо гебефреническую. Лечение шло ему на пользу, и мать забирала его домой, но пациент по-прежнему выказывал подозрительность и враждебность, утверждал, что против него строят заговор, что соседи подслушивают через водопроводные трубы, ждут подходящего момента и т. д. Говорил о тенях, следующих за ним повсюду и планирующих жестоко отомстить ему за какие-то преступления, которые он совершил, но не мог описать. Привлек внимание соседских мальчишек, над ним стали издеваться. Дважды подвергался нападению, оба раза “отделался парочкой синяков”. Но это “только пока”.

Помимо патента, матери достался в наследство загородный дом с лесными угодьями, который ее отец пытался превратить в гостиницу для охотников, – впрочем, после биржевого краха он вынужден был продать большую часть земли государству. В детстве мать проводила там много времени и иногда подумывала снова туда переехать, но дом находился в глуши и, поскольку там десять лет никто не жил, пребывал в запустении.

Тем временем неприятности со сверстниками продолжались, Роберт перестал спать, часами бродил по улицам, и соседи жаловались, что он с угрожающим видом караулит их на лестничной площадке. Никому не причинял вреда, но соседи грозились подать в суд; в конце концов мать не выдержала и решилась на переезд, а финку они взяли с собой, т. к., не считая матери, ее одну Роберт не подозревал в дьявольских замыслах.

Переехали летом. Поскольку привести дом в порядок усилиями двух женщин не представлялось возможным, мать заручилась помощью некоего Дж., женатого мужчины, который “стал проявлять к ней интерес”, и, хотя взаимностью она не отвечала, “нужно было терпеть”, т. к. он хорошо знал местность, помогал с починками и т. д. Два года назад Дж. уговорил ее продать значительную часть леса на древесину. Роберт воспринял новость очень плохо и исчез, обнаружили его лишь на следующее утро после длительных поисков с участием полиции и нескольких соседей; он был неподвижен, от еды отказывался, не желал открывать глаза и не поддавался ни на какие уговоры. Кризис длился около месяца и кончился, лишь когда потенциальный покупатель покалечился во время осмотра и оценки участка и предложение отозвали наследники.

Дальше семья жила скромно. После фиаско с покупателем Дж. ушел, но финка осталась, и вдвоем с матерью они управлялись с хозяйством. По словам матери, если пациента не трогать, его состояние улучшается, но он все равно часами бродит по лесу и никакие темы, кроме преследования, его не интересуют (подробности она откладывает до моей встречи с ним). Следующий год прошел спокойно. Пациент не приближался к соседям, и она позволяла ему блуждать по лесу. Говорит, он любит скитаться, может пропасть на несколько дней, а потом сам же вернуться. Иногда его привозят полицейские или обеспокоенные местные жители. Доходил пешком до Бостона, Квебека.

Недавно, во время одной такой прогулки, у пациента произошел конфликт с местным землеустроителем, вызвали шерифа, в результате пациента отправили в Лонгридж, где он и пребывает последние четыре месяца. По мнению матери, атмосфера там угнетающая, но пациента это не беспокоит; ему делают поблажки – позволяют гулять по территории.

Она не оставляет надежды, что сын еще может стать таким, каким был до болезни. В январе она увидела в газете статью о клинике и наших хирургических успехах.

Судя по всему, случай для процедуры подходит, можно даже сказать, подходит идеально, раз мы планируем работать и с хроническими психозами. Она понимает, что процедура пока на ранней стадии разработки, мы обсудили риски и т. д. Я могу встретиться с ее сыном на следующей неделе, когда поеду в лечебницу осматривать других пациентов.

13 февраля

Сегодня был в Лонгридже. Во второй половине дня встречался с Робертом. Очень бледный, с узкими плечами, болезненного вида – типично для пациента, давно привыкшего к лечебницам, расстройству сна и постоянному нервному напряжению. Провел осмотр. Рост 5 футов 9 дюймов, вес 155 фунтов. Нистагм, страбизм, клонус стоп, симптом Бабинского не выявлены. Зрачки реагируют. Признаки пареза отсутствуют. В карте указано, что реакция Вассермана отрицательная. Речь нормальная, обычно тихая; когда разговор касается тематики его бреда – возбужденная. Рефлексы повышены, симметричные. Ярко выраженная манерность: когда пациент не разговаривает, он дергает себя за правое ухо большим и указательным пальцами правой руки или поглаживает левую скулу указательным пальцем левой руки, а затем стучит себя по лбу. Легкие и сердце без отклонений, не считая слабого систолического шума на верхушке сердца. Небольшое вздутие живота, в левой подвздошной области прощупываются каловые массы, что говорит о запоре, который также отмечают санитары. Пульс 80, давление 134/78. Отрицает наличие болей и неприятных ощущений, но говорит, что у него “миодезопсия”, “борборигмус” и “анталгическая походка” – эти термины он, очевидно, запомнил, пока лежал в больницах. Полагает, что симптомы вызваны его преследователями, а потому необратимы.

Что касается психического состояния пациента: кроткий, простодушный, на первый взгляд дружелюбный, бывают вспышки подозрительности. Поведение свидетельствует о постоянных слуховых галлюцинациях: пациент то замирает, будто кого-то слушая, то мотает головой и дурашливо смеется. В основном избегает зрительного контакта, но временами таращится на собеседника, а точнее, сквозь него, после чего, как правило, надменно усмехается. Самосознание нарушено: в уголках рта скапливается слюна, а когда мы гуляли на холоде, он не вытирал сопли, текущие из носа. От него дурно пахнет, он моется, только когда заставляют. Понимание ситуации слабое. О госпитализации говорит, что он здесь, чтобы отдохнуть, на него якобы постоянно нападают “Мародеры” – банда, мучившая его еще в Бостоне. Нашему миру, всей цивилизации непрерывно угрожает некий “Разрыв”, который он и только он может предотвратить с помощью ритуализированных прогулок, своего рода паломничества. Называет их “Штопками”, будто его шаги – это в буквальном смысле стежки, сшивающие землю. Штопки стали смыслом его существования. Если он потерпит неудачу, последуют неописуемые страдания; он один не дает развязаться войне, спас бессчетное количество живых существ от вымирания. Непогода, плохое самочувствие – все это неважно. Отдыхать ему нельзя.

Как и следовало ожидать, не осознает, что все эти муки – симптомы болезни, усугубленные изоляцией, а ходьба на свежем воздухе – своего рода терапия, хоть и неполная. При одном упоминании о том, что пациентам с его заболеванием прописывают физические нагрузки и сон, выходит из себя. Он нисколько не сомневается, что Мародеры существуют. Это очень жестокие создания: за прошлые неудачи его связывали, насиловали, уродовали зубилом, свежевали и т. д. В своих пытках они, похоже, использовали половину арсенала американской промтехники: ленточную пилу, бурильную машину, навесные грабли для трактора, сварочную горелку, паровую молотилку, шлифовальный станок. У него есть “доказательства” – показывает “шрамы” на запястьях и пяточных сухожилиях, оставшиеся после того, как с него сдирали кожу, а потом снова собирали по кускам. Когда я объясняю, что это обычные складки кожи, повышает голос, спрашивает, слышу ли я шепот и крики, называет меня глухим, утверждает, что звуки – слова, шум ветра, птичье пение – никуда не деваются и витают среди нас. Снова принимается трогать лицо, мало-помалу успокаивается, вслушиваясь во что-то мне недоступное. Потом говорит, что с тех пор, как семья переехала за город, встречал и других существ, “Духов-Наследников”, они более размытые и благожелательные, но он пока не выяснил, кто это такие и что им нужно. Их слышно, но не очень хорошо видно. Пытался рисовать и фотографировать их, жалеет, что у него нет аппарата, которым их можно было бы запечатлеть, писал на киностудии с просьбой ему в этом помочь. Видя, что я ему не верю, все больше возбуждается, наконец порывисто встает и уходит.

Мое заключение совпадает с предыдущими: типичное шизофреническое расстройство с бредом и галлюцинациями, а также двигательной стереотипией и эпизодами выраженной кататонии. Поскольку бабушка страдала от “нервного истощения”, можно предположить, что наследственность сыграла свою роль. Мать чрезвычайно тревожная, я бы даже сказал, истеричная. Не удивлюсь, если у нее латентная паранойя – семейный анамнез это бы наверняка подтвердил. Прогноз неутешителен: несмотря на отдых от городской жизни и сопутствующих ей раздражителей, здоровье пациента ухудшается. Все указывает на то, что так будет и дальше. Хотя ранее пациент и не прибегал к насилию, нельзя гарантировать, что в будущем он не отомстит какому-нибудь субъективно воспринимаемому агрессору или что очередное паломничество не приведет к переохлаждению, травме или даже летальному исходу. Он уже терял сознание от переутомления, но, к счастью, каждый раз его находили вовремя.

Что он хороший кандидат для процедуры, не вызывает сомнений. Можно ожидать, что галлюцинации и стереотипное поведение прекратятся почти сразу, а покорность, которую мы наблюдаем впоследствии, лишь пойдет пациенту на пользу: он перестанет забредать далеко от дома.

Я немедленно и как можно убедительнее донес все это до матери, и та сразу расплакалась. Она уже не раз слышала пессимистичные прогнозы, но сегодня ее впервые обнадежили. Но стоит мне упомянуть наш график, небольшое окошко в этом месяце, перед тем как я уеду на демонстрации в Филадельфию, и она начинает колебаться, просит времени на раздумья.

22 февраля

Лилиан была назначена встреча в последних числах месяца, но, к моему удивлению, она приезжает сегодня и настойчиво просит, чтобы я ее принял. У Роберта регресс. Судя по всему, другой пациент лечебницы (К. П.) рассказал ему о процедуре. Роберт догадался, зачем я с ним беседовал, и теперь настроен враждебно. Бред преследования получил развитие: в пустяковом шраме на теле другого пациента он увидел следы пилы. Мать в расстроенных чувствах, винит меня (хотя я ничего пациенту не говорил), приходится напомнить ей, что наша процедура не оставляет заметных следов, что у К. П. операции не было, его даже нет в списке кандидатов. Когда мне наконец удается ее успокоить, требует, чтобы я сам попытался урезонить Роберта. Я говорю, что в этом нет необходимости, что в таких случаях последнее слово за опекуном. Она плачет, спрашивает, как же быть, если добровольно Роберт на процедуру не пойдет. Я понимаю вопрос буквально (большая ошибка), и мой ответ только сильнее ее расстраивает. Снова просит меня приехать в лечебницу. Соглашаюсь, но неохотно. Начинаю понимать, насколько она нестабильна, да и недостатка в пациентах у нас нет. И все же что-то в этом юноше (выраженность симптомов, возможность выздоровления, трагическая мать?) меня притягивает.

После ухода Лилиан за дверью раздаются громкие голоса, Зенобия докладывает, что снова явилась мать С. Б. и хочет меня видеть, та начинает кричать, чтобы я “вернул все обратно”, что я превратил ее дочь в “пускающий слюни кусок мяса” и т. д. Ужасная сцена. Я расстроен не меньше ее – разумеется, такого исхода никто не желал, но, с другой стороны, на одну С. Б. у меня четырнадцать пациентов, которым процедура так помогла, что они теперь могут жить дома. Не осмеливаюсь напомнить ей, что ее дочь дважды пыталась покончить с собой, – в этом споре не победить. В отличие от прошлого раза, никакими речами ее не успокоить, в конце концов вынужден пригрозить полицией. Когда она уходит, время уже позднее, никак не приду в себя.

23 февраля

В лечебницу к Роберту. Медсестра сообщает, что он в смирительной рубашке, ему ввели барбитал, и он спит. Заходит доктор Барнс. Он в Лонгридже недавно, но обо мне слышал, даже не пытается скрыть свое неодобрение, говорит, что я здесь “за легким уловом”. Приходится напомнить ему, что наблюдательный совет одобрил мои визиты, заинтересован в том, чтобы испробовать все методы лечения тяжелобольных пациентов. Барнс меняет тактику, начинает рассуждать о моем возрасте, своем опыте и т. д., утверждает, что много читал о нашей процедуре, она, дескать, не снимает бред, а влияет только на волю. Поэтому, даже если при хроническом маниакальном возбуждении от нее и может быть польза, он не питает надежды на хоть сколько-нибудь значительные улучшения в пациенте, которому и так трудно сформировать связную картину мира. Мой аргумент, что подобные фантазии – результат избытка ассоциаций, его не убеждает. Какое-то время мы ходим кругами. Мы вежливы, но чувствуется напряжение, взаимная враждебность. Он принадлежит к поколению, готовому довольствоваться стазисом, однообразием, готовому радоваться, если молодой человек, некогда подававший большие надежды, научится штопать носки.

Наконец возвращается медсестра: Роберт проснулся, и я могу к нему зайти. На нем по-прежнему смирительная рубашка, я прошу ее снять. Медсестра возражает – без разрешения доктора Барнса нельзя, я должен подождать и т. д. – и уходит, оставляя нас одних; Роберт, несмотря на остаточное воздействие барбитала, снова пришел в возбуждение, говорит, что Мародеры угрожали ему еще более жестокими пытками, если он позволит врачам “вскрыть его мозги”, – по-видимому, не сознавая, что тот, кто будет их “вскрывать”, перед ним. Просит осмотреть его стопу, куда, по его словам, ввели яд и сперму, а затем вживили провода, так что теперь из его пятки доносятся голоса, “зачитывающие имена мертвых”. Когда я указываю на то, что “бугорок” на лодыжке, повергший его в такое уныние, – не более чем слегка вздувшаяся вена, обвиняет меня в некомпетентности, заявляет, что никакой я не врач, что врач – он и т. д. Налицо глубокая степень дезорганизации, и все же невольно продолжаешь слушать, т. к. в речи проскальзывают и связные фразы, на первый взгляд мудрые, даже поэтичные. Но ни одна мысль не доводится до конца, все это очень выматывает, его отчаянное желание быть понятым почти осязаемо. Обсудить процедуру не удается, не вижу смысла даже пытаться, любое упоминание о ней снова приводит его в состояние тревожности. Ухожу расстроенный – не только тем, что увидел, но и трусостью людей, готовых обрекать мальчика на такие страдания.

24 февраля

Звонили из конторы, снова приходила Лилиан, хотела поговорить со мной, о чем – не уточнила, но я подозреваю, что она приняла решение, иначе зачем проделывать такой путь?

8 марта

Третья встреча с Лилиан. Одета элегантно: берет, ондатровая шубка, лайковые перчатки. С удивлением замечаю у нее в руках речь, с которой я выступал на собрании психиатрического общества в октябре, – видно, нашла в библиотеке лечебницы протокол. Говорит, что внимательно ее изучила, и протягивает мне, будто я ее не читал. Замечаю, что она подчеркнула фразы более риторического толка – “разум, самое ценное людское достояние”, “наша сентиментальная привязанность к воспоминаниям о том, каким был человек”, “восстановление личности целиком”, – а более технические пропустила. Она приехала сообщить мне, что совершенно точно отказывается от процедуры, она благодарна за все, что я сделал, но больше сюда не вернется.

Разумеется, все это весьма странно – от ее дома до конторы ехать два часа. Подозреваю, она все еще колеблется, хочет, чтобы я ее переубедил. За последнюю неделю, продолжает она, ее сыну стало заметно лучше, доктор Барнс выписал его и дважды приезжал к ним домой, гулял с мальчиком в лесу. Роберт по-прежнему постоянно говорит о Мародерах, зато по ночам спит – во всяком случае, так ей кажется, – и “кататомических (sic.) эпизодов” больше не было (я расхожусь во мнениях с Фрейдом почти во всем, но оговорки в словах, внушающих страх / неприязнь, игнорировать трудно). Я не спорю. Она готова отстаивать свою позицию, но у нее явно остались сомнения, иначе ее бы здесь не было. Благодарю ее, желаю всего наилучшего и прибавляю, что она всегда может вернуться.

Как и следовало ожидать, она не уходит. Хочет знать, одобряю ли я подход Барнса, нельзя ли сделать что-то еще. Я рад, что мальчика больше не держат в смирительной рубашке, говорю я, доктор Барнс явно благотворно на него влияет, возможно, стоит на этом остановиться. Да, отвечает она, возможно, стоит на этом остановиться. Я возвращаю ей речь. Говорю, что меня ждет другой клиент, и это правда. Она спрашивает, не мог бы я снова навестить Роберта. У нее дома? – уточняю я. Она поясняет: всего одна консультация, чтобы я составил мнение о том, нужна ли по-прежнему процедура. Она знает, что ехать далеко, готова возместить расходы на дорогу и т. д. Я интересуюсь, что об этом скажет доктор Барнс. Ой, но мне же необязательно приезжать в один день с Барнсом, я просто поговорю с ее сыном.

Итак, визит назначен на субботу. Сдается мне, это пустая трата времени – она снова передумает и т. д., но мне как будто бросили вызов. Такое ощущение, будто она – судья, а на скамье подсудимых – целая система взглядов. Логика, прагматизм, даже арифметика – все говорит о том, что мне не стоит себя утруждать, я мог бы принять шесть пациентов за то время, которое уйдет на эту бессмысленную поездку.

11 марта

Сегодня ездил к Роберту. Так торопился, что не учел проблемы на дорогах: из-за потепления снег превратился в слякоть, так что пришлось бросить машину на обочине, выудить из багажника плащ с сапогами и пройти последнюю милю пешком. Разлапистый желтый дом, весьма живописный, с пристройками по бокам. Не знал, каким входом пользуются хозяева, некоторое время звонил, наконец дверь открыла женщина, в которой я без труда узнал финскую служанку. В голову пришла странная идея спросить, что думает о мальчике она сама, – вдруг суровая старушка в фартуке и косынке прольет свет на состояние пациента?

Так или иначе, на это нет времени – за спиной финки возникает Лилиан, сильно встревоженная: накануне вечером она рассказала Роберту о моем визите, и он был не против (как ей показалось), но сегодня утром она встала, а его нет. Разумеется, она уже привыкла к таким отлучкам, но ей неловко заставлять меня ждать. Проходим в гостиную. Сажусь, она садится рядом, почти вплотную ко мне. Говорит, ей были посланы знаки, которые помогут ей определиться: безмолвная сова на ветке дуба, загадочная пуговица, завалившаяся в щель между плитами на кухонном полу. Впервые с начала нашего знакомства замечаю, как она красива, – в старом доме ее красота кажется почти сказочной, трагической. Эта встреча сильно отличается от всех предыдущих, и на ум невольно приходят мужчины, мелькавшие в ее жизни: учитель танцев, сосед, теперь еще (подозреваю) Барнс. Знает ли она, что производит такой эффект? Или все это безотчетно, инстинкт самосохранения? К моему облегчению, в этот момент финка приносит поднос с чаем. Обсуждаем дороги и погоду. Лилиан вслух недоумевает, где же Роберт, в попытке скоротать ожидание показывает мне фамильные ценности: портрет ее отца, чучело птицы, антикварные безделушки. Смолкает, встает, выходит из комнаты и тут же возвращается, говорит, что слышала какой-то звук.

Ничего не происходит. Бьют часы. По лестнице кто-то спускается, застывает на месте, но это всего лишь дочь (Лилиан представляет ее – Хелен), на вид лет шестнадцать-семнадцать, подозрительно косится на меня, в глазах усталость и обида. Трудно представить, каково это – расти в тени этого хаоса.

Наконец я предлагаю пойти поискать его. Я не говорю этого вслух, но, если он не объявится, я уеду.

Она соглашается. Через кухню выходим на задний двор. Идет снег, но следы на холме по-прежнему различимы. Повсюду поваленные стволы – каштаны, поясняет Лилиан, каждая новая буря сметает по дереву. Раньше они были великолепны, в детстве она корзинами собирала орехи. Воспоминания об этом до сих пор греют душу, и она не может отделаться от чувства, будто болезнь деревьев и болезнь Роберта – проявления одного процесса, чего-то зловещего, снедающего их изнутри. А вдруг Роберт тоже заражен? Я отвечаю, что причина его заболевания неизвестна, но о такой гипотезе я не слышал. В любом случае, говорит она, одна каштановая роща все-таки уцелела – иногда Роберт туда наведывается. Да, говорю, он верит, что может спасти ее, он сам мне рассказывал. Он столько всего рассказывал вам, говорит она, ни с кем другим он так не откровенничает.

Я не знаю, что на это ответить, молча следую за ней мимо старой каменной стены и дальше по крутой тропинке в лес. Под ногами лед и снежное месиво, она придерживает юбку одной рукой, поскальзывается, хватает меня за локоть и больше не отпускает. Я зря позволяю это? Отдернуть руку было бы невежливо. Лес надвигается со всех сторон, следы разветвляются, петляют, исчезают у ручья, струящегося между сугробов с ледяной коркой. Идем вдоль ручья, хотя никаких отпечатков на снегу я не вижу. Лилиан настаивает – неподалеку есть лощина, где она часто находит его, он роет ямы у подножия старых деревьев, чтобы слушать закопанные в земле слова. Но Роберта там нет, и она опять начинает плакать. Вокруг каштаны, о которых он рассказывал, от них просто дух захватывает – а я ведь с детства не видел каштанов.

Она очень близко; щеки так горят, будто у нее жар. Снова заговаривает со мной. Есть ли у меня дети? Она заметила кольцо. Жена у меня, наверное, просто чудесная, возможно, в другое время, в иных обстоятельствах они стали бы подругами. Я ничего не отвечаю, но и не останавливаю ее. Поправить ее, напомнить о том, что это деловой визит, было бы жестоко, словно я ее отчитываю. Мы поворачиваем обратно. Когда тропинка сужается, она отпускает мою руку, и я намеренно ускоряю шаг.

Дома Роберт не появлялся. Хелен все еще наверху – когда мы возвращались, она смотрела на нас из окна, отдернув занавеску. Близится вечер. Лилиан спрашивает, не хочу ли я остаться. Приглашение вполне уместное, учитывая погоду и состояние дорог, но у всех присутствующих есть свои слабости, и я не хочу, чтобы меня втягивали в эту историю.

Уезжать, пока Роберта не нашли, несколько безответственно, но прошло почти четыре часа. Я напоминаю себе, что он пропадал уже много раз. Лилиан предлагает проводить меня до машины, Роберт иногда ходит в ту сторону – там пролегает один из маршрутов для Штопки. Мне нужно быть осторожнее, советует она, в лесу водятся звери. Я шутливо отвечаю, что белок не боюсь, но она не улыбается. Я принимаю ее предложение. Когда мы выходим на дорогу, она берет меня под руку. Я беспокоюсь, что нас увидят, на секунду мне кажется, что по лесу бродит человек в малиновой куртке, но нет – это вспорхнул с ветки красный кардинал. Лилиан снова заводит речь о Роберте, признается, что иногда боится его, а временами ей кажется, будто он не узнает ее, будто предан чему-то другому. Снегопад стер мои следы. Мы продолжаем идти, но машины я не вижу; я говорю себе, что она дальше, но лес выглядит одинаково, куда ни посмотри. Впереди показывается ферма с большим амбаром, мимо которой я точно проезжал. Должно быть, мы проглядели машину, но как? Как можно не заметить небесно-голубой “родстер делюкс”? Поворачиваем обратно; на этот раз я узнаю место своей стоянки. Машины там нет.

Несомненно, это все мальчик. Другого объяснения быть не может. Когда мы заходим в дом, финка объявляет, что Роберт вернулся, но никакой машины она не видела. Честно говоря, мне плевать. Я просто хочу уехать. Тут появляется Роберт, говорит, что мне здесь не место, что Духи-Наследники предостерегали его насчет моих замыслов, что в моих же интересах уйти и не возвращаться. Согласен! Но Лилиан хочет, чтобы я остался – мол, уже поздно, на дорогах небезопасно и т. д. Я напоминаю ей, что меня ждут дома. Она отвечает, что моя жена все поймет, что женщины понимают друг друга. Исчезновение машины ее, похоже, не удивляет. Я ничего не понимаю; я просто хочу выбраться из этого места. Прошу ее подвезти меня. Отнекивается, говорит, что мы завязнем в сугробах. Я говорю, что обязан вернуться домой, утром у меня консультации. Я непреклонен, мне не нравятся ни дом, ни мальчик, ни угрюмая сестра, ни финка (уж не она ли угнала машину?). Оставаться я не желаю.

Лилиан соглашается. Идем в гараж – старый амбар, соединенный с домом коридором. Ее “форд” заводится с пятой-шестой попытки.

Успеваем проехать ярдов двести, и на первом же вираже нас заносит в канаву с припорошенными снегом папоротниками. Не сомневаюсь, что Лилиан это подстроила. В глазах слезы, просит прощения – мол, она знает, что я приехал помочь, а она доставила мне столько хлопот, хватает меня за руку, покрывает поцелуями мое лицо, шею, залезает ко мне на колени, обхватив мои бедра ногами. Она миниатюрная, но занимает все пространство между мной и приборной панелью, а я упираюсь плечом в дверцу и не могу ее с себя спихнуть. Сначала я чувствую лишь шок, затем – на короткий, растерянный миг – жар ее губ, холод щек, приятная тяжесть тела кружат мне голову, и я отвечаю на поцелуй, но почти сразу рассудок возвращается ко мне, я нашариваю дверную ручку, и мы вываливаемся в сугроб.

Я встаю. Мы оба пристыжены. Она извиняется, я чопорно кланяюсь. Я должен идти – и не надо меня провожать.

Пешком до Оукфилда добираться очень долго. К счастью, через час меня подбирает проезжающий мимо пикап. По пути я разглядываю фермы, некогда живописные, теперь зловещие. В чьем амбаре я найду свой “делюкс”? Мне чудится, будто за мной наблюдают враждебные существа. За облезлыми дверьми я представляю местных жителей с худыми лицами, каждый скрывает у себя жутковатого сына.

22 марта

Вчера вечером выхожу с работы позже обычного – и кого я вижу? Разумеется, Лилиан. Вздрагиваю от неожиданности, боюсь, как бы она не устроила сцену прямо посреди улицы, но ее голос звучит робко. Она пришла извиниться. Ей тогда было нехорошо, в последнее время ей часто бывает нехорошо, она не хотела втягивать меня в свои трудности. Это ее ноша, она знает, что должна нести ее в одиночку, и все же иногда случается такое… втягиваются другие люди. “Другие люди”! Но я не спрашиваю. В любом случае, продолжает она, хорошо, что я благополучно добрался до дома. “Родстер” – его нашли? Я знаю, что ответ ей прекрасно известен. Я заявил о пропаже, и, если верить полиции, соседи были опрошены, но безрезультатно. Спрашиваю, что ей от меня нужно. Говорит, что хотела бы забыть ту оплошность и продолжить наше общение в прежнем ключе.

Мальчик, заявляет она, захотел процедуру.

Ха! Не верю, подозреваю уловку. Дело рук Роберта или, вероятнее, ее самой. Но зачем?

А что доктор Барнс? – спрашиваю я.

Доктор Барнс больше не будет посещать Роберта. Доктор Барнс перепутал профессиональные обязанности с личными симпатиями.

Симпатиями?

Он попытался воспользоваться ею, сухо поясняет она. В доме. Пока Роберт гулял.

Учитывая недавние события, этому заявлению я тоже не верю. Уж не говорит ли она Барнсу то же самое обо мне? Возможно, нам стоит зарыть топор войны и объединиться против ее трюков.

И все же в каком-то смысле я не могу не радоваться победе. Лилиан здесь. И впервые готова отдать в мои руки своего единственного сына. Победа, но какой необычный трофей…

Замечаю, что она стоит ко мне ближе, чем в начале разговора. Боюсь, как бы она не расплакалась, как бы снова не попыталась меня поцеловать, как бы кто-нибудь нас не увидел – ранним вечером, на улице, одних – и не разглядел в том, как мы держимся, намека на близость. Ко мне приходит осознание, что я не отделаюсь от Лилиан, пока не проведу процедуру, в противном случае мы продолжим ходить кругами. Избавит ли она Роберта от терзающих его демонов? Одно можно сказать точно: она его усмирит. Лилиан больше не придется волноваться из-за того, что он блуждает по лесу, охраняет каштаны, противостоит заговорам, клубящимся, как туман над землей. “Пускающий слюни кусок мяса”?.. Надеюсь, что нет, конечно же, надеюсь, что нет, но если будут незаметные глазу последствия, то она справится лучше других. У нее есть дом, финка, безмолвие леса.

Если я скажу: “Нет, эта рана будет только гноиться”, она вернется и начнет уговаривать, угрожать, соблазнять.

Я говорю, что оперирую по четвергам, т. е. завтра. Они могут записаться на вечер, после остальных пациентов, последняя процедура дня. Дальше будет визит для последующего наблюдения; так положено. Всего один. После этого они оставят меня в покое, раз и навсегда, с теми, кому я действительно в силах помочь.

Глава 8

Теперь на дом в северном лесу обрушивается вторая напасть. И если первая была вызвана ветром и спорами, на сей раз перст Вины определенно указывает на межштатную автомагистраль, “Девочек-скаутов Америки” и эрос.

Давным-давно на границе между Нейтиком и Уэстоном, в тихом, приятном местечке на северном берегу озера Нонсач, стоял лагерь, куда каждое лето съезжались пятьдесят две девочки-скаута (а также от шестнадцати до двадцати вожатых и прочих работников) – съезжались для того, чтобы плавать, кататься на лодках, стрелять из лука, изучать природу, мастерить поделки, заниматься театром и музицировать. По словам всех, кто ездил туда, лагерь “идеально подходил для того, чтобы… в рамках образовательной и благотворительной деятельности предоставлять юным жительницам города возможности для отдыха и учебы на природе”[33]. А потом в этом самом местечке решили проложить Массачусетскую автомагистраль, и три доллара, выплаченные в качестве компенсации за отчуждение большого участка земли, были сочтены присяжными, на чей суд скауты представили дело, суммой ничтожной – даже для региона, где веками недоплачивали за чужую землю.

Выкуп части территории не только лишил скаутов уединения, но и привел к вырубке небольшого леса, через который должна была проходить магистраль. Помимо дубов, берез и сосен, в этом лесу было четырнадцать вязов, когда-то стоявших по бокам от главного входа в лагерь, но погибших от графиоза. В качестве жеста доброй воли Управление платных автодорог заготовило из нескольких вязов дрова для отдыхающих и сложило их аккуратными стопками у съезда, где одним февральским утром притормозили по пути на лыжный отдых молодожены, чтобы жена могла ответить на зов природы.

Пока она справляла нужду, муж, Том, слегка возбужденный мыслью о своей благоверной, присевшей на корточки в сугробах, размышлял о хижине, которую снял на медовый месяц, и об утехах, которые в ней запланировал. Дело в том, что этот человек, на краткий, но судьбоносный миг появляющийся в нашем рассказе, был одержим каминами. Неясно, что в его прошлом дало начало такому фетишу. Его не соблазняли в отрочестве у костра. В детстве он, правда, стал свидетелем так называемой первичной сцены, но его родители были в прачечной, а не у камина, и прачечные его не заводили, они вообще не вызывали у него никаких эмоций. Он смутно помнил, что как-то читал книжку о судомойке, соблазнившей графа у кухонного очага, однако она также соблазнила сокольничего в соколятне, конюха в конюшне и заезжего барона в подземелье, и ни одно из этих мест не пробуждало в нем и капли желания. Но когда он думал о каминах, его обуревала страсть. Взять хотя бы само слово: решительное “ка”, стонущее “ми”, затем кончик языка толкается о зубы в чувственном “н”.

Вступив в брак девственником, Том успел уже неоднократно познать свою супругу, но фантазию с камином еще только предстояло воплотить. И какая это была фантазия! Теплый свет, играющий на ее прыгающих грудях. Тела, перекатывающиеся на “персидском” ковре (или медвежьей шкуре). Влажная поросль у нее в паху, словно второе пламя. О, первобытный обряд очищения и жертвоприношения! С тех пор как он узнал от сослуживца о хижине в лесу, эти фантазии только участились (можно сказать, разгорелись). В Бостоне у них была квартира с паровым отоплением, а это совсем не то.

Поэтому неудивительно, что, пока он ждал супругу возле бывшего лагеря скаутов, его взгляд упал на остатки дров, заготовленных во время строительства дороги. Уж конечно, в хижине будут запасы дров, рассуждал он, хотя, с другой стороны, не все топят камин так же часто, как это собирался делать он. Какая катастрофа – приехать и обнаружить, что его мечты разбиты из-за хозяина-скряги!

Вокруг не было ни души. В просторном багажнике “шевроле номад” места хватало. Почему бы не прихватить парочку поленьев?

Жена вернулась, и они продолжили путь. До хижины добрались тем же вечером. Дальше было все, о чем он мечтал. Пять дней из раза в раз достигал он пика блаженства. Как мерцал в свете пламени пот на шее его возлюбленной! С какой сладостной дрожью прикасался он к ее ляжкам, нагретым у огня! При виде того, как извиваются на стенах хижины их тени, ему казалось, будто они не смертные, но дикие звери, сношающиеся среди горящих руин постапокалиптического мира. На лыжах они тоже катались.

Как выяснилось, дрова можно было и не красть – в хижине их имелось достаточно. Поэтому в день отъезда, когда пара неохотно залезла в “номад”, в домике осталось несколько поленьев из вяза, а в них – личинки короеда, зимовавшие в коре.

Дальше речь пойдет о жуках.

Если бы молодожены ненадолго прервали столь приятный для обоих акт и содрали кору с полена, в которое Том для устойчивости упирался ногами, они бы, вероятно, задались вопросом, откуда взялось столь дивное произведение искусства. Воистину ходы, которые прокладывают короеды, – это шедевры. С чем их можно сравнить? С резными узорами викингов? С татуировками на лицах народов Океании? С огромной сороконожкой? Нет, они не знают равных. Какая симметрия, какое изящество! Рядом с короедом другие жуки – спотыкливые дилетанты, оставляющие по себе извилистые каракули.

Но еще больше влюбленные удивились бы, узнав, что всего полгода назад этот лабиринт был дворцом наслаждений – совсем как их хижина.

Наслаждения, как водится, начались с плотничества. Однажды летом на поленьях из вяза, сложенных на подъезде к бывшему лагерю девочек-скаутов, появилась самка короеда размером не больше рисового зернышка. Не спрашивайте, как она попала туда; она прибыла с другого бревна, как и ее мать до нее, вся история их рода – это череда бревен и жуков. Самка проголодалась и при виде такого прекрасного вяза радостно завиляла пушистым задом. Побродив туда-сюда, она выбрала место для маточного хода. Это был ее первый маточный ход, но она инстинктивно знала, что делать. Пробурив отверстие, она проложила под корой ровный коридор, вычистила его, устроилась поудобнее и испустила зов сирены – струю феромонов, которые пронеслись по древесным полостям и попали в воздух.

Какой аромат! Трео-4-метил-3-гептанол! Альфа-мультистриатин! Альфа-кубебен! Можно ли винить пролетавшего мимо самца за то, что он замер в полете и, попробовав усиками воздух, развернулся на сто восемьдесят градусов и устремился к отверстию в коре? Запах становился все сильнее, и его надкрылья похотливо подрагивали. А под корой, в маточном ходе, – какое блаженство! Аромат сводил нашего молодца с ума – он словно попал в совокупительную сумку. Он стрекотал и приплясывал и, опьяненный феромонами, чуть не спарился с клещом. Клещи мигом бросились врассыпную – они давно усвоили, что не следует вставать на пути у двух короедов в брачный сезон.

Дальше наш любовник продвигался по маточному ходу без препятствий. Останавливался ли он, чтобы полюбоваться интерьером? Вряд ли. Несмотря на темноту, он чувствовал, что самка близко. Жаль, что нам никогда не узнать, какие речи он произносил, приближаясь к ее святилищу, и что она томно шептала ему в ответ. Он склонил голову – сам не понимая зачем, это было заложено в нем природой. Он прикоснулся к ней. Сперва ко лбу, затем – о боже – к эпистому. Потерся щетинками о ее брюшко. Почувствовал, как дрогнул его эдеагус, – все четырнадцать дней своего земного существования он гадал, зачем же эта штука нужна, и теперь наконец ответ был получен. Ее совокупительная сумка открылась, его эдеагус вытянулся, сжался, снова вытянулся. Кто бы мог подумать, что эдеагус на такое способен! Словно у него своя воля.

Наш молодец взобрался на самку.

И тут она его скинула – отбросила к стенке с такой силой, что подглядывавшие клещи в страхе разбежались.

Ничего не понимая, он забился в угол благоухающей пещеры… За что? Почему? Но как же запах? Поощряющее щелканье? Разверстая совокупительная сумка? И после всего этого ему дают отпор?! Неужели ему все-таки не рады? Но уйти… уйти было не так-то легко: попробуйте развернуться в маточном ходе шириной с рисовое зернышко с торчащим эдеагусом. Насмешливое шушуканье клещей становилось все громче. К черту паскудников, он попробует снова.

Он приблизился к самке, нежно похлопал ее усиками по бокам, погудел и отпрянул в ожидании атаки. На сей раз нападать она не стала. Он робко поднял взгляд и подполз поближе. Тронул ее, она повернулась. Ее прелести предстали перед ним. Ого! Его усики затрепетали. Ножки задрыгались в танце, но, вспомнив, чем кончилась первая попытка, он усмирил свой пыл. Покружился на месте, подождал, пока втянется эдеагус, затем прижался к ней сзади, и, когда его орган вновь раздулся, скользнул внутрь, и она повлекла его в ароматные глубины.

Результатом сего действа стали яйца, отложенные в нишах маточного хода.

Весной из яиц вылупились личинки. Кремовые шарики, пухленькие и холеные, точно юные принцы, они повернулись к маточному ходу спиной и начали прогрызать боковые ходы, двигаясь параллельно друг другу. Когда они наелись досыта и стали окукливаться, под корой уже скрывался дивный, точно резные узоры викингов, лабиринт.

Но мы кое о чем забыли. Ходы в этом лабиринте были не пусты, но усеяны спорами тех самых грибов, что погубили дерево.

Перспектива снова смещается, и от истории о двух короедах мы переходим к рассказу об их потомстве, а точнее – о седьмом короеде справа, юной самке, что одним апрельским утром, спустя много недель после отъезда Тома, прогрызла себе путь на волю. Когда она выбирается на свободу, хижина погружена во мрак и ей не сразу удается сориентироваться в этой новой холодной вселенной. Она шевелит усиками, крутит головой. Затем, увешанная спорами, взмывает под крышу, через щель вылезает наружу и, помедлив на краткий миг, взлетает ввысь.

Она не ищет тот самый вяз, который посадил британский майор в отставке, чтобы у крыльца его дома была тень. Запах вяза повсюду. Живого вяза, больного вяза, мертвого вяза, дикорастущего, посаженного человеком; вяз растет не только в лесу – почти в каждом городе Новой Англии вдоль дорог высажены их ряды. В ротовом аппарате самки выделяется слюна. Впервые за свою короткую жизнь она чувствует, какой в ней заложен аппетит. Но ветер крепчает, и ее уносит все выше. Она пролетает над лесами, и полями, и улицами – роскошный, недосягаемый пир. Над долиной и горным склоном. Когда ей наконец удается спуститься, она замечает желтый дом.

На бешеной скорости она врезается в трубу и скатывается по кровле, затем восстанавливает равновесие и пробует усиками воздух. Ее крылья по-прежнему устилают серебристые полоски спор. В двенадцати футах от нее стоит вяз, его аромат не спутаешь ни с чем. Этому великану почти двести лет. До раскидистой кроны лететь недолго, и, оказавшись на ветке, она прощается с солнечным светом и начинает грызть.

Глава 9

Она узнала о программе переписки с заключенными вскоре после того, как вступила в Женскую благотворительную лигу – надконфессиональную ассоциацию, призванную сделать мир лучше с помощью дружбы и добрых дел. Пригласила ее туда городская библиотекарша, Агнес Тейлор, заметившая, как одиноко ей живется. Собрания проходили еженедельно в гостях у кого-то из членов, а жили они в разных частях округа, иногда в двух часах езды от Оукфилда. Но долгая дорога ее не смущала – она была рада отвлечься, выбраться из дома, повидать мир.

Кроме нее, в окружном филиале было еще двенадцать женщин, и повестку дня составляла та, кто принимал всех у себя, – впрочем, программа почти не менялась. Начинали с протокола последней встречи, далее зачитывали важные объявления, затем приступали к книге месяца, а заканчивали обсуждением планов на будущее. Деятельность Лиги зависела от интересов самих благотворительниц и в основном была направлена на иммигрантов, заключенных и детей. Детские программы приостановили, когда Лигу обвинили в язычестве, хотя это было далеко от истины. Иммигрантов и заключенных никто так не оберегал, и эти направления остались нетронутыми.

Программу переписки организовал Джон Трамбулл, преподаватель общинного колледжа и старший сын миссис Трамбулл, одной из основательниц филиала. Уже почти десять лет мистер Трамбулл читал в тюрьме Конкорда лекции по литературе в рамках образовательно-исправительной инициативы. Курс назывался “Слово в неволе”, и в нем исследовалась многовековая история тюремной прозы – от библейских времен до недавних произведений Мартина Лютера Кинга и Александра Солженицына, – довольно полно представленная в одноименной антологии под редакцией самого Трамбулла. По изначальной задумке стороны должны были переписываться о книгах, изучаемых на курсе, но благотворительницы не успевали их читать. Поэтому заключенные писали о книгах, а благотворительницы… те писали обо всем, что приходило в голову. “Крошка Доррит”, решили они, – стезя мистера Трамбулла. Пусть возвышает заключенных духовно, а Лига преподнесет им не менее важный дар дружбы.

Лилиан почти сразу стала самой плодотворной сочинительницей писем – как выразился Трамбулл, “звездой группы”. Она гордилась своими успехами, к тому же переписка помогала не чувствовать себя одиноко и не беспокоиться о том, что происходит у нее с головой. Она не знала точно, когда начались изменения. Она всегда была немного рассеянной, а учитывая, сколько невзгод выпало на ее долю, нет ничего странного, сказала как-то Агнес, в том, что порой ей нездоровится. Но в последнее время она стала еще забывчивее, чем обычно, – не могла вспомнить, какие продукты хотела купить и даже как зовут ее пса, бойкого терьера, которого ей подарили дамы из Лиги. А теперь еще, когда повсюду начали менять дорожные знаки, сносить старые фермы и асфальтировать дороги, потеряться стало проще простого. Но хуже всего было чувство, что она не может уследить за ходом собрания, а другие – за ходом ее мыслей, когда она говорит. Однажды Агнес и Салли Гарфилд даже подошли к ней в конце встречи и спросили, все ли у нее хорошо. “Ну разумеется!” – сердито и удивленно ответила она, однако, сев в машину, долго не могла сообразить, куда ехать, а потом заметила, что Агнес и Салли стучат в окно. После этого она попала в больницу – оказалось, у нее инфекция мочевого пузыря. Ну надо же! Такое помутнение из-за инфекции! Но после выписки рассудок все равно не стал прежним.

Наверное, поэтому ей и нравилась программа переписки. Можно было не волноваться, что ее письма покажутся заключенным скучными или непонятными, а если и покажутся, ей это простят, ведь для них она – мостик между тюрьмой и внешним миром. А еще они знают, что люди не всегда принимают удачные решения. И что, если набраться терпения, собеседник раскроется.

Когда Лилиан только записалась на программу, в ней участвовало шестеро заключенных. Трое старожилов и трое недавно примкнувших. Процесс был простой. Каждый месяц Трамбулл привозил благотворительницам письма из тюрьмы и забирал ответы. Он не читал их – участники, говорил он, должны чувствовать, что переписка настоящая, – зато советовал дамам делиться друг с другом интересными подробностями. Не секретами, уточнял он. В прошлой жизни его студентов (он не называл их заключенными) доверие было в дефиците.

Таково было первое правило. Второе гласило, что нельзя спрашивать у заключенных, какое преступление они совершили и когда выйдут на волю, если только они не заговорят об этом сами, да и тогда не следует выказывать чрезмерное любопытство. Третье правило предписывало не спорить с теми, кто настаивал на своей невиновности. Четвертое – с точки зрения Лилиан, противоречившее второму и третьему, по крайней мере, по духу – запрещало указывать в письмах фамилию и домашний адрес.

Лилиан уже почти пять лет участвовала в программе и за это время успела пообщаться с четырнадцатью заключенными. Некоторые обрывали переписку без объяснений, другие отвечали регулярно, пока позволяли обстоятельства. К последним принадлежал ее новый любимчик Генри Джонс. Когда Генри записался на курс Трамбулла, за плечами у него уже была половина восьмидесятилетнего срока. Лилиан унаследовала его от Гейл Тернер, не особенно старательной участницы – скучной, склонной к осуждению и подолгу не отвечавшей на письма. Лилиан многое знала о Генри Джонсе, потому что он многое о себе рассказывал, по классификации благотворительниц, он был “исповедником” – впервые услышав это обозначение, Лилиан удивилась: она думала, так называют тех, кто принимает исповедь, а не исповедуется сам. Генри Джонс рассказал ей все – ему необходимо было излить душу. Ему было семнадцать, когда он стал участником вооруженного ограбления, в ходе которого убили мужчину с женщиной, хотя (как он не раз повторял, добавляя, что все записано в протоколах суда) убил их не он. Они с сообщниками собирались под дулом пистолета отнять у пары деньги, но ситуация вышла из-под контроля. Это не его вина, писал Генри. Он был еще совсем ребенком. Не понимал, что к чему, но это не помешало властям судить его как взрослого.

Когда они только начали переписываться, Генри по-прежнему был очень зол, хотя сидел уже давно. С подачи благотворительниц в третьем письме Лилиан посоветовала ему сосредоточиться на литературе и искать в жизни хорошее. После этого он замолчал, и она пожалела о своих словах: упрекать его было бесчувственно, даже оскорбительно – отца Генри убили, когда он был младенцем, а мать умерла от пьянства, когда ему было двенадцать. Но, к ее удивлению, вскоре пришло письмо с извинениями – Генри подхватил почечную инфекцию и все это время лежал в больнице. Что касается хорошего в жизни… Пожалуй, для него это младшие сестры. Он постоянно думает о них, у одной сын встал на ту же дорожку, которая привела его, Генри, за решетку, а другая, старая дева, страдает от ужасной болезни, из-за которой у нее шишки на пальцах и такие боли в суставах, что она неделями не встает с постели.

Благотворительницы классифицировали не только заключенных, но и друг друга, и Лилиан относилась к категории “разгласительниц”. Некоторые писали о личном из идеологических соображений, но у Лилиан это выходило само собой. Она всегда была разгласительницей и порой так привязывалась к людям, что сама от этого страдала. Своего мужа она любила с пугающей силой, и все же не прошло и месяца после его смерти, как она сошлась с другим мужчиной, а потом с третьим. И каждый раз ей казалось, что новый мужчина заполнит некую пустоту, огромную пропасть. Разумеется, она не говорила об этом Генри Джонсу, в которого тоже была влюблена. В туманных выражениях она писала, что человек должен ответственно подходить к своим обязанностям, которые в ее случае почти полностью сводятся к сыну.

При всей ее склонности открывать людям душу она лишь спустя пять месяцев смогла рассказать Генри Джонсу о том, что, как она со временем поняла, было определяющим обстоятельством ее жизни, – о недуге ее сына. Она не знает, слышал ли Генри о такой болезни, как шизофрения, но у Роберта она началась еще до двадцати лет, и с тех пор он много раз лежал в больнице. Именно поэтому она больше не выходила замуж. Роберт не представляет опасности для окружающих, но когда его болезнь проявляется в полную силу, смотреть на это страшно, и те немногие, кто хоть ненадолго задерживался в ее жизни, боялись Роберта и ритуалов, с помощью которых он пытается предотвратить катастрофу, угрожающую, по его мнению, всему миру.

Как выяснилось, Генри было что сказать по поводу шизофрении: его двоюродный брат страдал от того же недуга, а на курсе мистера Трамбулла они читали книгу о пациенте психбольницы, у которого вырезали кусок мозга, после чего он стал “овощем”. Конечно, для матери это тяжкая ноша, писал он, но именно любовь и придает ей сил. Лилиан догадывалась, что отчасти он пишет о своей матери, о своей утрате, и переживала, что он будет ревновать, поняв, какое место в ее жизни занимает Роберт. Но ничего не могла с собой поделать. Она написала о Мародерах, о Штопке, о Духах-Наследниках, а чтобы все это не звучало так странно, написала и о хорошем. Ведь он такой умный, ее Роберт, – знает историю и биологию, помнит названия всех растений, грибов и птиц. У них дома лежат тетрадки, сотни тетрадок, куда он записывает свои наблюдения.

Что касается операции, которую упомянул Генри, Лилиан почти согласилась на нее много лет назад. Но в назначенный день мать одной пациентки устроила скандал, и, пока доктор с ней разбирался, Роберт стащил записки с его стола. Они до сих пор у нее! И хорошо, что стащил, потому что этот доктор писал ужасные вещи. Если бы операция состоялась, Роберт, возможно, стал бы как тот человек из книги, а то и хуже. Это был один из тех случаев, когда кто-то сверху уберег их от опасности, уберег его.

Deus ex machina[34], ответил Генри, он узнал этот термин на уроке мистера Трамбулла. В глубине души каждый заключенный верит, что однажды угнетателей сразит высшая сила или тюремные стены чудесным образом рухнут.

После случая с доктором все изменилось, продолжала Лилиан, и она уже никому не могла верить. Похоже, единственное, что облегчало муки ее сына, – это блуждание по лесу: за их участком начинаются обширные государственные угодья. Иногда, писала она, Роберт уходил на много дней. Сначала это ее пугало, но со временем она научилась ему доверять. Блуждающий человек, заметил Генри Джонс, бродяга. Но ее сын не такой, подумала она. Бродяга – это вольный дух, а Роберта с его тяжким бременем никак нельзя назвать вольным. Он вовсе не хочет бродить, возразила она, просто не может иначе. А потом, прошлым летом, незадолго до того, как у них с Генри все началось, Роберт пропал.

Шли недели и месяцы, а она все гадала, почему это произошло. Что самое странное, до своего исчезновения он впервые за много лет чувствовал себя хорошо. У них была служанка, Аннели, работавшая на их семью почти всю его жизнь и переехавшая вместе с ними за город, когда Роберт заболел. Годом ранее Аннели обратилась к врачу из-за припухлости на шее – оказалось, у нее рак, и ей рекомендовали пройти курс лечения в городе. Аннели этого не хотела. Врачи сказали, что лечение даст ей пару лишних месяцев, но от препаратов она может почувствовать себя хуже. Аннели полюбила дом в лесу и решила в нем умереть. Годами она ухаживала за Лилиан, а в конце Лилиан ухаживала за ней.

Удивительнее всего было то, как преобразился Роберт – нужды реального мира словно вернули его в настоящее. Всю весну и все лето он помогал Лилиан с уборкой и готовкой и сменял ее у постели больной. Он был с Аннели тем летним утром, когда она умерла. Сообщив Лилиан о случившемся, он отправился на прогулку, а когда вернулся, что-то в нем изменилось. Лилиан боялась, что это снова Мародеры, – он сидел на диване, зажмурившись, будто в ушах у него раздавались крики, которые он не мог заглушить. Но наутро он начал писать. У него была тетрадка, и он часами корпел над ней и даже вступил в переписку с сестрой, Хелен, преподавательницей калифорнийского университета. А потом как-то раз, в самый обычный день, пошел гулять и не вернулся.

Лилиан уже привыкла к его отлучкам, к тому же дело было летом, поэтому в полицию она обратилась лишь спустя три дня. Но полицейским надоело возиться с Робертом – Лилиан не раз вызывала их за последние годы, а иногда им звонили соседи, увидевшие, как Роберт крадется по их лесу и бормочет что-то себе под нос. Полицейские прочесали территорию с собаками, но к вечеру заявили, что след почти пропал. Лилиан им не верила: эти их собаки найдут что угодно. Так они сообщали ей, что умывают руки.

“Милая Лилиан, как ты страдала! – писал Генри. – Господь забрал у меня мать, а государство – свободу, но даже я, бездетный холостяк, понимаю, что нет на земле наказания хуже, чем потерять сына”.

Генри происходил из семьи глубоко верующих методистов, и в тюрьме его вера только окрепла. Быть может, она найдет утешение в религии, писал он. Он с большим уважением относится к добрым делам ее Лиги, но без покровительства Господа никакая работа невозможна.

Она не стала писать: “Порой, когда я хожу в лес, в Робертов лес, мне так сильно его не хватает, что я опускаюсь на колени перед его деревьями и молюсь. Я набираю пригоршни земли и разговариваю с ней, прошу вернуть его домой”.

А почему бы и нет? Раньше почва что-то ему шептала. Вдруг, если обратиться к ней, она передаст ему слова матери?

Чего ей хочется, писала Лилиан, так это чтобы кто-то снова о ней заботился. Она подумала о Генри Джонсе, представила, как он обнимает ее, как их тела соприкасаются, и нарушила второе правило, спросив, не может ли он рассчитывать на условно-досрочное.

Он не ответил на вопрос, и в следующем письме она задала его снова, он опять не ответил, и она задала его в третий раз, и тогда он написал, что нет, для него этот путь закрыт.

Лилиан пала духом. Она только-только оправилась после инфекции мочевого пузыря, а вскоре после этого, одной октябрьской ночью, ее разбудил вой, и, подойдя к окну, она увидела, как ветер раскачивает деревья в лесу, и услышала, как скрипит старый вяз возле дома. Шел ливень, трава в поле переливалась, и у нее возникло чувство, будто сама земля расходится по швам и где-то в темных водах сталкиваются глыбы. Я схожу с ума, мелькнуло у нее в голове, и она распахнула окно, чтобы доказать себе обратное. Сила бури сшибла ее с ног, в окно хлынула вода, занавески забились на ветру, бумаги со стола взметнулись в воздух. Поднявшись, она услышала треск, как если бы дом вздыхал, и тут со стен рухнули картины и свет погас.

Наутро она очнулась на полу у кровати, завернутая в сырые простыни, среди луж воды и вороха бумаг. В упавшем зеркале со сколами она увидела ссадину у себя на лбу, болели бедро и запястье, но ходить, к счастью, она могла. Буря отбушевала, но мир снаружи был почти неузнаваем – половина деревьев повалены, река вышла из берегов.

Терьер – Чарли, вот как его зовут! – залаял, и тогда она выпустила его и вышла вслед за ним прямо в халате, чтобы оценить ущерб. Треск ей не приснился. Это отломилась ветка гигантского вяза, она повредила часть “парадного крыла” и трубу.

Лишь тогда Лилиан заметила, что дождь еще не кончился. Она кликнула Чарли, но тот раскопал что-то в корнях выкорчеванного дерева и на зов не приходил.

Полицейские прибыли во второй половине дня. Буря прошлась по всей долине, и теперь они проверяли, нет ли пострадавших. Лилиан опасливо поприветствовала их – как бы они ее не выселили, увидев, в каком состоянии дом. Она пообещала починить крышу как можно скорее. С ней самой все в порядке. В то крыло она все равно почти не заходит, там эта ужасная пума, принадлежавшая ее отцу, – да, он сам ее подстрелил, – но она понимает, что тянуть нельзя, и обязательно все починит. Полицейского она знала еще с тех времен, когда соседи жаловались на Роберта, его семья издавна жила в этих краях, а сам он всегда относился к Роберту непредвзято. Она хотела предложить ему чаю, но передумала: лучше ему не видеть, как давно в доме не убирались.

На следующий день к благотворительницам должен был заехать мистер Трамбулл. У Лилиан в ту пору было трое друзей по переписке: Генри Джонс, некий Уильям Блейк (где-то она уже слышала это имя), также отзывавшийся на Уилла, и Эдвард Келли. Ни Уилл, ни Эд до уровня Генри недотягивали, хотя и были лучше большинства, и она много чего знала об их невзгодах и много чего рассказывала им о своих. Она уже написала письма этой недели и теперь размышляла, не добавить ли в конце пару строк о буре, но вдруг кто-то из них посоветует ей переехать? Лишь для Генри она написала постскриптум: “Я совсем приуныла. Я уже не верю, что когда-нибудь снова увижу моего Роберта”.

Собрание проходило в часе езды от ее дома, но из-за поваленных деревьев она добиралась дольше и прибыла на полчаса позже, как раз когда слово взял мистер Трамбулл. Он привез письма от двух новых студентов, причем один из них, Харлан Кейн, запросил именно Лилиан. Раздался тихий гул голосов – несмотря на ее репутацию, Лилиан еще никогда не запрашивали, – и Трамбулл отпустил шутку насчет ее возрастающей славы. Затем они перешли к тексту недели – анонимным запискам женщины, попавшей в индейский плен, – тексту, который мистер Трамбулл отредактировал сам, выправив грамматику и правописание. Читался он трудно, и Лилиан так и не поняла, что же там “выправил” Трамбулл, хотя, как заметила Агнес, неприглаженность и придавала запискам “колорит”. История женщины и ее младенца напомнила Лилиан о Роберте. На долю женщины тоже выпало много бед, и хотя у них с Лилиан была разная судьба, в какой-то мере обе оказались в ловушке.

Записки, говорил Трамбулл, представляют собой загадку. Их автор неизвестен, а сами они были обнаружены на полях Библии, принадлежавшей цветной семье из Канады и много лет передававшейся от поколения к поколению. Конец рассказа, убийство трех английских солдат, всегда ставил историков в тупик, а среди благотворительниц вызвал оживленную дискуссию о справедливости, за которой Трамбулл следил прямо-таки с оргазмическим педагогическим восторгом.

Лилиан слушала словно издалека. Она все думала о Харлане Кейне и о лежавшем у нее в сумочке письме. Странное имя, размышляла она, хотя сейчас много странных имен. Объяснение могло быть только одно: Генри, или Уилл, или Эд рассказал другому заключенному о своей подруге Лилиан и о том, какое утешение приносят ее слова. Стоило ей поддаться отчаянию, и вот оно – напоминание, что она кому-то нужна.

Поглощенная своими мыслями, она не сразу заметила, что дискуссия подошла к концу и мистер Трамбулл уже объявляет задание на следующий месяц – труды Боэция, любимого автора заключенных, пользовавшегося в тюрьме неизменным успехом. Когда Трамбулл уехал, объявили перерыв на чай. Но, не в силах больше томиться в неведении, Лилиан тихонько распечатала письмо Харлана Кейна, стараясь не привлекать к себе внимания. Листок был исписан с обеих сторон. Стоило ей прочитать приветствие, и мир вокруг перестал существовать.

Его арестовали около года назад, вскоре после того, как Аннели не стало и он ушел из дома. Какое-то время он путешествовал, затем “одолжил” чужую машину, чтобы вернуться в Оукфилд, но по дороге попал в аварию и нанес ущерб чьей-то собственности, а когда на место приехала полиция, попытался сбежать. Он потом объяснит, почему назвался Харланом Кейном, на самом деле это Роберт. Он хотел написать раньше, но Мародеры ему не позволяли. После ареста они стали особенно мстительными. Каждую ночь так пытали его, что он начинал бредить, и тюремным врачам приходилось вкалывать ему всякие лекарства, чтобы бред прекратился. А потом, когда Мародеры стихли, ему было стыдно писать ей из-за решетки. Но летом, на сеансе групповой психотерапии, один заключенный упомянул, что участвует в программе переписки, и рассказал, как подружился с дамой, у которой пропал сын. Сначала Роберт не поверил, но потом Генри (так звали его товарища) показал ему письма – всё, что она написала о нем, об их семье. Он просит прощения за корявый почерк. Пару недель назад он сломал руку, и пришлось учиться писать другой, но это неважно. Важно то, что он соскучился и что в феврале выходит на свободу.

До конца собрания она не досидела. Не дождалась ни доклада Агнес о программе садоводства для беженцев, разработанной бостонским филиалом, ни легендарного бисквитного торта Салли. Она пробормотала что-то о Чарли, о каком-то неотложном деле и, схватив куртку, поспешила к машине.

Разумеется, ее первым порывом было отправиться в тюрьму Конкорда. Но Роберт это предвидел. “Знаю, ты захочешь увидеться со мной, – писал он, – но, пожалуйста, только не приезжай”. Ему стыдно, что он попал в тюрьму, и хочется завершить эту главу своей жизни. Он понимает, каким трудным будет для нее ожидание… Не лучше ли ей тогда написать ему напрямую? Какой смысл передавать письма через мистера Трамбулла, тем более что до февраля всего четыре месяца?

Она была так погружена в свои мысли, что не помнила, как добралась до дома, а когда вышла из машины, ощутила укол совести: она и правда забыла впустить Чарли, но тот радостно грыз кость и, кажется, не обиделся. В доме было очень холодно – она оставила дверь в разрушенное крыло нараспашку, – но, так и не закрыв ее и даже не сняв куртку, села за стол и принялась писать.

Сперва она сообщила Роберту, что прощает его: она понимает, через что он прошел, пусть прошлое останется в прошлом, главное – скоро он вернется домой. Она тоже столько всего пережила. Генри упоминал, что она попала в больницу с инфекцией? Еще у нее бывают проблемы с памятью, а на днях дом пострадал от бури. Она принялась писать о старом вязе, о поваленных деревьях в лесу, о том, какая там разруха, но остановилась. Что, если Роберт передумает приезжать домой? Дом должен служить убежищем и утешением. Поэтому она написала о его любимых уголках, о том, чего ему наверняка не хватало, – о красках поздней осени, о совах в лесу. А грибы, Роберт! Она не трогала те, о которых он предупреждал, зато все лето находила под дубами лисички, ежовики и грибы-бараны.

Когда она закончила, время близилось к полуночи и у нее даже не осталось сил переодеться в пижаму. Следуя указаниям Роберта, она написала на конверте “Харлану Кейну”. Как странно было видеть эти слова и как захватывающе – точно они с Робертом сговорились против всего мира! Она легла спать. А утром отвезла письмо в город, хотя могла бросить в почтовый ящик в конце дороги. Но зачем рисковать, когда ее Роберт уже совсем близко?

Итак, письмо было отправлено, и, пока длилось ожидание, она не могла думать ни о чем другом. Мир снова окрасился в яркие тона. Она начала разбирать завалы, накопившиеся в отсутствие сына, и наняла домработницу, условившись, что та будет приходить дважды в неделю. Каждый день она ездила к почтовым ящикам. Минула неделя, и она забеспокоилась – уж не отвернулась ли от них удача, уж не передумало ли тюремное начальство? Вдруг Роберт заболел? А что, если он перестал пить таблетки? Она напишет ему, чтобы обязательно пил, даже если он этого не замечает, польза от них есть!

Так прошло десять дней – это была пытка. И вот однажды, когда она дежурила в машине у почтового ящика, ответ пришел.

Второе письмо, в два раза короче первого, было весьма туманным, но Лилиан перечитывала его снова и снова. Незнакомое имя на конверте выглядело непривычно, зато в конце письма стояла буква “Р”, а чем дольше она разглядывала незнакомый почерк, тем больше он походил на почерк Роберта. Как жаль, что ей не с кем разделить эту радость! Роберт просил никому не рассказывать об их переписке, даже Генри Джонсу, ведь Генри не умеет хранить секреты. Даже благотворительницам: если о его заключении станет известно, писал он, люди всегда будут воспринимать его как преступника.

Девушка, помогавшая ей с уборкой, жила в другом городе и прилежно ходила в церковь, поэтому Лилиан решила довериться хотя бы ей. Гарриет слушала со слезами на глазах. “Вы, наверное, молились за него”, – сказала она, когда Лилиан закончила, и та, вспомнив, как припадала к земле губами, сказала, что да, только не упомянула кому.

В тот же день она села за ответ, написала Роберту, как чудесно у них в лесу. Она повесила кормушку на вишню, и теперь к ним прилетают синицы и кардиналы. По вечерам пестрая неясыть поет: “Тебя я жду… Тебя я жду-у”. Даже олени чуть дольше задерживаются на опушке, будто тоже его ждут.

Она опять отправила письмо из города и опять каждый день дежурила у почтовых ящиков. На этот раз ждать пришлось почти две недели. Но письмо пришло, хоть и было еще короче и туманнее предыдущего. Как это на него непохоже, думала Лилиан. Раньше он заполнял тетрадками целые полки! Неужели это все лекарства? Или, может, ему просто неудобно писать левой рукой? Должно быть, он догадывался о ее тревогах, поскольку в следующем письме извинился за то, что не пишет больше. Иногда переписку заключенных читают надзиратели, а она сама знает, как он оберегает свою личную жизнь. Он спросил о доме, как она управляется с хозяйством без Аннели. Ей кто-нибудь помогает? Ему не хотелось бы видеть чужих, он надеется, она понимает. Только ее. К ней приходит домработница, Гарриет, ответила она, но это временно. Когда он вернется, они все будут делать сами. “А Хелен? – спросил он. – Пожалуйста, не говори Хелен, что я приеду”.

Лилиан по опыту знала, что спорить нет смысла. Как ни странно, ей даже немного полегчало от проблеска знакомой паранойи. С наступлением зимы она начала волноваться, какой будет их жизнь теперь, когда Роберт стал другим. Жизнь, какой она ее знала, была неотделима от болезни, населена его призраками, подчинена их настырным требованиям. Что же будет, если у него пропадет навязчивое желание бродить по лесу, часами строчить в тетрадках? Что же будет, когда он вернется и увидит свою захламленную комнату, свою безумную писанину? Она столько лет мечтала, чтобы он поправился, но в конце концов приняла эту жизнь, научилась узнавать мудрого, кроткого мальчика за маской сумасшедшего. Но смирился ли он с такой утратой? Что будет, когда он вернется и увидит свидетельство потраченных впустую лет?

Так появился новый страх: что он вернется к ней, увидит останки своей прошлой жизни, сломанную крышу, разрушенный лес – и снова захочет уйти. Ну почему сейчас не июнь, сокрушалась она. Почему лес не может встретить его во всем своем зеленом величии, звуками птичьего пения и шумом ручья?

Она позволила этим сомнениям ненавязчиво закрасться в свои письма. Она надеется, что дом его не разочарует. Он ответил, что ничего так не желает, как вернуться домой.

Наступил январь. Когда мистер Трамбулл в следующий раз посетил благотворительниц, он даже не заметил, что Лилиан ничего не передала для Харлана Кейна. Пожалуй, дело было в Боэции – обсуждение вышло таким жарким, что превзошло самые смелые его ожидания. А может, он волновался, не зная, как преподнести тему следующего месяца – тюремную прозу маркиза де Сада. Из-за событий с Робертом Лилиан не прочитала Боэция. Поэтому она просто молча слушала дискуссию с “задумчивым”, как она надеялась, видом.

К ее досаде, после собрания Салли и Агнес набросились на нее с расспросами. Хорошо ли она себя чувствует? Сегодня она была какая-то притихшая. Не все обязаны любить Боэция, ответила она. Но их тревожило не это: она приехала в одной сережке, а ее помада, ну… Она красилась перед зеркалом? И, кстати, хорошо ли она питается? Они могли бы заехать к ней с домашней едой.

Лилиан отмахнулась – какие глупости, – но, увидев себя в зеркале в вестибюле, с удивлением обнаружила, что помада немного выходит за контуры губ. Что ж, у Агнес иногда стрелки на чулках, Лилиан же не изводит ее по этому поводу. А у Салли есть помощница, Салли в жизни сама не готовила. Неважно, они ей не нужны. Когда Роберт вернется, она покинет Лигу. А если Генри, Уилл и Эд захотят продолжить общение, ничто не помешает ей по-прежнему им писать.

Последнее письмо от Роберта пришло в феврале. Лилиан предложила встретить его на станции, но он отказался – не хотел, чтобы она ездила по зимним дорогам. Какая чепуха, подумала она, но спорить не было времени. Он прибудет во вторник. До Корбери доберется на поезде, затем пересядет на автобус до Оукфилда, а остаток пути пройдет пешком. Он настаивает; ему будет полезно размять ноги.

– Уже совсем скоро! – сообщила она Чарли. Во вторник поднялась метель и окутала дома и лес покрывалом снега, но Лилиан была так счастлива, что не могла сидеть взаперти. Она взяла с собой пса и вышла в поле, взглянула вверх на гору и вниз на дом, стараясь не считать часы до его приезда. С запада подул ветер, и снова повалили тяжелые хлопья снега. Как чудесно, подумала она, но к вечеру заволновалась. Есть ли у Роберта зимняя куртка и теплые ботинки? От города дорога неблизкая. Надо же, чтобы метель разыгралась именно сегодня! Она устроилась ждать у окна, но за весь вечер увидела лишь парочку белохвостых оленей.

По радио сообщили о задержке поездов. Ночью она не могла уснуть, а наутро обнаружила, что выпало еще больше снега. Как не вовремя! Она сказала себе, что, прождав больше года, подождет и еще один день. Стол был накрыт. Она купила курицу и сделала пюре из картофеля со своего огорода. Когда снегопад закончился, она надела снегоступы, взяла Чарли и вышла из дома, но не успела пройти и четверти мили, как наткнулась на поваленный дуб посреди дороги. Она выругалась, что было ей несвойственно. Вдалеке она разглядела мистера Ирвинга, их соседа; он подошел к ней с пилой в руках. Он сейчас пытался расчистить другой участок дороги. Похоже, стоит ему убрать одно дерево, как тут же падает новое.

Ну вот, подумала она. Снег, лес – природа будто нарочно не пускает к ней сына. Она вернулась домой, затопила печку, присела на диван, чтобы немного отдохнуть, и, похоже, задремала, потому что, когда она открыла глаза, было уже темно и Чарли лаял на дверь.

– Роберт! – позвала она, но, подойдя к окну, увидела лишь заснеженные поля в лунном свете. Может, он сам вошел? – Роберт!

Она поднялась наверх, но его комната выглядела нетронутой. Внизу Чарли сходил с ума. Он лаял на дверь, затем несся по коридору в “парадное крыло”, тут же бежал обратно, и все повторялось заново. Она поспешила следом, открыла двери в пару комнат, чтобы показать ему, что все в порядке. Но творилось что-то странное, дом изменился. Из старого кабинета ее отца тянуло холодом, там было разбито окно. Неужели оно разбилось, еще когда на дом упало дерево? Вот только это не кабинет отца, в кабинете всегда стояла ненавистная пума. Может, Аннели ее убрала? Кстати, а где Аннели? Так она размышляла, озираясь по сторонам, поворачиваясь на месте, но тут пес залаял на парадную дверь, а потом понесся в заднюю часть дома и зарычал на окно, будто никак не мог решить, что же ему охранять.

– Что такое, Чарли? – спросила она. – Глупая собака. Это просто снег.

Чтобы Чарли убедился, что бояться нечего, она взяла его за ошейник и открыла дверь. Ветер чуть не сбил ее с ног. За дверью намело высокий сугроб, и теперь снег задувало на ковер.

– Видишь? – сказала она и потянула Чарли к двери. – Видишь? Ничего нет.

Но терьер заскулил, почти завыл и так сильно дернулся, что она выпустила ошейник и чуть не упала.

– Боже, Чарли! – воскликнула она, когда пес удрал в гостиную и, судя по звукам, забился под диван. – Это же просто лес.

Но тут она услышала, или унюхала, или ощутила. Дверь была нараспашку, снаружи летел снег, и она почувствовала, как за порогом оно обходит дом в темноте.

Очень хладнокровное убийство

ЧТО ДЕЛАТЬ, КОГДА СЛЕД ОКРАШИВАЕТСЯ КРАСНЫМ? ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ МАТЕРИАЛ ДЖЕКА ДАННА!

Мы, англичане, хладнокровно

перерезать горло не станем.

Смоллет[35]

Итак, на дворе март.

Читателям “Тру-крайм!” хорошо известно, что в эту колонку попадают лишь самые ужасающие, самые леденящие душу истории, какие только оказываются у меня на столе, и сюжет этого месяца не исключение. Но приготовьтесь к неожиданному повороту, друзья. Обычно я показываю вам преступную изнанку нашего огромного города – его переулки, ночлежки, игорные дома, – однако это расследование, одно из самых необычных за мою тридцатисемилетнюю журналистскую карьеру, заведет нас глубоко в горы Западного Массачусетса.

В край баснословного богатства… и глухой нищеты.

Золоченых бальных зал… и дощатых хижин.

Летних резиденций художников, поэтов, промышленных магнатов… и темных чащ, где бродят охотники.

Даже одного убийцы для рассказа было бы достаточно. Но готовьтесь, друзья: у меня для вас не один, не два, но три хладнокровных убийцы. Да-да, три! Чего только не раскопаешь в лесной глуши!

Вас ждет гора тел.

ТАИНСТВЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

Однажды, самым обычным утром четверга, когда я сидел у себя в кабинете и читал гранки своего последнего триллера “Смерть в отпуске” (на прилавках с октября!), мне вдруг позвонил наводчик из тех самых гор.

Мы не были знакомы, но оказалось, что он давно читает мою колонку и благодаря ей научился распознавать хороший материал. По его словам, в их краях произошло “убийство из убийств”[36]. На дереве нашли труп. Больше ему ничего не известно. Из-за метели на место преступления еще даже не приехала полиция. Если я хочу узнать подробности, мне нужно отправиться в город О.

Наводчик, не пожелавший назвать своего имени, вызывал у меня сомнения, даже подозрения. Но его рассказ пробудил во мне интерес. Труп на дереве? Нетронутое место преступления в снегах? Я уже много недель не выбирался из города, так что свежий воздух пойдет мне на пользу. И если поторопиться…

Друзья, я не медлил ни минуты. Подхватив пальто и шляпу, я позвонил своей девчонке и сказал, чтобы к ужину не ждала. Затем поймал такси до Центрального вокзала, откуда вот-вот должен был отправиться двенадцатичасовой до Олбани. Там я нанял машину. К счастью, трассу уже расчистили, да и водитель попался что надо: в два счета довез меня по темной извилистой дороге до маленького полицейского участка О.

В отличие от Нью-Йорка, где давнее знакомство с отважными стражами порядка дает мне доступ к историям, которые вы читаете на этих страницах, в горах Массачусетса я никого не знал. Первой, с кем я заговорил из туземных жителей, была секретарша участка – хорошенькая и сердитая особа в обтягивающем свитере, с фигурой, способной вскружить голову даже столичному парню.

Я сделал ей вышеупомянутый комплимент, однако она была не расположена кокетничать и, когда я заговорил о себе, смерила меня взглядом, способным усмирить волчью стаю, а затем пошла за начальником.

Я мысленно приготовился к отказу. Разумеется, я не предупреждал о своем приезде – уж слишком легко сказать “нет” в трубку назойливому репортеру. И все равно шансы, что мне дадут пинок под зад, были десять против одного. И, судя по всему, пинок меня ждал отменный: в приемную вошел здоровяк по фамилии Дойл, ростом не меньше шести футов четырех дюймов, с густой рыжей бородой, делавшей его похожим скорее на дровосека, чем на капитана полиции.

Я выложил все без обиняков, и, к моему удивлению, лицо копа расплылось в улыбке. Видите ли, капитан Дойл – такой же поклонник “Тру-крайм!”, как и вы, и уже много лет читает мои романы. Признаюсь, сперва мне стало неловко из-за того, что такой великан радуется, как мальчишка, но он недавно закончил “Молитесь о трупе” и “Пушку для Золушки”[37] и остался в полном восторге от леденящих кровь убийств, хитроумных загадок и волнующих романтических сцен.

Теперь даже Беверли (так звали нашу сирену) позволила себе заинтригованно изогнуть бровь, а Дойл потряс мою руку и повел меня в комнату отдыха.

Он пообещал рассказать все, что знает, если я сохраню в секрете название города, – впрочем, знал он немногим больше моего.

Звонок поступил этим утром. Когда метель еще только начиналась, двое охотников заметили тело, спускаясь с горы. Они особенно к нему не приглядывались. Тело висело футах в десяти над землей, подобраться к нему было трудно, и… к такому и подбираться-то не хочется. Многие мужчины строят из себя крутых парней на охоте, но попроси их хоть одним глазком взглянуть на труп на дереве…

Известно ли ему что-нибудь об этих охотниках?

Капитан полиции помотал головой:

– Анонимный звонок. – А после паузы добавил: – Сейчас не сезон.

Конечно, он догадывается, кто эти неравнодушные граждане, – городок-то маленький. Но коп, штрафующий информаторов, далеко не пойдет. Здесь целые акры лесов и всего шестеро полицейских. Не в их интересах отказываться от помощи.

Я кивнул. Спросите любого городского копа, и он скажет вам то же самое.

Так или иначе, звонившие подробно описали место, где видели тело, и Дойлу оно знакомо – он и сам предпочитает охотиться в той части леса. Но, когда поступил звонок, дороги уже замело, и проехать по ним было невозможно.

Они выдвинутся завтра утром, верхом. Если хочу, они могут взять меня с собой.

Верхом. Я знал, что чутье журналиста меня не подвело.

Дойл сказал, что у него найдется для меня койка. Я не хотел злоупотреблять его гостеприимством, но он убедил меня, что так будет проще, чем заезжать за мной в единственную в городе гостиницу. Я согласился, и он позвал Беверли.

Час был поздний, и я думал, что она уже ушла. Не желает ли она задержаться еще на часок? – спросил я, когда она протянула мне сложенное одеяло.

Ответа я не получил. Беверли проводила меня до конца коридора:

– Чувствуйте себя как дома.

Так я провел ночь в единственной тюремной камере горного городка О.

СЛЕД В БАГРОВЫХ ТОНАХ

Должно быть, все дело в горном воздухе, но спал я крепко и проснулся, лишь когда в дверь камеры постучали. На место преступления мы отправимся вчетвером: Дойл, я и два сержанта, Берк и Флинн. Оба словно сошли с экрана – Берка с подбородком боксера и низкого, жилистого Флинна с изогнутыми, точно у дьявола, бровями могли бы сыграть Богарт и Кэгни[38].

Полицейские взяли с собой собак – немецких овчарок, вдвое мускулистее наших столичных ищеек.

Конюшня располагалась на окраине города. Я давно не ездил верхом, но быстро приноровился. Лошади и впрямь оказались незаменимы: с каждым шагом сугробы становились все глубже.

Сначала мы ехали полем, и повсюду простирались фермерские угодья, затем дорога ушла в лес. Постройки стали встречаться все реже, да и то лишь сельские дома и ветхие амбары. Какие тайны скрывались внутри? Мне вспомнились городские кварталы, где местные выглядывают из-за занавесок, когда полицейские проезжают мимо, и держат свои секреты при себе.

В дороге мы разговаривали. Дойл расспрашивал меня о сюжете “Смерти в отпуске”, и, должен вам сказать, по мнению блюстителя порядка, это будет моя самая лихо закрученная история. Я, в свою очередь, спрашивал о земле. Узнай землю – и узнаешь убийцу. Человек – продукт среды, в которой вырос, будь он честным малым или психопатом.

В ответ капитан прочел небольшую лекцию по истории. Дойлы живут в этом городе вот уже четыре поколения – и столько же носят полицейский значок. Когда-то здешние поля приносили богатые урожаи, но примерно сто лет назад фермерское хозяйство пришло в упадок. Фермы сменились особняками, но и те опустели, когда у баронов-разбойников[39] появились новые интересы. Лишь недавно эти края заново открыли приезжие из больших городов, и поначалу отношения с местными у них не заладились, но для строительства и ремонта домов потребовалось столько рабочей силы, что было бы глупо кусать руку, которая тебя кормит. Землю расчищали и бросали, расчищали и бросали. Теперь на месте заброшенных полей вновь разбивают лужайки.

Прежде Дойл возился с конокрадами и выпивохами. Нынче он пополняет городскую казну, штрафуя приезжих за превышение скорости. Место, где обнаружили тело, – один из немногих нетронутых участков леса, что делает его прекрасным уголком для охоты.

Тем временем мы добрались до конца большака, откуда ответвлялась подъездная дорожка, ведущая к разлапистому желтому дому. Мы двинулись дальше, вглубь леса. В снегу не было даже тропинки – во всяком случае, я ничего не видел, – но Дойл и его парни знали окрестности как свои пять пальцев.

Собаки бегали сами по себе, то уносясь вперед по сугробам, то возвращаясь. Низкие ветви дважды сбивали с меня шляпу, будто со школьника, забывшего снять кепку в знак уважения к старшим. Стояла тишина, камни и сучки покоились под белой пеленой – зимняя сказка, такая прекрасная, что легко забыть: под всем этим великолепием земля пропитана смертью.

Внезапно собаки остановились и залаяли.

Лишь когда мы подобрались поближе, я смог разглядеть, на что они смотрят, – в небе был труп.

(Следующие несколько абзацев чувствительным натурам лучше пропустить: хотя я повидал немало ужасов, при виде такого даже мои стальные нервы готовы были сдать.)

Представьте, если угодно, дерево, залитое кровью.

В пятнадцати футах над землей, в развилке между ветвями старого дуба, висело заметенное снегом тело с вывалившимися наружу внутренностями. Кровь покрывала кору, заполняла ее трещинки и впадинки, сверкала алыми сосульками. Как по сигналу, Флинн и Дойл начертили в воздухе крест.

И это мы еще не спустили труп на землю.

Обычно на месте преступления стараются ничего не трогать, чтобы не уничтожить улики, но какой у нас был выбор? Флинн, прихвативший с собой фотоаппарат, как мог запечатлел жертву, затем достал из седельной сумки веревку, перекинул ее через высокий сучок и по задней части ствола ловко забрался на дерево. Сверху раздался свист, а следом – роковые слова:

– Босс, тут только половина тела.

(Вообще-то слабонервным лучше пропустить и следующий кусочек.)

Разумеется, труп не желал двигаться с места – внутренности и кровь примерзли к стволу. Флинн попытался расшатать его, но безуспешно, затем ему дали топор, и некоторое время он откалывал застывшую кровь, осыпая нас розовыми льдинками. Наконец ему удалось высвободить тело, и, набросив на грудь покойника лассо, Флинн спустил его к подножию дерева, где тот прислонился к стволу, словно путник во время полуденной передышки, если, конечно, этот путник забыл свою нижнюю половину дома.

С минуту мы молча глазели на убитого. У него были широкие плечи, темные волосы, густые усы и однодневная щетина. Пышущий здоровьем парень, если не опускать взгляд ниже пояса.

– Разрази меня… – пробормотал Дойл.

– Вы думаете о том же, о чем и я, босс? – спросил Флинн.

– Я вообще не знаю, что думать.

– А мне вот кажется, пора поверить слухам.

Дойл покачал головой:

– Ну нет.

– Тогда как он, по-вашему, оказался на дереве?

Дойл обошел вокруг дуба:

– Забрался.

– Без ног?

– Забрался, а потом то, что гналось за ним, сцапало его нижнюю половину.

– Ладно. Допустим, такое возможно. – Флинн задумался. – Но что тогда его преследовало?

Дойл ничего не ответил.

Кое-что в их беседе было мне непонятно.

– Что за слухи? – спросил я.

Дойл обернулся.

– Горный лев, – пояснил он. – Так у нас называют пуму. Каждый второй в округе якобы видел ее в наших лесах или знает кого-то, кто видел. Но в Службе рыбного и охотничьего хозяйства утверждают, что в Новой Англии пумы не водятся с давних пор…

– Они не так сказали, – вмешался Флинн. – Здесь не осталось местных особей, вот как они сказали, но раз в десять лет сюда забредают пумы из других регионов. – Он выдержал паузу. – А некоторые считают, что местные пумы не вымерли, что они до сих пор живут здесь и следят за нами.

– Это он про себя, – сказал Дойл.

Флинн улыбнулся:

– Я думаю, слухи верны. Уж слишком часто они до меня доходят.

Тут снова раздался лай, и вслед за собакой мы подошли к засыпанному снегом бревну. Только это оказалось вовсе не бревно. Когда мы расчистили снег, было трудно не согласиться с Флинном. Я своими глазами видел на окровавленной ноге следы когтей и зубов, а рядом, на замерзшем снегу, – отпечаток лапы.

Щелк! Сверкнула вспышка фотоаппарата.

Что скажете, мои верные читатели? Дикая кошка или что-то еще более грозное? Когда происшествие наконец прокомментировали в Службе рыбного и охотничьего хозяйства, вердикт был таков: версия с нападением горного льва “крайне неправдоподобна”, единственные сохранившиеся особи к востоку от Скалистых гор – это чучела, и даже если какая-нибудь пума все-таки проникла в Новую Англию, вероятность того, что она нападет на человека, “ничтожно мала”. Другого объяснения “эксперты” не предоставили, лишь предположили, что у такого законопослушного малого, как мистер Потроха-Наружу, было множество врагов среди людей.

Вам слово, друзья, – пришлите в редакцию свою версию событий. Быть может, именно вам удастся распутать это дело!

САМ ДЬЯВОЛ

Однако вердикт Службы стал известен лишь спустя несколько дней, а пока что нам предстояло разобраться с трупом. Мы осмотрели убитого – по крайней мере, верхнюю его часть – и Берк извлек из кармана его куртки бумажник. Внутри было удостоверение личности с фотографией покойного в более счастливые времена, из которого мы узнали, что звали его Харлан Кейн.

Даже при жизни физиономия у этого Кейна была подозрительная. Что-то подсказывало мне, что с законом он не дружил, и я оказался прав. Через два дня мне позвонил приятель из федералов и выложил всю подноготную нашего половинчатого друга. Кажется, дикой кошке выпало отведать настоящего новоанглийского уголовника: Кейн побывал почти во всех тюрьмах к северу от Коннектикута – вымогательство, похищение людей, шантаж, даже парочка обвинений в убийстве, которые, правда, потом были сняты. В последний раз он сидел за ограбление, а до этого его судили за убийство гардеробщицы (которую он задушил), но дело развалилось из-за копа-новичка, потерявшего отпечатки пальцев.

Сдается мне, в нашей пуме взыграла жажда правосудия, и, между нами говоря, хищница сделала жителям Массачусетса большое одолжение, сметя этого подонка с лица земли. В прямом смысле. И оставив на дереве.

Думаю, в этом деле убийца избежит наказания.

Но я забегаю вперед, ведь эти подробности мне сообщили только через два дня, а пока что я стоял в лесу и смотрел на красные льдинки.

Я обещал вам трех убийц, а рассказал только про Кейна и пуму. Дальше события приняли еще более странный оборот. На этом этапе вы, наверное, задаетесь тем же вопросом, что и я: зачем наш уголовник забрался в лесную глушь в середине февраля? Мы снова заглядываем в тоненький бумажник. Помимо удостоверения личности, там лишь две долларовые купюры и бумажка с адресом. Адрес Дойлу знаком – это старый дом, который мы видели в конце дороги, и живет там вдова, миссис С.

Мы решаем нанести ей визит. Флинн и Берк убирают наш полуфабрикат в мешок для трупов и закидывают на седло – очевидно, так в этих местах выглядит катафалк, – затем мы возвращаемся к дороге. Мешок раскачивается в такт лошадиным шагам.

Все-таки хорошо, что сейчас зима, мелькает у меня в голове.

По пути Дойл рассказывает мне о вдове. У нее тоже своя история, в основном касающаяся ее сына, самого настоящего психа, – Дойлу годами поступали звонки с жалобами на этого парня, а прошлым летом он пропал. Старушка всегда боролась за него и, когда разрешали врачи, забирала из психиатрической лечебницы домой. Дойл признался, что, услышав о трупе в этих местах, сразу подумал, не замешан ли в преступлении Роберт. Но сумасшедший и пальцем ни к кому не притрагивался, а вскоре полиция выяснила, что Роберт в это время сидел в тюрьме в Миннесоте, ему назначили небольшой срок за кражу со взломом – алиби столь же прочное, как замки в тамошних камерах.

Но тогда мы этого знать не могли. К тому же за свою карьеру я повидал немало психопатов, а потому не спешил заходить в тот старый дом в заснеженном лесу, пусть даже меня охраняли трое самых доблестных мужей Массачусетса.

Но вот мы прибыли. Когда мы в первый раз проезжали мимо, я особенно не разглядывал этот дом, но теперь по моей спине пробежала дрожь.

И это было не из-за мороза.

МАТЕРИНСКАЯ ОТОРОПЬ

Представьте себе четыре разные постройки под четырьмя разными крышами, притиснутые одна к другой. Папа-Медведь и Мама-Медведица по краям и двое медвежат посередине. Затем представьте, что кто-то взял биту и проломил Папе-Медведю голову: на одну из крыш упало дерево, и добрая четверть дома готова была обрушиться.

В призраков я не верю, но, увидев, в каком состоянии дом, я задумался, не лучше ли сразу вернуться в участок. У него был такой заброшенный вид, что я очень удивился, когда бледно-голубую занавеску отдернули и в окне показалось недоверчивое старушечье лицо.

Мы постучали. Судя по взгляду хозяйки, я ожидал, что она встретит нас с дробовиком, но вот дверь со скрипом отворилась, и Дойл приподнял шляпу.

– Роберта нет дома.

– Мы здесь не из-за Роберта, мэм, – ответил Дойл. – Можно войти?

Старушка помедлила.

В дверях возникла собака и не прекращала рычать, пока хозяйка ее не шлепнула.

– Я отвыкла принимать гостей, – сказала миссис С., и, глядя на сырой ковер у нее под ногами, на ее неопрятную одежду и неаккуратный макияж, с ней трудно было не согласиться.

– Ничего страшного, мэм. У нас к вам всего пара вопросов. С вашей помощью мы надеемся кое-что прояснить.

Она кивнула. Мы спешились, привязали лошадей к столбу во дворе и прошли в дом. Затем сели в гостиной, где повсюду высились стопки журналов и валялись старые чучела.

Миссис С. подала чай, и, хотя чашки были грязные, я так замерз, что отказываться от горячего напитка не собирался. Собака забрела в комнату, сжимая в зубах большую плоскую кость.

С минуту Дойл и миссис С. обменивались любезностями, затем полицейский перешел к сути:

– В лесу нашли тело.

Она побледнела, глаза ее расширились, и я уж было подумал, что сейчас она рухнет без чувств.

– Роберт…

– Нет, – сказал Дойл.

– Мой Роберт!

– Это не он, мэм. – Дойл сделал паузу. – Имя жертвы – Харлан Кейн…

– Ох… – Старушка вцепилась в подлокотники кресла. – Но это и есть Роберт! – Она обмякла и съехала на пол. – Он сказал… сказал… называть его… Я писала… – бормотала она.

Вы можете представить себе наше замешательство, но, как я уже говорил, Дойл знал Роберта в лицо, и это точно был не он. Разумеется, мы лишь несколько недель спустя выяснили, что ее сын жив и находится в Миннесоте, поэтому пока что нам особенно нечем было ее утешить, и бедной старушенции стало так дурно, что я испугался, как бы у нас на руках не оказался еще один труп. Дойл, вероятно, подумал о том же: Берк и Флинн были немедленно посланы во двор за виновником торжества.

Я с ужасом представил, как они вносят изувеченные останки в гостиную, но, к счастью, они лишь подошли к окну, поддерживая настоящего Харлана Кейна с двух сторон, точно приятеля, напившегося в баре.

Не знаю, как вы, но если бы за моим окном показался мистер Огрызок, мне бы не полегчало, однако щеки нашей славной вдовушки порозовели.

– Это не Роберт… – В ее голосе звучали облегчение и недоумение.

– Вот видите, – сказал Дойл.

Он махнул рукой, и сержанты потащили своего жуткого товарища обратно.

Потребовалось терпение, и старушке пришлось сходить наверх за письмами, но где-то через час мы разобрались, что к чему. Оказалось, наша вдовушка – идеалистка: она участвовала в программе поддержки заключенных, отбывающих срок в тюрьме штата, и Харлан, притворившись ее мальчиком, заделался ее другом по переписке. Хотя уместнее было бы сказать “врагом”. Он заговорил ей зубы (если можно так выразиться), и, судя по тому, что я вскоре узнал о его “проделках” с гардеробщицей, миссис С. чудом избежала встречи с Создателем.

Но самое грустное, дорогие читатели, заключается в том, что вдова расстроилась: она, видите ли, ждала сына.

Вот она – материнская любовь.

Итак, солнце еще не село, а у нас уже есть одна кровожадная пума и один расчлененный убийца гардеробщиц, который был на кошачий ус от того, чтобы пополнить старой вдовой список своих жертв.

“Но ты же обещал трех убийц!” – возмущаетесь вы.

Я понимаю. Вы заплатили. Потерпите. Скоро станет жарко… точнее, холодно.

В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО УБИЙЦЫ

Итак, мы в гостиной. Дойл советует старой миссис С. быть осторожнее – в нынешние времена нельзя верить никому. Она благодарит нас, просит Дойла связаться с ней, если он что-нибудь узнает о ее сыне.

– Конечно, – обещает он.

И вот, когда мы уже уходим, Берк наклоняется погладить собаку, и та чуть не откусывает ему руку. Миссис С. в ужасе.

– Чарли! – восклицает она. И поясняет, что пес сам не свой с тех пор, как откопал эту кость.

Тут мы все смотрим вниз и впервые спрашиваем себя, что же такое он грызет.

Я, конечно, не коронер, да и терьер постарался на славу, но перед нами совершенно точно часть человеческого таза. Дойл явно пришел к такому же выводу: он спрашивает, откуда взялась кость. Это все из-за бури, отвечает миссис С., с тех пор как ветром повалило деревья, собака постоянно роется в земле.

– Медведь, наверное, – добавила она, но Дойл покачал головой. Они с парнями с детства охотятся и сами свежуют добычу, так что как выглядят звериные кости, им известно. А мне достаточно было просто положить руки на пояс, чтобы сравнить параметры.

Ответы мы начали получать лишь через неделю.

Признаться, сперва я подумал, что это кость Харлана Кейна, однако быстро отмел эту версию: кость была такой старой, что походила на окаменелость. Миссис С. не могла пролить свет на загадку. По ее словам, Роберт как-то нашел на холме старинное надгробие, но собака раскопала кость совсем в другом месте.

– Сколько же трупов в этом лесу? – удивился я, но Дойл был невозмутим. Если устраивать переполох из-за каждого надгробия, сказал он, ему весь штат придется перекопать. Его забота не надгробия, а отсутствие таковых.

День клонился к закату, а снег лежал таким толстым слоем, что лопатами не обойтись, поэтому мы вернулись наутро с кое-какой техникой. Ребята Дойла нашли во дворе за домом бедренную кость, несколько ребер и осколок черепа. Они быстро сообразили, что останки древние, и уведомили Археологическое управление, и не успели мы глазом моргнуть, как позади дома уже трудились толпы людей. Я еще неделю квартировал в тюремной камере, а Бев… Скажем так: старому писаке удалось растопить ее сердце, что несколько омрачило его возвращение в большой город.

Дойл потом рассказал мне, чем все закончилось: в ходе раскопок были найдены останки трех тел. Поначалу археологи подумали, что это индейцы, но обрывки сапог и пряжки указывали на то, что здесь покоились англичане. Хотелось бы узнать подробности, но, боюсь, эта тайна затерялась в веках. Попавший в засаду охотничий отряд? Семейная могила?

Знает лишь лес. А деревья секретов не выдают, за исключением разве что парочки холодящих кровь деталей.

Когда черепа начали изучать, на двух нашли следы топора, а на третьем – дырку от пули.

Я же обещал вам гору тел! Что ж, здесь, как и в случае с пумой, убийца, по-видимому, наказания избежал.

Темные века в истории преступлений, друзья мои.

Глава 10

Когда ее самолет приземлился в Бостоне, шел дождь. От самого Верхнего озера они летели в тумане, а как только вырвались, она увидела внизу ровные дома на берегах Бостонской бухты – мир в приглушенных серо-голубых тонах. Тонкие ленты воды сбегали по стеклу иллюминатора, разветвлялись, поворачивали вспять. Когда земля была уже совсем близко, в лужах на взлетно-посадочной полосе показалось крутящееся отражение мира – тучи, горизонт, терминал, ожидающие самолеты.

Ее самолет еще долго катался по аэродрому, а когда наконец остановился у терминала, солнце уже садилось и на серость дня опустилась новая темнота. Шагая по телетрапу, она слышала дробь дождя по тягачам и погрузочным тележкам, вдыхала знакомый запах солярки и моря. Дождь омывал окна терминала, с ветром проносился по этажам прокатной стоянки, стучал в лобовое стекло арендованного авто, когда она нырнула в поток городского транспорта, вынырнула из потока, вырулила на платную дорогу и поехала на запад.

Она устала. Четверть только закончилась, и весь полет она проверяла работы магистрантов, у которых вела семинары. Вчера она плохо спала – как, впрочем, и всю неделю. Разумнее было бы переночевать сегодня в Бостоне или Уэлсли, повидаться со старыми друзьями и коллегами. Но ей хотелось поскорее разделаться с тем, ради чего она приехала, и вернуться домой.

* * *

Звонок раздался месяц назад, в феврале. Звонил полицейский, который первым прибыл на место происшествия. Кто-то из соседей заметил, что Роберт перестал совершать свои ежедневные прогулки, и, подойдя к дому, нашел его у крыльца. Труп пока находился в бюро судмедэкспертизы. Полицейский продиктовал номер и велел обратиться туда за дальнейшими указаниями. Результатов вскрытия он еще не видел, но подозревать насильственную смерть не было причин.

Хелен поблагодарила его. Она тоже ничего такого не подозревала. Роберту уже который год нездоровилось, он часто жаловался на кашель и говорил, что ему трудно дышать, но бросать курить отказывался, потому что сигареты заглушали голоса у него в голове. К врачам он никогда не обращался – из-за одного давнего случая.

Хелен думала, что на этом полицейский попрощается, но после паузы он спросил, решила ли она, что будет делать с домом, учитывая – он замялся, – в каком там все состоянии. По словам окружного секретаря, завещания ее брат не оставил. Раз она ближайшая родственница, почему бы не начать думать об этом уже сейчас? Конечно, неуместно обсуждать это сразу после таких печальных новостей, просто дом и участок… там все очень запущено. В городе надеются, что у нее получится приехать поскорее.

Поскорее! Четверть была в самом разгаре, а кроме семинара “Американский романтик” в магистратуре на ней еще были лекции по литературе девятнадцатого века в бакалавриате, научное руководство и участие в различных комитетах. Она сделала медленный, глубокий вдох и еще раз поблагодарила полицейского. Судмедэксперт, которому она позвонила тем же утром, раздраженно заявил, что они и так продержали труп в морге неделю, пока полиция пыталась ее найти. На вскрытии были обнаружены эмфизема легких тяжелой степени и опухоль величиной с кулак. Что касается дальнейших действий, у них в городе есть небольшое кладбище. Его сестра заведует похоронным бюро.

Роберт не говорил, как поступить с его телом. Их мать покоилась в Хартфорде, рядом со своими родителями, но Роберт не имел к Хартфорду отношения. Хелен решила, что оукфилдское кладбище – самый простой вариант. И, наверное, самый близкий к тому, чего пожелал бы брат, если только он не хотел, чтобы она своими руками закопала его в его любимом лесу.

Она могла бы сразу нанять агента и продать дом. Ее с этим местом больше ничто не связывало. В последний раз она была там почти двенадцать лет назад, и кто знает, что скопилось в доме за эти годы. Нет, она догадывалась что: обширные и разнородные пласты хлама, точно залежи горных пород в осадочном бассейне. Пополнение без оттока.

Но потом она начала жалеть о своем поспешном решении похоронить Роберта без церемонии. Это было некрасиво и как-то пренебрежительно по отношению к его жизненным трудностям. Через месяц начнутся весенние каникулы. Сол, ее муж, полетит на конференцию в Сиэтл, а их сын Майкл учился на врача и не собирался приезжать домой. Роберт заслуживал, чтобы к его останкам проявили уважение, – уж это она в силах была для него сделать.

Большую часть жизни Хелен не могла отделить брата от желтого дома и окрестного леса. Когда у него диагностировали шизофрению, ему было восемнадцать, а ей двенадцать, но болел он, казалось, всю жизнь. Всегда Роберт был странным, всегда его избегали другие дети. Это для матери беспрестанная травля, начавшаяся в старших классах, стала неожиданностью, а Хелен она нисколько не удивила. Какой подросток станет терпеть заикание, засохшие сопли на манжетах, неизменные – даже летом – зимние сапоги, блуждание в дальнем конце двора на переменах? Во взрослом возрасте Хелен без труда находила в себе сострадание к брату, его навязчивые идеи даже завораживали ее. Но девочкой она все это не выносила – ни в Бостоне, ни тем более после переезда.

Она сразу возненавидела дом. Возненавидела, что он так далеко от соседнего городка, а соседний городок – от ближайшего крупного города. Возненавидела темноту обступавшего его леса. Низкие потолки, скрипучие полы, пыльные комнаты с пестрыми обоями и чучелами животных. Она и недели не проучилась в оукфилдской средней школе, как все уже знали, какой у нее брат, а новые друзья, не побоявшиеся долгой дороги в гору, больше не приходили. Да и кому захочется приходить в дом, где какой-то странный мальчик бродит среди жуткого зоопарка покойного деда и бормочет о звериных голосах у себя в голове?

С ней дружила лишь одна девочка в городе, и при любом удобном случае Хелен ночевала у нее. Так проще добираться до школы, говорила она матери, и это была правда, но и ее мать, и родители подруги знали, что истинная причина в другом. Иногда Хелен днями не виделась с матерью, потому что та была с Робертом в больнице, месяцами ужинала одна.

В конце концов она вырвалась благодаря учебе, в семнадцать лет поступила в Рэдклифф. Осенью, когда ей пора было уезжать в Кембридж, Роберта как раз выписали из психиатрической лечебницы. Мать словно и не заметила ее отсутствия. Летом после второго курса она познакомилась с Солом, когда тот приехал в отпуск из армии, и вышла за него замуж, перед тем как он вернулся на службу.

Если верить добрым людям из “Рэнд Макнелли”[40], дорога до Оукфилда занимала три часа, но из-за дождя и спускавшейся тьмы Хелен пропустила нужный съезд, попыталась вернуться на межштатную автомагистраль, заплутала и в конце концов оказалась в Корбери – городке, который помнила смутно и лишь потому, что там находилась средняя школа, с которой ее школа соперничала. Судя по карте, в Оукфилд можно было проехать через горы, но вскоре асфальт сменился грунтом, а потом Хелен уперлась в длинную подъездную дорожку, окаймленную парными символами американского гостеприимства – табличками “Частная собственность” и “Осторожно, злая собака”. К этому времени она уже порядком устала. С обеда в самолете, поняла она вдруг, прошло почти семь часов.

В Корбери было три мотеля, и каждый норовил превзойти соседний в древности исторической отсылки: “Джонатан Эдвардс”[41], “Король Филип” и трагически оторванный от моря “Мейфлауэр: мотель и спа”. Свободный номер был только в “Короле Филипе”. За стойкой администратора, над которой висели флажки в честь прошлогоднего двухсотлетия независимости США, никого не было. Лишь когда Хелен несколько раз позвонила в звонок, из задней комнаты приковыляла одышливая женщина в халате и, попыхивая сигаретой, расположилась за стойкой. Номер есть, на входе же написано, дорогая. Кабельное отключили, а отопление надо чинить, но она может принести второе одеяло и скинуть десять долларов.

Хелен было уже все равно. Есть ли тут где-нибудь закусочная?

Да, только она закрыта. С тех пор как Мейбл переехала в Вустер и случилась вся эта история с Эрлом.

Это было не приглашение спросить, что Мейбл делает в Вустере и что же случилось с Эрлом, а просто констатация факта. Зато в вестибюле стоял торговый автомат.

Хелен планировала лечь спать, но теперь, когда ей больше не грозила смерть под колесами потерявшей управление на мокрой дороге фуры, ее организм вспомнил, что в Калифорнии еще только семь вечера. Пришлось снова идти к администраторше – выменивать мелочь. Вернувшись в номер, она накинула на плечи одеяло и с двумя батончиками “Нат гуди”, пачкой конфет “Гуд энд фрути” и стопкой рефератов села за стол.

Шестнадцать работ, и как так вышло, что в самолете она проверила лишь две? Хелен придвинула стопку поближе.

“Слова красками: взаимное влияние жанров на севере США до Гражданской войны”.

“Эрос, обман и американский спиритический сеанс”.

“Материализация памяти: функция фантома”.

“Смелая стрекоза: целомудренное желание в «Красотке» Эразма Нэша”.

Хелен достала работу из стопки. Хоть кто-то взял Нэша. “Эклоги” были ее любимым сборником в программе этой четверти – эдакий, как метко выразилась одна ее студентка, “горячий Уолден”[42], решительно опровергающий популярное мнение, будто это нынешнее поколение открыло секс. Ей доставляло огромное удовольствие декламировать какую-нибудь “Галатею” Нэша с таким невинным видом, будто это “Песнь о Гайавате”, с любопытством поглядывая на студентов по мере того, как повествование о девах и деревьях набирало обороты.

Кожи, словно камень, гладкой, / Камня, словно кожа…

Мшистым лоном, с жадных губ…

Нутро Дриады с жаром принимало…

Когда она добиралась до пятой строфы (Впивалась в корни, что впивались в землю), напряжение можно было пощупать, а когда заканчивала и поднимала взгляд, в аудитории стояла тишина и даже у самого закоренелого химика, слушавшего курс как обязательную дисциплину по выбору (“Искусство и слово”), на щеках горел румянец.

В ее бытность старшим преподавателем в Уэлсли кто-то даже подал жалобу – оды о мужчинах, занимающихся любовью с женщинами-деревьями, не соответствовали стандартам этого учебного заведения, – и лишь очутившись в дебрях порока, именуемых Беркли, она смогла снова включить их в программу. И даже тогда она словно преступала черту. Как Нэш со своими многочисленными письмами жене: пусть до порнографических эпистол подкаблучника Джойса им было далеко, они все равно так и сочились похотью. Не вредило и то, что на портретах Нэш походил на молодого Брандо, а Клара так и светилась посткоитальным сиянием. Все это, несомненно, вписывало “твои отпечатки во мху” в контекст. (“Кто-нибудь угадает, о чем тут речь? Ну же, смелее, народ. Не будьте такими ханжами, на дворе семидесятые. Неужели никто?”) Но больше всего ее восторгало, что, несмотря на все эти стихотворные утехи у ручья, сам Нэш, как было широко известно, не выбирался из города; после юношеского гранд-тура по Европе в его дневниках вообще не упоминались поездки на природу, за исключением разве что одной вылазки в Западный Массачусетс еще до войны, да и та удостоилась лишь жалобы о летнем зное.

Работу о “Смелой стрекозе” написала магистрантка Натали Берч, как-то попросившая Хелен прочитать черновик ее, Натали, романа – фэнтези с пышными платьями, заклинаниями и таким количеством спиритических сеансов, что Хелен пришлось напомнить ей об опасностях злоупотребления сюжетными клише. Впрочем, на семинарах Натали реабилитировалась, и Хелен доставляло особую радость, что эта субтильная, шепелявая девушка в очках с толстыми стеклами пишет о страстном Нэше, пусть даже ее тезис (“неприкрытый эротизм” в сценах с участием мужчины и стрекозы есть не что иное, как художественное переосмысление перепиха с Кларой) оригинальностью не отличался. Но Натали послушно приводила цитаты, и было очевидно, что работа с текстом доставила ей удовольствие.

“Би” с плюсом. Пара ободряющих слов, предложение копнуть глубже. Почему бы не обратиться к статье о стрекозах из “Японской антологии” Лафкадио Хирна?[43] И нельзя же обсуждать метаморфозы людей и насекомых, не упоминая Кафку? Семинар, конечно, посвящен американской литературе, но Кафка входит в мировой культурный код, так что без него не обойтись. Наступила полночь. Хелен доела последний “Нат гуди” и взяла оставшиеся работы в постель.

Спалось ей плохо. Ей всегда плохо спалось в гостиницах, но кровать в “Короле Филипе” оказалась сущей пыткой. Наконец она сдалась, выпила снотворное и вернулась к проверке работ, успела прочитать многообещающе озаглавленный, но в итоге разочаровывающий опус “«Жил-был фермер, а с ним пес»: животноводство в американской народной песне” и не столь многообещающе озаглавленный труд “Правда ли сперва услады сердце просит?”, после чего, несмотря на крики из могилы Эмили Дикинсон, провалилась в сон.

Когда она проснулась, дождь почти прекратился. Закусочная по-прежнему была закрыта, как и сырная лавка по соседству, но в ближайшем городке на заправке продавали свежесваренный кофе и выпечку в целлофане. На стоянке виднелась памятная табличка, установленная “с благодарностью” на месте старого английского форта, который “был заброшен после индейской резни”. Каменная кладка в сорняках. Янтарные завитки бутылочного стекла. Цитата из Исаии:

Ибо чертоги будут оставлены;

шумный город будет покинут;

Офел и башня навсегда будут служить, вместо пещер,

убежищем диких ослов и пасущихся стад…

Хелен ела за рулем, открытый атлас от “Рэнд Макнелли” лежал на соседнем сиденье. Она вспомнила, как приезжала сюда в последний раз, с Солом и Майклом. Ноябрь, лес голый и темный. У мамы, в шестьдесят девять, первые признаки деменции, которая скоро проявится в полную силу. Дитя Великой депрессии, она все еще топила дом дровами. Роберту было нехорошо, почти весь день он провел за Штопкой, а когда Хелен попыталась к нему присоединиться, быстро стало понятно, что он пропадает где-то в своем мире. Тринадцатилетнего Майкла пугали дядины долгие взгляды, и все трое были в ужасе от грязи и холода и уехали на два дня раньше, чем планировали.

Словно в качестве покаяния, Хелен оплатила установку современного бойлера, но Роберт отказался пускать мастера в дом. По телефону он объяснил ей, что Мародеры будут использовать бойлер для пыток, что он уже лежал в больницах с бойлерами и не позволит поставить такой агрегат у себя в доме.

Вовсе не безумие подозревать бойлер в заговоре, сказал Сол, пока Хелен с досадой вертела трубку в руках. Спорить с братом она не стала. Зима миновала, и никто не умер от холода. Наступило лето, и от Роберта пришло письмо. Хелен была в недоумении: раньше он никогда не писал. Шесть страниц, слова толпятся на бумаге, будто в манифесте киношного сумасшедшего. Ее первой мыслью было, что у них умерла мать.

Но с матерью все было в порядке. Позже она узнала, что умерла Аннели, но не из письма Роберта. В своем письме он сообщал, что завершил книгу, объяснение всего, что произошло. Он понимает, что раскрывать эту информацию опасно, однако он уже немолод. У него болят колени, и с грудью что-то не так, и одышка, и он не сможет Штопать вечно. Нужно, чтобы другие тоже знали, чтобы они продолжили его дело, когда он будет не в состоянии ходить.

Он хотел бы, писал он, чтобы Хелен помогла ему издать эту книгу – в твердой обложке или частями в каком-нибудь журнале.

В следующих двух письмах, быстро последовавших за первым, говорилось то же самое – с возрастающей настойчивостью.

Она позвонила. Линия не работала – вспышки недоверия к современным технологиям распространялись у Роберта и на телефоны. Тогда она отправила ему короткое письмо, пообещав прочитать все, что он пришлет. Она не стала говорить, каковы шансы, что преподаватель с двумя научными публикациями, проданными в количестве трехсот восьмидесяти четырех экземпляров, поможет ему найти издателя. Пока что она просто ухватилась за возможность вернуть то, что считала безвозвратно утраченным.

Посылка пришла через две недели, завернутая в три коричневых бумажных пакета и залепленная клейкой лентой. Восемьсот страниц, доверенных почтовой службе человеком, который не доверяет бойлеру. Было видно, что Роберт изо всех сил старался упорядочить повествование. В книге имелось оглавление, запутанный указатель. В первых двух главах сбивчиво рассказывалось о добрых Духах-Наследниках, о преследовании Мародеров, о неизбывности звуков. Но дальше он в основном писал о Штопках, в мельчайших подробностях излагая свои маршруты.

После пятого клена вы увидите белый камень с пучками гриммии…

Место, где ручей поворачивает к дубу и оврагу в форме вытянутого сердца…

Встаньте так, чтобы бук с вырезанными на стволе именами и сосна с выгнутой, как серп, веткой выстроились в одну линию…

У желтой березы с высокими, извилистыми корнями…

Духи-Наследники, Мародеры, Штопка – откуда все это взялось? Книга была огромной, и страшной, и неприглаженной, и Хелен, гордившаяся тем, что не пасует перед сложными текстами, с трепетом ощутила всю ее непостижимость. Орудия дьявола, разорванная земля, замерзающие зимой слова – будь это поэма, а не болезнь, она бы, наверное, восхитилась. Но она видела страдания Роберта своими глазами.

А еще книга была нечитабельна. Пока ее не доставили, Хелен тешила себя надеждой, что она каким-то образом оправдает болезнь Роберта, послужит триумфальным эпилогом к его жизни. Но кто станет читать многостраничное перечисление всех камней и деревьев в отдаленном уголке Западного Массачусетса? Отправить рукопись в издательство значило рискнуть не только отказом, но и тем, что вся жизнь ее брата станет объектом насмешек.

Хелен постаралась, как всегда старалась со своими студентами, быть великодушной. Это огромный труд, писала она, свидетельство твоих уникальных переживаний. Деревья, тропинки, которыми он ходил, – она словно видит их наяву.

А как он сам? Как мама? Ты точно не хочешь, чтобы я помогла с отоплением? Как представлю, что мама пытается колоть дрова… И ты с твоими коленями и болью в груди.

Нет, ему по-прежнему не нужен бойлер. Он уже все объяснил. Ему нужно, чтобы она нашла издателя.

Хелен написала, что подумает. Напомнила ему, что она ученый. У нее есть только один знакомый редактор – ее собственный, из издательства Массачусетского университета.

Так отправь книгу ему. Он не понимает, к чему все эти проволочки. Если дело в гонораре, это не проблема, у него есть накопления.

Хелен попробовала другую тактику, надеясь хотя бы выиграть время. А не хочет ли он сначала отредактировать рукопись? Немного сократить, поместить в общий контекст письма о природе? Читал ли он “Прогулки” Торо? Рукопись Роберта напомнила ей его труды.

Попытка не удалась. Разумеется, он читал “Прогулки”. Какой идиот их не читал? Он читал и дневники Торо, все четырнадцать томов. Никакого сходства он не видит.

Мне все больше кажется, писал он, что ты не понимаешь, насколько безотлагательно дело, какие будут последствия, если тянуть время. Она жила в этом доме. Слышала Мародеров – он точно знает, что слышала, они ему сами сказали, поэтому она и сбежала. Я бы тоже сбежал, если бы они мне позволили. Но все это уже не имеет значения. Важно одно: время на исходе. Пожалуйста, писал он. Если она – университетский преподаватель! – скажет миру, что это правда, ей поверят. Ему осточертело слушать, что он сумасшедший.

Ты говорила, что веришь мне. А теперь я начинаю задумываться, уж не солгала ли ты.

Она ни разу не говорила, что ему верит. Но он явно по-своему истолковал ее теплые слова. Добрые намерения сослужили ей плохую службу.

Она написала ответное письмо, порвала его, написала еще два, пытаясь хоть как-то смягчить его обвинения.

Роберт, я не сомневаюсь, что ты так думаешь.

Нет: что ты так чувствуешь.

Я верю, что для тебя все это реально.

Но Роберт был непреклонен, и в конце концов она сказала ему правду. Она не верит ни в Мародеров, ни в Разрыв. Никогда не слышала голосов, ни разу не видела Духов-Наследников в тени. Не верит, что Роберт восстанавливает землю, штопая ее своими шагами. Печально, что он всю жизнь обременен такими обязанностями. Она даже представить не может, как это тяжело. Но она не в силах его обманывать. Она считает, что он болен, что для его болезни есть название и лечение, и, если он примет это, возможно, ему станет лучше. Она очень любит его. Она рада, что он вернулся в ее жизнь. Это тоже было правдой.

Она опустила письмо в почтовый ящик, пока храбрость ей не изменила.

Ответа не последовало.

Когда Хелен наконец дозвонилась до матери, та сказала, что Роберт ушел и больше не возвращался.

Хелен так и не удалось установить, что именно случилось после его исчезновения. Ее снедало чувство вины, и она обратилась в полицию, там ей не смогли помочь, и тогда она наняла частного детектива, но тот тоже ничего не раскопал. Прошел год, потом еще несколько месяцев, и вот однажды мать позвонила ей и сказала, что получила от Роберта письмо: он в тюрьме, но в феврале вернется домой. Минул февраль, и мать сказала, что произошла ошибка. А Роберт, оказывается, был в Миннесоте: его арестовали за то, что он забрался в чужой фургон, чтобы переночевать там во время грозы. Он и пальцем никого не тронул, к тому же фургон был не заперт, но внутри спал ребенок. Роберт отбыл срок и теперь снова дома.

Он даже подошел к телефону. Об их с Хелен переписке и о том, что предшествовало его исчезновению, он не упоминал. Но все твердил, что чуть не случилась очень плохая вещь и больше он никуда не уйдет.

Слово свое он сдержал. Жил с матерью еще четыре года, до самой ее смерти, а лишившись ее пенсии, принял предложение Хелен оплачивать счета. У него по-прежнему бывали периоды паранойи из-за телефона, а когда сломался водяной насос, он отказался вызывать мастера и стал набирать воду из колодца. Как в старые времена. Но ни Духов-Наследников, ни Штопку, ни какие-либо свои трудности он больше не упоминал, только порой говорил, что трудно дышать.

До Оукфилда Хелен добралась за полдень. С ее последнего приезда почти ничего не изменилось, разве что на окраине города появилась горстка новых построек: салон автозапчастей, магазинчик “все за доллар”, лавка с вывеской “Домашний сидр” и заколоченными окнами (предположительно до осени). По центральной дороге медленно ехала парочка пикапов, но улицы были пусты.

Миновав поворот к своей старой школе, Хелен поехала из долины в гору. Дождь не прекращался, дорогу развезло, и чтобы машину не заносило, приходилось крепко держать руль.

Она помнила эту пору: голые деревья, туманы, пласты грязи, точно заготовки глины в гончарной мастерской. Здешние зимы были сущим кошмаром, и все-таки даже угрюмым подростком она видела красоту свежевыпавшего снега. Но март запомнился ей неустойчивостью, непостоянством земли, серыми днями, замешкавшимися между обещанием весны и настырным присутствием зимы. Она чувствовала себя изгнанницей в этом забытом всеми доме в конце дороги, где солнце их никогда не найдет. Птицы не приносили облегчения – безумцы, распевающие в пустом лесу, без листвы и цветов. Все выглядело так, будто Роберт потерпел неудачу и Разрыв уже произошел.

Роберт, подумала она вдруг. Близких обычно зовут Бобби или Боб.

Фермерские дома, темные и приземистые. В лесу, на кленах, – ведра для сока. Пивные банки в траве у дороги. Показался дом Хопкинсов, где ее одноклассники встречались перед танцами, ферма Ирвингов. Кто-то закутанный, как русский крестьянин, медленно водил граблями по бурой земле.

Увидев желтый дом, она его почти не узнала. Краска потускнела, крыша пряталась под слоем мха. Прореха от повалившегося вяза была заделана листовым железом и брезентом. Молодые деревца, росшие вокруг дома, когда она была маленькой, превратились в самостоятельный лесок. Ничего общего со старым лесом за каменной стеной, и все равно поразительно – своего рода восстановление в правах. Хелен вспомнилась скудеющая каштановая роща, которую Роберт так яростно оберегал, но гниль давно ее погубила. Как он, должно быть, страдал, как остро переживал свое личное поражение…

Теперь лишь слегка накрапывало. Хелен с удовольствием села бы в машину и поехала обратно в Оукфилд, или в Корбери, или в Спрингфилд, или в Вустер, а там зашла в ближайшее агентство недвижимости и договорилась, чтобы дом выставили на продажу. Как есть. Наверняка найдется покупатель, понимающий, что земля стоит затрат на расчистку участка, – хотя количество заброшенных домов, встретившихся ей по пути, говорило об обратном.

Она взяла с собой ключи, но дверь была не заперта, и тогда она постучала – то ли по привычке, то ли из суеверия, то ли чтобы предупредить зимующего в доме зверька, что его спячку скоро потревожат. Никого. Скрипнув дверью, она вошла в дом. Ей сразу показалось, что все в нем как-то уменьшилось: окна стали ниже, до потолка с жестяными пластинами почти можно дотянуться рукой. Старая мебель в столовой была заставлена коробками – как и обеденный стол. Будто до ее приезда кто-то уже начал разбирать завалы.

Но, разумеется, это было не так. В доме просто годами скапливалось барахло. Быстро разобрать его не получится. Если здесь и были вещицы, которые стоило сохранить на память, их еще предстояло раскопать. Хелен медленно прошлась по комнатам: через столовую в кухню, потом в гостиную, оттуда на второй этаж. Повсюду валялся ненужный хлам. Старые выпуски “Домашнего хозяйства” (это ее-то мать – хозяйка?), пустые банки, памятный фарфор, поношенная одежда. Какой противоречивый посыл крылся в этих пожитках! Казалось, они свидетельствовали, что смерть – это не только прекращение жизни, но и полные значения миры. Свеча в подсвечнике, дарившая когда-то утешение в темноте зимы, шаль, преподнесенная бывшим ухажером, фазан, связанный с воспоминаниями о ее бедном пропащем деде. Старая медь, старая тряпка, старая птица.

Новостные письма из местного клуба собаководов, выпуски окружной газеты объявлений начиная аж с шестидесятых, стулья с порванными плетеными сиденьями, буклеты Женской благотворительной лиги, в которой, как ей смутно помнилось, состояла ее мать. В спальне матери несколько книг: “Один день Ивана Денисовича”, “Крошка Доррит”, Боэций в издании “Модерн лайбрари” (Боэций… серьезно?) и зачитанная антология тюремной прозы, составленная неким Джоном Т. Трамбуллом из местного общинного колледжа. Ничего ценного, никаких украшений в ящике туалетного столика – впрочем, Хелен и так знала, что мать давно все продала.

Вернувшись вниз с пустыми руками, она направилась в гостевое крыло. Именно там она жила в прежние времена, на втором этаже, как можно дальше от матери и брата. Но приближаться к спальне было опасно: пол прогнил под натиском непогоды и грозил обрушиться. Вместо этого она прошлась по старой “бальной зале”, в которой Роберт, похоже, варил кленовый сироп – об этом свидетельствовали железная печка, поленница дров, пустые ведра и бутылки из-под газировки с коркой засохших кристалликов сахара. Повсюду дохлые божьи коровки. На полу и столиках старая аппаратура: проектор, генератор, внутренности двух телевизоров. Кабинет дедушки не узнать. На шкуре зебры громоздятся коробки, некогда великолепный павлин кверху лапами валяется за диваном. На постаменте, где раньше стояла пума, половина энциклопедии “Британника” издания 1929 года. Пума, значит, тоже сбежала.

Всюду бумаги, всюду книги – жалкие, полусгнившие книги, которые ее брат покупал на гаражных распродажах, старые выпуски журналов “Нэшнл географик” и “Лайф”. Стопки телефонных справочников с порванными корешками и закладками из газетных вырезок: прогнозы погоды, результаты матчей, некрологи – ни одной знакомой фамилии. Никакой логики, насколько могла судить Хелен. Шум и ярость, ничего не означающие. Или означающие что-то утраченное.

В дальнем конце комнаты стоял шкаф с двумя кодовыми замками на дверце. Как странно: среди чувств, следовавших за ней по дому, не было страха. Грусть, усталость, сожаление, но не страх – несмотря на заброшенные комнаты, пыльные чучела с пустыми глазами. Теперь же при виде замков ей стало не по себе. Стена была в подтеках, от нее отслаивались обои, сам шкаф, похоже, прогнил. Она потянула за ручку, и петли почти поддались. Еще два рывка – и из трухлявого дерева выпали болты.

Шкаф был маленький, всего три полки, на каждой в ядовито-желтых коробках лежали шестидюймовые бобины с кинопленкой формата “8 Супер”. Хелен стояла и смотрела на них, думая о груде камер и проекторов, всего час назад таких безобидных. Порнография? Но ее не покидало ощущение, что за всей этой секретностью кроется что-то куда более зловещее. Роберт в жизни ни к кому не притрагивался, напомнила она себе, и все равно к горлу подкатила тошнота. Неужели из-за жалости к брату она что-то упустила? Все больше нервничая, она взяла с полки коробку, на которой Роберт черным маркером написал “Элис?” и дату. Озадаченная знаком вопроса, она помедлила, затем взяла следующую: “Мэри + Элис”. Пусть это окажутся взрослые, взмолилась она. Перед глазами всплыла картина: двух несчастных местных шлюх уговорили заняться своим ремеслом перед камерой. И Роберт это снимал? Почерк на футляре не оставлял сомнений – дома у нее лежали восемьсот страниц, исписанных этим почерком. Но ей просто не верилось, что он мог заниматься чем-то столь телесным, столь человечным. Кто угодно, только не Роберт с его бесконечными экзегезами о жуках и мхах.

Но, разумеется, он не стал бы писать ей о таком… хобби. Хелен взяла с полки еще одну коробку – снова “Мэри + Элис”. Затем еще одну с туманным названием “Элис, река?”. И еще одну – “Сиделка Ана”. Она стала складывать коробки в стопку на полу.

“Ана позирует Уильяму, в плохом качестве”.

В плохом качестве. Можно только догадываться.

“Уильям + Эразм” – а вот это неожиданно. Она бы в жизни не подумала… Хотя представить, чтобы Роберт интересовался женщинами, было не менее трудно. К тому же нельзя было не восхититься псевдонимом “Эразм”. Она даже не знала, какая версия забавнее – что актер назвался так в честь Нэша или в честь автора “Похвалы Глупости”. Она так и видела название диссертации: “Влияние пасторальной поэзии XIX века на развитие любительского порнофильма: обзор”. Вот вам и “горячий Уолден”.

Еще три коробки “Уильям + Эразм”. Две со знаком вопроса и одна без.

Затем “Сиделка Ана. Только голос”.

О боже.

Далее “Три пуританина”.

Ну и ну!

Но что, спрашивала она себя, со всем этим делать? Сразу бросить в печку? Отнести в полицию? Но какой смысл, не зная содержания?

“Уильям + Эразм дразнят Ану, только голоса”.

“Первые любовники”.

“Элис на флейте”.

Нет.

“Первые любовники, он с курицей”.

Нет, нет, нет.

“Чарльз Осгуд о выращивании яблок, только голос”.

Хелен помедлила. Яблоки? Она перевернула коробку, но на обратной стороне ничего не было.

Следующие четыре коробки с пленкой были озаглавлены похожим образом.

“Ч. О., только голос, о вреде свиристели”.

“Ч. О., как делать прививку”.

“Ч. О. о других сортах – с Мэри – обсуждение обрезки и дикобразов”.

Шлюхи поднялись, облачились в рубахи и комбинезоны, взяли корзину и стремянку. С укором взглянули на Хелен: что за грязные мысли у тебя в голове?

“Ч. О., воспоминания о Семилетней войне”.

Беспокойство окончательно уступило место любопытству. Хелен приволокла проектор в гостиную, подальше от генератора, и достала из коробки бобину с пленкой.

“Ч. О., воспоминания о Семилетней войне” открывались сценой в лесу. Хелен не сказала бы, где именно, это могла быть любая из тысячи окрестных рощ. Поздняя осень или ранняя весна, деревья почти все облетевшие, листья на земле бурые, едва различимые. Бледное, гладкое мраморное надгробие с надписью, которую нельзя разобрать. Над тонкими узловатыми стволами незнакомых ей деревьев высятся березы и буки. В правой части кадра взгляд скользит от полена к молодому буку, его бледные, почти белые листочки едва заметно трепещут. Значит, все-таки весна – она вспомнила, как выцветают листья бука. Не считая покачивания камеры от пыхтения ее брата, это было единственным движением в кадре, а потом вдруг по роще прокатился ветер. В воздух взметнулись два листка и закружились, точно бабочки. На этом все. Пленка кончилась, хвостик метался вокруг бобины, продолжавшей вращаться.

Не зная, что и думать, она сняла бобину и зарядила новую – “Чарльз Осгуд, об обрезке” (на “Первых любовников, он с курицей” она не отважилась). На этот раз пейзаж был зимний, и лишь несколько секунд спустя она поняла, что перед ней та же самая роща. Земля покоилась под слоем снега. Листочки на молодом буке были темнее. Дул легкий ветерок, единственный звук.

Третья бобина: “Чарльз Осгуд, яблоневый сад”. Лето, все те же буки и березы, но теперь она узнала и тонкие, чахлые деревца с румяными плодами на молодых побегах.

Дикие яблони на холме.

Лес утопал в зелени, у подножия деревьев поблескивали папоротники и мелкие белые цветы. В кадр залетела коричневая птица, устроилась на бревне, затем упорхнула, следом вторая – дрозд – села на ветку яблони и затянула свою дрожащую песню. Чирик-чик-чик, чирик-чик-чик. Вдалеке пробежала белка и забралась на дерево.

Пленка закончилась.

В “Мэри + Элис” в центре кадра была поросшая папоротником глыба, а за ней – бук с бороздами на коре, похожими на шрамы.

“Мэри”: дубы, растущие из старой каменной стены.

“Сиделка Ана”: илистый пляж на берегу реки.

“Уильям + Эразм, плохое качество, только голоса”: подстилка из мха и лишайника, от одного края кадра до другого грузно ползет жук.

И так далее. На всех пленках одно и то же; добравшись до “Элис на флейте”, Хелен уже не боялась увидеть что-то не то. Птица, шустрая белка, пара оленей – других признаков жизни на экране не было. И все же Хелен не могла оторваться. В отличие от Роберта, ее никогда не тянуло в лес, но теперь, среди руин их старого дома, тот же самый лес, мерцающий на потрескавшейся штукатурке под лестницей, налился смыслом. Казалось, она разглядывает видеоинсталляцию в музее, но, разумеется, Роберт не задумывал все это как произведение искусства. Что же тогда? И что значили имена – Мэри, Элис, Уильям, Чарльз Осгуд? Эта старинная фамилия была ей смутно знакома по давним рассказам Роберта о Духах-Наследниках. И тут она все поняла, и вместе с пониманием возникло ощущение пропасти, по другую сторону которой жил ее брат.

Роберт пытался запечатлеть свои галлюцинации. Она не поверила ему, и последние месяцы жизни он записывал на пленку то, что видел и слышал, чтобы предъявить ей в качестве доказательства.

Хелен просмотрела весь отснятый материал, не прерываясь на сон, а когда закончила, было уже позднее утро. Она поднялась. Многие шкафы и полки еще только предстояло исследовать, но она увидела достаточно. Хелен взяла старые продуктовые пакеты, сложила в них коробки с пленкой и отнесла на заднее сиденье машины. Она понятия не имела, что с ними сделает. Скорее всего, просто будет хранить вместе со своими вещами, а однажды – когда она умрет, когда молодой бук вырастет, а ползущий жук превратится в блестящую пыль, когда сгинут наконец зачахшие яблони – Сол или Майкл их найдут. Найдут и будут ломать голову, а затем раздобудут старый кинопроектор, ничего не опасаясь, ведь пожитки старушки – не то же самое, что пожитки старика. И прямо там, в комнате ее пустого дома, или в архивохранилище библиотеки, где все еще можно найти давно забытое оборудование, экран засветится у них перед глазами: дрозд, молодое деревце, вечный жук – образы, лишенные первоначального смысла, не означающие ничего, кроме плавных движений леса, которого больше нет.

К собранию Исторического общества Западного Массачусетса

Добро пожаловать, друзья, какой чудесный весенний денек!

Для меня большая честь выступать перед нашим достославным Обществом с седьмой ежегодной лекцией имени Митча Харвуда. Как вы, вероятно, знаете, Митч был мне дорогим другом, а поскольку он страсть как любил всякие загадки и интриги, уверен, что, невзирая на наши легендарные разногласия по поводу столярных изделий округа Вустер, сегодняшний доклад ему бы понравился.

Я хотел бы поблагодарить друзей и коллег, оказавших мне неоценимую помощь словом и делом. Эд Франклин не раз и не два одалживал мне свой новый “Металквест 3000” – и это после того, как я нечаянно сломал старый. Те из присутствующих, кому доводилось орудовать этим малышом, подтвердят, что среди портативных металлоискателей ему нет равных – попробуйте найти пряжку с башмака пуританина на заправке в Чикопи с “Детекто Ф-25” или “Пинпоинт ВС-10”! [Пауза: аудитория смеется.] Снимаю перед тобой шляпу, Эд. Также я очень благодарен Кэрол Уоткинс из “Ю-Масс пресс”: Кэрол, куколка, пусть тебя сегодня с нами нет, я внемлю твоему совету и постараюсь убрать из своей следующей рукописи ненужные “личные штрихи”. Честное слово!

И наконец, я помню – мы все помним, – какие обстоятельства привели к временной приостановке моего членства в Обществе. Прошлый год, как вы знаете, был для меня годом утраты, и хотя это не оправдывает… гм… энтузиазма, с которым я справлялся со скорбью и одиночеством, я очень ценю то великодушие, с каким все здесь вошли в мое положение. Это Общество для меня как семья, и мне трудно выразить, как я благодарен нашему прекрасному председателю, Леонарду, принявшему меня обратно. Надеюсь, сегодняшний доклад реабилитирует меня не только как историка, но и как вашего друга.

[Пауза для драматического эффекта / глотка воды / аплодисментов.]

Ну что же, к делу.

[Раскинуть руки, “задавая тон”.]

Третьего апреля 1951 года на ветреных берегах Галифакса, Новая Шотландия, Роберт Йоргенсен, преподаватель истории Университета Кингс-Колледжа, стоял за кафедрой в зале Библиотечного крыла, в точности как я перед вами, и читал перед оживленной аудиторией публичную лекцию “Пленники индейцев в Канаде”.

По общему мнению, лекция, основанная на главе из недавно опубликованной книги Йоргенсена “Наша Канада”, получилась выдающейся.

“Толпа рукоплескала стоя”, – доложили в “Уикли адвертайзер” на следующее утро.

“Историк пленяет всех”, – заявили в культурной колонке “Кроникл хералд”.

“Два часа Йоргенсен потчевал слушателей леденящими кровь историями о том, как мужчин и женщин силой утаскивали в дикие заросли”, – написали в “Газетт”.

И как тут не потчевать? Да, друзья, с первых лет колониальной эпохи люди затаив дыхание читали о европейцах, похищенных из святая святых, из собственных домов, и очутившихся во владениях ирокезов, мохоков, абенаков. Быть может, и у вас есть любимый рассказ? “О похищении и освобождении госпожи Мэри Роулендсон”? “Замечательное избавление” Ханны Дастон авторства Коттона Мэзера? “Страдания” Задока Стила? Воистину, история изобилует подобными случаями. Бедный читатель восемнадцатого века: стоило ему потратить с трудом заработанный шиллинг на “Освобожденного пленника”, тут же возникало новое искушение – “Удивительное повествование о молодой женщине, найденной в пещере”! Неужто он ничем не отличался от современной домохозяйки во власти мыльных опер? В плену у пленников!

[Пауза: аудитория смеется.]

[Снова раскинуть руки а-ля конферансье.] Представьте такую сцену. За окном гуляет холодный атлантический ветер, внутри радостно гудят бойлеры. Лекция завершена, и пару мгновений Йоргенсен купается в угасающих аплодисментах, затем начинает складывать в стопку свои бумаги. Он привык, что после выступлений у кафедры собирается небольшая толпа с вопросами, но на этот раз, к своему легкому разочарованию, он никого не видит. Поток слушателей движется на выход, он тоже направляется к дверям, но тут к нему подходит чернокожий мужчина в форме кондуктора троллейбуса, некий Айзек Хилл. У мистера Йоргенсена не найдется минутки? Какая занимательная, познавательная лекция! Мистеру Йоргенсену, должно быть, не терпится попасть домой, но у него, Хилла, есть кое-что интересное. Когда-то его семье принадлежала Библия, которую привезла в Канаду его прабабка. Этой Библии было почти триста лет, и на полях мелким почерком была нацарапана история, очень похожая на те, что упоминал сегодня Йоргенсен.

Время позднее, Йоргенсен устал. Он историк, и пожилые люди часто рассказывают ему подобные семейные предания; лишь изредка они оказываются чем-то большим. Но тут все иначе, он это чувствует. Еще до того, как кондуктор достает из портфеля снимки. Сама Библия сгорела в пожаре, когда у берегов Галифакса взорвался грузовой пароход “Монблан”, но, по счастью, за несколько лет до этого отец Хилла, преподобный Джеремайя Хилл, не пожалел средств и заказал увеличенные фотографии шести страниц ветхой книжицы, чтобы расшифровать письмена на полях. И снимки, и расшифровка у Айзека с собой.

“Можно взглянуть?” – спрашивает Йоргенсен, и старый кондуктор расплывается в улыбке.

Друзья, нет нужды повторять повествование, которое прочел тем вечером Йоргенсен. Мы все читали письмо “Девы ночи”, своим названием обязанное загадочным грибам, которыми отравили трех английских солдат. Мы все ощущали ужас, который испытывала молодая безымянная мать. Наблюдали, как отступает ее страх перед таинственной хозяйкой. Вздрагивали, узнав о жестокости ее земляков, радовались возмездию над ними, с трезвой грустью смотрели, как она закапывает четыре трупа. Вспомните, как билось ваше собственное сердце, когда вы читали эти записки, и представьте, что чувствовал наш дорогой Йоргенсен, пробегая глазами ровные машинописные строки – труды преподобного Хилла.

Над головой нашего историка рассеялись тучи! Всю жизнь он корпел над классикой жанра. Анализировал орфографию в поздних изданиях “Мэри Роулендсон”, водил пальцами по оплетенным бечевкой корешкам проповедей Коттона Мэзера, вел счет меняющимся библейским цитатам и все более частым упоминаниям Иова. Несомненно, все эти годы он вносил в понимание предмета ценный вклад. Влияние питания на ассимиляцию пленников было его коньком; он написал монографию о пеммикане[44]. И все же в глубине души он всегда мечтал – как мечтает любой историк – о тексте столь девственном, что его чтение будет своего рода путешествием во времени. Ведь он знает, что большинство подобных историй в какой-то мере пропаганда, сконструированная, чтобы возмущать колониальное воображение, чтобы продаваться.

Но до сего памятного дня его грезы о нетронутых дневниках и письмах, об этих сундуках с сокровищами, так и оставались грезами.

Ему шестьдесят три. У него побаливает бедро. Он чувствует, как медленно освобождается от шелухи сует.

Мгновенно между ними завязывается дружба. Оказывается, Йоргенсен даже что-то читал о семье Хиллов, на протяжении нескольких поколений живущей в Новой Шотландии и связанной с африканской баптистской церковью в Галифаксе. Он отменяет выступление в Ньюфаундленде и посвящает себя сравнению расшифровки с текстом на снимках. К сожалению, Айзек не знает, как именно Библия попала в руки его прабабки, – по ее словам, когда она бежала из рабовладельческого Мэриленда, Писание поддерживало в ней силы, она так любила его, что даже брала с собой, когда навещала одну из дочерей в Нью-Брансуике; это был ее талисман. Она знала его наизусть от корки до корки, об этом ходили легенды; даже ослепнув, прабабка Айзека знала Библию лучше своего внука-священника. И все же она ни разу не упоминала о записях на полях, словно это была тайна, которую ей поручили оберегать.

Он даже рад, признается Айзек, что прабабка умерла до того, как Библию уничтожил пожар.

Разумеется, остается еще сотня вопросов. Йоргенсена интересует, где беглая рабыня нашла Библию, кто ее там оставил, кто еще держал книгу в руках. И хотя эти подробности канули в Лету, имеющегося материала более чем достаточно для солидного издания с полным текстом записок, историей семейства Хилл с ее вкладом в общественную жизнь Галифакса и эссе Йоргенсена, вписывающего повествование в контекст. В университетском музее открывают небольшую выставку. Йоргенсен готовит к изданию монографию, но тут Немощь, милостиво позволявшая старикам наслаждаться моментом, решает, что уже заждалась. У Йоргенсена диагностируют боковой амиотрофический склероз, и он быстро угасает, а Хилл падает с трамвая, и его забирает к себе в Торонто сын.

Десять лет о записках никто не вспоминает. Затем, в 1962 году, никому не известный американский преподаватель литературы по имени Джон Т. Трамбулл находит памфлет на библиотечной распродаже и включает отредактированную версию в свою антологию “Слово в неволе”, которая выходит в 1964 году в “Род-Айленд юниверсити пресс”. Антология имеет успех; второе издание включают в школьную программу в Массачусетсе и Нью-Йорке. Канон открыл свои двери. Похоже, “Девы ночи” наконец заняли законное место в истории.

Похоже.

[Пауза.]

Или нет?.. Ведь, как мы знаем, со славой приходит и пристальное внимание. Объяви миру, что нашел на берегу водохранилища Куоббин массачусетский “дубовый” двухпенсовик 1662 года, и в следующие выходные туда съедутся все кладоискатели штата, чтобы спросить, откуда ты знаешь, что он настоящий, и попытаться найти такой же.

О да, даже профи не застрахованы от критики, и Трамбулл почти сразу попал под удар за то, как беспечно принял на веру историю Йоргенсена/Хилла. Кто она, эта рассказчица, которая не могла молчать? Зачем она записала свою историю и для кого? Не слишком ли современны, если задуматься, ее симпатии? Где доказательства: письменные свидетельства ее исчезновения, археологические находки? В отличие от знаменитых историй Мэри Роулендсон или, скажем, Джона Уильямса, подтвержденных многочисленными источниками, “Девы ночи” ничем не подкреплены. И почему, задались вопросом некоторые, мы должны доверять тем шести фотографиям? Не подозрительно ли, что первоисточник сгорел в знаменитом пожаре? Не могла ли вся эта история служить мирским устремлениям преподобного Хилла, баллотировавшегося в городской совет в следующем году?

[Многозначительный взгляд.]

И действительно, без контекста, без единого артефакта записки все больше и больше походили на вымысел. Третье издание трамбулловской антологии включает преамбулу, где изложены сомнения историков. Скажу прямо, меня лично не смутили ни желание рассказчицы исповедоваться (ибо тайны жгут душу), ни ее растущая привязанность к похитителям, ни отсутствие письменных свидетельств (кто же публично сознается в убийстве земляков?), однако я столько акров прочесал в поисках плавленого свинца, оставшегося после солдатских привалов, что не стану доверять тому, чего не могу потрогать своими руками. Да, в каждом кладоискателе дремлет археолог. Мне нужно было увидеть кости.

Таков был ход моих мыслей после того, как я наткнулся на несколько экземпляров трамбулловской антологии на, представьте себе, ежегодной распродаже в поддержку книжного фонда тюремной библиотеки Конкорда. Один из этих экземпляров я унес с собой и наверняка забыл бы о нем, если бы месяц спустя не слег с простудой – терпение, друзья – и не решил бы перечитать текст совсем иного рода.

[Пауза. Поднять на вытянутой руке выпуск “Тру-крайм!”.]

Пришло время раскрыть небольшую тайну. Тем из вас, кто близко со мной знаком, известны некоторые мои увлечения. Я говорю не только о наблюдении за птицами, но и о своих коллекциях: пиратские песни, сувениры с платных автодорог, из последнего – пуританская эротическая гравюра. Если я не рассказывал вам о журналах “Тру-крайм!”, то лишь потому, что до сих пор немного стесняюсь того, как долго продержалось это мальчишеское хобби. Но теперь я готов сознаться. Да, друзья, перед вами обладатель одной из немногих в Массачусетсе полных коллекций “Тру-крайм!”, каталогизированной и уложенной на хранение в подвале моего дома. В отличие от гравюр и пиратского творчества, “Тру-крайм!” не представлял для меня научного интереса. Мне и в голову не приходило использовать его в исследовательских целях. Я обожал его в школьные годы и до сих пор иногда коротаю вечера, листая любимые выпуски. Этим я и занимался в октябре, сидя дома и хлюпая носом, когда на глаза мне попалось “Очень хладнокровное убийство”.

Выпуск был почти пятнадцатилетней давности, а рассказ принадлежал перу Джека Данна, чья колонка о настоящих детективных расследованиях часто становилась гвоздем номера. Это был один из последних текстов Данна (вскоре, как известно, его зарезала собственная жена), и в нем описывалось путешествие в леса Западного Массачусетса и расследование нападения пумы со смертельным исходом, – очень рекомендую этот кровавый шедевр. Но тем дождливым днем мое внимание привлекла вовсе не дикая кошка. В конце своего приключения Данн оказывается в уединенном доме в лесу и случайно обнаруживает, что хозяйская собака грызет странную кость, в результате чего из земли извлекают три древних черепа – два со следами топора и один с дыркой от пули.

Как удивительны повороты судьбы! Я вскочил и принялся перебирать купленные в Конкорде книги. Нет, это невозможно, и все же… Туфелька села как влитая! “Девам ночи” не хватало места преступления, репортажу из “Тру-крайм!” не хватало подозреваемого. Надо было лишь сложить два и два. Я сразу понял, что это значит. Мое открытие не только доказывало подлинность письма, но и вознаграждало труды Хиллов, разделявших мою страсть к событиям минувших дней.

При всем моем упоении от меня не ускользнул один важный недостаток этой теории. Сколь убедительны ни были бы литературные доказательства, настоящему историку необходимы физические улики. Покажи нам труп, шептали мне на ухо критики. Хабеас корпус. Но как – спустя столько лет?

И все же сдаваться я не хотел. Я расчистил стол, положил “Дев ночи” рядом с “Очень хладнокровным убийством” и приступил к чтению. На четвертом раунде меня осенило.

[Пауза / неспешно глотнуть воды / обвести взглядом зал.]

Те, кто слушал меня внимательно, возможно, заметили, что я уже дал вам подсказку. Подумайте.

Совершенно верно.

Данн пишет, что в ходе раскопок были найдены останки трех человек, но наша безымянная барышня утверждает, что погребла четырех. Да, мои дорогие друзья. Где-то в глухом лесу, на холме, покоится тело женщины, убитой выстрелом в сердце и носившей серебряное кольцо и бусы из костей и железа.

“Но где же?” – спросите вы. Из уважения к информаторам Данн не разглашал географических подробностей.

Но я знаю, о каком месте идет речь.

Глава 11

Моррис Лейкман – наблюдатель за птицами, кладоискатель, историк-любитель, бельмо на глазу настоящих историков – сложил черновик речи, подготовленной для Исторического общества Западного Массачусетса, отступил от высокого зеркала-псише (ок. 1870 г.) и бросил ликующий, непокорный взгляд на комод, где стояла фотография его дорогой покойной супруги Мириам.

По такому торжественному случаю на нем был черный смокинг с лацканами в рубчик, бледно-розовая рубашка и жилет “в огурцах”. Под гладко выбритым подбородком виднелся незатянутый галстук-бабочка с узором “птицы мира”. Тщательно зачесанные набок волосы и угол наклона зеркала скрывали от взгляда лысину, а поскольку в Моррисе было шесть футов и три дюйма росту, под таким углом на него обычно и смотрели. То обстоятельство, что в данный момент никто на него не смотрит, не имело значения. Речь, произнесенная in absentia, была в его понимании ритуальным актом протеста перед мирозданием. И когда последние слова растворились в тишине спальни, его сердце забилось быстрее: мироздание разразилось овацией.

Как мироздание прекрасно знало (а Мириам, к счастью, нет), всего тремя днями ранее Моррису сообщили, что из-за нарушения кодекса сексуального поведения на ежегодный апрельский ужин его все-таки не пригласят. Сам факт существования у такой почтеннейшей организации, как Историческое общество Западного Массачусетса, кодекса сексуального поведения до недавних пор был Моррису неизвестен, несмотря на то что он шестнадцать лет возглавлял Подкомитет по реликвиям и останкам. В иных обстоятельствах он бы, может, поинтересовался, что привело к введению подобного кодекса, – пикантная тема, прямо-таки напрашивающаяся на изучение. Однако туманная история кодекса не послужила Моррису оправданием. В феврале его старый друг и председатель их местного филиала Леонард Шепли нанес ему визит и недвусмысленно дал понять, что собрания Общества не место для соблазнения женщин и что все три дамы – Дороти Кеттерман (пуританская нумизматика), Мод Лумис (резьба по кости сухопутных животных) и Ширли Поттер (узоры на чеканных потолочных пластинах) – присоединяются к нему, Леонарду, в пожелании, чтобы Общество вернулось к своим непорочным денькам, то есть, увы, к денькам без Мо.

Моррис, до недавнего ухода на пенсию работавший бухгалтером, а потому умевший договариваться с вышестоящими инстанциями, конечно же, выразил несогласие – дела постельные (очень) взрослых членов Общества посторонних не касались – и в знак протеста против своего отстранения явился на долгожданный доклад Элинор Томпсон об истории соляного глазурования в Оукфилде. Все выступление он сидел тихо, а в финале, когда его поднятая рука осталась незамеченной, не стал принимать это на свой счет (доклад закончился поздно, а вопросов было много). Но приглашения на следующую встречу он не получил, и никакие мольбы не заставили его бывших paramours раскрыть место ее проведения. Нужно было отдать им должное: оберегая целомудрие Исторического общества, Дороти, Мод и Ширли, некогда соперничавшие за его внимание, выступили единым фронтом.

Однако предстоящий апрельский ужин ставил всех в затруднительное положение. Каждый год почетное право выступить с лекцией имени Митча Харвуда доставалось кому-то новому, и по иронии судьбы на сей раз этим кем-то оказался Моррис. Тщетно он ждал примирительного письма и дважды звонил Леонарду; наконец, не получив ответа на свои сообщения, Моррис записался к нему на прием. Ведь Леонард был не только главным в Массачусетсе специалистом по истории литотомии[45] в Америке, не только обладателем одной из крупнейших в штате коллекций уретротомов, цистотомов и литотомов, но и практикующим урологом – урологом Морриса, – что удвоило унижение последнего, когда он вошел в тот самый кабинет, где всего восемь месяцев назад ему ощупывали простату. Леонард, надо отдать ему должное, умел разделять личное и публичное – насущная необходимость, учитывая, что он был единственным специалистом на всю округу, если только вы не хотели ехать к Генриху Гоббсу в Корбери, – впрочем, единожды совершив эту ошибку, ее не повторяли. В таких замкнутых сообществах, как Шеддс-Фоллз, тактичность важна. Моррис, к примеру, занимался налогами половины Исторического общества и знал, что Леонард как-то раз записал в деловые расходы билет на рейс Гонолулу – Мауи, хотя конференция Американской ассоциации урологов проходила только в Гонолулу. Стороннему наблюдателю может показаться странным, что Моррис не попытался использовать эту информацию в качестве оружия, из чего следует, что вышеупомянутый сторонний наблюдатель явно никогда не жил в маленьком городке.

Сидя в пустой приемной Леонарда в начале апреля, Моррис не мог не задуматься над тем, что, выражаясь метафорически, его нынешнее уязвимое положение очень похоже на то, какое он вынужден был принять во время осмотра. В обоих случаях Леонард был краток и нежен, но в конечном счете непреклонен. Он понимает, что ежегодная традиция с лекцией ставит их в затруднительное положение, но, согласно уставу, пускать недействительных членов на собрания Общества запрещено, и Леонард ему очень сочувствует, правда, но правила есть правила.

Моррис рассматривал разные доводы – от чисто технических (формулировки в кодексе были настолько расплывчаты, что не выдержали бы и парочки уточняющих вопросов) до сентиментальных (они с Леонардом вместе видели одного из последних дроздов Бикнелла в Массачусетсе) и, наконец, поистине трагических (он вдовец, а вожделение – естественная, задокументированная стадия горевания). Но Леонард, годами упражнявшийся в искусстве сообщать дурные новости пожилым мужчинам, привык выслушивать протесты против судьбы.

Убедившись в безуспешности своих просьб, Моррис не стал говорить, что разлучать старого вдовца с друзьями – это по меньшей мере жестоко. Что ради такого волнующего события он раскопал на чердаке смокинг и повез его в химчистку в самом Спрингфилде. Что его речь – вершина эрудиции и образец идеально выстроенной интриги. Нет, пусть Леонард идет в жопу. Своим открытием Моррис обязан небесам. Так что в субботу, пока не запятнавшие себя члены Исторического общества стекались в спрингфилдский “Говард Джонсон”, Моррис в уединении своего дома надел смокинг, поставил чашку воды рядом с фотографией Мириам на комоде, встал перед тем самым зеркалом, где в конце прошлого года мелькали в полутьме перетянутые подвязками ягодицы Ширли Поттер, и откашлялся.

Кому вообще нужно это их Историческое общество? Историку-любителю не привыкать к уделу отверженного. Дрейфуя в океане досуга, в одиночку отбиваясь от хищников-издателей, готовых выпустить вашу книгу за ваш же счет, он (а в наш век это может быть и она) постоянно ощущает себя объектом презрения. Уже одно наименование – пощечина. Никто не называет бухгалтером-любителем человека, самостоятельно считающего налоги, а дантистом-любителем – отца, вырвавшего у сына качающийся зуб; напротив, их находчивостью восхищаются. Есть еще музыканты и актеры-любители, но эти звания носят с гордостью и удовольствием, ибо они подразумевают преданность искусству, не замаранную коммерцией (любители, потому что “любят”). Любителя же истории мы называем дилетантом (от итальянского “забавляющийся”), придавая всему, что он делает, оттенок детской игры. Поэтому неудивительно, что историк-любитель обитает в своего рода чистилище. Сколь бы обширны ни были его познания и полезны его открытия, без ученой степени ему не избежать клейма профанства. И неважно, что он посвящает своему увлечению большую часть дня, неважно, что в марках Вермонта и истории тапочек разбирается лучше любого “специалиста” (и лучше, чем в налоговом кодексе, которым зарабатывает на хлеб), – он любитель, его интересы объявляют чудачеством, а открытия встречают насмешками, если вообще встречают.

Таков был удел Морриса, и он давно с ним смирился. Ибо, в отличие от многих других “любителей”, вечно сетовавших, что стали жертвами научного апартеида, Моррису был ниспослан величайший дар, о каком только может мечтать смертный, – глубокое безразличие к чужому мнению. Иными словами, ему с рождения было насрать; именно это давало ему иммунитет к насмешкам в школе и делало звездой танцпола на бар-мицвах; именно этим он так очаровал Мириам Лерер, когда они познакомились в библиотеке Массачусетского университета незадолго до войны. Если его статья с описанием очередного откровения не получала отклика от профессора Такого-то из Гарварда, он отправлял ее профессору Сякому-то из Йеля, а если и тот не отвечал, Моррис пожимал плечами, показывал в сторону Кембриджа или Нью-Хейвена средний палец и записывал свое открытие в число маленьких частных радостей жизни.

Можно было ожидать, что с таким даром Моррис стоически выдержит свое отстранение. Но в данном случае у него имелись и практические соображения. Его гипотеза была смелой, открытие – уникальным. Представьте: при помощи бульварного чтива он восстановит репутацию не только старинного текста, но и хранившей его семьи. Чтобы обеспечить этот блестящий успех, требовалось только одно: найти кости. И хотя он обожал работать лопатой и бродить по горам и долам с металлоискателем, на нем лежало проклятье всех мужчин из рода Лейкман, начавшееся с его тезки Морица Лейкмана, боксера… гм… любителя, “Красного Гиганта из Черновцов”, почившего в сорок два года от обширного Herzinfarkt[46]. Кардиолог уже говорил Моррису, что боль у него в левой руке вызвана не потянутой мышцей, и предупреждал, что его беззаботные кладоискательские деньки сочтены, если только он не согласится на процедуру с несомненными рисками и сомнительной эффективностью.

Его речь, таким образом, была не одной лишь данью традициям. Обращаясь к воображаемой аудитории и описывая темный лес, где он ожидал найти останки, Моррис готовил почву для призыва. Кто присоединится к нему? Он представлял, как все его прежние друзья – Леонард, и Стэн (дверные петли конца семнадцатого века), и Эл (валентинки времен Первой мировой), и Эд Икэда (такой же пионер среди японо-американских искателей, как Моррис среди еврейских), и Дороти, и Мод, и Ширли, – как все они поедут с ним вместе к заброшенному дому искать женщину, до сей поры покоившуюся в земле.

Глядя на свое раскрасневшееся лицо в зеркале, Моррис почувствовал укол в груди, сунул под язык на всякий случай таблетку нитроглицерина и плюхнулся на кровать – и тут его захлестнуло одиночество. Боже, как он скучал по жене! Вот бы она сейчас была рядом! (Впрочем, будь она все это время рядом, скорбь не вызвала бы у Морриса сексуального помешательства, не заставила бы дам цапаться из-за него, как из-за яблока раздора, не привела бы к нарушению кодекса). Его любовь не померкла, несмотря на смерть возлюбленной и события, из-за которых менее достойных мужей ослепила бы ревность, – ведь однажды утром, в первую пору их долгожданных совместных закатных лет, его дражайшая супруга объявила, что бросает его ради риелтора на пенсии, с которым познакомилась в супермаркете “Стоп энд шоп”.

Это было так невероятно, так немыслимо, что до сих пор не укладывалось в голове: Мириам, ходившая с ним на собрания Исторического общества, купившая ему его первый бинокль, его первый металлоискатель, из года в год терпеливо ждавшая, пока он бродил по лужайкам и бейсбольным полям, выслушивая забытые миры, – эта самая Мириам его бросила. Когда он спросил о причинах, она просто сказала, что устала. Моррис – такая увлекающаяся натура, сказала она. Ей нужен кто-то пообыденнее. Кто-то, кто не станет брать с собой бинокль, чтобы по дороге к почтовому ящику “ничего не упустить”. Пропасть между ней и Моррисом только растет. А Рудольф (когда-то Моррис даже отстаивал право диснеевского оленя красоваться на стенах начальной школы Шеддс-Фоллз, утверждая, что это важный поп-культурный феномен, любимец детей и не такой уж обидный образ для еврейского народа, и вот вам благодарность: олений тезка наставил ему рога) – так вот, Рудольф состоит в загородном клубе, и у него есть домик на Кейп-Коде. Мириам не знала, что все так выйдет. Но с возрастом начинаешь ценить комфорт, а Рудольф – аккуратный и предсказуемый, и его не тянет вечно что-то искать. Если задуматься, им уже под восемьдесят. Моррис же отказывается заменять окна, из которых сифонит, потому что они, дескать, исторические, считает “отпуском” посещение выставки граблей в Фермерском музее Беттсбриджа и захламляет дом всяким дерьмом, которое раскопал.

Это не дерьмо, это История, а если холодно, можно и свитер надеть – как они и поступали последние сорок семь лет. Неужели дело в сексе? – спросил он. Неужели Рудольф – герой-любовник, которому он и в подметки не годится?

И да и нет. Рудольф почти не притрагивается к ней, но, возможно, так оно и лучше. Когда-то Моррис был таким привлекательным, просто глаз не оторвать. Но не пора ли оставить всю эту акробатику молодежи? Наступает возраст, когда одежду лучше не снимать. Все это уже не так мило.

– Все это? – переспросил он.

– Ты. Я. Мы.

Спорить дальше не было смысла. Она тихонько ускользнула, звонила время от времени, спрашивала, как дела. Ведь он дорог ей. Что проку на склоне лет тратить время на гадости? Он соглашался. Любовь толкает стариков на те же глупые поступки, что и молодых. Он занимался своими хобби, привел в порядок коллекции монет, съездил в Коста-Рику понаблюдать за птицами и все это время не переставал ждать, уверенный, что она вернется.

И она вернулась. Когда обнаружили опухоль, наш прекрасный Рудольф решил, что круг почета лучше выполнять в одиночку. С этими новостями Мириам позвонила Моррису одним летним утром и спросила, не примет ли он ее обратно.

Он принял, но с той поры их жизнь превратилась в туманную череду врачей и процедур. Страстного воссоединения не случилось. Мириам слишком плохо себя чувствовала. Опухоль упорно не поддавалась лечению, и лишь когда Мириам бросила Морриса во второй и уже последний раз, он почувствовал, как внутри у него разверзлась пропасть и там, где раньше была жена, таинственным, почти мистическим образом вспыхнуло желание.

Однако ни ловкость Мод, ни (кто бы мог подумать) страстный шепот Дороти не принесли ему облегчения. Его чудесная, горячо любимая дочка Рейчел, жившая в Филадельфии и работавшая психиатром, высказала “догадку”, что стремление Морриса выкопать труп пуританки – это смещенное желание воскресить маму дорудольфовских времен. Но Рейчел никогда по-настоящему не понимала радостей истории (интересное упущение, учитывая, что по роду деятельности она только и делала, что изучала – можно сказать, раскапывала – чужое прошлое). После смерти Мириам Рейчел звонила каждый день и все время ласково спрашивала, как там его “увлечения”. Видел ли он каких-нибудь новых птиц, находил ли новые сокровища? Сокровища! Можно подумать, он пират с серьгой в ухе и ведет раскопки на детских площадках в поисках ценностей, растерянных отвлекшимися мамашами, или кулонов, оброненных влюбленными подростками, обжимавшимися в траве.

Вот как вышло, что тем апрельским вечером он лежал на кровати один и ждал, пока таблетка ослабит хватку дьявола, запустившего когти ему в грудь. Он так надеялся, что эта речь, это открытие реабилитируют его, вернут любовь и уважение друзей… Ну и ладно, к черту их всех. Когда он докажет свою чудесную теорию, они поймут, как сильно им его не хватало. В одиночку он нашел три трупа на страницах “Тру-крайм!”, в одиночку в богом забытой земле найдет и четвертый.

Если бы Моррису позволили выступить в тот день в Спрингфилде, следующим пунктом он рассказал бы, как разыскал тот самый дом в ноябре. По значимости это открытие не уступало озарению насчет связи двух текстов, но, говоря откровенно, установить местоположение дома оказалось поразительно просто. От идиотов из Археологического управления не было никакого толку – из трех работников, к которым он обращался, один при упоминании “Тру-крайм!” просто рассмеялся, а двое других поинтересовались его квалификацией. Какая-какая у него фамилия? А где он преподает? Ну и хрен с ними. Как выяснилось, Данн весьма небрежно замел следы. Между реками Гудзон и Коннектикут было лишь два городка на букву “О”, и никакой дурак не станет добираться описанным маршрутом в Отис.

Дорога до Оукфилда заняла всего полчаса. Моррис подумывал заглянуть в полицейский участок, но, зная, что ему, возможно, предстоят незаконные поиски, решил не привлекать к себе внимания. Вместо этого он поспешил к самому преданному союзнику кладоискателя, городской библиотекарше, в данном случае – широкоплечей Агнес, почти не уступавшей ему ни ростом, ни возрастом и жаждавшей (это угадывалось без труда) чуточку пофлиртовать. Да, она помнит случай с пумой. Как тут не помнить! Местные неделями не пускали детей играть в лесу.

Моррис еще немного поболтал с ней, но, верный долгу, вскоре уже неторопливо ехал в гору, разглядывая ноябрьские пейзажи в поисках “разлапистого желтого дома”, за которым начинались государственные леса, и повторяя про себя “объяснительную” для домовладельцев, боявшихся за свои лужайки. “Объяснительные” нередко обсуждались в кладоискательских кругах. Хэнк Пуласки даже как-то прочитал лекцию о тактике – забавно, учитывая, что в этих своих темных очках и с усами Уайетта Эрпа[47] он выглядел типичным грабителем с плакатов “Разыскивается”. У Морриса никогда не возникало проблем с домовладельцами. Стоило лишь протянуть визитку. Нет в Америке человека, который не доверял бы дипломированному бухгалтеру.

Конечно, обычно он искал монеты, мушкетные пули и пряжки. Кто бы ни открыл ему дверь на этот раз (а покуда из его памяти не изгладился образ Агнес, махавшей на прощанье, можем ли мы упрекать его в том, что на месте “кого-то” он воображал одинокую вдову, возможно даже интересующуюся историей, у которой есть старая коллекция пуговиц, достояние покойного мужа, не хочет ли он взглянуть?), – словом, кто бы ни открыл ему, он просто скажет, что ищет клад. А когда наткнется на человеческие останки, воскликнет: “Ого, вы только посмотрите! Кажется, у нас тут труп!” Разумеется, такие вещи регулируются законодательством и придется звонить в Археологическое управление (уже с торжеством!), но об этом он подумает позже. Кости он им отдаст.

На деле никакой “объяснительной” не потребовалось. Когда старый и, да, разлапистый дом показался в конце дороги (по-прежнему желтый!), Моррис сразу понял, что там никто не живет. Мокрая бурая трава устилала подъездную дорожку и площадку перед домом, торчала из-под крыльев и крыш двух заржавелых машин. Многие окна в доме были разбиты. В зияющей дыре в крыше болтался провисший брезент. Под двумя ореховыми деревьями прыгали юнко. Из машины Моррис вылез под вопросительные взгляды странствующих дроздов.

В качестве путеводителей он прихватил “Слово в неволе” и “Тру-крайм!”, хотя к тому времени уже знал их как Священное Писание. Сомнений быть не могло! Вон, сбоку от двери то самое окно, из которого на доблестных мужей Оукфилда недоверчиво взирало “старушечье лицо”. (И даже “бледно-голубые занавески” на месте!) Вон коновязь. Вон там (он заглянул в окошко гостиной) диван, старые чучела. А в сорока шагах от дома – поляна, проплешина в лесу, поросшая тонкими деревцами и серым заплесневелым ваточником, та самая – иначе и быть не может, – где Данн и K° обнаружили останки.

Моррис планировал лишь разведать обстановку, но, оказавшись на месте, не мог устоять перед возможностью пустить металлоискатель в ход. Он достал из машины новехонький “Наутилус” и надел наушники. Покрутил колесико дискриминации, просто чтобы приноровиться к новой модели. Добротная малышка, крупновата, но без утяжеления такой высокой дискриминации металлов не добьешься. Моррис нежно похлопал ее, и в знак благодарности она свистнула, как лесной дрозд. Кто-то там, наверху, на его стороне. Мириам? Неужто старушке стало совестно за выходку с Рудольфом? После ее смерти он месяцами просыпался по утрам с ощущением, будто она лежит рядом. Галлюцинации после тяжелой утраты – явление распространенное и совершенно естественное, сказала Рейчел. Точно, ответил Моррис, галлюцинации, хотя не сомневался, что это ее призрак.

Где-то с час он беззаботно выписывал зигзаги по участку. Снова и снова прибор мурлыкал. Сигнализировал о новой находке чуть ли не каждые два шага. Монеты, старые гвозди, медная проволока. Затем зашелся в тремоло: обойма кисти, тюбик краски. Кто-то наверху точно на его стороне.

И все-таки ни одному ангелу-хранителю, сколь бы могуществен он ни был, не подвластна погода в Массачусетсе в ноябре. Зарядил дождь. Компания “Наутилус” хвасталась, что их флагманская модель водонепроницаема, но Моррис не любил испытывать судьбу.

Он вернулся к машине и остановился послушать пение красного кардинала. Ему не терпелось сообщить новость остальным. В Обществе не происходило ничего столь захватывающего с тех пор, как Винс Смит нашел в подвале бабушки мужа своей кузины английскую соль в старинных жестянках. И использовал ее. Беда Морриса была в том, что поздняя осень, когда земля превращается в хлябь, а потом и вовсе замерзает, неподходящий сезон для раскопок. Что ж, останки никуда не денутся. Он допишет речь, а весной приедет снова.

А потом его отстранили, и вместо апрельского ужина вскладчину он выступил перед своим одиноким отражением в зеркале и портретом Мириам, затем принял нитроглицерин и лег в постель, а ранним утром приготовил ланч в дорогу и устремился к дому в лесу.

* * *

Весна перелицевала участок. Среди прошлогодних сорняков на подъездной дорожке росла молодая трава, каменную стену покрывал ярко-зеленый мох, с вершины горы красным шлейфом тянулись цветущие клены. Когда он открыл дверцу машины, птицы и белки бросились врассыпную, словно втайне от него встречались и сплетничали, а теперь поспешили по своим делам.

Ну и гвалт! Моррис на минутку остановился, размышляя о том, что обе его страсти заключаются не только в поиске малюсеньких сокровищ, но и в самом акте слушания. Острохохлая синица, белогорлый воробей, золотоголовый королек. Ни одной птицы не было видно, но он знал, что они здесь.

Следуя за парой кружащих в воздухе бабочек, Моррис обогнул дом и сложил оборудование на заднем дворе. На нем была его счастливая атласная куртка-бомбер с эмблемой “Ред Сокс”, но день выдался теплый и Моррис повесил ее на сучок. Дрозды, притаившиеся в ветвях деревьев, решили, что непрошеный гость не настолько опасен, чтобы прерывать из-за него пир, и один за другим спорхнули с веток и продолжили рыскать в траве.

Там я их и похоронила, мужчин вместе, а мою хозяйку ближе к дому.

Если он правильно определил описанное в “Тру-крайм!” место раскопок, то “ближе к дому” относилось к территории площадью пол-акра. Не самый надежный ориентир, даже если нынешний дом возвели на месте прежнего, каменного, а полагаться на это было рискованно. Постройка относилась к типу “соединенной фермы”, о котором у Морриса были обширные познания: три года назад перед членами Исторического общества выступал именитый специалист по архитектуре жилых зданий Новой Англии. Крыло побольше, в федеральном стиле[48], явно было построено в середине девятнадцатого века, а центральная часть дома представляла собой типичную “солонку”[49] периода Войны за независимость, а то и более раннего. Морриса и его пленницу разделяли века – голова шла кругом! Но он работал и с меньшим количеством зацепок и, если они не приводили к цели, не огорчался. Ведь нередко они приводили куда-то еще. Глупо не насладиться чудесным весенним деньком, когда в его распоряжении весь мир.

В его распоряжении и правда был весь мир. Многие дома, попавшиеся ему по пути, выглядели заброшенными, а на соседнем участке не было машины. Но вдруг он упадет, покалечится? Может, стоило сообщить кому-то о своих планах? Но кому? Уж точно не членам Общества. Рейчел? Чтобы выслушивать всякую чепуху? Агнес? Несмотря на все ее достоинства, он не знал, можно ли ей доверять.

Нет, сейчас лучше действовать в одиночку. Он двинулся вверх по склону, включил “Наутилус”, и его уши наполнились шумом.

Если для кладоискателя поиски клада – это ураган эмоций, то даже самые пламенные энтузиасты признают, что смотреть на коллегу за работой, скажем прямо, довольно скучно, если только это не девушка в обтягивающей майке из ролика про “Пинпоинт П-100”, который крутят на рекламном канале. Смотреть на Морриса… в общем, как бы он ни тряс бедрами под звуки терменвокса из земных глубин, Мириам все-таки была невероятно терпеливой женщиной, раз столько часов провела в ожидании, и было бы невежливо просить читателя о том же. Так что пропустим писк и треск того первого утра, сэндвич с курицей, съеденный под обвиняющими взорами дроздов, вечернюю прохладу, неохотное возвращение домой, чтобы поспать. Знаете что, давайте пропустим и следующий день, не принесший ничего, кроме хрустального шара на ржавой железной подставке, – любопытная находка, но все же не скелет. Пропустим десятицентовики, и пенсы, и плавленый свинец, пробки от бутылок и кольца от консервных банок (боже, пропустим кольца). Пропустим вторую ночь и третье утро, третью ночь и четвертое утро и соберемся вновь возле обескураженной дикой яблоньки, в ветвях которой стая свиристелей расправляется с прошлогодними плодами. День теплый. Моррис спит неподалеку на заднем сиденье “олдсмобиля”, подложив под голову куртку с эмблемой “Ред Сокс”. Спит он крепко – не только из-за физических нагрузок, но и потому, что не нашлось еще бухгалтера, даже давно отошедшего от дел, который в апрельскую ночь не просыпался бы в холодном поту. Моррис наверстывает упущенное. “Наутилус” покоится на переднем сиденье у открытого окна. В траве валяется груда старых гвоздей – забыв, что свалил их туда, сегодня утром Моррис по ним проехал, так что по пробуждении его ждет сдутая шина.

Заранее напрашивается вывод, что рано или поздно в этой главе Моррис Лейкман зайдет в разлапистый желтый дом, но для протокола заметим, что делать это было вовсе не обязательно. Он совершенно точно мог переждать дождь в “олдсмобиле”. В багажнике лежало запасное колесо, и хотя много лет назад, когда он менял шину, у него образовалась межпозвоночная грыжа, три месяца джазерсайза[50] исцелили его ad infinitum[51]. На третий день у соседнего дома появился пикап, и ничто не мешало ему пойти и попросить о помощи. Он мог придумать что угодно в свое оправдание, и даже скажи он правду, вряд ли кому-то было бы дело. Более того (пусть Моррис об этом и не знал), владелица участка, калифорнийка, вызывала у местных смутную неприязнь, потому что из сентиментальной привязанности не желала ни сносить дом, ни продавать, хотя от него никому не было пользы.

Иными словами, Моррису необязательно было идти по стопам великого Джека Данна и дергать дверную ручку, поддавшуюся с первой попытки. Необязательно было звать хозяев, которые здесь не жили. Электричества, конечно, не было, но он носил с собой фонарик и решил осмотреться.

Быстро стало понятно, что большое крыло для жилья непригодно. Все там было сырое и гнилое. На стенах идеальными испанскими веерами висели кружева плесени. Пол бальной залы, точно улица после парада, был усыпан конфетти облупившейся краски, у открытых окон трепыхались искромсанные занавески, в комнате наверху отклеившиеся полоски обоев обнажали – подумать только – глубокие выемки от клюва хохлатого дятла. Внизу, в кабинете, из трещины в стене выпирала жуткая корка леопардовой расцветки. Что-то погрызло абажуры. На ковре в красной комнате росли белые навозники. Когда под ногой у Морриса проломилась прогнившая ступенька, он закончил осмотр.

Однако хаосу еще только предстояло переметнуться по небольшому коридору в соседнюю часть дома, так что в практическом смысле центральная постройка почти не изменилась за те семь лет, что туда не ступала нога человека. Разве что дохлых божьих коровок стало больше – очевидно, они обнаружили, что в южном фасаде хорошо зимовать. В дымоходах свили гнезда ласточки, но в глазах Морриса это лишь прибавляло дому шарма. Ступеньки скрипели. Лестничная площадка так покосилась, что если бы на нее положили стеклянный шарик, он бы мигом укатился. В одной из спален на втором этаже в разбитое окно (индиговый овсянковый кардинал не заметил стекла; к счастью, Моррис этого не знал) не раз врывалась непогода, поэтому Моррис, с ненасытностью историка часами бродивший по дому (чеканные потолочные пластины! широкие половицы! дровяные печи! а какие обои!), помедлил во второй. За окном стемнело. По горе прокатывался холодный мокрый ветер. Златовласка прилегла на матрас, он оказался упругим.

Впервые за месяц Моррису не снилось, что он опоздал с подачей налоговой декларации клиента. Проснувшись утром, он обнаружил, что выпуски “Домашнего хозяйства” до 1956 года отлично подходят для растопки, в колодце во дворе есть вода, а кофе из жестянки удивительным образом не растерял вкуса.

Прошлый жилец, видимо, обожал делать запасы. В кладовой Моррис нашел столько консервных банок с горохом, фасолью и кукурузой, что хватило бы на несколько месяцев.

* * *

Так Моррис Лейкман перебрался в разлапистый желтый дом. Каждое утро он начинал с металлопоиска, затем завтракал и принимался приводить в порядок то, что вскоре уже мысленно именовал “своим новым домом”. Когда-то давно он разбирался с налоговыми аспектами одного судебного спора, а потому знал, что чисто теоретически, по законам Массачусетса, сквоттер может предъявить права на недвижимость лишь спустя двадцать лет непрерывного проживания. Но чисто практически его временному проживанию в этом доме могли помешать только три силы: владелец, городская полиция и Рейчел. Первые две силы и в ус не дули. Что касается его дочери, через неделю он поднял машину домкратом и установил запаску (спина чувствовала себя прекрасно, будто ему снова сорок, и это лишний раз доказывало то, что он и так знал: дело в матрасе), затем поехал в Оукфилд, позвонил Рейчел из таксофона и сказал, что снял хижину в лесу. Устроил себе каникулы. После этого вернулся и продолжил работу. Пока никаких костей, но это его не беспокоило. Из его дней выкристаллизовывался смысл, подобного которому он не знал уже много лет.

Моррису даже пришло в голову, что, будь у него такая возможность, он бы остался здесь навечно, вот только общения не хватало. Меряя шагами влажную позднеапрельскую почву, пробираясь по извилистым оленьим тропам, наблюдая, как прыгают с ветки на ветку птицы в краснеющих кленах, он поймал себя на том, что все меньше думает об истории в целом и все больше – о своей истории, и, может, виновато было апрельское тепло, или его страстные покачивания бедрами (об этом не принято говорить, но движения кладоискателя чем-то похожи на половой акт), или его утраты, или сама сила, с какой его охватывало желание, но когда он думал о своей истории, в основном он думал об истории своей любви.

Он думал о девушках, которых обнимал в юности на танцах (и в припаркованных машинах, и возле костра). О кузине соседа, приехавшей из Мичигана и взявшей его за руку на пляже в Монтоке. Об однокласснице из вечерней школы, которая с будоражащей смелостью пригласила его зайти к ней выпить. О медсестре из военного госпиталя в Триполи, которая ухаживала за ним, а на прощанье оставила поцелуй на его губах.

Как он томился…

Вот бы, говорил он себе, не пришлось и дальше терпеть все это в одиночку.

Вот о чем он думал, бродя по лесу и вдоль ручья, сбегавшего по синевато-серым камням и мшистым канавкам.

Вот о чем он думал по вечерам, глядя на семейство оленей, щиплющих молодые побеги, и на шумливых белок, носящихся по длинному скату крыши.

Вот о чем он думал в тот день, когда “Наутилус” издал сперва высокую ноту, а следом – низкую и раскатистую.

Кардинал. Сова. Серебряное кольцо, бусы из костей и железа. “Фуить-уу”.

Моррис замер.

Вмиг его грезы рассеялись. Исчезла Мириам, медленно стягивавшая лифчик купальника на побережье в пятьдесят восьмом, исчезли мягкие губы соседской кузины, исчезла бельевая, где происходили вымышленные утехи с давно потерянной медсестрой. Моррис снова был тут, на земле, в Массачусетсе, теплым весенним днем, шею ему холодил ветерок, а серенада из подземного царства сулила искупление. Он огляделся по сторонам. Сектор, в котором он остановился, располагался недалеко от дома, а сигнал исходил из участка между двумя дубовыми корнями. Он снова провел над землей катушкой, снова услышал звуки, в недоумении выключил и включил металлоискатель.

– Это может быть что угодно, – сказал он вслух, в пустоту. Гвоздь, кольцо от банки. Скорее всего… Но что-то изменилось – такое трудно объяснить тому, кто не нашел за свою жизнь тысячу гвоздей и колец. Моррис снял наушники и вытер лоб тыльной стороной ладони. – Это может быть что угодно, – повторил он. Верно. А может быть и то, что он искал последние две недели. Нет, не две недели – всю жизнь.

Лопату он оставил у дома и, пока ходил за ней, запыхался. Но корни оказались неподатливы, и тогда он пошел в гараж, перерыл гору ржавых инструментов и выудил старую садовую пилу. Обратно он бежал. С него ручьями тек пот. Упав на колени, он пилил корни, пока не проскреб костяшками по земле. Дальше пилить не получалось, угол был слишком неудобный. Он встал и снова атаковал корни лопатой.

Ни в какую. Обратно в гараж. Что ему нужно, так это топор. Он принялся разгребать старый хлам: стулья и коробки, банки с краской, древняя электроника. Бред какой-то: дом в Новой Англии – и без топора? За грудой коробок обнаружилось тесло – затупилось, но сойдет. Он бегом вернулся к дереву и замахнулся. Лезвие вонзилось в корень. Еще и еще, и вот полетели щепки, и корень разломился, и Моррис ухватился за него исцарапанными в кровь пальцами и потянул.

Левую руку пронзила боль. Он остановился. Захлопали крылья, он обернулся, но увидел не дроздов, как ожидал, а серых птиц с проблеском белого в перьях хвоста и чуть рыжеватыми грудками. Они были похожи на голубей, только не на обычных сизых, а на странствующих голубей со страниц учебников. Моррис поморщился. Рейчел от души бы посмеялась. Папа в своем стиле – на пике эмоций увидел вымершую птицу. Он попытался поднять руку с теслом, но ему сдавило грудь.

Таблетки лежали в бардачке. Моррис выронил тесло и поковылял вниз по склону. Больше птиц, их темнота заволокла небо, на землю вокруг дома спустились серые сумерки. Оглушительный шум. Но он не смотрел наверх: рядом с его машиной появился небесно-голубой “родстер делюкс”, и стаи птиц отражались в хромированном покрытии. За рулем кто-то сидел – женщина. Хозяйка дома? Моррис помахал ей – жажда общения перевесила потребность в лекарстве. Тут с неба рухнуло что-то тяжелое и прибило его к земле. Он попытался пошевелиться, но не смог поднять лицо от одуванчиков. Началось, мелькнуло у него в голове. Ему не было страшно. Только одиноко. Вот бы не проходить через это в одиночку.

Моррис услышал, как открылась дверца, и почувствовал ее рядом с собой. Галлюцинация после тяжелой утраты. Он ощутил, как она прикасается к нему, переворачивает, приподнимает, чтобы он мог дышать. Тише, тише. Розовый подол улегся в пыли.

– Бедненький, – сказала Элис Осгуд, наслаждаясь хорошей погодой, криками птиц, теплом лица, прижатого к ее груди. – Похоже, ты упал. Не поранился?

“Средство против ЛЮБОВНОЙ ТОСКИ”, ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ в честь СПАСЕНИЯ от долгой ПЕЧАЛИ на мелодию “ТОСКУЮЩЕЙ ДЕВЫ”

Долго милая дева томилась

В неуютной постели своей,

Потому что любви не случилось

За бессчетное множество дней.

И возились у этой постели

Муравьи и жуки без числа.

Ее кости уже пожелтели,

А она все кого-то ждала.

“Как избегнуть тоски и позора?

Как отраду найти для души?

Где мужские любовные взоры?

Я страдаю в забытой глуши!

Корни голову мне обмотали,

И листвою мой рот перекрыт.

Два жука мое ложе избрали

Для затейливой брачной игры.

Снег на улице белый, как блюдце,

Шелестит в тишине Календарь.

Где-то любят, танцуют, смеются,

Только здесь – неотступный январь”.

Так лежала она и страдала

Много зим, много лет, много дней.

Лишь стрекозка ее обнимала,

В складки платья попавшая к ней.

“Отчего, – вопрошала девица, —

Благоверного нет все и нет?”

“Перестань сокрушаться, сестрица”, —

В темноте прозвучало в ответ.

Но однажды, когда лес проснулся

И послышались трели дроздов,

Принц прекрасный в округу вернулся,

Словно ехал на девичий зов.

И теперь он шагал по дороге,

Но, вглядевшись, она поняла,

Что зловещая смерть на пороге

Ее принца коварно ждала.

Он упал на тропе, умирая,

Но успела она подхватить

Жениха и, к себе прижимая,

Поцелуем его наградить.

Слезы радости горе сменили,

Ожиданью конец, час пробил:

Принц прилег рядом с нею в могиле

И соседку ее потеснил.

3 спальни, 2 ванные комн

Отправьтесь в прошлое, не расставаясь с удобствами будущего! Вам представилась редкая возможность приобрести настоящее сокровище Новой Англии. Поколение за поколением “Акры горных львов” дарили своим владельцам тишину и покой. Дом недавно отреставрировали, вернув ему облик XVIII века, и теперь это со вкусом обставленное жилище может стать как стильной резиденцией для горожанина, проводящего выходные на природе, так и полноценным пристанищем для человека, работающего из дома. Историческая “солонка” 1760 года включает две мансардные спальни, современную кухню с кладовой и роскошную, но уютную гостиную. Все комнаты оснащены новейшей техникой, легко подключаемой к системе умного дома. Очаровательные исторические детали, начиная с тайника в подполье, идеально подходящего для хранения вина, и заканчивая каменным очагом, широкими половицами и лепниной в стиле ампир, были тщательнейшим образом сохранены. Отдельно стоящий современный гараж, переделанный из каретного сарая, вмещает два электромобиля и две зарядные станции – исследуя магазинчики и достопримечательности, которыми богаты окрестности, вы не заглохнете посреди дороги. Лесной массив вокруг дома защитит вас от шума и посторонних глаз, а шестиакровая лужайка подойдет как для паттинг-грина, так и для большого бассейна – а то и для всего сразу! Пополните длинный список разборчивых владельцев, нашедших прибежище в роскошных интерьерах этой тихой сельской жемчужины. Эксклюзивное предложение! Не упустите!

Глава 12

Как только она вошла в поворот, в лучах фар показался медведь, огромный и мерцающий под проливным дождем. Она ударила по тормозам и крутанула вправо, ощутила, как под колесами проседает размякшая земля, внезапное чувство невесомости, затем машина перевернулась раз, другой и покатилась в овраг, с каждым тяжелым ударом сминая кусты и мелкие деревья, и наконец вверх дном остановилась в ручье. Темноту прореза́л свет одинокой фары. Она висела вниз головой, волосы спадали в воду, хлеставшую в разбитые окна и скапливавшуюся на потолке машины. Неспешно возобновились звуки ночи: стрекот сверчков, пение свистящих квакш.

Она не знала, как долго пребывала в ступоре, пока под ней шелестела вода, а огромный медведь видением мелькал перед глазами. Подушки безопасности сработали, и когда ей наконец удалось расстегнуть ремень, она запуталась в лентах и ткани и стала беспомощно барахтаться в воде, словно, не дав ей разбиться, Судьба решила утопить ее в путах автомобиля.

Наполовину ползком, наполовину вплавь она выбралась через раму лобового стекла, пролезла под капотом и, пошатываясь, выпрямилась в ярком сиянии фары. Сквозь пелену шока и холода огляделась по сторонам, но дальше луча света ничего не было видно. Она поплелась к берегу, пробежала ладонями по рукам и ногам. Инсулиновая помпа, как ни странно, была на месте. Похлопала себя по карманам: телефон остался в машине. Она поплелась обратно и, просунув руку в разбитое окно, стала шарить по салону, пока не нащупала рюкзак – сырой и закрутившийся внутрь спальника. Телефон промок, потрескался и не подавал признаков жизни.

В глубинах машины что-то закоротило, фара мигнула и погасла. Можно было выбраться из оврага и отправиться за помощью, но дорога была темной и пустой, и за последние несколько часов ей не встретилось ни души. К счастью, вечер был теплый, а дождь почти перестал. Она побрела вдоль ручья и вскоре у подножия тополя наткнулась на подстилку из мха. Не зная, что еще делать, она села на мох и обернулась сырым спальником – от ночного холода он ее худо-бедно защитит.

В горы она приехала неделю назад, в поисках площадок для изучения весенних эфемеров – цветов, которые растут глубоко в лесу и распускаются лишь ненадолго, в мимолетных лучах солнца, пока кроны деревьев не сомкнутся и не закроют небо. Она была постдокторантом и получала так мало, что приходилось спать у себя в кабинете или на заднем сиденье машины и питаться бесплатной едой на студенческих мероприятиях. Полгода назад она разорвала отношения, длившиеся пять лет; с родителями она разговаривала редко; ее руководитель в Опытном лесу все чаще отсутствовал по личным делам, в которые ее не посвящал, сваливая на нее все новые обязанности. Летний сезон еще не начался, лагерные стоянки пустовали, и она проводила дни в полном одиночестве. Она в жизни не была так счастлива.

Она была единственным ребенком в семье страхового инспектора и организаторши свадеб и, избрав жизненный путь, который привел ее тем теплым майским вечером в лесную глушь, удивила даже себя саму. Не то чтобы ее родители были против природы, как они сами выразились, когда она объявила свою специализацию. Просто это было несколько неожиданно – все равно что выбрать киноведение или испанскую литературу. Когда она была маленькой, их семейный отдых не отличался разнообразием, менялись лишь названия пляжных курортов, а лесом ей служили четыре пальмы по углам их участка в четверть акра в Орандж-каунти. Возможно, предположила как-то мать, все дело в том, что в детстве Нора была окружена цветами – венками для невест из гипсофилы, бледно-розовыми композициями для свадебного стола, которые задерживались иногда у них в гостиной. “Возможно”, – ответила Нора. Она не стала говорить, что это не настоящие цветы. Настоящие цветы оборками распускаются на красных кленах, переливаются перламутром в лесной подстилке, склоняются на ветвях виминарии в конце сентября под тяжестью пчел.

Если уж на то пошло, во всем была виновата одна книга – и довольно необычная. Окончив школу, она поступила в Амхерст-колледж и сразу же потеряла голову от осенней листвы, а когда пришла зима, с головой погрузилась под воду. Что именно произошло, даже годы спустя оставалось загадкой. Слово “депрессия” было ей, разумеется, знакомо, но ассоциировалось скорее с печальным, милым и глуповатым осликом Иа, а не с темной зимней тучей, выкачавшей из жизни самый воздух. Туча окутала некогда зеленые лужайки, на которых Нора лежала всю осень, обесцветила рощи в кампусе, спустилась на аудитории и столовые, душила ее по утрам, стоило только открыть глаза. Чувство было таким всепоглощающим, таким физическим, что поначалу Нора подумала, уж не вызвано ли оно диабетом. Или это все тоска по дому? Но она вовсе не скучала ни по бесконечным разговорам матери о букетах и тортах, ни по мрачным рассказам отца о катастрофах. Может, она скучала по Калифорнии? По океану или бодрящей ярости береговой линии? По тамошнему свету?

Ее бы затянуло еще глубже, если бы староста общежития не заметила, в каком она состоянии, и не направила ее к психологу – аргентинке с таким чудесным акцентом, что она, пожалуй, могла исцелять клиентов, просто обращаясь к ним по имени. Нора жаловалась Лус на непостоянство друзей первокурсника, на бездушность студенческих вечеринок, на неиссякаемый поток домашних заданий, на хреновость мира в целом. Посвящала ее в свои тайны: страх перед ярлыком хронически больной, просьба соседки не оставлять в ванной тест-полоски для измерения сахара в крови, замешательство парня, который сунул руку ей под кофту, когда они целовались, нащупал инсулиновую помпу с канюлей и притих. Вместе они копали глубже, исследуя ее детство единственного ребенка и глубинные комплексы, связанные с тем, что ее мать продавала фантазии, а отец, чья семья бежала из Камбоджи, когда ему было девять, как он сам говорил, “выбрал стезю, где открыто признавалось, что жизнь неотделима от катастрофы”.

Это были откровения, да, но ни одно из них не помогло. Хотя она спала по четырнадцать часов в сутки, в марте у нее по-прежнему не было сил, и пришлось просить об отсрочке по письменным работам. А потом она нашла книгу.

Возможно, несправедливо приписывать столь живительную силу “Ключу к коре” К. Р. Миллмана, когда в ее распоряжении были проверенный психолог, нетипичное для первокурсницы понимание себя, длинные весенние дни и тридцать миллиграммов фармацевтической помощи в сутки, которые она принимала уже шесть недель. (Лус, январь: “Знаете, пожалуй, имеет смысл обратиться к доктору Арбетноту, просто чтобы сдвинуться с мертвой точки”.)

И все же она прекрасно помнила, в какой момент стали рассеиваться тучи. Тот день, как и многие другие ее тогдашние дни, начался с прокрастинации. Дело было во время экзаменов в середине семестра. Они с Лус договорились, что Нора будет по меньшей мере раз в день выходить из комнаты, поэтому каждое утро в зимних ботинках, пижамных штанах и парке она брела в библиотеку биологического факультета и устраивалась за партой с высокими бортиками, на которой кто-то (то ли от фрустрации, вызванной расшалившимися гормонами, то ли в тщетной попытке призвать удачу) нацарапал примитивную вагину, а рядом – подчеркнутую, обведенную в кружок и выделенную маркером фразу “Хочу СЕКСА!”.

Это была ее любимая парта – может, сыграло роль сочувствие к неудачливому предшественнику, а может, все дело было в роще за окном или в близости торговых автоматов. Когда она вставала, чтобы размяться (что случалось довольно часто), ее взгляд падал на полку с книгами, которые своими названиями – “Папоротники Новой Англии”, “Водные растения Северо-Востока США”, “Определитель дикорастущих растений” – обещали простоту и ясность, отсутствовавшие в ее собственной жизни. Она сама не знала, почему в тот день, накануне экзамена по химии, проходя мимо полки со справочниками, выбрала Миллмана (Лус: “Может, папоротники – для вас слишком оптимистично?”). Но когда она уселась за парту и открыла книгу, ее позабавило, с какой торжественностью автор обещает читателям, что его революционная система позволит познать тайны леса всем от мала до велика. “Революционная система” оказалась таблицей с колонками для борозд, чешуек и прочих признаков коры, но это лишь добавляло ей очарования. Рассудив, что научные изыскания – это не прокрастинация, за восемнадцать часов до экзамена по химии, к которому еще предстояло готовиться, она решила испытать систему на практике.

В последний раз книгу брали в 1957 году. Когда Нора вышла на опушку леса, падал легкий снег.

Позже в кабинете Лус она попыталась описать тот миг, когда, углубившись в лес на каких-нибудь десять шагов, впервые почувствовала надежду. Но даже сидя в тепле, в любимом мягком кресле, даже притом что к ней вернулась легкость и быстрота мысли, она не смогла подобрать слов. Ей будто показали, что у мира есть четкое устройство, архитектура, существующая вне ее, а потому не поддающаяся ее печали. Она успела определить белый дуб, три красных клена и ясень (то ли зеленый, то ли американский; по словам К. Р. Миллмана, даже специалисты не всегда могут отличить один от другого) и уже начала пробегать глазами таблицу, пытаясь опознать новое дерево, как вдруг ее осенило: это же сахарный клен – его легко определить по грубым вертикальным рубцам, из которых что-то словно пытается вылезти наружу. Именно тогда зимний лес и переменился. То, что представлялось скучным и однообразным, оказалось местом загадок и открытий. Мир снова стал таким, каким задумывался, – куда больше, чем она сама.

– Раз – и все, – сказала Лус.

– Ну, не так быстро. Но с этого все началось.

И Лус улыбнулась чудесной улыбкой, но в глазах у нее крылось что-то еще – боль из-за того, что деревьям удалось помочь Норе так, как не смогла она.

– Похоже, наши занятия приносят плоды, – сказала она, а затем, услышав в своем голосе нотки зависти, добавила, что очень рада наконец-то увидеть на лице Норы улыбку.

* * *

Ее разбудил голосистый квартет странствующих дроздов, устроившийся на осях перевернутой машины. В водной глади подрагивала заря. По берегам ручья росли триллиум и увулярия, подлесок ярко-зелеными мазками расцвечивали березки и гамамелисы, а на рахисах папоротника у нее над головой собралась роса. Лесной дрозд пытался перекричать целый хор птиц. Она прислушалась. Желтошапочные лесные певуны? Синеспинные? Зеленые? Как бы она ни старалась, у нее никогда не получалось их различить. А во время весенней миграции в воздухе столько звуков, что отделить один голос от другого практически невозможно.

Умывшись в ручье, она села на берегу и уставилась на машину, словно одним своим изумлением могла что-то изменить. На ее банковском счете лежало триста пятнадцать долларов. Она готова была добираться до лаборатории пешком, лишь бы не обращаться за помощью к родителям, которые совсем недавно, когда ей отказали в гранте, (опять) спросили, не считает ли она, что пора избрать другой карьерный путь. Об аварии придется сообщить в дорожный патруль, но у нее как назло просрочены права, а поменять их она не успела.

Марку она тоже звонить не станет. Они расстались после того, как обычная беседа о науке переросла в нечто иное и Марк заявил, что спасение некоторых деревьев – ясеня и тсуги, например – требует слишком много ресурсов. Он изучает ясень и должен его любить, поэтому для нее всегда было загадкой, как можно так спокойно прочерчивать на карте неумолимое наступление ясеневой изумрудной узкотелой златки, уничтожающей насаждение за насаждением. Когда их спор только начался, она подумала, что Марк, наверное, сам себя не слышит, не понимает, как аргументы в пользу того, чтобы не мешать природе (или болезни как природе), звучат для человека, который с семи лет живет с диагнозом “диабет” и зависит от инсулина. Его позиция по поводу златки не была такой уж редкой и лишенной смысла. Норе просто хотелось, чтобы Марк представил себя на ее месте, заверил, что говорит не о ее болезни.

Но он так рьяно отстаивал свою точку зрения, что Норе вспомнились мягкие наводящие вопросы Лус, с которой она не виделась уже много лет. Интересно, а не кроется ли тут что-то еще? Интересно, почему вы решили упомянуть об этом сейчас?

Когда она все это выложила, Марк сказал, что она спятила. Признай он хотя бы, что с принципом “выживает сильнейший” не все так просто и однозначно, ей и этого было бы достаточно. Но нет. Она совсем спятила и не слушает его.

Вот только она не спятила и слушала очень внимательно. Они ведь в последнее время думали над тем, чтобы завести ребенка, и обсуждали генетические риски, связанные с разными типами диабета. Три недели он не затыкался по поводу сраных златок, и в конце концов она сказала, что им нужно взять паузу.

Однако сейчас было не время на этом зацикливаться. Слава богу, подумала она, слушая призрачную трель лесного дрозда, что у человека есть пирамида потребностей, – ей хотелось есть. Всю неделю она жила на сэндвичах с арахисовой пастой и джемом, но хлеб закончился еще вчера, и, кроме таблеток, повышающих сахар в крови, у нее ничего не было.

Нора встала. Ближайшим городом был Оукфилд, она не раз проезжала мимо, когда ездила в экспедиции, но никогда там не останавливалась. Так себе местечко, зато можно будет купить еды и позвонить в лабораторию – попросить кого-нибудь за ней приехать – или узнать расписание автобусов. Она сложила спальник и пристроила его на берегу, затем надела рюкзак и стала пробираться по шраму, оставшемуся в склоне от машины, сквозь раздавленные папоротники, примятые кусты барбариса и поломанные молодые березки. На дороге, все еще слегка раскисшей после дождя, о вчерашних событиях свидетельствовали виляющие следы шин и глубокие отпечатки медвежьих лап. Вот бы у нее работал телефон, хотя бы ради камеры. На курсе зимней экологии она любила показывать студентам следы животных, которые складывались в историю: олень, остановившийся обнюхать папоротники под снегом, белка, чья жизнь оборвалась в когтях совы. Новое фото отлично дополнило бы коллекцию: “вольво” 97 года выпуска, медведь.

Между тем ручей внизу мелодично плескался о покореженный капот.

Ее нынешнее исследование в области весенних эфемеров выросло из интереса к сукцессии в целом – механизмам, за счет которых одни природные сообщества сменяют другие. Стоило научиться определять деревья, и она начала понимать, как сильно они меняются. Лес, куда она забрела зимой с томиком Миллмана, отличался от леса, выросшего на месте пастбищ, где паслись овцы, дававшие шерсть на куртки и носки для студентов, а тот отличался от леса, стоявшего когда-то на месте теперешних полей. Исследуя эти различия, она лучше понимала окрестные леса, только теперь ее понимание, точно кинопленка, простиралось во времени. Разумеется, ее задача была куда сложнее, чем определение видов. В те краткие счастливые моменты, когда ей удавалось представить великую кинокартину лесного пути, она чувствовала себя предсказательницей с хрустальным шаром.

Здесь, в пойме реки, возделывали землю мужчины и женщины из племени покумтуков. Здесь, в тени защитных деревьев, неспешно росли буки и дубы. Здесь, когда подданные его величества срубили сосны на мачты для своих кораблей, вымахали березы… Прошлое в этих краях было начертано повсюду. На змеящихся стенах из камней, по размеру которых можно определить, пастбища здесь были или пашни. На выветренных корнях березы повислой, выросшей на месте сгнившего болиголова. На веймутовой сосне с раздвоенным стволом, в нежном возрасте подвергшейся набегам короеда. На ветвистых деревьях, носящих память о трапезах давно умерших оленей.

К этим свидетельствам она добавляла и другие: записи землеустроителей, гербарии, образцы пыльцы, которые собирала со дна водоемов. Когда она водила по музею при лаборатории школьников, то говорила им, что работает путешественником во времени. Рассказывала про межевые деревья. В старину они обозначали невидимые границы. Про мемориальные деревья, бывшие свидетелями важных исторических событий. Свидетелями нашего прошлого.

Несмотря на все ее попытки разгадать тайны давно утраченных лесов, когда ей предложили быть консультантом при подготовке выставки в Бостонском музее изобразительных искусств, возможность она не оценила. Сначала сотрудники музея связались с ее научным руководителем, но тот был занят и переслал письмо Норе. Ей только что отказали в гранте, и сперва просьба вызвала у нее лишь раздражение. О художнике, которому посвящалась выставка, она не слышала – об этом пейзажисте середины девятнадцатого века никто и не вспоминал, пока недавно потомки его сиделки не обнаружили на чердаке своего дома в Роксбери восемьдесят семь полотен.

При всей любви Норы к природе пейзажная живопись ее не интересовала – у нее никогда не получалось закрывать глаза на вольности, которые позволяли себе художники, на неправдоподобные соседства, вымышленные деревья, поляны с цветами, которые не встречаются вместе в природе. Уильям Генри Тил, однако, стал для нее откровением – он был фотографически точен и стремился изображать то, что видел, а не придумывать что-то приятное глазу. В каждой работе можно было определить по меньшей мере десяток видов, вплоть до плауновых, а его метод писать с одного и того же ракурса в разные месяцы и даже годы открывал окно в потерянные пейзажи Западного Массачусетса, где она в основном и проводила свои исследования. Она словно перенеслась на двести лет назад, чтобы составить описание видов, подобное тому, какое делала на основании документов землеустроителей и образцов пыльцы.

Полотна развесили в восьми залах. От Норы требовалось определить растения, поддающиеся определению, и дать комментарий с точки зрения эколога. Для дискуссии о коренных видах музей пригласил из резервации в Висконсине двух потомков могикан. Нора описывала, как лишайник на стволах позволяет судить о высоте снежного покрова, как Тил уловил различия между папоротниками, которые сбрасывают вайи зимой, и теми, что круглый год остаются зелеными, какие отверстия характерны для различных видов дятлов, как скопище молодых дубов указывает на забытый беличий тайник. Но больше всего в пейзажах ее поразил сам облик леса, раньше существовавший лишь у нее в воображении. Как удивительно было смотреть на рощу высоких буков, не тронутых буковым войлочником, на тсуги, не пораженные хермесом, на ясени до златок, вязы до графиоза, каштаны до каштановой гнили. В последнем зале была иммерсивная инсталляция, созданная совместно с командой из Массачусетского технологического института, – надев шлем виртуальной реальности, посетитель попадал в цифровую версию “Ручья и каштанов” Тила. Впервые примерив шлем, Нора оказалась в мире, который прежде знала лишь по таблицам. Она много раз видела каштаны на фотографиях, но никогда не стояла под кроной каштана, глядя наверх.

Звук в наушниках был таким громким, что пришлось его убавить. Но именно так звучал когда-то лес, сообщалось в экспликации на стене. Только с 1970 по 2019 год количество птиц в Северной Америке сократилось почти на треть. Раньше лес был оглушителен. В аудиофайле друг на друга были наложены голоса сотен птиц – не только привычных ее слуху, но и вытесненных в дальние леса (вроде пестрогрудого лесного певуна и дрозда Бикнелла), и исчезнувших насовсем (таких как странствующие голуби, чьи мелодии воссоздали по нотным записям).

И вот тогда-то, глядя на лесной полог, ощущая птичьи голоса в самых своих костях, Нора почувствовала, что мир рухнул.

Она будто влюбилась, а потом узнала, что возлюбленный при смерти. Ей вспомнилось то зимнее утро в Амхерсте, когда она впервые испытала на себе чары леса. И вот прошло десять лет, и с каждым днем она влюблялась все сильнее, и с каждым днем, читая научные журналы, посещая конференции, все больше убеждалась, что теряет то самое, благодаря чему спаслась. Стоя в музее и глядя наверх, она вдруг осознала, что даже ей никогда не удавалось до конца постичь, насколько удивительны эти леса. Она подумала о работе, которую недавно представила на соискание гранта, – сухом и осторожном исследовании, где показывалось, как уменьшилось видовое разнообразие на трех участках в Западном Массачусетсе, – об аккуратных диаграммах, над которыми так трудилась, о неторопливой, приятельской переписке с рецензентами. Ей захотелось кричать.

Выставка открылась в конце апреля, и на то, чтобы собраться в поход, у нее оставалось всего несколько дней. Новостей о гранте не было, но весенние эфемеры не ждут. Она начала с пограничной территории между Западным Массачусетсом и Южным Вермонтом. Места Тила – так она их про себя называла.

Дни были теплые и чудесные: весна пришла рано. Весна теперь часто приходила рано. Скоро майник станет распускаться в апреле. Времени у нее было в обрез. Вот почему тем вечером она так быстро ехала под дождем.

* * *

От места аварии дорога плавно сбегала в долину, и спустя милю по обеим сторонам раскинулись лоскутные одеяла пастбищ и живых изгородей. Весна растекалась по горам вдалеке. На обочине среди одуванчиков цвел чесночник, рядом зеленел воробьиный щавель, в полях виднелись россыпи сердечника лугового. Всё выходцы из Европы, попавшие в Америку благодаря вкусу или красоте. По валкам скошенной травы прыгали сиалии; когда на голую ветку робинии сел ястреб, защебетали воробьи. К полудню у нее закончилась вода, и она уже прикидывала, не дойти ли проселком до одной из ферм, видневшихся вдали, как вдруг впереди тихо зарокотал мотор автомобиля. Она замахала руками.

По дороге ехал видавший виды пикап с логотипом компании, занимающейся удалением деревьев. За рулем сидел дряхлый старик в джинсовом комбинезоне и грязной рубашке. У него были ясные серые глаза, розовое, в пятнах от солнца лицо и спутанная седая грива, в руке он держал банку газировки.

Сперва Нора не решалась подойти поближе, чувствуя, как она беззащитна, как опасно просить помощи у незнакомца на пустой дороге.

Но он ждал, а у нее кончились припасы, и, по правде говоря, он был так стар, что не представлял угрозы.

Она рассказала, что произошло: дождь, медведь, долгое падение.

– А, так это вы! – ответил старик. Он уже ездил туда, видел последствия аварии, спускался к ручью посмотреть, нет ли пострадавших.

У него был легкий акцент, но она никак не могла понять какой. В салоне валялись ржавые фермерские инструменты: лопата, коса, вилы, уложенный кольцами гофрированный шланг. На переднем сиденье, как пассажир, пристроилась наполовину разобранная газонокосилка с оторванной ручкой.

– Вы меня не подбросите? – спросила она, с сомнением разглядывая весь этот хлам.

Старик не стал спрашивать, куда она направляется, – и хорошо, потому что ответа у нее не было. Он просто смахнул газонокосилку на пол, а инструменты сложил на среднее сиденье.

В машине пахло свежескошенной травой и моторным маслом, а еще чем-то старым и затхлым, точно плесень под ковром из осенних листьев или страницы давно забытой книги.

– “Мистера Пибба” не желаете? – предложил он, протягивая ей баночку поверх баррикады из инструментов. – Запасся, когда они стали выпускать вместо него “Пибб экстра”.

Врач давно запретил ей газировку. Но ее мучила жажда, да и отказываться было невежливо. Она сказала “спасибо” и сделала глоток.

Чарльз Осгуд, владелец фирмы “Деревья и лужайки Осгуда”, а также “Окна и сайдинг Осгуда”, “Машинное масло Осгуда”, “Крыши и трубы Осгуда”, “Плуги Осгуда” и “Обслуживание бассейнов Осгуда”, ехал на вызов – у кого-то треснул септик. Это ненадолго, он просто глянет, что там, хотя потом еще надо заехать в другое место починить кондиционер, а после они заскочат к Эриксонам – у них что-то в бассейне плавает, ондатра или сурок. Конечно, сказал он, становясь все словоохотливее, точно истосковался по общению, Джанет Эриксон часто преувеличивает. Выпивает до обеда наша Джанет. Звонит ему из-за всякой живности в бассейне, но к его приезду зверьки всегда исчезают. Он-то догадывается, в чем тут дело. Старик перешел на фальцет: “Мистер Осгуд, как же мне отблагодарить вас за ваши услуги?” О да, стоит пойти молве, что колбаска твоя еще свежа, и у половины дамочек в окру́ге заведутся в бассейне ондатры. Ничего нового под солнцем, заверил он Нору. Некоторые вот жалуются, что молодежь развратили танцы и игра на флейте, а сколько крику было, когда юного Фладда застали за домом Куперов с овцой. Можно подумать, раньше фермерские мальчишки овец не оприходовали! О, в былые деньки все было куда хуже, так он считает, а если кто не согласен, пусть скажет, когда в последний раз тут с кого-нибудь снимали скальп. На этом он и подлавливает спорщиков – они просто пялятся на него, точно корова, которой попалась огнецветка в сене. Да-да, уж лучше случка с овцой, чем скальпирование, и не сказать чтобы овцы оставались внакладе. Она, поди, спросит, зачем старый Вик Купер вообще держит овец, если он служит в инвестиционном банке в городе. Затем же, зачем засевает луга – чтобы получать налоговые льготы для фермеров. Этот же человек переоборудовал старый амбар ван Хасселей в крытый бассейн, чтобы плавать там зимой те четыре дня, когда он здесь бывает.

– Представляете?

– Нет, – ответила Нора, гадая, не лучше ли было и дальше идти пешком. Они разогнались до шестидесяти миль в час, в плечо ей упирались садовые грабли, а старик повернулся к ней всем телом и совсем не глядел на дорогу. Он правда сказал “колбаска еще свежа”? Она по-прежнему не могла понять, что у него за акцент, – теперь он разговаривал как фермер-янки, изображающий из себя эксцентричного английского лорда, или как английский лорд, притворяющийся фермером-янки, или просто как человек, который так много путешествовал, что уже не понимает, где он.

Все еще больше усложнялось тем, что во рту у него, похоже, не было ни одного зуба.

– Я вот вегетарианец, – сказал Чарльз Осгуд.

– Э… Да?

Точно: он что-то говорил про овец.

– Нет, не вегетарианец… Как их там еще называют?

– Веган? – с сомнением предположила она, молясь, чтобы он следил за дорогой.

– Именно. Я расскажу вам, отчего так повелось. Понимаете, однажды я ухаживал за дамой, которая была… Как там зовут тех, у кого под мышками маленько… – Он поднял руку, демонстрируя пучки волос.

Нора сама редко брила подмышки, и у нее не было никакого желания обсуждать сейчас эту тему.

– Я думаю, многие женщины…

Старик замахал рукой:

– Да-да, знаю-знаю. – И поднял палец: – Суфражизм!

– Ну…

– Нет, право, я питаю к слабому полу глубочайшее почтение. Не раз я слышал, как муж велит жене выпотрошить курицу, а потом бесится из-за того, что у ней нижняя юбка замарана. Тяжела женская доля. Мне ли не знать – я вырастил двух дочерей и души в них не чаю. – Он помедлил. – Так о чем это я?.. Ах да! Моя подруга… как же таких называют? Подмышки, лютня, сандалии. С такими, знаете, маленькими пуританскими пряжками…

– Биркенштоки?

– Они самые.

– То есть она была хиппи? – подсказала Нора, чувствуя, что рассказ затягивается.

Чарльз Осгуд хлопнул себя по лбу:

– Хиппи, и очень пригожей. А вы сообразительная. Ох ты ж!

Он ударил по тормозам. Грабли и коса загромыхали, а Нора соскользнула с сиденья и чуть не ударилась головой о лобовое стекло.

– Проехали нужный дом! – со смехом сказал старик. Он включил заднюю передачу, повернулся, чтобы смотреть в заднее стекло, и резко нажал на газ. Нору снова мотнуло вперед. – Осторожней, – сказал он, будто Нора нуждалась в предостережении. – Тут нет этих… как их?

– Ремней?

Он шлепнул рукой по приборной доске:

– Точно. Чуть не сказал “упряжек”.

Машина во весь опор неслась задом.

– Итак, – продолжал старик, – я рассказывал о… И чего я все забываю это слово?

Нора нервно взглянула на дорогу:

– Хиппи?

– Нет, хиппи я помню. Я о тех, кто ест только сырую пищу… Эх, память моя, память! Говорят, это все забитый оперкулум. Нет, ну как, бишь, их зовут? Молоко из титьки и все такое.

– До этого я сказала “веган”, но…

– Веганы! Благодарю. И сперва я дал себя уговорить, ходил с моей хиппи в хлев и сосал коровью титьку, точно Ромул и Рем, а потом она умерла от бруцеллеза.

– Сочувствую.

– А… – он махнул рукой, – я столько их похоронил за все эти годы. (Пауза.) Как ужасно прозвучало! Перепугал я вас, поди.

Больше всего Нору пугало, что они едут задом на скорости пятьдесят миль в час, а рядом с ней трясется коса.

– По-моему, – сказала она немного погодя, – мы сейчас вернемся туда, откуда выехали.

– Вы небось гадаете, отчего это садовод занялся септиками, – сказал Осгуд.

– Здесь вы меня подобрали.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да.

Он снова ударил по тормозам.

– Ну надо же…

Они молча ждали, пока уляжется дорожная пыль. Осгуд почесывал голову и что-то обдумывал.

– Мы заблудились? – спросила Нора.

– Заблудились? Моя дорогая девочка! Я живу здесь уже целую вечность. Но, право слово, как же легко запутаться… Там, на углу, раньше был большой дуб… А там – ручей, но его перенаправили, чтобы разбить поле для гольфа… Вдоль дороги росли каштаны, но их погубила гниль… У перекрестка – вязы, а теперь там “Дженерал доллар”… Клены срубили на кегли, когда японцы стали сходить с ума по боулингу… И даже не ищите кедры на Кедровом проезде или бобров на Бобровом ручье.

– Вы собирались заняться треснувшим септиком, – сказала Нора. – А потом ондатрой.

– О!

– А после отвезти меня…

Но куда? В полицию, чтобы ее оштрафовали за вождение с просроченными правами? В мотель, который ей не по карману? К телефону-автомату позвонить родителям и в тридцать один год признать все ошибки своей жизни? Она поймала на себе взгляд старика, а поскольку больше поговорить было не с кем, все ее переживания хлынули наружу.

Нора с удивлением обнаружила, что историю, которая некогда заполнила бы долгие часы в кабинете психолога, тишину многих бессонных ночей, можно рассказать за то время, пока незнакомец пьет вторую банку “Мистера Пибба”.

Когда она закончила, Осгуд смотрел на поля. Он ничего не ответил. То ли из-за тряски, то ли от духоты, то ли потому, что она изо всех сил старалась не расплакаться, ее слегка подташнивало. Благодаря помпе глюкоза у нее была под контролем, и обычно уколы требовались только перед едой, но Нора подозревала, что из-за стресса или из-за газировки сахар у нее подскочил. Она взглянула на экран. Показатели не изменились со вчерашнего вечера. Она попыталась перезагрузить устройство. Безуспешно. Экран завис. Нора вздохнула.

Осгуд положил руку на рычаг коробки передач.

– Извините, – сказала Нора, – не могли бы вы минутку подождать? У меня диабет… Похоже, во время аварии помпа сломалась. Мне нужно взять кровь из пальца…

Она принялась рыться в рюкзаке. Внутри было мокрое месиво бумаги, и старые обертки от продуктов, и шляпа с фонариком, и книга, и Нора вдруг испугалась, что запасной глюкометр с тест-полосками остался в машине. Стараясь не поддаваться панике, она стала выкладывать содержимое рюкзака на сиденье.

Чехол нашелся на самом дне. Нора расстегнула молнию – к счастью, глюкометр не намок. Протирая палец ваткой со спиртом, она чувствовала себя немного неловко.

Чарльз Осгуд потянулся через груду инструментов и взял упавший на сиденье буклет из Музея изобразительных искусств.

– Позвольте, а это что такое? – спросил он.

Она объяснила про выставку, пока прокалывала палец и наносила на полоску каплю крови. Краем глаза она видела, как старик щурится, читая буклет. Глюкометр пискнул, но экран был пуст. Запасной прибор тоже ее подвел. Нора тихонько чертыхнулась. Придется искать аптеку.

– Как вы думаете… – начала она.

Но Осгуд переключил передачу и поехал вперед.

– Вы спрашиваете, как так вышло, что садовод занялся септиками, – снова сказал он.

Это долгая история, но он постарается изложить ее покороче. Он приехал в эти края, когда всюду был лес, купил землю и посадил на ней яблоневый сад, вырастил сорт, который назвал “Чудом”, она, поди, о таком и не слышала, но в мире не найдется плода более изысканного по вкусу. “Бребурн” в сравнении с “Чудом” на вкус как овечье дерьмо, и даже не упоминайте при нем “Ред Делишес” – “Мой красный зад”, вот как их следовало назвать. Но тут пришла война, и он уехал сражаться, оставив дом и сад заботам дочерей, однако между девочками случился разлад. К этому времени у него самого, если можно так выразиться, переменились обстоятельства, и не успел он и глазом моргнуть, как земля перешла в новые руки, на месте сада вырос лес, а у череды из шести новых владельцев были свои заботы, и лишь недавно, когда дом выставили на продажу, ему представился удобный случай. Понятное дело, купить дом ему было уже не по карману; доллар нынче не тот, что прежде. Но когда во владение домом вступил новый хозяин – знаменитый актер, если верить соседским сплетням, – Осгуд не упустил свой шанс. Тогда-то он и вышел с пенсии, если можно так выразиться, и оставил свою визитную карточку. Получить работу не составило труда. Почти всех местных вытеснили пришлые, купившие здесь летние дома, и поденщиков было не найти. Когда в округе узнали, что (тут он назвал имя и фамилию актера) нашел себе рабочего для ухода за деревьями, Осгуду стали поступать заказы и от соседей. От деревьев он перешел к лужайкам и садовым вредителям, от вредителей – к починке крыш и заборов, а потом и к отоплению с канализацией. Работы столько, что он едва справляется.

И все же его истинная страсть – это сад. К этому он и ведет, ради этого и затеял рассказ. У него еще остались друзья в здешних краях, старая гвардия вроде него, но у них свои увлечения – живопись, пешие прогулки, археология, баллады, покаяние и так далее. А его дочери… что ж, у одной из них с яблоками связано то, что можно назвать “комплексом”, это слово он вычитал в книжке, которую нашел как-то в доме, и лучше этот комплекс “не пробуждать”. Пускай себе передвигает камни. А другая дочка… та влюбилась в одного еврейского юношу, и вот уже пятнадцать лет от нее не добьешься никакой помощи.

Нора, вероятно, уже догадалась, к чему он клонит. Скоро наступит лето и деревья начнут давать плоды, так что надо чинить забор, не то придут олени и все погубят. Она хоть представляет, сколько оленей сейчас развелось? А раньше люди жаловались на пантер! Нора пусть остается сколько захочет, они могли бы вместе ухаживать за садом. И конечно, в его лесу много чудесных – как она их назвала? – весенних эфемеров.

Они ехали уже довольно долго: сначала вниз по склону, затем через город, затем снова вверх – извилистой дорогой между современными домами с большими лужайками. Нора слушала молча.

– А вдруг дом понадобится ему? – От благоговения она не осмелилась назвать актера по имени.

– Да он там целую вечность не появлялся, – ответил Осгуд. – Он купил дом, когда участвовал в летнем театральном фестивале в Корбери, а теперь приезжает лишь раз в год и всегда сначала звонит, чтобы я успел все подготовить. И к тому же… как бы это сказать? Ему необязательно знать о вашем присутствии, если только вы сами не захотите с ним встретиться.

Нора озадаченно посмотрела на старика, но впервые за всю поездку он не отрывал глаз от дороги, будто не хотел встречаться с ней взглядом. И тут ей стало страшно – не из-за Осгуда, в котором, как ей вдруг стало ясно, она нуждалась, но из-за чего-то туманного и неопределенного, словно на кону стояло не просто предложение у кого-то погостить. Нора тихо поблагодарила его. Да. Да, она хотела бы пожить там, пока не встанет на ноги. Нужно только раздобыть новую помпу, запас инсулина.

Старик ничего не ответил.

– Тут есть аптека? – спросила она.

Чарльз Осгуд молчал. Пока они ехали в гору, весна за окном словно бы возвращалась в более раннюю пору. Вот по краям дороги покачиваются буки с ярко-зеленой листвой. Вот клены в цвету. Наконец старик повернулся к Норе:

– Вы в машину к себе не заглядывали?

– Дело не в этом, – сказала она, – у меня все с собой. Но в помпу, видимо, затекла вода, и мне нужна новая. А может, достаточно батарейки сменить.

Он покачал головой:

– Я имел в виду сегодня утром.

Его лицо было бесконечно добрым.

– Ну… нет. А что? – Она помедлила. Ее обдало холодом, опять стало подташнивать. – Зачем мне туда заглядывать?

Осгуд снова обратил к ней взгляд. Она вдруг заметила, что громыхание стихло и машина несется так быстро, словно летит по воздуху. Деревья расступались перед ними, как открывающийся зеленый занавес. Старик прочел осознание в ее лице.

Ей хотелось спросить, как все устроено и каковы правила. Что она взяла с собой, что оставила позади. Как пересекать границы, кого она встретит, и будет ли еще один конец. Но времени достаточно, Нора это знала, – она еще успеет изучить и познать этот новый мир. Пока машина катила вверх по склону, кругом творились чудеса. За окном показались буки, не покрытые язвами, вязы, раскинувшие ветви над березами и орешником, ясени с нетронутыми стволами и даже…

– Господи… Это же каштаны!

В конце дороги она увидела желтый дом. Машина остановилась, они вышли и начали взбираться на холм. До самого леса тянулись ряды цветущих яблонь. С их ветвей вспорхнули свиристели. По стволу забарабанил дятел, и Осгуд поприветствовал его, не сбавляя шаг. Поднялся ветер, в воздухе закружились лепестки, и вслед за Осгудом она вышла на опушку леса. Меж стволами, камнями и поваленными деревьями с веерами корней пролегала тропа, а вокруг вились десятки тропинок помельче. Осгуд не останавливался, и вот их взгляду открылась поляна с ковром из папоротников и мхов, где за этюдником сидел художник, а за спиной у него висели на ветке шляпа и пиджак.

Орхидеи, и лилии, и триллиум на холсте. Сзади, спереди – стены птичьих голосов. Художник обернулся и, не говоря ни слова, поднялся и пошел ей навстречу, и они стояли вместе, глядя в небо, пока лесной полог не сомкнулся у них над головой.

Сукцессия

Она остается. Кроны деревьев становятся гуще. Весенние эфемеры отцветают в тени многорядника и страусника. С юга прилетают рубиновогорлые колибри; парусники и бархатницы порхают в ветвях кизила; певчие птицы ищут себе пару и вьют гнезда. В лесу по утрам слышно, как жуют гусеницы. В саду у подножия яблонь цветет дикая морковь, на яблоки глядят из-за ограды голодные оленьи глаза.

Она спит в мансарде, на большом мягком матрасе, в окно открывается вид на лес. Она моется под золоченым душем, готовит сморчки с черемшой и яйца, которые крадет из соседских курятников. На самом деле есть ей не нужно, да и мыться тоже, но хорошо, что эти удовольствия по-прежнему доступны. Как и радость от плавания, от ныряния в темную глубь горных озер, без оков дыхания. В теплую погоду она ложится на камни, нагая, и пропускает солнце сквозь себя – как пропускает потоки воды, купаясь в водопадах. Она подглядывает за знаменитым актером, когда тот приезжает, спит с ним в одной постели, устает от его красоты, от гудения кондиционера, от садовника с вечно ревущей газонокосилкой. Ночует в медвежьих берлогах, в пустых домиках на деревьях, у бассейнов с теплой, грязноватой водой. Бродит в зарослях папоротника, золотарника, посконника. Когда надоедливый гость уезжает, она возвращается.

Она наблюдает. Ничего другого делать не нужно, лишь наблюдать. Никаких больше заявок на гранты, никаких собраний, если только ей самой не захочется на них побывать. Никаких имейлов – наравне с вечной жизнью, метемпсихозом и возможностью пробовать ядовитые грибы это одно из величайших благ, обретаемых в смерти. Взамен – одиночество. Конечно, у нее есть соседи, но они так же своеобразны, так же несносны, как были при жизни, особенно если не помнят, что рассказывали, как их ранили штыком в грудь, уже девяносто семь раз. Она слышит истории тех, кто ушел до нее, – влюбленных, пленницы, солдат, матери и сына. Тех, кто вернулся к своим людям или отправился искать пристанища на севере. Некоторых тянет к побережью, туда, где они не могли быть вместе при жизни, другие колесят по стране в старом “родстере” и ищут сокровища за закрытыми воротами. Осгуд остается.

Случаются встречи. Когда приходит время, Нора отправляется повидаться со старыми друзьями, с родителями, с Лус, но надолго не задерживается. Ей не хочется упускать то, что происходит, события в их последовательности.

Через три года посреди океана терпит крушение маленький самолет. Вновь регистратор актов снимает с полки земельный реестр и раскрывает его на столе. Преемственность сохраняется: племянник актера на один сезон, на два года – местный учитель, затем дом покупает пара, планирующая приезжать по выходным. Четыре года там живет женщина с рыжей собачкой, тявкающей, когда Нора скользит по коридорам. Как-то летом дом снимают супруги, бежавшие от пожаров в другом конце страны и каждое утро приветствующие пиксельный мир у себя в телефонах. Из-за аномальной жары местная электростанция не справляется с нагрузкой, пропадает электричество. Это происходит все чаще; супруги уезжают. Их место занимает врач с частной практикой. Его дочь, ее сын. Человек, который часами сидит перед зеркалом и вглядывается в неведомую тьму. Студентка-орнитолог, чем-то похожая на Нору. Она приезжает весенним днем с флешкой, на которую записала оцифрованные фильмы, принадлежавшие ее прапрабабке. В поисках мира, который для нее незрим.

В доме собираются за столом – с невероятными помидорами с фермерских рынков, сочной зеленью из огорода, ягодами из леса. Занимаются любовью в спальне наверху. И у бассейна, который появляется на пятнадцать кратких лет, дает течь и разливает свои воды в земные глубины. И в подвале, задуманном как убежище от жары.

Происходит убийство. Падение, утопление, несчастный случай на охоте. Самоубийство. Два рождения, свадьба, много свадеб. В очередной раз доказывая, что от корней не уйдешь, дом становится “коттеджем для молодоженов”, затем, когда Осгуд узнает о планах вырубить старые яблони, они с Норой затаскивают внутрь червивую тушу оленя и оставляют ее посреди люкса для новобрачных.

Крышу частично остекляют. К восточному фасаду пристраивают новое крыло – для домашнего кинотеатра. Меняют окна, разбирают полы. Гараж снова становится амбаром, амбар становится комнатой отдыха, комнату отдыха разделяют на гостевые, стены возводят, стены ломают. Дом превращается в отель с включенным завтраком, в Центр холистических практик, в ретрит для поэтов, по вечерам читающих стихи о последних днях жизни на земле. В странный, похожий на бункер барак, где мужчины и женщины в синих робах вырывают из стен провода, разбивают телевизоры, сжигают их и погребают расплавленные останки в земле, называют друг друга Пейшнс, Персевиренс, Фортитьюд, даже у растений и животных отбирают старые имена. Наконец, в охотничий домик – пока охотник безвозвратно не исчезает в лесу.

Переворачиваются страницы Календаря. Наступают перемены, ожидаемые и неожиданные. Нашествия гусениц, прыгающих червей, пятнистых фонарниц, наряженных, как фарфоровые куклы, в кричащие платья в горошек. Бывают хорошие дни – с прохладными ветрами, бормотаньем лесных певунов и легкими дождями, после которых все такое сочное и влажное. И даже с бабочками-монархами. Много хороших дней, наполненных красотой, – передышка от неизбывной скорби.

Она ждет. Одно за другим падают высокие деревья. Вот исчезли тсуги, вот – ясени; иногда она отправляется в Канаду и Северный Мен, где по-прежнему стоят сахарные клены. Яблони еще дают плоды, черенки от черенков от черенков, привитые к дичкам, способным противостоять жаре. Едва шарлаховый дуб, азимина и ликвидамбар с холмов Каролины успевают подняться над кустами шиповника и бересклета, как землю снова расчищают под пастбища.

В минуты отчаяния она ищет прибежища в лесах прошлого. Они становятся ее личным Архивом, а сама она – Архивариусом, и со временем она убеждается, что единственный способ не рассматривать мир как историю утрат – это рассматривать его как историю перемен. При жизни она грезила этими древними лесами, но то, что предстает ее взгляду, чудеснее любых фантазий. Небо, черное от птиц, зеленые луга, где пасутся лоси и олени. В долинах звучат трели давно исчезнувших лесных певунов (теперь она их различает), смех детей могикан, волчий вой. В реках столько рыбы, что, кажется, можно гулять по воде. Призрачные стрекозы, трутовики, вязы – по тысяче ангелов на каждой травинке.

В одиночку она бродит под огромными каштанами, ложится под небом, затянутым тучами, и дождь падает сквозь нее, на нее, сквозь нее. Смотрит, как ветер обрушивается на клены прошлого, разносит по лугам пушистые семена ваточника, срывает с дома кровлю, пластинка за пластинкой.

По осени дети (взявшиеся неизвестно откуда) воруют яблоки, обезглавливают ваточники, забираются друг дружке на плечи и заглядывают в окна, быстро зарастающие диким виноградом.

Где-то далеко тоже происходят перемены – иногда чудовищные, иногда чудесные. Люди больше не приезжают. Еще не конец – все не так просто, – но теперь эти горы оставляют в покое. Никаких больше поездок на выходные, никаких отшельников. Горстка оставшихся умирают забаррикадированные в убежищах, консервные банки ржавеют, ружья исчезают в цепких пальцах лиан. Когда дорогу в Оукфилд преграждают упавшие деревья, никто их не убирает.

На смену лесу и саду приходят кудзу и жимолость, захватывают весь дом. Дороги зарастают рейнутрией, айлантом, горцем. Без солнечного света яблони ссыхаются, уступая наконец жаре.

В доме продолжают начатое термиты и плесень.

Осгуд складывает черенки в мешок, целует ее в лоб и отправляется на север.

Она остается.

И вот однажды в далеком лесу кто-то поджигает кусты и траву, чтобы расчистить землю для охоты.

Стоит осень, засушливая осень. Вот уже много лет наводнения сменяются засухами, а засухи – наводнениями. Пламя отыскивает голые кусты барбариса, мертвые груши Каллери, заросли древогубца и бирючины, сосны, приспособившиеся к бесплодным обугленным землям Джорджии. Раздуваемое сухим южным ветром, пламя проносится по стране и сметает леса, выросшие на месте заброшенных домов.

Она находится в северном лесу, когда огонь добирается до желтого дома, до его обломков – груды досок и камней, поросших папоротником и змеиным корнем. Сбежав по тропинке, она смотрит, как пламя поглощает дом. Без колебаний. Она привыкла к безразличию – это, можно сказать, главный урок мира – и все равно ждет промедления, какого-то узнавания или признания. Но огонь не останавливается. Два часа – и дома нет. Мгновение над дымящимися руинами висит тишина, затем все начинается сначала.

Благодарности

За терпение, любовь к словам, прогулки в лесу и в снегу: Саре, Рафе, Питеру. За то, что слушали мои истории с самого начала: маме и папе. За то, что поделился своим благоговением перед лесами, призраками и книгами Массачусетса: Кевину Макграту. За то, что направил меня в нужное русло: Тинкеру Грину. За то, что составил компанию в горах: Джошу Муни. За путешествия во времени: Натану Перлу-Розенталу. За Зернышко Эшмида: Уайетту Мейсону. Моим родным: Дебби и Эмме, Сьюзен и Говарду, Шарлотте и Эду, Сильвии и Аарону, Перл и Коттону, моим племянникам и племянницам; моим друзьям, чья помощь и мудрость проникли на эти страницы, в особенности Роберту Алтеру, Лин Хеджинян, Марико Джонсон, Тане Лурманн, Джилл Маккоркл и Джеду Пёрди. Кэрол Косман и Элоизе Ян, знавшим эту историю в зародыше, – вас очень не хватает. Моим стэнфордским коллегам и компаньонам в лесах Новой Англии: Кэролайн и Тиму, Дине и Джеффу, Элине и Эрику, Джесс и Дэну.

Фигаро – за то, что показал, где копать. За посадку и обрезку: моим редакторам Энди Уорду из “Рэндом хаус” и Иокасте Гамильтон из “Джон Мюррей”. За то, что указывала дорогу: моему агенту Кристи Флетчер. А также Эвану Кэмфилду, Мелиссе Шиншилло, Саре Фуэнтес, Дональду Ламму, Кэтрин Моррис, Керри Нил, Лоре Робертс, Кейли Суббервал и Терри Зарофф-Эванс.

За возможность писать и исследовать: Новому литературному проекту (The New Literary Project) и Фонду Гуггенхейма.

Уильяму Кронону и Тому Уэсселсу, чьи работы ответственны за знания, легшие в основу этой книги, но не за ее ошибки. Добрым людям из iNaturalist.org и приложения Merlin Bird, сделавшим мир природы понятнее. Клариссе Харт – за экскурсию по Гарвардскому лесу. Профессорам Швихре (“Ритуал ухаживания жуков-короедов”, “Сельское хозяйство Калифорнии”, California Agriculture, 1980) и Нельсон (“Системы размножения аскомицетов: сумчатые утехи”, “Тенденции в генетике”, Trends in Genetics, 1996) за то, что открыли мне глаза.

И наконец, моим хозяевам в лесах на северо-западе Массачусетса и на юге Вермонта, на исторической родине могикан, в бассейнах рек Хузик, Дирфилд, Хусатоник и Валлумсак: ясеню и буку, клену пенсильванскому, клену сахарному, дубу красному, тсуге, плауновым, лесным певунам, белкам-летягам, дикобразам, боровикам и трутовикам, страуснику, пуме, диким яблоням. И людям, неустанно трудящимся, чтобы защитить этот и другие леса.

Благодарности переводчика

Спасибо всем, кто помогал мне в работе, – особенно с главой про спиритический сеанс. Отдельная благодарность Анастасии Тихвинской за переводческие расследования, Антону Кухто за советы из Массачусетса, Михаилу Вострикову и Зое Турчевой за помощь с медицинскими терминами, Леониду Неймарку за ответы на миллион вопросов по биологии, Виктору Сонькину за перевод баллад и Александре Борисенко за все-все-все.

Примечания

1

“Сокрушал я беззаконному челюсти и из зубов его исторгал похищенное” (Иов 29:17). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Иеремия 22:12.

3

“Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселья: «пропойте нам из песней Сионских»” (Псалтирь 136:3).

4

Псалтирь 102:15–16.

5

“Ибо Господь сказал Моисею: скажи сынам Израилевым: вы народ жестоковыйный; если Я пойду среди вас, то в одну минуту истреблю вас; итак снимите с себя украшения свои; Я посмотрю, что Мне делать с вами” (Исход 33:5).

6

Псалтирь 49:10.

7

Война с французами и индейцами – американская фаза Семилетней войны между Францией и Англией (1756–1763), продолжавшаяся девять лет с 1754 г. Боевые действия велись между Англией и Францией и их индейскими союзниками. В результате этой войны Франция потеряла территорию Канады и современного американского Среднего Запада.

8

Лорд Джеффри Амхерст (1717–1797) – главнокомандующий британскими войсками в Америке во время Семилетней войны.

9

Желудочный сок (фр.).

10

Торговцы фруктами (фр.).

11

Ошибка (лат.), здесь – поправка.

12

Ботаническое название яблони домашней.

13

В пер. с греч. kleos – “слава”, tyrannos – “правитель”, eros – “страсть, чувственная любовь”.

14

Джон Эвелин (1620–1706) – английский писатель, мемуарист, садовод, коллекционер, один из основателей Лондонского королевского общества. Первым дал систематическое изложение сведений по садоводству и прививке деревьев.

15

Инспектор заборов проверял состояние каменных стен и оград, разделявших земельные владения, улаживал споры, касавшиеся границ и незаконного проникновения на чужой участок.

16

Уильям Хау (1729–1814) – главнокомандующий английскими войсками во время Войны за независимость США.

17

Эбигейл Адамс (1744–1818) – жена второго президента США Джона Адамса. Принимала активное участие в общественной жизни страны, боролась за права женщин.

18

Здесь и далее стихи приводятся в переводе Виктора Сонькина.

19

Но взгляните! Хотя в старой поговорке и впрямь немало мудрости, картина, которую мы теперь наблюдаем на пастбище, – не возвращение к нетронутой чистоте Эдема, но нашествие странной, неумолимой армии, ждавшей своего часа.

Предпосылки для завоевания этого пастбища складываются одним осенним утром за двести лет до рождения мериноса по кличке Кристобаль, когда из города Ярмут на острове Уайт отплывает корабль. Чтобы обеспечить его остойчивость на волнах Атлантики, матросы грузят в трюм мешки с землей из пустыря близ ярмутской пристани. В мешках камни, глина и песок, насекомые, черви, мокрицы, птичьи косточки и разбитые раковины улиток, увядающие в темноте трюма пучки травы. Один полуразложившийся крот и один живой, черепки кувшинов, римская монета, которую обнаружит на берегу мальчишка триста семнадцать лет спустя, другая монета – “крона с двойной розой” с изображением Эдуарда VI на коне, которая опустится на илистое дно залива Массачусетс и исчезнет навеки. Бусы, оброненные в минуту слабости женой портового грузчика, треснувшее стеклышко из очков торговца книгами, локон, принесенный береговым бризом из лавки цирюльника, персиковые косточки, заплесневелые листы забытых баллад. И семена, бессчетные, разбросанные среди влажного груза: клевер луговой, крестовник, торица, клевер белый, овсяница, одуванчик, пупырник, люцерна, подорожник.

Плавание длится два месяца. По прибытии балласт сбрасывают в гавань. Большая его часть – камни, ракушки, бусы, очки – оседает на дне. Но семена, множество семян, достаточно семян, промытых и освобожденных от кокона земли, всплывают на поверхность, и волны приносят их к берегу.

Погода теплая; в считаные недели они прорастают, появляются всходы, затем цветы и новые семена.

Одно за другим, миллионами, они распространяются на запад.

На войлочных сапожках девочки, путешествующей с матерью в Олбани, – пупырник.

В холщовом мешке голландского поселенца, а когда его убивают на пустынной дороге близ Хузик-Фоллз, то по ветру – крестовник обыкновенный.

В корме для скота, купленном в конце сентября на базаре в Дирфилде и просыпавшемся с повозки фермера на дорогу, – овсяница.

В матрасе в доме священника, локусе супружеской неверности, искромсанном в припадке ярости косой и оставленном в плимутском поле, – чертополох.

В кармане доярки, принявшей ее за морковь посевную, – дикая морковь.

В трещинах старого башмака, и на подоле юбки, и на солдатских чулках:

Что на нашей земле приживется,

То на пастбище вскоре найдется.

Одно за другим укореняются растения в местной флоре, некоторые так быстро, словно принадлежали к ней испокон веков (трудно представить Массачусетс до одуванчика, до чертополоха). Другие неспешно продвигаются по долине, поле за полем, пока не достигнут желтого дома. Там они и растут, не замеченные никем, укрощенные мериносами, в ожидании дикой кошки. – Примеч. автора.

20

Проведена английскими геодезистами и астрономами Чарльзом Мейсоном и Джереми Диксоном в 1763–1764 гг. для разрешения пограничного конфликта между колониями Пенсильвания и Мэриленд. До Гражданской войны символизировала границу между свободными и рабовладельческими территориями.

21

До Гражданской войны в Америке существовала так называемая Подземная железная дорога – тайная система организации побегов чернокожих рабов из южных рабовладельческих штатов на Север и в Канаду. Создана освободившимися рабами при поддержке белых аболиционистов. Состояла из “проводников” и “станций” – как правило, ферм в дне пути друг от друга, где давали укрытие очередной “партии товара”.

22

Вполголоса (ит.).

23

В отсутствие, заочно (лат.).

24

В середине дела (лат.).

25

Приятная местность, прелестный уголок (лат.).

26

Флорида на французский манер.

27

Из “Гамлета” У. Шекспира, акт 3, сцена 1: “какие сновиденья / нас посетят, когда освободимся / от шелухи сует?” (пер. В. Набокова).

28

В значении (лат.), здесь – подобно.

29

Томас Коул (1801–1848) – художник-пейзажист, работавший в стиле романтизма, основатель Школы реки Гудзон.

30

Из сонета английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1821) “К одиночеству” (пер. Г. Кружкова).

31

Сражение при Энтитеме (17 сентября 1862 г.) – кровопролитная битва в ходе Гражданской войны.

32

Любовник (фр.).

33

Совет “Девочек-скаутов Ньютона” против Управления платных автодорог Массачусетса, 335 Масс. 189 (1956). – Примеч. автора.

34

Бог из машины (лат.).

35

Тобайас Смоллет (1721–1771) – романист, поэт, драматург, один из выдающихся авторов английского Просвещения. В его произведениях сочетались элементы авантюрно-плутовского жанра и сатиры. Цитата взята из пьесы “Ответный удар, или Моряки Старой Англии” (1757).

36

Из “Гамлета” У. Шекспира, акт 1, сцена 5. Пер. Б. Пастернака.

37

Издательство “Тру-крайм!”, бесплатная упаковка и доставка; бланк заказа в конце номера. – Примеч. автора.

38

Хамфри Богарт и Джеймс Кэгни – американские актеры золотого века Голливуда.

39

Так прозвали основателей крупных промышленно-финансовых корпораций, сколотивших состояние в годы Гражданской войны и Реконструкции, зачастую при помощи обмана и грубой силы.

40

Американская фирма, выпускающая карты, атласы и путеводители.

41

Джонатан Эдвардс (1703–1758) – религиозный деятель, стоявший у истоков евангелистского движения “Великое пробуждение”.

42

“Уолден, или Жизнь в лесу” (1854) – очерки писателя и философа-трансценденталиста Генри Торо (1817–1862), два года прожившего в хижине, которую он построил своими руками на берегу Уолденского пруда в Конкорде, штат Массачусетс.

43

Лафкадио Хирн (1850–1904) – ирландско-американский писатель, переводчик и востоковед, специалист по японской литературе.

44

Вяленое мясо бизона или оленя, иногда с добавлением топленого бизоньего жира и сушеных ягод.

45

Хирургическая операция по удалению камней из мочевыводящих путей.

46

Инфаркт миокарда (нем.).

47

Уайетт Эрп (1848–1929) – легендарная личность эпохи освоения фронтира, картежник и авантюрист.

48

Популярный архитектурный стиль в 1790–1830 гг. Во многом схож с колониальным стилем, но более завершенный и монументальный. Основан на канонах французского и итальянского Ренессанса и английского палладианства. Характерен для архитектуры капитолиев штатов.

49

Солонка, или солонка с крышкой, – тип постройки, характерный для Новой Англии XVII – XIX вв., представляет собой двухэтажный с фасада и одноэтажный с тыла дом. Получил свое название благодаря сходству с деревянными шкатулками со скошенным верхом, в которых хранили соль.

50

Аэробика с элементами джазового танца.

51

Навечно (лат.).

Content

Дэниел Мейсон
Северный лес

Daniel Mason

Глава 1

“Девы ночи”, письмо неизвестной

Глава 2

Осгудское чудо, или Воспоминания садовода

Глава 3

“ДИКАЯ КОШКА, или Правдивое изложение недавно произошедшей кровавой истории”, для ГОЛОСА и ФЛЕЙТЫ, на мелодию “ВЕСЕЛО-РАДОСТНО”

Из “Пословиц и поговорок”

Глава 4

“Печальный рассказ о БЕЛКЕ и СОВЕ, или КАК ЗЕМЛЯ ВНОВЬ ПОРОСЛА ЛЕСОМ”, новая зимняя баллада, сочиненная ЗЛОВЕЩИМИ сестрами на мелодию “ТОГДА ПОЖЕНИМСЯ С ЛЮБИМОЙ”, для ДЕТЕЙ

Письма к Э. Н

Глава 5

“ДЕКАБРЬСКАЯ ПЕСНЯ”, еще одна баллада, сочиненная ЗЛОВЕЩИМИ сестрами. Для ГОЛОСА и ФЛЕЙТЫ, на мелодию “КОГДА ФЕБ ПРИЛЕГ ОТДОХНУТЬ”

Глава 6

Глава 7

Заметки о Роберте С.

Глава 8

Глава 9

Очень хладнокровное убийство

Глава 10

К собранию Исторического общества Западного Массачусетса

Глава 11

“Средство против ЛЮБОВНОЙ ТОСКИ”, ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ в честь СПАСЕНИЯ от долгой ПЕЧАЛИ на мелодию “ТОСКУЮЩЕЙ ДЕВЫ”

3 спальни, 2 ванные комн

Глава 12

Сукцессия

Благодарности

Благодарности переводчика

Примечания