Ицзин. Книга Перемен

© Ю. К. Щуцкий (наследники), перевод, статьи, примечания, 2023

© Е. А. Торчинов (наследник), перевод, статьи, примечания, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Ицзин

Книга Перемен

Часть первая

История вопроса

Вступление

Это вступление обращено к читателю-некитаеведу. Оно необходимо как своего рода путеводитель по предлагаемой ниже работе, оно должно ориентировать читателя в вопросах, без учета которых не будет понятна сама «Книга Перемен» и, более того, не будет понятно, почему автор взялся за перевод и исследование памятника, так мало на первый взгляд говорящего современному читателю. Кроме того, именно в этом вступлении должна быть приведена и объяснена основная терминология памятника, которая постоянно будет употребляться ниже и без которой нельзя обойтись в специальной работе о «Книге Перемен».

Мы предприняли эту работу, потому что, изучая материалы к истории китайской философии, постоянно сталкивались с необходимостью предпослать исследованию каждой философской школы предварительные исследования «Книги Перемен» – основного и исходного пункта рассуждений почти всех философов Древнего Китая.

«Книга Перемен» стоит на первом месте среди классических книг конфуцианства и в библиографических обзорах китайской литературы. Это понятно, так как библиология и библиография в феодальном Китае были созданы людьми, получившими традиционное конфуцианское образование. Библиографы старого Китая непоколебимо верили традиции (не исконной, но достаточно старой), относившей создание «Книги Перемен» в такую глубокую древность, что никакая другая классическая книга не могла конкурировать с ней в хронологическом первенстве, хотя фактически «Книга Перемен» – вовсе не самый древний из памятников китайской письменности, и это установила китайская же филология.

Однако, независимо от традиции, независимо от конфуцианства, «Книга Перемен» имеет все права на первое место в китайской классической литературе – так велико ее значение в развитии духовной культуры Китая. Она оказывала свое влияние в самых разных областях: и в философии, и в математике, и в политике, и в стратегии, и в теории живописи и музыки, и в самом искусстве: от знаменитого сюжета древней живописи – «8 скакунов» – до заклинательной надписи на монете-амулете или орнамента на современной пепельнице.

Не без досады, но и не без удовлетворения мы должны предоставить «Книге Перемен» безусловно первое место среди остальных классических книг и как труднейшей из них: труднейшей и для понимания, и для перевода. «Книга Перемен» всегда пользовалась славой темного и загадочного текста, окруженного огромной, подчас весьма расходящейся во мнениях литературой комментаторов. Несмотря на грандиозность этой двухтысячелетней литературы, понимание некоторых мест «Книги Перемен» до сих пор представляет почти непреодолимые трудности – столь непривычны и чужды нам те образы, в которых выражены ее концепции. Поэтому да не посетует читатель на пишущего эти строки, если некоторые места перевода данного памятника не окажутся понятными при первом чтении. Можно утешить себя только тем, что и на Дальнем Востоке оригинал «Книги Перемен» не понимается так просто, как другие китайские классические книги.

Чтобы посильно помочь читателю, мы здесь остановимся на плане нашей работы, на внешнем описании содержания «Книги Перемен» и на ее главнейшей технической терминологии.

Наша работа разделяется на три части: в первой из них излагаются основные данные, достигнутые при изучении этого памятника в Европе, Китае и в Японии. Вторая часть представляет собою сжатое изложение данных, полученных нами при исследовании тринадцати основных проблем, связанных с «Книгой Перемен». Третья часть отведена переводам книги.

Текст «Книги Перемен» неоднороден как со стороны составляющих его частей, так и со стороны самих письменных знаков, в которых он выражен. Кроме обычных иероглифов, он содержит еще особые значки, состоящие из двух типов черт, сяо. Один тип представляет собою целые горизонтальные черты: они называются ян («световые»), ган («напряженные») или, чаще всего, по символике чисел, цзю («девятки»). Другой тип черт – это прерванные посредине горизонтальные черты: они называются инь («теневые»), жоу («податливые») или, чаще всего, по символике чисел, лю («шестерки»). В каждом значке шесть таких черт, размещенных в самых различных комбинациях, например:

По теории «Книги Перемен», весь мировой процесс представляет собою чередование ситуаций, происходящее от взаимодействия и борьбы сил света и тьмы, напряжения и податливости, и каждая из таких ситуаций символически выражается одним из этих знаков, которых в «Книге Перемен» всего 64. Они рассматриваются как символы действительности и по-китайски называются гуа («символ»). В европейской китаеведческой литературе они называются гексаграммами. Гексаграммы, вопреки норме китайской письменности, пишутся снизу вверх, и в соответствии с этим счет черт в гексаграмме начинается снизу. Таким образом, первой чертой гексаграммы считается нижняя, которая называется «начальной», вторая черта – это вторая снизу, третья – третья снизу и т. д. Верхняя черта называется не шестой, а именно верхней (шан). Черты символизируют этапы развития той или иной ситуации, выраженной в гексаграмме. Места же от нижнего, «начального», до шестого, «верхнего», которые занимают черты, носят название вэй («позиции»). Нечетные позиции (начальная, третья и пятая) считаются позициями света – ян; четные (вторая, четвертая и верхняя) – позициями тьмы – инь. Естественно, только в половине случаев световая черта оказывается на световой позиции и теневая – на теневой. Эти случаи называются «уместностью» черт: в них сила света или тьмы «обретает свое место». Вообще это рассматривается как благоприятное расположение сил, но не всегда считается наилучшим. Таким образом, мы получаем следующую схему:

Таким образом, гексаграмма с полной «уместностью» черт – это 63-я , гексаграмма с полной «неуместностью» черт – это 64-я .

Уже в древнейших комментариях к «Книге Перемен» указывается, что первоначально было создано восемь символов из трех черт, так называемые триграммы. Они получили определенные названия и были прикреплены к определенным кругам понятий. Здесь мы указываем их начертания и их основные названия, свойства и образы:

Уже из этих понятий можно заключить, как в теории «Книги Перемен» рассматривался процесс возникновения, бытия и исчезновения. Творческий импульс, погружаясь в среду меона – исполнения, действует прежде всего как возбуждение последнего. Дальше наступает его полное погружение в меон, которое приводит к созданию творимого, к его пребыванию. Но так как мир есть движение, борьба противоположностей, то постепенно творческий импульс отступает, происходит утончение созидающих сил, и дальше по инерции сохраняется некоторое время лишь сцепление их, которое приходит в конце концов к распаду всей сложившейся ситуации, к ее разрешению.

Каждая гексаграмма может рассматриваться как сочетание двух триграмм. Их взаимное отношение характеризует данную гексаграмму. При этом в теории «Книги Перемен» принято считать, что нижняя триграмма относится к внутренней жизни, к наступающему, к созидаемому, а верхняя – к внешнему миру, к отступающему, к разрушающемуся, т. е.

} внешнее, отступающее, разрушающееся

} внутреннее, наступающее, созидающееся

Кроме того, гексаграмма иногда рассматривается и как состоящая из трех пар черт. По теории «Книги Перемен», в мире действуют три космические потенции – небо, человек, земля:

} небо

} человек

} земля

Существует также выработанная в гадательной практике ицзинистов символика отдельных позиций гексаграммы:

Бывали и иные способы рассмотрения структуры гексаграмм, но полное перечисление их для наших целей излишне. Поэтому мы ограничиваемся лишь следующими указаниями.

В верхней и в нижней триграмме аналогичные позиции имеют ближайшее отношение друг к другу. Так, первая позиция стоит в отношении аналогии к четвертой, вторая – к пятой и третья – к шестой.

Далее, полагали, что свет тяготеет к тьме так же, как тьма к свету. Поэтому и в гексаграмме целые черты корреспондируют прерванным. Если соотносительные позиции (1–4, 2–5, 3–6) заняты различными чертами, то считается, что между ними «есть соответствие»; в случае однородности черт на соотносительных позициях между ними «соответствия нет».

Особенное внимание уделяется при анализе гексаграммы второй и пятой позициям. Каждая из них является (в нижней или в верхней триграмме) центральной, т. е. такой, в которой самым совершенным и уравновешенным образом выявляются качества триграммы.

Кроме того, при анализе гексаграммы принято считать, что большее значение приобретают черты световые или теневые, если они в меньшинстве. Так, в гексаграмме единственная теневая вторая черта «управляет» остальными чертами и является для них центром тяготения.

Вторая часть текста «Книги Перемен» написана обычными для китайского языка иероглифами и представляет собою интерпретацию гексаграмм в целом, отношения составляющих их триграмм и отдельных черт. Это, собственно, и есть текст «Книги Перемен». Он неоднороден, принадлежит разным авторам и создан в разное время.

В этом тексте мы прежде всего различаем основной текст и примыкающие к нему комментарии, которые издавна уже как бы срослись с основным текстом, так что последующая весьма обильная комментаторская литература развилась вокруг основного текста и приложенных к нему комментариев.

В основной текст входят следующие двенадцать составных частей.

I. Название гексаграммы, гуа-мин; позднее были приписаны названия составляющих ее триграмм.

II. Гадательная формула, выраженная при помощи четырех терминов (качеств), так называемая сыдэ; термины эти: юань (начало), хэн (проницание, развитие), ли (благоприятность, определение) и чжэн (стойкость, бытие). Эти термины присутствуют полностью или частично или же отсутствуют.

III. Афоризмы по поводу гексаграммы в целом, гуа-цы, – они бывают более или менее развитыми. Иногда включают в себя «четыре качества» или одно из четырех основных мантических предсказаний (счастье, несчастье, раскаяние, сожаление), которые, по-видимому, являются позднейшей вставкой в текст, как и пояснительные слова типа «хулы не будет», «хвалы не будет», «ничего благоприятного» и т. п.

IV. Афоризмы при отдельных чертах, яо-цы; по языку и по типу они очень близки к тексту III и включают в себя такие же слагаемые. Все остальные тексты (V–XII) представляют собой древнейшие комментарии, составленные значительно позже, чем основной текст.

V. Комментарий к тексту III, «Туань-чжуань». В этом комментарии гексаграмма рассматривается со стороны составляющих ее триграмм, черт и т. п., и на этой основе разъясняется текст III.

VI. Большой комментарий образов, «Да сян-чжуань», где гексаграмма рассматривается с точки зрения образов триграмм, ее составляющих, и дается указание этического порядка. Как и вся «Книга Перемен», V и VI тексты на грани 30-й и 31-й гексаграмм механически делятся на первую и вторую части.

VII. Малый комментарий образов, «Сяо сян-чжуань». Он совершенно отличен и по своим задачам, и по языку от предыдущего и представляет собою комментаторские приписки к афоризмам текста IV. Объяснения в нем даются главным образом применительно к технике гадания, основываются на структуре гексаграммы и к философскому осмыслению «Книги Перемен» отношения не имеют. Происхождение этого текста сравнительно по`зднее.

VIII. Комментарий к афоризмам, «Сицы-чжуань», или «Дачжуань» – «Большой комментарий»; он представляет собою своего рода трактат, в котором излагаются основы философской концепции «Книги Перемен» (онтология, космология, гносеология и этика), техника гадания по Книге и своего рода история культуры Китая в глубокой древности. Он сравнительно поздно был включен в состав памятника, но, несомненно, является самым интересным для истории китайской философии. Он также механически делится на две части.

IX. Толкование триграмм, «Шогуа-чжуань». Текст состоит из двух неравных частей. Первая, значительно меньшая, по своему характеру, языку и тематике примыкает к тексту VIII и попала в текст IX, по-видимому, по ошибке переписчиков. Вторая, бо`льшая часть содержит отдельные характеристики триграмм, классификацию их и предметов мира по категориям триграмм. По характеру текст этой части совершенно отличен от первой и сильно напоминает мантические спекуляции первых ханьских комментаторов.

X. Толкование порядка гексаграмм, «Сюйгуа-чжуань». Текст сильно отличается от всех остальных текстов «Книги Перемен». В нем развивается и аргументируется последовательность расположения гексаграмм в «Книге Перемен». Этот текст заслуживает большего внимания, чем то, которое ему обычно уделяется. Только Чэн И-чуань (XI в.) разработал его еще более последовательно и превратил в небольшие вступления к каждой гексаграмме. Текст этот весьма ценен как материал для истории приемов мышления в Китае.

XI. Разные суждения о гексаграммах, «Цзагуа-чжуань». Это нечто вроде продолжения или, вернее, остатки второй части текста IX. Большой ценности он не представляет.

XII. Глосса, по-китайски «Вэньянь-чжуань», в которой дается объяснение терминов текста первых двух гексаграмм. Это очень пестрый текст, полный повторений, по-видимому составленный из древнейших цитат устной мантической традиции наряду с более поздними интерпретациями терминов. По существу, этот текст теряется в море аналогичных комментаторских глосс, и он остался бы незамеченным, если бы давняя, но необоснованная молва не связала его с именем Конфуция.

В разных изданиях «Книги Перемен» эти тексты располагаются различно, но в общем сохранились две системы расположения текстов. Во-первых, более древняя система, в которой тексты I, II, III и IV идут не один по окончании другого, а так: 1-я гексаграмма, относящийся к ней текст I, II, III и IV, затем текст XII, относящийся к ней; после этого 2-я гексаграмма, относящийся к ней текст I, II, III, IV и XII; затем 3-я гексаграмма с той же последовательностью текстов (кроме XII) и т. д. После текстов 64-й гексаграммы помещаются один за другим тексты V, VI и VII, VIII, IX и XI. Во-вторых, более поздняя система расположения текстов, которая отличается от первой только тем, что тексты V, VI и VII разнесены по гексаграммам, причем тексты V и VI помещаются непосредственно после текста IV, а VII текст разнесен под соответствующими отдельными афоризмами текста IV. Эта система уже засвидетельствована в комментаторской литературе III в. н. э. Такое различие расположения текстов уже указывает, что с давних пор и в комментаторских школах замечали неоднородность текста «Книги Перемен». Как документ ценны тексты I, II, III и IV, как более развитые комментарии – тексты V, VI, VIII и X. Остальные же тексты мало способствуют пониманию «Книги Перемен» и во многом уступают позднейшим комментариям. В настоящей работе главное внимание уделено основному тексту и лишь побочное – комментариям V, VI, VIII и X.

Глава I

Появление и изучение «Книги Перемен» в Европе

Вряд ли кому надо доказывать то, что изучение китайского литературного наследия невозможно без основательного исследования так называемых классических, или канонических, книг. Они лежали в основе всякого образования на протяжении столетий как в самом Китае, так и в Японии, и в Корее, и во Вьетнаме, и в других государствах, усвоивших китайскую культуру: царствах Ляо, Цзинь, Сися и т. п. В настоящее время если канонические книги и перестали быть основой образованности, то все же их там продолжают изучать в высшей школе.

Среди же этих китайских классических книг главное место занимала «Книга Перемен» («Ицзин», или «Чжоу И»). Мы можем назвать ее первой книгой в китайской библиотеке. Можно себе представить на основании этих вводных замечаний, сколь необходимо для синологии изучение этого памятника древнекитайской литературы.

Однако насколько это изучение необходимо, настолько оно и трудно. Так, один из ранних переводчиков «Книги Перемен», Дж. Легг, вспоминал: «Я написал перевод „Ицзина“, заключающий в себе и текст приложения, в 1854 и 1855 гг.; и я должен признать, что, когда рукопись была закончена, я знал очень мало об объеме и методе этой книги…» Заметим, что Дж. Легг был не первым европейским исследователем этой «таинственной классической книги». Правда, и его продолжатели хотя и были, так сказать, смелее в своих гипотезах (я имею в виду прежде всего фантастичнейшего среди китаеведов Терьена де Лакупри), но не обладали достаточной смелостью, чтобы столь же чистосердечно, как Легг, с первых же строк признаться в своем непонимании.

Конечно, первым исследователям было особенно трудно понять наш памятник, ибо они не располагали еще той оборудованной справочниками и позже появившимися исследованиями, статьями, китаеведной лабораторией, которой обладает китаевед в наше время. Однако даже теперь, несмотря на эту лабораторию, работу во многом приходится начинать сначала, ибо справочники и многие специальные работы еще далеки от совершенства.

Возьмем для примера один из самых распространенных китайских словарей-справочников, призванных давать наиболее общие сведения, словарь «Цыюань». О «Чжоу И» мы читаем в нем следующее: «„Чжоу И“ – название книги. Сочинена Вэнь-ваном, Чжоу-гуном и Конфуцием. Исходя из восьми триграмм, которые были начертаны Фу Си, они, наложив их друг на друга, создали 64 гексаграммы и 384 черты. Когда при Цинях сжигали книги, „Чжоу И“ уцелела как гадательная книга. Поэтому среди всех классических книг она наиболее полна и хороша. Те, которые называют ее „Чжоу И“, считают, что такое название указывает на всеобъемлющий и универсальный характер системы этой книги (игра на одном из значений слова чжоу – „целый“, ”круг“. – Ю. Щ.); другие полагают, что название „Чжоу“ идет от названия местности к югу от горы Ци, упоминаемой в строфе „Чжоуские равнины тучны-тучны“ (см. „Шицзин“, Да-я 1, 3, 3). Такое название дается этой книге для того, чтобы отличить (эту книгу) от Иньской И. Комментарий Чжэн Сюаня теперь уже утрачен. При династии Вэй был комментарий Ван Би. Танский Кун Ин-да составил к нему субкомментарий: это ныне называемый „Чжу люй бэнь“. Во время династии Тан был сборный комментарий Ли Дин-цзо. При Сунах появились „И-чжуань“ Чэн-цзы и „Бэньи“ Чжу-цзы». Вот все сведения о «Чжоу И», которые можно почерпнуть из словаря «Цыюань»! Такие же сведения содержатся и в других справочниках общего характера. Во всех них повторяется легенда, что «Книга Перемен» написана Вэнь-ваном, Чжоу-гуном и Конфуцием, хотя авторство Конфуция поставлено под сомнение в самом Китае уже около тысячи лет тому назад.

На Востоке борются две школы понимания и изучения «Книги Перемен»: одна, основанная на традиции, и другая, работающая на основе критической филологии. Эта борьба насчитывает около тысячелетия, причем и в Новейшее время традиция еще прочно удерживалась в работах многих современных ученых в Китае, Японии и в странах Запада.

На основании доступных нам источников[1] можно полагать, что первые сведения о «Книге Перемен» в Европе появились в предисловии книги, вышедшей в Париже в 1681 г.: «Confuzius Sinarum philosophus, seu scientia Sinensis latine exposita studio et opera Patrum Societatis Jesu iussu Ludovici Magni e bibliotheca regia in lucem produit P. Couplet». Только в 1736 г. был сделан первый перевод «Книги Перемен» на латынь иезуитским миссионером Регисом, который, в свою очередь, базировался на более ранних, но не датированных работах миссионеров: переводчика Жозефа де Майя и интерпретатора Петра дю Тартра. Перевод был сделан при помощи маньчжурской версии «Книги Перемен», и работа Региса свелась лишь к пополнению своими замечаниями труда его предшественников[2].

Еще до появления перевода «Книги Перемен» отрывочные сведения о ней возбуждали к себе интерес в Европе. Так, в 1753 г. вышла книга Хаупта об «Ицзине»[3].

Достойно внимания, что в этой книге указывается Лейбниц как исследователь «Книги Перемен», создавший свою теорию ее интерпретации. Этот вопрос сжато и хорошо изложен в рецензии Хауэра, указанной выше, и нам остается лишь напомнить то, что он пишет: «Из этой книги мы узнаём, что не кто-нибудь, а сам Лейбниц в Германии впервые занялся „Ицзином“. Он нашел в начертаниях царя (Фу Си. – Ю. Щ.) арифметическую dyadicam, или счисление двумя числами, и в соответствии с этим вся книга была им объяснена так, что можно мыслить разумное в связи с [ее] линиями и начертаниями. Он не замедлил также довести до сведения китайцев свое новое объяснение. В конце концов он написал миссионеру П. Буре, который тогда находился в Китае, и хотя нам известно, что данный патер оценил это объяснение и выразил свое удовлетворение им в своем ответном письме к г. барону фон Лейбницу, но все же мы не знаем, как восприняли ученые китайцы это открытие»[4]. Хаупт рассматривает гипотезу Лейбница в § 28–41 своего сочинения и переходит далее к двум другим рассуждениям, которые были опубликованы в 1745 г. Некий Ф. А. Книттель заявил, что «царь Фу Си предложил в своей книге только арифметические отношения, разность которых – половина» (§ 42–46), а некий Иоганн Генрих Газенбальд утверждал, что этот царь посредством искусства сочетаний хотел вывести все возможные виды умозаключений. По этой новой гипотезе, так называемая «Книга Перемен» должна быть главой из «Логики» царя Фу Си, остальная часть которой, по-видимому, утрачена (§ 47–51). Иоганн Томас Хаупт сам был совершенно хитроумным (ist ganz schlau gewesen). Он опровергает своих предшественников и провозглашает в § 52 свое решение загадки: «В чем же содержание книги Ye-kim? Я отвечаю:,Es enthält dasselbe nichts anderes als alle Facta eines Cubocubus, oder mich nach der Art der arabischen Mathematiklehrer auszudrücken, eines Zensicubus, dessen Wurzel aus zwei Teilen bestehet (radicis binomiae) und worin die Cubicubi der Teile und alle Facta desselben je zwei und zwei dergestalt gegen einander geordnet sind, dass die Helfte der Factorum des einen Facti mit der Helfe der Factorum des andern dem ersten gegenüberstehenden Facti den ubrigen Helften der Factorum in beiden Factis einander gleich ist“»[5]. «И таким образом, – продолжает автор, – так называемая книга Ye-kim является подлинным остатком от счисления, изобретенного царем Фу Си».

Для каждого, кто знаком с первоисточником, с развитием интерпретации этого памятника в Китае, совершенно очевидна вся искусственность приведенных выше взглядов первых европейских исследователей данного памятника. Вряд ли можно оспаривать легендарность личности Фу Си, которого эти исследователи принимали на веру. Но если проблема авторства Фу Си отпадает сама собой, то теория о логическом и математическом значении «Книги Перемен» требует некоторых рассуждений для того, чтобы быть окончательно отвергнутой. Разберем сначала мнение о ней как о логическом трактате.

Каждому, кто основательно знаком с историей китайской философии, известно, что древние философы не оставили после себя трактатов по логике. Известно, что формальная логика, изложенная систематически, появилась в Китае только с распространением буддизма – в переводах индийских логических трактатов. Правда, в Новейшее время как в Китае (Лян Ци-чао), так и в Европе (Масперо) делались попытки усмотреть трактат по логике в главах «Моцзин» и «Моцзин-шо» из книги Мо-цзы. Однако эти попытки основываются на восстановленном тексте, в котором предполагаемые лакуны заполнены таким количеством реконструированных фраз, что подлинность текста становится по меньшей мере сомнительной. Допустим даже, что Мо-цзы – логик. Но не характерно ли то, что его школа при его учениках еще, по-видимому, конкурировала со школами конфуцианцев и даосов, в следующих же поколениях не нашла продолжателей, несмотря на то что и конфуцианство, и даосизм развивались дальше на протяжении ряда столетий и представлены в самых разнообразных течениях? Буддийской логике, как известно, не пришлось конкурировать с «логикой Мо-цзы». Как же, учитывая это, можно утверждать, что логика была разработана уже во времена легендарного Фу Си?

Приблизительно теми же аргументами отводится и математическая интерпретация «Книги Перемен», хотя она исходит от такого мыслителя, как Лейбниц. Но дело в том, что те сложные математические представления, о которых говорят сторонники математической интерпретации, не могли иметь места в Китае в эпоху создания данного памятника, т. е. в VIII–VII вв. до н. э. Импонировать эта теория все же может, потому что: 1) зачатки теории чисел и примитивные наблюдения над равенством различных слагаемых (так называемые магические квадраты) издавна связывались легендой с мифом о происхождении «Книги Перемен»; 2) в одной из комментаторских школ, развивавших сентенции «Сицы-чжуань» о гадании, была разработана каббалистика чисел и, наконец, 3) в 64 гексаграммах, которые представляют собою фигуры, составленные из целых или прерванных черт, расположенных шестью слоями, нельзя не заметить математический ряд перестановок из двух элементов по шести. Однако и эти основания для математической интерпретации неубедительны. Первые два из них отпадают как основанные не на историческом документе, а на легенде и апокрифах, третье же – в силу того, что математические закономерности могут быть усмотрены и в таких явлениях мира, которые не имеют прямого отношения к математике, хотя и могут изучаться математическими методами. Поэтому если мы и признаем, что в гексаграммах «Книги Перемен» действует математическая закономерность числа перестановок из двух элементов по шести, то мы категорически отрицаем, что в этой закономерности сокрыта суть нашего памятника или что она является забытым (?) содержанием его. Всем этим теориям, правда, нельзя отказать в остроумии, но они основаны на поверхностном знакомстве с памятником.

Для полноты картины этого периода изучения «Книги Перемен» в Европе необходимо еще упомянуть только Шумахера, о котором А. Форке[6] пишет всего несколько строк: «Nach I. P. Schumacher (Wolfenbüttel, 1763) enthält das Yiking eine Geschichte der Chinesen, eine Ansicht, welcher auch der P. Regis, der erste ühersetzer zuzuneigen scheint». К этим словам А. Форке делает примечание: «Allerdings enthalten die Hexagramme 11, 54, 62, 63 einige historische Notizen, die sich auf die Jahre 1191 und 1320 v. Chr. beziehen (Edkins)[7], aber von da bis zu einer Geschichte ist doch noch ein weiter Schritt». Конечно, упоминание имени исторического лица или географического пункта еще не делает «Книгу Перемен» историографией, но не следует забывать, что во второй части «Сицы-чжуань» развернута целая «история культуры» Древнего Китая. Она безусловно могла послужить материалом для мнения о там, что «Книга Перемен» – исторический памятник[8]. Мы можем, конечно, поставить под большое сомнение документальную ценность материалов «Сицы-чжуань», однако надо признать, что эта часть написана настолько хорошим и остроумным языком, что безусловно может импонировать. Его влиянию поддались, например, известный японский философ XVII в. Кумадзава Бандзан и, почти через три столетия, немецкий ученый Рихард Вильгельм, лучший из европейцев переводчик «Книги Перемен»[9]. Можно, конечно, оспаривать понимание данного места второй части «Сицы-чжуань» Вильгельмом, но подробно этого вопроса мы коснемся ниже. Здесь достаточно упомянуть, что мнение Шумахера основано не на четырех местах[10] в тексте «Книги Перемен», а главным образом на целом пассаже «Сицы-чжуань». Поэтому мы не можем согласиться и с этой теорией, ибо она основана на некритическом смешении основного текста и комментария, каковым является «Сицы-чжуань». Кроме того, эта точка зрения допускает использование материала легенд в качестве исторического документа.

Никакого значения не имеет философско-этическая спекуляция, основанная на неправильном понимании текста, которую построил Пипер[11] в 1849 г.

Этими именами ограничивается первый период изучения «Книги Перемен» в Европе, занимающий более 150 лет и характеризуемый недостаточным знанием текста и построением разнообразных фантастических теорий. В настоящее время все эти работы утратили научное значение и могут упоминаться лишь в связи с историей изучения книги в Европе.

Второй период характеризуется появлением полных переводов памятника. На сравнительно небольшом отрезке времени (двадцать один год) выходят пять переводов его[12]. О качестве их будет сказано ниже, здесь же мы разберем взгляды переводчиков нашего памятника на проблемы, связанные с ним. А так как и другие китаеведы, не давшие своих переводов памятника, но высказывавшие о нем свои мнения, основывались на этих переводах (отчасти же и на оригинале), то здесь уместно рассмотреть и их мнения.

В 1876 г. вышел в свет перевод Т. Макклатчи. Излишне повторять характеристику этого несовершенного перевода, ибо она не раз приводилась с достаточной определенностью. «Я проследил перевод Макклатчи от параграфа к параграфу, от фразы к фразе, но не нашел в нем ничего, что бы я мог с пользой применить в своем [переводе]», – писал Легг. Безосновательные заявления – таков «стиль работы» Макклатчи, и о нем излишне было бы упоминать, если бы не «оригинальность», импонирующая некоторым китаеведам[13] и поныне. Его фантастические взгляды достаточно лаконично и полно пересказаны в цитированной книге А. Форке (с. 11–12): «Для Макклатчи „Ицзин“ – это космогония, основанная на дуализме инь и ян. С этим связано открытие фаллического культа в Древнем Китае, которое он обосновывает на одном месте в приложении III». Форке продолжает: «Нас поучают, что „Ицзин“, как и все языческие религиозные книги и священные писания, происходит от времени разделения сыновей Ноя – Сима, Хама и Иафета, или, по меньшей мере, они происходят из сообщений о тех временах. Предки всех языков, как говорит Моисей, должны были быть собраны в одном месте, где они запечатлели испорченные религиозные формы и взяли их с собой при расселении. „Ицзин“ был спасен от потопа „Великим отцом“ современного рода человеческого. Он („Ицзин“) дает нам материализм древнего Вавилона и восемь божеств: Отца, сына и шесть детей – Dii majorim gentium (MacClatchie T. The Symbols of the Yih-king // China Review. Vol. I. P. 152 ff.). По „Ицзину“, первая и вторая гексаграммы – Цянь и Кунь – это Шан-ди (= бог), фаллос, бог язычников, гермафродит, или великая монада единства в языческом мире. „Цянь“ – мужской, а „Кунь“ – женский половой орган. Они оба соединены в одном кольце, или в фаллосе, в Тай-и, из которого происходит все бытие». Легг сопровождает эти слова восклицанием: «О стыд! Шан-ди отождествляется с Ваалом халдеев. Дракон – это membrum virile и вместе с тем символ Шан-ди. Библия и „Ицзин“, Вавилон и Китай, мифология и сравнительная история религий, древность и современность образуют у Макклатчи дикую мешанину. К своим заявлениям он не приводит ни тени доказательств. У самих китайцев нет ни малейшего представления о фаллическом культе (ср.: MacClatchie Т. Phallic Worship // China Review. 1875/76. Vol. IV. P. 257 ff.)»[14]. Вряд ли после такой характеристики можно говорить о произведениях Макклатчи иначе, как о наукообразном бреде.

Автором не менее безумной, но имевшей некоторый успех теории является Терьен де Лакупри[15].

Основные мысли Лакупри сводятся к следующему. «Книга Перемен» – собрание действительно древних материалов, понимание которых впоследствии было утрачено, и потому они были использованы как гадательный текст. В основном книга некитайского происхождения. Ее занесли в 2282 г. до н. э. в Китай «люди из рода Бак» под водительством князя Hu Nak-kunti (= Lu Nau Huang-ti). На западе, откуда они пришли в Китай, они должны были ознакомиться с клинописью Западной Азии. Они еще прежде боролись с потомками Саргона (= Шэнь-нун). Эти «люди Бак» были знакомы с вавилонскими словарями, и «Книга Перемен» – только подражание последним. Лакупри исходит из верного наблюдения: в целом ряде гексаграмм в афоризмах к отдельным чертам повторяется название гексаграммы, но далеко не всегда оно повторяется шесть раз по числу шести черт[16]. Это наблюдение могло бы быть плодотворным, но Лакупри, исходя из него, вступает на путь жестокой расправы с текстом. Он вычеркивает из текста то, что ему мешает, причем не следует никакой системе. Одно и то же слово он или вычеркивает, или сохраняет в зависимости от того, что ему нужно доказать. Комментаторскую традицию он отбрасывает совсем. Основной текст берется не полностью, а только древнейший его слой (опять верное наблюдение о многослойности текста, но неверные выводы). После такой «обработки» текста, вернее, лишь древнейшего его слоя Лакупри приходит к выводу, что перед нами словарь, в котором под 64 словами изложено нечто вроде государствоведения. Далее, подвергая знаки «Книги Перемен» совершенно недопустимой «обработке», переворачивая их в разные стороны, он «доказывает», что в основе текста лежит один из мертвых языков Передней Азии. Конечно, верно, что текст многослоен, что не во всякой гексаграмме название ее повторено шесть раз, что в тексте сплошь и рядом встречаются стихи, размер которых нарушается часто вкрапленными гадательными приписками вроде «к счастью», «к несчастью», «хулы не будет» и т. д. Но вряд ли можно согласиться с «бактрийским происхождением» книги, а заодно и самих китайцев! Ведь не следует забывать, что эта теория зиждется на весьма шатком «доказательстве», на заявлении, что понятный термин бо-син (bak-sing), который значит сто (= много = все) родов – крестьяне – народ, истолкован как «люди рода bak», т. е. «бактрийцы». Уверовав в «бактрийцев», созданных на основании случайного созвучия не связанных семантически терминов, Лакупри выводит Книгу из Передней Азии и для этого укладывает ее в прокрустово ложе собственного произвола. Далее, предположим на мгновение, что это действительно словарь, если не бактрийско-китайский, то, во всяком случае, Х-китайский. Но и тогда «теория» Лакупри не выдерживает критики, ибо, как совершенно основательно замечает А. Форке, «зачем был нужен словарь, состоящий только из 64 знаков, и как в него попали бессвязные рассказы, Лакупри не указывает»[17]. Можно было бы, правда, предполагать, что перед нами лишь фрагмент. Однако и это предположение придется отбросить[18], если принять во внимание, что число гексаграмм, как число перестановок из двух элементов по шести, может равняться только 64. Следовательно, в 64 гексаграммах мы имеем внутренне законченное целое. Не ясно ли, что «теория» Лакупри рушится до основания?

Однако эта теория импонировала в свое время Леггу. Хотя он в общем и отвергал ее, но все же проявил к ней некоторый интерес, считая, что если бы она пролила некоторый свет на письменность Китая на основе открытий, сделанных в области мертвых языков Аккада и т. п., то ее не следовало бы отвергать; однако на той же странице[19] он ставит под решительное сомнение знание текста у автора этой «теории». Тем не менее Арлез через семь лет после появления в печати перевода Легга опять возвращается к «словарной теории» Лакупри. Он развивает ее, восхищаясь Лакупри (с. 6), отрицая аккадское происхождение «Книги Перемен» (с. 9), он усваивает взгляд на «Книгу Перемен» как на словарь настолько убежденно, что строит на этом всю свою технику перевода (с. 11–12): «Первый „Ицзин“ был создан и состоял из 64 отделов или глав, каждая из которых имела своим объектом одну идею, одно слово (курсив наш. – Ю. Щ.), выраженное гексаграммой и знаком [китайского] языка. Это слово сопровождалось общим объяснением и моральными рассуждениями. К ним прибавили другие объяснения деталей, примеры, цитаты, показывая случаи применения слова, иногда целый отрывок, маленькое стихотворение»[20]. Замечательно, что эта точка зрения была усвоена Конради, несмотря на то что, критикуя Лакупри, он сам же высказывается против словарной теории. По мнению Арлеза, впоследствии «Книга Перемен» обросла целым рядом афоризмов, в которых часто встречаются крупицы подлинной мудрости. Правда, как основательно замечает А. Форке, «благодаря своему несколько тенденциозному переводу с сильным привлечением комментариев, ему удается вложить в текст больше, чем он содержит в действительности»[21]. Исходя из таких предпосылок и такого перевода, Арлез приходит к выводу, что «Книга Перемен» – это, по существу, памятная книжка[22] какого-то политика, которую другой политик превратил в гадательный текст[23]. В действительности дело обстояло как раз наоборот: гадательный текст, после многовековой обработки его в комментаторских школах, бывал использован политическими деятелями Китая и Японии.

Выше были указаны два произведения, которые относятся к этому периоду: это работы М. Филастра и Дж. Легга. Первая из них, несмотря на значительный объем (два больших тома!), лишена какой бы то ни было заслуживающей внимания теории. Предисловие к работе, очень краткое, повторяет лишь традиционные точки зрения, о которых уже нами достаточно сказано. Достойно упоминания только то, что М. Филастр первый решил обратить необходимое внимание на китайскую комментаторскую литературу. Он придавал ей, по-видимому, большое значение; это можно усмотреть из того, что он на протяжении всего перевода к каждой фразе прилагает пересказ комментариев Чэн И-чуаня, Чжу Си и ряда других философов, имена которых он чаще умалчивает, чем называет. В основе его работы лежит, по-видимому, компилятивный комментарий «Чжоу И чжэчжун», весьма популярный и у других переводчиков (Легга, Вильгельма). Конечно, это издание может быть признано достаточно авторитетным. Несомненно, что желание учесть данные китайской традиции достойно всяческих похвал. Однако, несмотря на правильную установку, работа Филастра может быть сочтена все же неудачной. Причина неудачи – недостаточная китаеведная техника автора. М. Филастр – плохой переводчик. Он слишком субъективен для того, чтобы написать пересказ комментариев, действительно отображающий их. Мы можем в подтверждение нашего суждения опять сослаться на А. Форке. Так, в указанной его книге мы читаем (с. 13, примечание 2): «Из перевода Филастра не получается правильная картина, так как оба комментария (которые пересказывает Филастр. – Ю. Щ.) являются скорее самостоятельным развитием [мысли], чем объяснением „Ицзина“…» Очевидно, работа Филастра имеет лишь историческое значение, как работа первого европейца, понявшего, что лучше считаться с китайской наукой, чем создавать свои фантастические теории о малоизученном тексте. В противоположность работе Филастра работа Дж. Легга снабжена большим предисловием и введением (с. XIII–XXI и 1–55) и многочисленными примечаниями, разбросанными по переводу. Временно оставляя в стороне вопрос о Легге как переводчике, мы все же вынуждены остановиться на его работе подробнее, чем на предшествующих, потому что в буржуазном китаеведении именно его работа играла наибольшую роль. Она продолжает иметь значение и поныне, что видно хотя бы из того, что А. Масперо отсылает читателя к переводу Легга: «Есть много переводов „Ицзина“, но все они очень плохие: произведение, подобное ему, вообще почти непереводимо. Я отсылаю к переводу Легга „The Yiking“»[24]. Мы далеки от мнения, что работа Легга – наилучшая из тех, что создала европейская синология. Однако нельзя не признать, что она плод длительного и усидчивого труда. Свою работу Легг начал давно: еще в 1854/55 г. он записал свой первый перевод всего памятника, имея своим предшественником только Региса. В окончательной редакции его перевод увидел свет только в 1882 г., т. е. через 27 лет! Одной из причин такой задержки издания явился несчастный случай: «Перевод в 1870 г. более чем месяц был погружен в воды Красного моря. Благодаря заботливым действиям он был восстановлен настолько, что его можно было читать; но только в 1874 г. я смог далее уделить внимание этой книге…» (стр. XIII). Перевод, несмотря на целый ряд недостатков, все же был лучшим для того времени. В развернутом предисловии Легг показывает свое знание материала по первоисточникам. Как бы нам ни казалось неудовлетворительным его знание, отрицать его для того времени нельзя, ибо Легг на голову выше своих предшественников и современников, когда он говорит, например, об одном из приложений (если следовать его терминологии) к «Книге Перемен» – о так называемом «Вэньянь-чжуань». Известно, что по наивной традиции этот текст приписывается Конфуцию. Однако Легг справедливо указывает одно место в тексте «Цзо-чжуань», где говорится о гадании по «Книге Перемен», имевшем место за 14 лет до рождения Конфуция. Вполне основательно Легг ставит под сомнение Конфуция как автора данного приложения, попутно отрицая его авторство и по отношению к остальным приложениям (с. 30 и сл.). Еще раньше (с. 4), говоря о «Чжоу-ли», где есть рассказ о гадании на «Книге Перемен», Легг основательно сомневается в подлинной древности этого памятника. Леггу известно описание отношения Конфуция к «Книге Перемен», которое дал Сыма Цянь, известно и то, что сведения об этом отношении у Сыма Цяня не вполне точны. Знаком ему также и каталог Лю Синя, равно как и размеры комментаторской литературы. Можно полагать, что эти, как и другие, сведения Легг почерпнул главным образом из «Чжоу И чжэчжун», которое уже упоминалось нами. Легг отлично сознавал свое превосходство, когда писал, что если европейских исследователей книги постоянно постигали неудачи, то это потому, что они не были в достаточной степени знакомы с самим памятником и с литературой о нем. Поэтому Легг должен был в этом предисловии противопоставить свои знания неверным мнениям его времени. Все предисловие делится на три большие главы. Первая из них разбирает вопросы о единстве текста, о дате памятника, об авторстве и об отношении к нему Конфуция (с. 1–9). Вторая, самая слабая глава (с. 9–26) посвящена главным образом описанию памятника. В ней Легг целиком во власти китайской традиции и почти ничего нового не говорит по сравнению с тем, что по этому поводу было давно известно в Китае. Основной источник для этой главы – «приложения» (особенно «Сицы-чжуань» и «Шогуа-чжуань») и трактаты Чжу Си, приложенные к изданию «Чжоу И чжэчжун». Третья глава (с. 26–55) посвящена «приложениям». Легг в ней совершенно отвергает традиционное авторство Конфуция, но сам не пытается выяснить возможного автора или разобрать происхождение текстов. Оставляет он также в стороне вопрос об их языке. Бо`льшая часть этой главы уделена изложению содержания «приложений». Очевидно, наибольший интерес вызывает первая глава. Поэтому здесь уместно несколько подробнее остановиться на ней. Легг начинает ее с вопроса об отношении Конфуция к «Книге Перемен». То, что она была известна Конфуцию, Легг аргументирует известной цитатой из «Луньюя» (VII, 16): «Если бы мне прибавили несколько лет жизни, то я отдал бы 50 на изучение „Ицзина“ и избежал бы больших ошибок». Легг указывает, что Конфуцию тогда было около 70 лет, и удивляется его желанию прибавить еще 50 лет. Оставляя неразрешенным свое недоумение, Легг считает, что эта цитата доказывает только то, что в руках Конфуция «Книга Перемен» была. Это положение он подкрепляет ссылкой на то место биографии Конфуция в «Исторических записках» Сыма Цяня[25], где говорится, что Конфуций к старости столь ревностно занимался «Книгой Перемен», что у него трижды рвались ремешки, связывавшие таблички в его списке. Приводя слова Конфуция: «Если бы мне прибавили еще несколько лет[26], то я достиг бы мастерства в „Ицзине“», цитированные Сыма Цянем, Легг пишет: «Утверждению о ревностных занятиях Конфуция „Книгой Перемен“ как будто противоречит то, что из материалов „Луньюя“ видно, что Конфуций большое внимание уделял чтению „Шицзина“ и изучению „Лицзи“, но в них ни слова не говорится о занятиях „Книгой Перемен“». Легг не ставит под сомнение знакомство Конфуция с «Книгой Перемен», а высказывает предположение, что Конфуций будто бы в первый период жизни не уделял особого внимания «Книге Перемен», занимаясь со своими учениками только «Шицзином» и «Лицзи», и лишь под конец жизни оценил по достоинству и «Книгу Перемен» (с. 1–2). Познания Легга по тому времени характеризуют его с наилучшей стороны, однако для нашего времени они недостаточны, ибо без соответствующей критики мы не можем принять на веру эти цитаты. Утверждая знакомство Конфуция с «Книгой Перемен», Легг все же категорически отрицал причастность его к данному памятнику или к какой-либо части его в роли автора и делал это вполне основательно. Поэтому Легг был весьма осторожен, говоря о «каком-то, Ицзине“» («а Yi»), который существовал во времена Конфуция. Этим еще не решен вопрос о том, был или не был в руках Конфуция известный нам памятник. Однако, словно не замечая тонкого противоречия, Легг на следующей же странице (с. 2) говорит, что «Книга Перемен», избежавшая сожжения при Цинь Шихуанди, более, чем какая-либо другая из классических книг, может быть сочтена достоверным памятником. Поднявшись до уровня хотя начальной филологической критики, Легг изменяет самому себе в отношении вопроса о Вэнь-ване и Чжоу-гуне как о создателях текста «Книги Перемен». Так, говоря во второй главе об удвоении изначальных триграмм и о превращении их в гексаграммы, Легг соглашается с Чжу Си в том, что триграммы удвоил легендарный Фу Си: «Я не рискую опровергать его [Чжу Си] мнение об удвоении фигур [триграмм], но мне приходится думать, что названия их, как они известны нам теперь, происходят от Вэнь-вана» (с. 13–14). Разве это согласие на авторство Фу Си не стоит в противоречии с дальнейшим утверждением (с. 40): «Я позволю себе заметить, что гадание практиковалось в Китае с очень давних пор. Я не хочу сказать, что это было 5200 лет тому назад, потому что не могу подавить сомнения в его (Фу Си) историчности»? Еще раз Легг противоречит самому себе, когда он приписывает Вэнь-вану утверждение цикла из 64 гексаграмм, когда он ставит вопрос, почему начертания развились только до 64 гексаграмм, а не пошли дальше – до 128 гексаграмм и т. д. Кстати сказать, объяснение этого Легг находит только в том, что даже с 64 символами оперировать достаточно трудно; тем бо`льшие трудности представила бы умственная спекуляция с бо`льшим количеством символов. Каково бы ни было это решение, Легг прав по крайней мере в том, что ответ на этот вопрос пока не найден в синологии. Более того, он даже и не ставился (с. 14). Можно при этом полагать, что за два десятилетия работы Легг действительно имел время хотя бы в основном ознакомиться с комментаторской литературой. Во всяком случае, наличие и размеры ее ему были известны хотя бы по изданию «Чжоу И чжэчжун» и по сведениям из каталога Лю Синя (с. 2–3). Леггу известны в достаточной мере и другие классические книги, и между ними «Чуньцю» и комментарий к ней «Цзо-чжуань». А этот текст много раз упоминает «Книгу Перемен» и поэтому для нас представляется особенно интересным. На основании данных «Цзо-чжуань» Легг доказывает относительную древность гадания по «Книге Перемен». Он говорит (с. 4–5), что даты гадания падают на время между 672 и 564 гг. до н. э., а так как «Цзо-чжуань» начинается только с 722 г. до н. э., то можно допустить, что были еще и более ранние гадания по «Книге Перемен». А раз так, то, очевидно, задолго до Конфуция «Книга Перемен» уже существовала. Поэтому легенду об авторстве Конфуция приходится отвергнуть. Впрочем, уже в «Чжоули» говорится о двух других, более ранних версиях, так называемых «Лянь-шань» и «Гуй-цзан». Ссылаясь на «Чжоули», Легг отдает себе полный отчет в том, что это недостаточно аутентичный текст, однако Легг не вполне осведомлен о комментаторских теориях относительно этих двух версий. Он только знает, что от них ничего не сохранилось (с. 4). Ниже мы ознакомимся с тем, как в Китае интерпретировались сведения об этих доицзиновских «Книгах Перемен». Указывая, что «Ицзин» дошел до нас полностью (с. 4), Легг, конечно, делает оплошность, но меньшую, чем та, которую допустил Макклатчи, считавший «Книгу Перемен» древнейшим памятником китайской литературы. Легг пишет (с. 7), что и в «Шуцзине», и в «Шицзине» есть тексты, которые много древнее «Книги Перемен». Она, по мнению Легга, может занять в китайской литературе лишь третье место. Тем самым, замечает Легг, ценность этого памятника особенно велика, если принять во внимание, что он сохранился не хуже, чем древнейшие памятники Иудеи, Греции, Рима и Индии (с. 3). Однако если это можно сказать о древнейшей части «Книги Перемен», то это не относится к ее более поздним частям, которые в Китае называются «Десять крыльев» (Легг называет их «приложениями»). Как известно, Сыма Цянь приписывал составление их Конфуцию. Легг совершенно прав, когда отделяет «приложения» от основного текста (с. 2): «…их стали издавать вместе с более старым текстом, который основывается на более старых линейных фигурах (гексаграммах. – Ю. Щ.)… но обе эти части следует тщательно различать…» Необходимость такого разделения текста становится особенно очевидной при следующих соображениях: если даже считать, что «приложения» относятся ко времени Конфуция, а основной текст – ко времени Вэнь-вана, то все же между ними промежуток в 660 лет! Если же такую древность «приложений» поставить под сомнение, как это правильно делает Легг, то и промежуток возрастает. Легг доказывает, что «приложения» написаны после Конфуция, однако некоторые из них включены в основной текст, и это вводило в заблуждение прежних исследователей, заставляя считать «приложения» достаточно древними (с. 8). Трудно указать их составителей, однако можно полагать, что они написаны между 450 и 350 гг. до н. э. (с. 3). Основной текст Легг, следуя традиции, относит ко времени Вэнь-вана и Чжоу-гуна. Первая, меньшая часть основного текста, по мнению Легга, написана Вэнь-ваном, как говорит Сыма Цянь, в 1143 или 1142 г. до н. э., а вторая, бо`льшая, написана Чжоу-гуном, умершим в 1105 г. до н. э. (с. 6). Вот в основном все существенное, что можно почерпнуть из работы Легга. Это достойный труд, лишенный ошибок лишь постольку, поскольку его автор передавал китайские теории и не стремился к головокружительным открытиям в стиле Лакупри. Как можно разработать китайские данные, будет видно, когда мы перейдем к изложению работы Пи Си-жуя.

Для полноты картины второго периода изучения «Книги Перемен» в Европе следует упомянуть неполный и ничем не выделяющийся латинский перевод Зоттоли и, кроме него, еще двух исследователей. О них Форке пишет[27]: «О данном произведении („Книге Перемен“. – Ю. Щ.) в той форме, в которой оно лежит перед нами, высказывались и весьма резкие суждения. Дэвис называет основные положения „Ицзина“ ребячеством, а Гюцлаф объявляет его абсолютной бессмыслицей».

В общем взгляды на «Книгу Перемен» до третьего периода ее изучения в Европе можно свести в основном к трем типам, как это делает Хауэр[28].

Первая точка зрения (Грубе, Джанлз и Вигер) заключается в том, что «Книгу Перемен» считают только гадательным текстом, который именно поэтому избежал участи конфуцианских книг при их сожжении в 213 г. до н. э. Грубе пишет: «Не подлежит никакому сомнению, что „Книга Перемен“ – один из древнейших китайских памятников и, как таковому, ему в наименьшей степени можно отказать в том, что он самый темный и самый непонятный продукт во всей китайской литературе. Но сколь бы он ни был интересен как руководство для гадания, в нем можно усмотреть лишь незначительную литературную ценность». Джайлз придерживается такой же точки зрения и иронизирует попутно по поводу Легга, который полагал, что он наконец нашел ключ к пониманию «Книги Перемен», однако без блестящих успехов[29]. Наиболее «трезво» настроен Вигер, который пишет: «Восемь триграмм образуют базис системы. Они составлены из целых и прерванных линий. И больше никакой тайны. Всевозможные комбинации из двух элементов в триграммах – и это все. Эти триграммы часто приписываются легендарному Фу Си. Это сказка, изобретенная для того, чтобы вызвать к ним большее уважение. Во всяком случае, Чжоуский ван – изобретатель 64 гексаграмм, образованных комбинированием этих восьми триграмм по две. Я обращаю внимание именно на этот пункт, который является ключом тайны. Гексаграммы – это не триграммы, сплавленные воедино: это – две триграммы, расположенные по вертикали, одна над другой, из которых вторая (верхняя) считается покоящейся над первой (нижней). Существуют изменения в гексаграмме[30] от нижней триграммы к верхней; отсюда название И – „перемены“, которое носит вся система. Именно сущность и смысл превращений интерпретирует гадатель и применяет их к предложенному вопросу»[31]. Эта точка зрения отчасти верна, ибо уже в «Цзо-чжуань» отмечено много случаев гадания по «Книге Перемен», и значение гадательной книги сохранилось за ней до нашего времени, однако она верна лишь наполовину, ибо совершенно игнорирует то, что на протяжении более 25 столетий «Книга Перемен» вдохновляла крупнейших китайских мыслителей.

Сторонники второй точки зрения, принимая основной текст за гадательный фокус, главное внимание обращают на «приложения», особенно на «Сицы-чжуань», и в них пытаются найти древнейший китайский документ по натурфилософии. Так поступают, например, Арлез и де Гроот. Последний нашел в «Сицы-чжуань» источник даосизма и построил на этом свое учение об «универсизме»[32]. Однако и эта точка зрения не может быть признана удовлетворительной. Она не только игнорирует основной текст и исходит из «Сицы-чжуань», созданной ради этого самого основного текста, но она игнорирует и в «Сицы-чжуань» все многочисленные места, касающиеся мантики, гексаграмм и т. п., и строится только на части этого трактата или, вернее сказать, на некоторых цитатах из него, причем только на таких цитатах, которые помогают автору построить теорию его «универсизма».

По третьей точке зрения, «Книга Перемен» – словарь. Она началась с версии, созданной Лакупри, и существует до сих пор (Конради и Эркес). Удачной признать эту точку зрения тоже невозможно, ибо как объяснить то, что книга, бывшая на протяжении столетий простым и немудреным словарем, вдруг превратилась в гадательную, а потом самые почитаемые в стране философы объявили ее исходной точкой всякого философствования?

Крупнейшим явлением в третьем периоде изучения «Книги Перемен» в Европе, конечно, был перевод Р. Вильгельма[33]. Несомненно, что автор понимал, насколько его труд отличается от работ его предшественников, когда он так характеризовал серьезнейшего из них[34]: «Джемс Легг придавал большое значение тому, что только после отделения комментариев от текста делается возможным соответствующее понимание „Ицзина“. Поэтому он тщательно отделяет древние комментарии, но присоединяет к тексту комментарии сунского времени. Почему бы сунскому времени, которое было позже на тысячелетие, стоять ближе к изначальному тексту, чем Конфуцию, об этом Легг не высказался. В действительности же он с настойчивой точностью следует версии „Чжоу И чжэчжун“ времен Канси, которая использована и нами. Перевод „Ицзина“, сделанный Леггом, значительно уступает другим его переводам. Он, например, оставляет попросту без перевода названия знаков (гексаграмм. – Ю. Щ.), которые, конечно, перевести нелегко, но тем более необходимо. И в других местах попадаются значительные недоразумения». Это мнение в основном покоится на филологической доверчивости Р. Вильгельма, допускавшего, как известно, сомнение в традиции только под давлением самых веских аргументов. Так, для Вильгельма характерно признание того, что основной текст написан Вэнь-ваном и Чжоу-гуном, а если «Десять крыльев» и не обязаны своим происхождением самому Конфуцию, то, во всяком случае, происходят от его ближайших учеников. В работе Р. Вильгельма приходится резко различать две стороны: исследование и комментированный перевод. Если последний сделан настолько хорошо (хотя и не безошибочно), что его просто невозможно сравнить с переводами предшественников, то этого нельзя, к сожалению, сказать об исследовательской части.

В предисловии к первой книге Р. Вильгельм рассказывает о возникновении его работы. Из этого рассказа явствует, что все его понимание было направлено на перевод, а не на исследование. Прежде всего перевод этот учитывает традицию ицзинистов в Китае. Одним из них был учитель Вильгельма Лао Най-сюань, старый начётчик, бывший в родстве с потомками Конфуция (с. 1). Как переводчик Р. Вильгельм отличался исключительной добросовестностью. Весь текст переводился с китайского на немецкий, а затем немецкий перевод переводился обратно на китайский, причем немецкий перевод принимался только в том случае, если его китайская версия удовлетворяла (по-видимому, Лао Най-сюаня? – Ю. Щ.). Это, безусловно, дало переводчику возможность хорошо понять текст, понять с его положительной интерпретацией, которая строится на признании его значительности и важности. Поэтому Р. Вильгельм, давая общую оценку памятнику, пишет: «„Книга Перемен“, по-китайски ”Ицзин“, принадлежит несомненно к важнейшим книгам мировой литературы. Ее истоки восходят к мифической древности; до сего дня она занимает китайских ученых» (с. 111). Внимание к китайской литературе весьма характерно для Р. Вильгельма. Он понимает ее значение и явно предпочитает ее европейским толкованиям, основанным на дилетантском понимании китайской культуры и на попытке объяснить ее при помощи наблюдений, сделанных над культурно отсталыми народами («дикарями» в терминологии Вильгельма). Сделав этот намек на Макклатчи (с. IV), наш автор переходит к «Книге Перемен». Он сначала говорит о ней как о гадательной книге. По его мнению, основные символы книги, целая и прерванная черты, – это и «да» и «нет» в самом примитивном оракуле. Впоследствии они усложнились до комбинаций целых и прерванных черт, в которых уже есть след наблюдения не над предметами мира, а скорее над их движением и изменением (с. V). Вильгельм полагает, что гексаграммы представляют не столько сами предметы, сколько их функции[35]. Итак, если в символах книги выражается функциональное движение, то самым существенным оказывается изучить технику отображения этого движения в превращениях одной гексаграммы в другую. Этому вопросу Вильгельм уделяет достаточное внимание (с. V–VII). Когда возникла попытка рационально объяснить то, что на более ранней стадии мышления достигалось лишь в практике гадания, то возник первый текст (Вильгельм имеет в виду гуа-цы и сяо-цы). Когда к гадательным знакам был присоединен ясный текст, указывающий на то, как надо поступать человеку, обращающемуся к «Книге Перемен» для того, чтобы принимать сознательное участие в свершении судьбы, тогда был сделан важный шаг вперед в повышении оценки роли человека как соучастника мирового процесса (с. VII). Однако это повышение оценки роли человека не может оставить в стороне и вопрос о моральной его ответственности. Именно наличие морального момента в гадании по «Книге Перемен» отличает его коренным образом от всякого иного гадания, при котором, как думают, указывается лишь роковой ход событий, когда человек ничего не может изменить и поэтому не может рассматриваться как этический субъект (с. VII). Момент случайности, на котором строится техника гадания, имеет своею целью лишь привлечение к участию подсознания (с. VII), однако это не исключает в дальнейшем вопроса о моральных обязательствах, наличие которых сделало то, что данный памятник постепенно превратился в исходную точку философствования в самом Китае и в странах китайской культуры (с. VII). После этой общей характеристики «Книги Перемен» Вильгельм переходит к вопросу об историчности «Книги Перемен». В этой области по преимуществу и выявляется уязвимое место нашего автора. Так, он без малейших доказательств говорит о том, что «Книгу Перемен» видели и Лао-цзы, и Конфуций, на мировоззрение которых она имела громадное влияние[36] (с. VIII). Лейтмотив «Книги Перемен» – учение об изменчивости – Вильгельм находит и у Конфуция («Луньюй», IX, 16). «Все течет, как она (река. – Ю. Щ.), без остановки и днем и ночью». От такого наблюдения, естественно, намечается переход к понятию неизменного в изменчивом. Это неизменное есть «Смысл»[37] у Лао-цзы. В «Книге Перемен» – это «Великий предел» – Тайцзи[38] (с. VIII). Понятие, занимающее место посредника между неизменным и изменчивым, – это «Тьма – Свет». Попытки найти в них отражение фаллического культа Вильгельм считает недоразумением. Одно из их значений – Женское и Мужское начала – лишь позднейшее привнесение со стороны спекулятивных философов (с. IX). Видя основное понятие «Книги Перемен» в «Великом пределе», Вильгельм усматривает в нем идею, инспирировавшую как Лао-цзы, так и Конфуция, которые оба в понимании нашего автора являются крайними идеалистами: для них весь видимый мир лишь отображение сверхчувственного. Поэтому и знаки «Книги Перемен» для Вильгельма лишь образы даже не предметов, а процессов (с. IX). В общем об истории текста Вильгельм не говорит ничего нового. Он указывает, что Фу Си лишь аллегорическая фигура, а не реальное существо, однако ни на минуту не сомневается в том, что Вэнь-ван и Чжоу-гун действительно авторы текста. Отрицая авторство Конфуция по отношению ко всем «Десяти крыльям», Вильгельм все же без всяких доказательств считает его автором большей части «Туань-чжуань». Хотя остальные «приложения» он и не приписывает самому Конфуцию, но во всяком случае возводит их к его ближайшим ученикам. Поэтому он считает возможным и правильным интерпретировать «Книгу Перемен» при помощи «приложений». Тем самым он совершает ошибку, делающую его работу лишь условно приемлемой. Анахронистическое внесение концепций «Сицы-чжуань» в основной текст лишает последний присущего ему характера. Как ни странно, но Вильгельм противоречит самому себе. Он осуждает Легга за то, что последний пытался интерпретировать Книгу при помощи сунских комментариев, а сам делает как раз то, что делали сунские ицзинисты! Как для этой школы, так и для Вильгельма характерно сосредоточение интересов главным образом на «Сицы-чжуань». До чего это довело Вильгельма, покажет следующий факт.

Среди многих произведений Вильгельма есть «История китайской культуры»[39]. Эта во многих отношениях замечательная книга для нас интересна с особой точки зрения. Существенно, что перед нами общая история китайской культуры, которая должна строиться на основании документов, памятников материальной культуры и исторически достоверных свидетельств. Однако в этой работе Р. Вильгельм безоговорочно принимает как достоверный источник для очерка древнейшего периода истории культуры в Китае упоминавшиеся выше отрывки из второй части «Сицы-чжуань». На с. 49 он пишет: «В „приложении“ (в „Сицы-чжуань“. – Ю. Щ.) к „Книге Перемен“ излагается, как культурные достижения постепенно дошли до людей. Трудно сказать, насколько древним является этот набросок истории культуры. Но в нем интересны только две веши: во-первых, различается некая древность, когда от охоты и рыбной ловли постепенно переходят к земледелию; скотоводческая стадия – в согласии с другими указаниями – не признается; во-вторых, культурные институты выводятся из основных космических ситуаций, понимаемых религиозно[40], как они изложены в гексаграммах „Книги Перемен“, т. е. подчеркивается религиозное начало культуры». Далее Р. Вильгельм приводит соответствующие цитаты из «Сицы-чжуань», перемежая их своими пояснениями. Ввиду того что для суждения о работе Р. Вильгельма в этом отношении необходима особенная точность, приводим его текст в оригинале: «Еr (Фу Си. – Ю. Щ.) machte geknotete Stricke und benützte sie zu Netzen und Reusen für die Jagd und den Fischfang. Das entnahm er wohl (разрядка наша. – Ю. Щ.) dem Zeichen Li (das Haftende). Dieses Zeichen Li bedeutet den (ozeanischen?) Sonnenvogel. Es bedeutet gleichzeitig das Haften, wie das Feuer an dem Holz haftet, das es verbrennt. Das Netz ist also nicht in erster Linie eine praktische Erfindung, sondern ein sakral gebrauchter Gegenstand, der nachher profaniert wird». Раз P. Вильгельм убежден в том, что культурные институты являются «профанацией сакральных предметов», то для него несомненно, что сакральный знак «ли» (30-я гексаграмма) предшествовал изобретению сети. Поэтому, несомненно, его «wohl» приходится понимать в значении русского «конечно». Более того, из всего контекста ясно, что на этом «конечно» Вильгельм ставит ударение, что теория «профанации сакральных предметов» основывается на этом «конечно». Мы уже упоминали, что Р. Вильгельм в использовании данного текста для интерпретации культурной истории Китая имеет предшественника в лице Кумадзава Бандзан, японского конфуцианца XVII в. Однако Кумадзава не заходит столь далеко. Конечно, Р. Вильгельм не использовал трактат Кумадзава, ибо он нигде не ссылается на своего японского предшественника. У того же мы читаем: «[Фу Си] соизволил обучить [людей] взять нечто вроде волокон пеньки, и, сделав нити и веревки, связать из них сети, и в горах и в полях ловить ими птиц и зверей, а в реках и морях – рыб. Это он соизволил сделать по образу гексаграммы „ли“. „Ли“ – прикреплять. „Ли“ – око (очко; игра слов: глаз-очко. – Ю. Щ.) и сила его удерживать. Это имеет значение того, что два очка сети, заходя одно в другое, задерживают предмет на данном месте». Как нетрудно заметить, это место можно понять иначе, чем это делает Р. Вильгельм. Объяснение его тем более удивительно, что он при переводе пользовался изданием «Чжоу И чжэчжун», тем самым, в котором приводится комментарий Ху Юаня, посвященный специально слову «гай», которое Р. Вильгельм переводит в смысле «конечно». Вот полный текст объяснения Ху Юаня: «Слово „гай“ – показатель сомнения. Оно говорит о том, что совершенномудрый человек, созидая данный институт, создавал его без того, чтобы обязательно созерцать данную гексаграмму. Дело в том, что совершенномудрый человек создавал [культурные] институты и устанавливал орудия так, что они, естественно, были в полном соответствии с образом данной гексаграммы, а не так, чтобы создавать их после того, как данная гексаграмма принята в роли прообраза. Потому и сказано: „Словно [он] брал [их]…“» На основании данного комментария видно, что соответствующая цитата, как и следующие, аналогичные ей, должна быть переведена: «[Фу Си] создал веревки с узлами и сделал [из них] сети-силки для охоты, для рыбной ловли. Словно [он] брал [их] (т. е. эти вещи) из гексаграммы „ли“». Необходимо иметь в виду, что, с точки зрения авторов «Сицы-чжуань», система «Книги Перемен» адекватно отражает закономерность мира. Поэтому, с их точки зрения, создать нечто, находящееся в соответствии с символом «Книги Перемен», – это значит создать вещь, вполне приспособленную к нормам мира; и обратно: создать нечто, приспособленное к мировой необходимости, – это значит точно воспользоваться символом как прообразом. О «профанации сакральных предметов» данный памятник не говорит. Это собственная интерпретация Р. Вильгельма, которая, может быть, делает текст более интересным для чтения, но искажает, и иногда значительно, тот образ «Книги Перемен», который слагается из знакомства с текстом и с историей его понимания в Китае и в Японии на протяжении примерно 2500 лет! Поэтому неудивительно, что А. Форке говорит: «…вильгельмовским переводом можно пользоваться только с осторожностью, ибо он допустил в свои объяснения много современных мыслей, которые чужды китайцам, и слишком свободно отпускает поводья своей фантазии»[41].

Однако, несмотря на все это, перевод Р. Вильгельма нельзя не признать лучшим из всего, что сделано в Европе в деле изучения «Книги Перемен». Поэтому более чем странной кажется крайне резкая рецензия Э. Хауэра[42], которая, правда, не осталась без достойного ответа со стороны Р. Вильгельма. Эта рецензия не лишена ценных сведений и представляет собой тоже один из этапов изучения «Книги Перемен» в Европе, поэтому и мы должны остановиться на одном вопросе, существенном для оценки работы Э. Хауэра.

Часто бывает, что обе стороны в споре приводят в свою пользу аргументы, которые им кажутся достаточно убедительными, но при этом оказывается, что весь спор протекал бы иначе, если бы больше внимания было уделено критической оценке документов, на которых базируется аргументация обеих сторон[43].

Спор вокруг перевода Р. Вильгельма «Das Buch der Wandlungen», как он называет «Ицзин» по-немецки, развернулся именно в этом направлении. Как известно, Вильгельм не «кадровый» китаевед и работал вне традиции немецкой филологической науки. Он основывал свой перевод, во-первых, на устной традиции, воспринятой им от его учителя Лао Най-сюаня, для которого «Книга Перемен» – прежде всего «священный текст», сомнение в котором, как и вообще в традиции, недопустимо, и, во-вторых, на позднем эклектическом комментарии «Чжоу И чжэчжун», который, несмотря на свой эклектизм, в основном исходит из комментария Чжу Си «Чжоу И бэньи». По мнению Хауэра, Вильгельм должен был положить в основу своего перевода комментарий «Жи-цзян Ицзин», сохранившийся и в китайской, и в маньчжурской версии (возможно, что обе версии составлялись одновременно и не являются взаимными переводами, что повышает значение маньчжурского текста). Маньчжурская версия, по мнению оппонента, могла бы помочь переводчику в выборе слов, в грамматическом анализе фраз текста и т. д. По существу же дело сводилось к тому, что оппонент владел маньчжурским языком, а переводчик – нет, и легче всего его можно было задеть именно с этой стороны. Р. Вильгельм основательно возразил, что выпады оппонента не имеют веса, так как маньчжурский ли, китайский ли комментарий – все равно лишь один из комментариев. Мне кажется, что Р. Вильгельм положил в основу своего перевода комментарий «Чжоу И чжэчжун» потому, что последний наиболее доступен, понятен. Оценки же по содержанию, по степени критицизма данного комментария, как и маньчжурского комментария «Инэнгидари гяннаха И-цзин ни чжургань», ни переводчик, ни оппонент не провели: не выяснили и место этих комментариев в комментаторской литературе. Между тем обследование ее приводит к следующим выводам.

1. В эпоху маньчжурской династии в Китае существовали две традиции вокруг «Книги Перемен»: одна – официально апробированная правительственными сферами, другая – оппозиционная, позволявшая себе сомневаться в достоверности «доброго старого времени», не стеснявшаяся подрывать авторитет самого Конфуция. Часто работы второго направления ждали выхода в свет дольше, чем жил их автор. Например, комментарий «И-чжо», принадлежащий Дяо Бао (XVII в.), вышел лишь после смерти автора. Дяо Бао в основном исходил из интерпретации Чэн-цзы (XI–XII вв.) и Чжу-цзы (XII в.), но кое в чем расходился с ними и, во всяком случае, не принимал на веру их убеждение о «совершенномудрых» авторах «Книги Перемен» – «мудрых царях» глубокой древности и Конфуции. Сомнения в этом авторстве ведут свое начало от Оуян Сю (XI в.), критицизм которого был в позднейшее время развит в Китае Дяо Бао и Пи Си-жуем (вторая половина XIX – начало XX в.), а в Японии – Итō Тōгай (XVII–XVIII вв.).

2. Эти две линии находят отражение и в маньчжурских переводах и толкованиях. Так, «Хани араха иненгидари гяннаха И-цзин ни чжургань бэ сухэ битхэ», который особенно рекомендуется Хауэром Вильгельму как высшее достижение ицзинистики в Китае, несомненно, продукт чжусианской линии, получившей в Цинский период значение официально признанной. Его трактовка «четырех качеств» Творческого Принципа (Цянь – 1-я гексаграмма) целиком идет от Чжу Си, а это, как справедливо замечает Хауэр, задает тон всей дальнейшей интерпретации. Эти «четыре качества» – четыре слова – Чжу Си толкует так: юань – великое, хэн – проникать, ли – должное, подходящее, чжэн – верное, незыблемое. В маньчжурском тексте читаем: «кянь, амба, хафу, ачабунь, акдунь». Согласно словарю И. Захарова, весьма точно переводящего маньчжурские термины, кянь – простая транскрипция китайского цянь (прием, которым постоянно злоупотребляют авторы этой версии «Ицзина»); амба – великий, большой, огромный, хафу – насквозь, напролет, навылет, ачабунь – соединение, соответствие, долг, польза, акдунь – верный, надежный, твердый в слове. Кроме того, начало этого комментария воспроизводит легенду о том, что «Фу Си начертал триграммы, Вэнь-ван присоединил к ним афоризмы…» и т. д., вплоть до авторства Конфуция в «Десяти крыльях», т. е. повторяет Чжу Си. Другой доступный мне маньчжурский перевод, «Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь», хотя и уделяет внимание Чжу Си, но тем не менее дает не совсем чжусианское истолкование этих терминов. Там мы находим эту цитату в следующем виде: «Kulun-ikengge, hafungga, acangga, jekdungge». Совершенно так цитирует и Э. Хауэр, но дает при этом не совсем верный перевод: «Die Himmelsacturtät (ist) schöpferisch, durchdringend, zweckmässig (und) sicher». Если говорить не на основе китайской комментаторской литературы, а только на основе маньчжурского перевода, это надо было бы передать так: «Небо вечное – начальное, сквозное (т. е. всепроникающее), стройное, непоколебимое». Ясно, что Э. Хауэр лишь для большей авторитетности ссылается на более пространный комментарий и перевод «Хани араха иненгидари гяннаха И-цзин…», фактически же пользовался «Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь» – только переводом, а не комментарием. Вряд ли это может быть сочтено добросовестным приемом критики! Кроме того, упрекая Р. Вильгельма в неверных переводах, Хауэр и сам не свободен от них.

3. Различие двух школ ицзинистов (безразлично, китайцы они или маньчжуры) не заметили как переводчик, так и рецензент. А именно различие и оценка этих школ должны были бы лечь в основу выбора того или иного комментария.

4. Отдавая предпочтение критической школе, мы должны тем не менее дать положительную оценку Р. Вильгельму, но не Э. Хауэру. Вильгельм не только принял во внимание известную ему комментаторскую литературу, но и продумал ее, поднявшись до философского понимания «Книги Перемен», тогда как для Э. Хауэра «Книга Перемен» лишь бессмысленный оракул уличных гадателей, непонятно почему так высоко ценимый в Китае.

5. Перевод «Книги Перемен» надо строить на основе комментариев критической школы, на каком бы языке они ни были написаны. В частности, маньчжурский перевод (именно «Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь») может оказать при переводе большие услуги.

Обратимся теперь к другой недавней работе, а именно к труду А. Конради, опубликованному после смерти автора Э. Эркесом[44]. Эркес с первой же страницы заявляет: «…Конради оставляет без внимания позднейшие интерпретации и берет текст „Ицзина“ таким, как он есть, для того чтобы получить суждение о первоначальном смысле и об основном значении «Книги Перемен» при помощи критического исследования и сравнения отдельных частей текста». Казалось бы, чего лучше! Однако «эти исследования привели его к следующим досконально обоснованным выводам, что „Ицзин“ не что иное, как старинный словарь». Итак, перед нами возрождение старой теории на основе новой аргументации. Но каковы бы аргументы ни были, мы уже видели, что они не выдерживают серьезной критики, и повторять эту критику здесь излишне. Достаточно вспомнить, что полнота отдельных глав (гексаграмм) «Книги Перемен» доказуема с математической необходимостью, а словарь, повторяем, полный и состоящий при этом всего из 64 слов, вряд ли был нужен даже при самом примитивном уровне культуры, а во времена создания «Книги Перемен» он не был так уж низок! Достаточно обратиться даже к более ранним текстам («Шицзин» и древнейшая часть «Шуцзина») или к текстам, близким по времени к «Ицзину» (неподдельные главы «Гуань-цзы»), чтобы понять, что уже тогда словарь из 64 слов был бы бессмыслицей. Исповедание такой теории кажется особенно странным потому, что на с. 413 Конради критикует (и достаточно остро) Лакупри с его «словарной» теорией, а после этого на с. 415 сам утверждает, что «Книга Перемен» – словарь! Правда, главный упрек по адресу Лакупри и Арлеза Конради обращает за их стремление связать «Книгу Перемен» с Вавилоном. Несомненно также, что словарная теория Конради отличается от словарной теории Лакупри, и в этом сам Конради отдает себе полный отчет. Свои результаты исследования сам он резюмирует так:

«1) „Ицзин“ – действительно некий словарь, как это утверждает Лакупри; но значительно более поздней даты, а именно времен Чжоу (ибо он также называется „Чжоу И“), так как:

2) его словник обнаруживает мыслительный кругозор, который во всяком случае – хотя и не в столь широком объеме, как этого хочет Арлез, – по-видимому, соответствует морально-политическим воззрениям времен Чжоу;

3) гексаграммы представляют собой древнюю письменность, которая, однако, не должна восходить к самой седой древности, но, может быть, представляет собою некую местную письменность Западного Китая – древней области Чжоу или их предшественников по господству там – Цзян».

Последний пункт Конради доказывает тем, что пополняет гексаграммы дополнительными чертами так, что в некоторых случаях ему удается искаженную гексаграмму превратить в картинку, отдаленно напоминающую тот или иной предмет. Правда, это ему удается лишь в отношении четырех (!) гексаграмм из 64. Вряд ли найдется хоть один закон, который был бы выведен на основании 6,25 % всего материала. Для «доказательства» своей теории Конради пользуется традиционным китайским приемом: триграмму («кань») он поворачивает на 90° и указывает на ее сходство в таком положении со знаком «вода» в почерке чжуань (с. 419). Если бы это и оказалось верным, то спрашивается: почему же остальные семь триграмм не обнаруживают ни малейшего сходства со знаками какой-либо формы китайской письменности? Нечего и говорить о том, что прием поворачивания знака недопустим для доказательства. Ведь никому не придет в голову доказывать, что китайские цифры происходят из того же источника, что и арабские цифры, на том лишь основании, что китайское «и» (один), если повернуть его на 90°, похоже на нашу цифру 1 и китайское «ци» (семь), если повернуть иероглиф на 180°, похоже на нашу цифру 7. Столь же фантастично желание Конради усмотреть в некоторых гексаграммах фаллические символы. В критике работ Макклатчи мы уже видели, что символы «Книги Перемен» недопустимо толковать таким образом. И здесь об этом следует упомянуть лишь потому, что эта теория Конради (хотя она является всего-навсего перепевом высказываний Макклатчи), по-видимому, оказала интенсивное влияние на его последователей. Так, например, Б. Шиндлер в первом томе своей работы, посвященной жречеству в Древнем Китае, возводя термин «инь» («тьма») к знаку «юнь» и приводя его архаическую форму, находит возможным усмотреть в ней… изображение женских genitalia. Мы предпочитаем придерживаться тщательного и основательно документированного анализа китайских знаков, проделанного Т. Таката[45], который убеждает в том, что знак «юнь» не обозначал ничего, кроме облака. При этом его архаическая форма дожила почти без изменений в орнаментах, изображающих облака в китайском искусстве. Но если даже оставить без внимания эти неудачные домыслы и перейти к учету исследования Конради по существу, то все же оценка его труда не вызовет большего оптимизма. Правда, если говорить о критике текста, проведенной Конради, то нельзя не признать, что она сделана с исключительной скрупулезностью. Конради не упускает из виду ни одной рифмы, ни одной (даже лишь предполагаемой) цитаты. Все ссылки сделаны с точнейшим указанием мест. Цитируется только исторически верный материал. Словом, налицо максимальная аккуратность работы. Это для нашего суждения о труде Конради особенно важно. Однако наряду с таким точным исследованием частностей Конради допускает необоснованные выводы о целом. Вся его работа (за исключением общих положений на первых 14 страницах) представляет собою детальный анализ текста, направленный к доказательству того, что «Книга Перемен» – первоначально лишь нечто вроде толкового одноязычного словаря, который (непонятно с чего бы) стали применять как гадательный текст[46]. Все это исследование и все построенное на нем «доказательство» словарной теории Конради строится на анализе текста всего-навсего четырех гексаграмм (1-й, 22-й, 29-й и 49-й)! Да и этот материал изучен лишь с узкофилологической стороны, и то лишь внешне, без достаточного учета технической терминологии ицзинистов. Так, например, Конради неизвестно, что значит техническое обозначение «цянь чжи гоу», «творчество идет в пере´чение», т. е. ситуация, отраженная в гексаграмме «творчество», переходит в ситуацию, отраженную в гексаграмме «пере´чение». Не подозревая, что это обычный и единственно возможный прием стереотипного обозначения превращения одной гексаграммы в другую (а в этих-то превращениях вся суть теории «Книги Перемен»), Конради строит искусственное понятие особого обозначения отдельных черт гексаграмм названиями других гексаграмм. Правда, такой прием существовал в Японии, но не во времена составления «Книги Перемен», а во времена Токугава, т. е. в XVII–XVIII вв. Ошибка Конради покоится на том, что знак «чжи» он понял в более привычном значении – как показатель дефинитивного отношения, а следует его понимать как глагол «идти в…». Это не единственное досадное недоразумение в работе Конради. Но мы не задаемся целью написать рецензию. Нам надо лишь уяснить себе, что представляет собой эта работа среди других европейских работ о «Книге Перемен». Конради, при всей его тонкости анализа, оказался совершенно не способен к широкому и дальновидному охвату материала, а тем самым и к правильной интерпретации его в целом. Поэтому он и не был в состоянии найти свой взгляд на предмет, а лишь филологически отделал теории, уже высказанные до него, и притом, к сожалению, не наилучшие. Это определяющее качество его работы особенно необходимо иметь в виду по той причине, что его филологическая техника может импонировать китаеведам и многих, незнакомых с материалом в подлиннике, теория Конради может убедить.

Когда уже была закончена эта глава, я получил возможность ознакомиться со статьей Уэйли[47]. Этой работе невозможно отказать в остроумии и оригинальности. Однако она не решает проблему во всей ее сложности, это лишь попытка понять основной текст «Книги Перемен» как амальгаму из двух разнородных элементов: 1) фольклорные поговорки о приметах и 2) магические формулы. Первому уделено значительно больше внимания, а доказательство построено на совершенно оригинальном переводе достаточного количества мест, с сохранением постоянного приема: одно из слов цитируемого текста обязательно понимается как omen. При этом допускается иногда свободное обращение с типичным синтаксисом «Книги Перемен» (например, с. 127, 5), иногда с лексикой (с. 125, по поводу слова фу), иногда с документированностью (например, с. 124 – произвольная замена слова дунь на тунь), как это удобнее для гипотезы автора. Дата создания книги определяется настолько ориентировочно, что не дает в этом отношении ничего нового: между 1000 и 600 гг. до н. э. Философская обработка и осмысление текста могли начаться, по мнению автора, около IV в. до н. э. Автор отрицает знакомство Конфуция с «Книгой Перемен». В конце статьи ставятся два вопроса: 1) почему «Ицзин» называется «Книгой Перемен»? и 2) чем обусловлен порядок расположения материала в нем? На первый вопрос автор признается, что не может ответить. На второй же вопрос отвечает ссылкой на случайно установившийся план. Конечно, нас не может целиком удовлетворить работа Уэйли. Ценное замечание о близости «Книги Перемен» к «Шицзину», к сожалению, не аргументировано. Частично верное положение о том, что в тексте есть народные поговорки, раздуто до невероятных размеров: чуть не весь основной текст принимается как поговорки о приметах! Таким образом, систематичность и органическое развитие текста остались для Уэйли незамеченными. К сожалению, он, исходя из правильного принципа отсечения всех «приложений» от основного текста, совершает в то же время ошибку, игнорируя такой систематический трактат, как «Сюйгуа-чжуань». Для нашего исследования оказывается полезным в статье Уэйли только еще одно подтверждение того, что авторы текста «Книги Перемен» воспользовались фольклорными материалами своего времени. Но этому материалу качественно отведена в «Книге Перемен» самая незначительная роль: он там использован лишь как образный материал. Но как в речи смысл не в звуках, а в словах и фразах, этими звуками выражаемых, так и в «Книге Перемен» суть не в образах, а в том, как координируются эти образы в целом, в системе. Если бы это было не так, то чем можно тогда объяснить, что какой-то сборник записей примет станет на тысячелетия исходной точкой для философии одного из крупнейших народов земного шара?

На этом, собственно, кончается список европейских работ о «Книге Перемен». Кое-какие сведения об «Ицзине» даются обычно в курсах истории китайской философии, но ничего оригинального они не представляют, и можно без ущерба обойти их молчанием.

Подводя итоги рассмотрению того, что было сделано в Европе в деле изучения «Книги Перемен», мы прежде всего должны, к сожалению, отметить поразительную пестроту мнений. Так как авторы этих мнений были указаны выше, то мы для большей сжатости и остроты картины ограничимся лишь списком суждений.

В европейской синологии говорилось, что «Книга Перемен» – это: 1) гадательный текст, 2) философский текст, 3) гадательный и философский текст одновременно, 4) основа китайского универсизма, 5) собрание поговорок, 6) записная книжка политика, 7) политическая энциклопедия, 8) толковый словарь, 9) бактрийско-китайский словарь, 10) фаллическая космогония, 11) древнейший исторический документ Китая, 12) учебник логики, 13) бинарная система, 14) тайна кубокуба, 15) случайные толкования и комбинации черт, 16) фокусы уличного гадателя, 17) ребячество, 18) бред, 19) ханьская подделка. Никому не приходило в голову самое сложное и в то же время самое простое: «Книга Перемен» возникла как текст вокруг древнейшей практики гадания и служила в дальнейшем почвой для философствования, что было особенно возможно потому, что она [ «Книга Перемен»], как малопонятный и загадочный архаический текст, представляла собой широкий простор творческой философской мысли.

Глава II

Некомментаторское изучение «Книги Перемен» на Дальнем Востоке

Естественно, что на Востоке «Книгу Перемен» изучали значительно больше, чем в Европе. На Востоке историография «Книги Перемен» насчитывает уже более двух тысячелетий, и каждый писавший о ней если и не знал всю литературу вопроса, то, во всяком случае, основательно знал самый памятник и обычно продолжал кого-нибудь из своих предшественников. Нет никакой возможности дать здесь полный отчет о всей литературе, посвященной «Книге Перемен», но мы можем значительно облегчить задачу общего обзора китайской и японской литературы такого рода, распределив ее по четырем категориям: 1) комментарии различных типов, призванные неотделимо следовать за текстом; 2) трактаты-интерпретации содержания данного памятника; 3) трактаты, выросшие на основе философского понимания «Книги Перемен». В этой главе нас могут интересовать лишь трактаты идейного содержания, включающие в себя моменты филологии.

Рассмотрению этих работ (конечно, лишь главнейших) уместно предпослать указания на древнейшие упоминания о данном памятнике – вернее, о гадании по нему.

Прежде всего следует отметить § 9 главы «Хун фань» в «Шуцзине». Здесь мы читаем следующее: «Исследование сомнительного. Выбери и поставь людей, гадающих на панцире черепахи, и людей, гадающих на стеблях тысячелистника[48], и повели им гадать. И скажут тебе о дожде, о дымке, о тумане, о надвигающейся грозе, о буре[49], и скажут тебе о внутреннем знаке и о внешнем[50]. Всего же семь гаданий, из них гаданий по панцирю черепахи – пять, а гаданий по стеблям тысячелистника – два. И разрешишь сомнения. И поставишь людей сих и дашь им предвещать и гадать. Если трое будут гадать, то следуй согласному ответу хотя бы двоих. А если будет у тебя великое сомнение, то обсуди его, обратившись к своему сердцу; обсуди, обратившись к приближенным; обсуди, обратившись к народу; обсуди, обратившись к предвещающим и гадающим. И вот в согласии будешь и ты, и черепаха, и тысячелистник, и приближенные, и народ. И назовется то великим рождением. И утвердишься крепостью сам, и потомков твоих встретит счастье. Будут в согласии ты, и черепаха, и тысячелистник, – пусть даже воспротивятся приближенные и народ – быть счастью. Будут в согласии приближенные, и черепаха, и тысячелистник – пусть и ты, и народ будете противиться – быть счастью. Будут в согласии народ, и черепаха, и тысячелистник – пусть и ты и приближенные будут противиться – быть счастью. Будут в согласии ты и черепаха, а воспротивятся тысячелистник, приближенные и народ – в делах внутри царства быть счастью, в делах же вне царства – быть несчастью. Если же и черепаха, и тысячелистник разойдутся с людьми, то пребывающему в покое предуказано счастье, пребывающему же в действии – несчастье».

Как видим, здесь уделяется большое внимание гаданию по тысячелистнику, но еще ни слова нет о гадании по тексту «Книги Перемен». Однако некоторое отношение к ней это свидетельство все же имеет, ибо гадание по «Книге Перемен» искони строится на отборе стеблей тысячелистника по определенному порядку. Так же как и «Шуцзин», «Шицзин» дает лишь указание на самый факт гадания: «И будешь гадать по панцирю черепахи, и будешь гадать по стеблям тысячелистника» (см. «Шицзин», I, 5). Эта цитата приводится и в «Лицзи», гл. 30. На основании этих цитат мы можем полагать, что если «Книга Перемен» как текст тогда еще и не существовала, то была все же практика гадания, в которой, вероятно, сложился в устной традиции и текст.

Далее следует отметить ряд упоминаний о действительных случаях гадания, приводящих и тексты. Эти упоминания встречаются в «Лицзи» и в «Цзо-чжуань». Подробнее об этих цитатах из «Цзо-чжуань» мы будем говорить в дальнейшем, здесь же ограничимся только указанием на два места в «Лицзи», где прямо упоминается «Книга Перемен» и приводятся цитаты из нее[51]. Это, во-первых, «корова, убитая у восточных соседей, не сравнится с небольшой жертвой западных соседей. Если будешь правдив, то поистине найдешь свое счастье!» (гекс. 63, 5). Отметим, что эта цитата совершенно точно совпадает с современным текстом «Книги Перемен». Во-вторых, в той же главе «Лицзи» мы находим далее следующую цитату: «Не запахав поле, собирать урожай, не разработав по первому году поле, на третий год воспользоваться им – к несчастью». В тексте «Книги Перемен» это место изложено несколько иначе: «[Если,] и не запахав поле, соберешь урожай и, не разработав в первый год поле, в третий год воспользуешься им, то будет благоприятно иметь куда выступить» (гекс. 25, 2). Слова, выделенные разрядкой, по-видимому, являются позднейшими приписками, идущими из разных комментаторских школ. Можно полагать, что это школы устной традиции, типичные для доханьского времени. Благодаря этим цитатам мы видим «Книгу Перемен» в роли текста, изучаемого начётчиками. Момент возникновения этого начётнического изучения определить очень трудно. Однако оно, вероятно, началось еще в доханьское время, ибо устная традиция, как известно, была особенно распространена до эпохи Хань. Однако уже тогда «Книга Перемен» не только упоминалась как гадательный текст или как текст об идеальных прообразах поведения, но и была объектом философского изучения. Первым упоминанием о школе последователей «Книги Перемен», рассматривающим ее как философскую школу, является, по-видимому, отрывок из гл. 33 «Чжуан-цзы». Известно, что эта глава не принадлежит самому великому даосу, а написана кем-то из учеников его учеников. Но даже при наибольшем скептицизме ее вряд ли можно считать более поздней, чем «Исторические записки» Сыма Цяня, ибо эта цитата в развитом виде встречается в «Исторических записках» («Шицзи», гл. 66 «Хуа цзи ле-чжуань»). Вот в каком контексте говорится о «Книге Перемен», в этой главе, посвященной разбору существовавших тогда философских школ с целью доказать превосходство даосизма над остальными учениями: «О, какой полнотой обладали люди древности! Они были слиты воедино со светом духа, были незапятнаны между небом и землей; они воспитывали все существующее, умиротворяли Поднебесную и так облагодетельствовали все роды людей. Они были просвещены относительно числа основы и были не чужды мере вершин. В шести бесконечностях мира, в четырех странах света, в великом и в малом, в сердцевине и в воздухе – везде действовали они. Из тех, которые были просвещены относительно этого числа и мер, особенно многочисленны были писавшие о старых законах и о преданиях, идущих от поколения к поколению. Из тех, которые были погружены (дословно: „пребывали в…“) в „Шицзин“, в „Шуцзин“, в „Лицзи“ и в „Юэцзин“, из лучших людей и учителей княжеств Чжоу и Лу многие могли объяснить их [эти книги]. „Шицзин“ говорил о стремлениях, „Шуцзин“ говорил о событиях, „Лицзи“ говорил о поведении, „Юэцзин“ говорил о гармонии, „Книга Перемен“ говорила о тьме и о свете, „Летопись“ говорила о различии имен (т. е. о дефинициях терминологии)»[52].

Если здесь перед нами всего простое упоминание, то около того же времени существовал в Китае и другой текст, специально посвященный «Книге Перемен». Со временем его начали включать в самую книгу на правах «приложения». Это древнейшая попытка изложения теорий, заключенных в «Книге Перемен», так называемая «Сицы-чжуань», или «Да-чжуань» («Традиция об афоризмах», или «Большой комментарий»). Оценка этого текста на протяжении веков была различна. Одни, следуя за старой версией, приписывали его Конфуцию, чем подчеркивали его огромное значение; другие, наоборот, совершенно отрицали его ценность. Среди первых следует отметить Кун Ин-да (574–648), который, между прочим, говорит: «Учитель [Конфуций] сочинил „Десять крыльев“ и в них развил первую и вторую части основного текста. Текст „Сицы“ по пунктам пронизан принципиальными идеями. Он образует особую главу, которая в общем называется „Сицы“ („приложенные афоризмы“) и разделяется на две части» («Чжоу И чжэчжун», цз. 13, с. 16). Такого же мнения придерживался и Чжу Си, когда он писал: «Приложенные афоризмы – это собственно афоризмы, сочиненные Вэнь-ваном и Чжоу-гуном. Они разнесены под отдельные черты гексаграмм и образуют современный основной текст. Этот текст [„Сицы-чжуань“] представляет собою толкование приложенных афоризмов, переданное Конфуцием. Это толкование излагает общие положения текста в целом, поэтому в нем нет конкретных мест, к которым можно было бы отнести ее. Разделено оно на две части». Кроме того, Чжу Си говорил: «Когда я внимательно вчитался в текст 64 гексаграмм, то понял, что слова „Сицы“ представляют собою самую сокровенную глубину [текста]. Это сводка „И[цзина]“» («Чжоу И чжэчжун», цз. 13, с. 16).

Наряду с такой оценкой, существовала и другая, представленная, например, японским ицзинистом Мацуи Расю (1751–1822), который вообще игнорировал этот текст[53]. В качестве представителя критического подхода к «Сицы-чжуань», одинаково чуждого обеим крайностям, выступал один из самых серьезных комментаторов – японский философ Итō Тōгай (1670–1736). Тексту «Сицы-чжуань» он предпослал следующее примечание: «Приложенные афоризмы – это афоризмы к отдельным чертам гексаграмм. Поэтому [в „Сицы-чжуань“] сказано: „Совершенномудрые люди установили гексаграммы, созерцали их образы и приложили к ним афоризмы. И таким образом выяснили счастье и несчастье“. Кроме того, сказано: „Они приложили афоризмы и поэтому поведали об этом [счастии и несчастии]. Эта книга („Сицы-чжуань“) развивает значение гексаграмм и черт [,их составляющих,] и обобщенно толкует их. Поэтому она и называется „Сицы“ („Приложенные афоризмы“). И вот основание для этого: суждения и образы – это афоризмы гексаграмм и черт. Но и текст, сплошь поясняющий их, также называется „суждения“ и „образы“[54]. Некоторые из прежних конфуцианцев полагали, что эти поясняющие тексты суть приложенные афоризмы. Это ошибка. Сыма Цянь полагал, что [„Сицы-чжуань“] сочинена Учителем (Конфуцием). Но его слова, собственно, лишены основания, и особенно им не до`лжно верить и следовать. Я в свою очередь изучил эту книгу [и вижу, что] она совмещает в себе оба принципа – как мантику, так и философию. Но главное в ней – это понятия чувства долга и любви. Уж не значит ли это, что в период Чуньцю и Чжаньго течение ицзинистов и учение слушателей совершенномудрого [Конфуция], объединившись, легли в основу этих суждений (о „Книге Перемен“, т. е. „Сицы-чжуань“)?» Итō Тōгай, выдающийся ученый, отвергает авторство Конфуция по отношению к «Сицы-чжуань», и мы вполне можем присоединиться к его мнению. Для этого существует ряд оснований: и то, что сам себя Конфуций не мог называть «учитель», как это делается в «Сицы-чжуань»; и то, что терминология этого текста не тождественна с терминологией «Луньюя»; и то, что язык этого текста гораздо новее, чем язык текстов, связанных с именем Конфуция. Наконец, и то, что сам Конфуций подчеркивает («Луньюй», гл. VII), что он не «сочиняет», а только передает. Однако «Сицы-чжуань» – текст большой важности для изучаемого нами вопроса. Это все же первая попытка оценить и синтезировать материал, заключенный в «Книге Перемен». Поэтому основной сюжет настоящей главы – некомментаторское изучение книги на Дальнем Востоке, – собственно, начинается с суждений, разбросанных в тексте «Сицы-чжуань». Все предыдущее лишь «доистория» этого вопроса.

Итак, «Сицы-чжуань» – «Традиция об афоризмах» – самостоятельная книга, теперь обычно прилагаемая к изданиям «Книги Перемен». Она делится на две части; и в тематическом, и в стилистическом отношении это отнюдь не единый текст; это, скорей, собрание коротких высказываний о «Книге Перемен» в целом, на разные темы и со стороны разных ицзинистов. В основном затрагиваются следующие темы: 1) онтология, 2) отображение ее в «Книге Перемен» и адекватность этого отображения, 3) происхождение книги (две версии), 4) зачатки теории познания, 5) этика, 6) история культуры и «Книга Перемен», 7) применение книги как мантического текста и техника гадания по ней. Как видно, это весьма насыщенный труд, поэтому неудивительно, что он привлекал к себе внимание ученых. Так, например, А. Масперо строил свое изложение учения «Книги Перемен» на основе не столько самой книги, сколько «Сицы-чжуань». Это, само собой, неправильная подмена одного текста другим, более поздним, однако она вполне понятна, ибо «Сицы-чжуань» – древнейший текст, синтезирующий это учение. Конечно, в «Сицы-чжуань» мы тщетно искали бы критического подхода к тексту основного памятника, однако мы вправе считать «Сицы-чжуань» началом изучения «Книги Перемен» в Китае. Поэтому неудивительно, что и Ван Би, автор первого систематического трактата о «Книге Перемен» – «Чжоу И лиоли», в основном исходил из «Сицы-чжуань». Вопрос о Ван Би, о его трактате и о его философии подробно разработан уже А. А. Петровым[55], поэтому мы касаемся «Чжоу И лиоли» только в той мере, в какой трактат этот относится к изучению «Книги Перемен». Он представляет собою в этом отношении, как и «Сицы-чжуань», опыт изложения философии «Книги Перемен», минуя совершенно вопросы филологического порядка. Правда, Ван Би много ясности вносит в понимание технической терминологии, но с ней он считается лишь как с данностью, не требующей историко-литературной проверки. Ван Би не утверждает легендарное происхождение книги, но и не отрицает его. Можно понять, почему все его внимание направлено на одну философскую интерпретацию памятника, если вспомнить, что он выступал прежде всего с протестом против понимания «Книги Перемен» его предшественниками, ханьскими комментаторами, сводившими свою находчивость исключительно к спекулятивно-каббалистическим рассуждениям. В этой главе нам излишне останавливаться на ханьской школе, ибо это лишь комментаторы, однако в дальнейшем мы еще будем иметь случай подробно остановиться на ее представителях. Протестуя против них, Ван Би особенно точно очертил свои взгляды именно в указанном трактате, однако не отошел от них достаточно далеко, чтобы создать совершенно новую интерпретацию памятника. Его работы поэтому, имея несомненную философскую ценность, не имеют значения филологического. Как комментатор Ван Би тоже важен лишь тем, что он был предтечей сунских комментаторов, создавших совершенно своеобразную школу.

Подобно трактату Ван Би, не является собственно филологической работой и труд танского ученого Кун Ин-да, возглавлявшего, как известно, целую комиссию комментаторов классических книг, в том числе «Книги Перемен». Комментарий, апробированный Кун Ин-да[56], настолько тесно связан с комментарием Ван Би, что его скорее можно признать субкомментарием к последнему, чем самостоятельной работой. В этом отношении он, несмотря на все его несомненные достоинства, ценности не представляет. Однако Кун Ин-да все же понимает важность филологической стороны исследования и придает большое значение критике списков текста. Его замечания о разночтениях и критический выбор версии всегда достаточно строги и продуманны. Несмотря на это, Кун Инда остается всецело во власти традиции во всех вопросах, связанных с «Книгой Перемен» в целом. Свои взгляды он, наряду с необходимой информацией о «Книге Перемен», высказывает в предисловии, достаточно пространном и содержательном. Как недостаток этой работы мы можем отметить отсутствие критицизма в вопросах об авторстве и о происхождении «Книги Перемен», как достоинство – то, что это первая работа, намечающая филологический подход к тексту.

Если у Кун Ин-да мы видим лишь зачатки филологической критики, то ее как таковую мы находим в трактате Оуян Сю «Вопросы юноши о „Книге Перемен“». Это, собственно, первый критический трактат о «Книге Перемен». Мы, к сожалению, не располагаем даже в настоящей специальной работе достаточным местом для того, чтобы дать полный перевод этого трактата, и потому ограничиваемся лишь изложением его по пунктам.

1. Теория о «четырех качествах», развиваемая в комментарии «Вэньянь-чжуань», который традиция самым упорным образом связывает с именем Конфуция, фактически не имеет никакого отношения к нему, ибо это слова Му Цзян, матери князя Чэн из царства Лу. Они помешены в «Цзо-чжуань» под 9-м годом (и 5-й луной) Сян-гуна (563 г. до н. э.).

2. В тексте третьей черты первой гексаграммы явная, но никем не замеченная лакуна. Лакуны вообще не редкость в «Книге Перемен».

3. Символика чисел 6, 7, 8 и 9 должна пониматься как обозначение черт изменимых (6 – инь и 9 – ян) и неизменимых (7 – ян и 8 – инь). Из этого вытекает объяснение темных фраз – последних в гекс. 1 и 2.

4. Существует противоречие между предсказаниями гекс. 3 по самому афоризму и по интерпретации его в «Туань-чжуань» и «Сян-чжуань». Противоречие объясняется тем, что эти тексты обращены к разным людям: «не действуй» обращено к рядовому человеку, а «действуй» – к благородному человеку (цзюньцзы).

5, 6. Дается комментарий к гекс. 4 и 5.

7. Дается комментарий к гекс. 6 и поясняется необходимость слов «хулы не будет», помещенных в тексте.

8–36. Даются объяснения комментаторского типа противоречивых и темных мест в ряде гексаграмм. Эти пункты не содержат существенного материала и носят случайный характер, поэтому мы их опускаем, зато большее внимание уделяем следующему пункту (37).

37а) Вопреки традиции, утверждается, что не только «Сицы-чжуань» не принадлежит Конфуцию, но и остальные приложения не имеют ничего общего с ним; более того, это вообще разрозненные и спутанные суждения, не принадлежащие одному человеку[57].

37б) До этих мыслей Оуян Сю дошел совершенно самостоятельно, не имея соответствующей учительской традиции.

37в) В «приложениях» такое множество повторений, плеоназмов и т. п., что невозможно в них признать стиль Конфуция. Ясно также и то, что они не могли быть написаны одним человеком. Это, скорее, набор цитат разных авторов, имена которых не сохранились. Кроме того, набор этот произволен и необдуман[58].

37 г) Стиль Конфуция, как он известен по «Чуньцю», прост и глубок. В нем совершенно недопустимы плеоназмы и двоякое толкование одного и того же[59]. И в то же время так называемые «четыре качества» объясняются то как четыре самостоятельных слова, изолированные в синтаксическом отношении, то как единая и неделимая фраза. Допущение, что так истолковано одним и тем же человеком, противоречит здравому смыслу.

37д) В «Сицы-чжуань» существуют две версии происхождения триграмм. Одна представляет дело так, будто бы Фу Си получил их как дар свыше[60]. Другая версия утверждает, что Фу Си сам составил их, исходя из собственного восприятия мира (наблюдения, сделанные при созерцании следов животных и птиц, и отсюда – размышления о внешнем мире и о самом себе). Кроме того, в «Шогуа-чжуань» дается еще одна версия: что триграммы выросли в практике гадания. Допущение единого автора для всех этих версий также противоречит здравому смыслу. Вернее полагать, что это осколки споров различных комментаторских школ, забытых впоследствии.

37е) Если вообще невозможно допускать единство авторства «приложений», то, в частности, недопустима традиция об авторстве Конфуция.

37ж) Из этих теорий как рациональное зерно можно принять лишь то, что учение о «четырех качествах», изложенное в «Вэньянь-чжуань», – фикция, что миф о даровании триграмм свыше – фикция и что традиция мантики хотя и известна нам, но не засвидетельствована Конфуцием.

37з) И тем не менее все эти «приложения» не лишены пользы; следует только помнить, что они – комментарии, а не основной текст[61]. До эпохи Хань они назывались «Да-чжуань» («Большой комментарий») и лишь во время второй династии Хань (не с Сыма Цяня ли) получили название «Сицы[-чжуань]». Неверно то, что они монолитны и исходят от Конфуция, но верно то, что в них есть ценные для исследователя мысли, ибо они еще не очень удалены во времени от эпохи создания основного текста. Надо только обеспечить критический подход к ним.

37и) Поскольку Му Цзян из Лу гадала по «Книге Перемен» и получила ответ в форме учения о «четырех качествах» за 15 лет до рождения Конфуция, то ясно, что соответствующая цитата в «Вэньянь-чжуань» – не слова Конфуция.

37к) Недопустима мысль, что автор «Цзо-чжуань» вставил в свой текст слова будто бы Конфуция о «четырех качествах» из «Вэньянь-чжуань». Этим он сделал бы свой текст лишь менее авторитетным, ибо невозможно включать в текст, приписанный уже немолодому Конфуцию, слова, которые прозвучали еще до того, как он родился. Во времена составления «Цзо-чжуань» Конфуция не считали автором «Вэньянь-чжуань». Поэтому цитата из «Вэньянь-чжуань», включенная в текст «Цзо-чжуань», никого не смущала. Теория, что Конфуций – автор «Вэньянь-чжуань», – позднейший вымысел.

37л) Попытки примирить противоречивые версии происхождения триграмм настолько натянуты, что следовало бы покарать тех, кто вздумает их утверждать. Между прочим, версия «человеческого» происхождения триграмм развита в «Сицы-чжуань» подробнее, чем теория чудесного их происхождения.

37 м) Натянута и приукрашена элементами чудесного версия мантического происхождения триграмм. Но триграммы могут быть поняты и рационально, без отношения к мантике[62].

37н) Было бы, однако, ошибочным отрицать влияние конфуцианской школы на авторов «Десяти крыльев». Только влияние это отнюдь не всестороннее: в таких текстах, как «Шогуа-чжуань» и «Цзагуа-чжуань», отразилось влияние не конфуцианской школы, а школы гадателей.

Таково в общих чертах содержание трактата Оуян Сю. В нем мы видим серьезный критический подход к проблеме. Однако его трактат оказал на последующих ицзинистов лишь незначительное влияние, которое свелось, в сущности, лишь к тому, что некоторые из них не считали уже возможным подчеркивать авторство Конфуция. В остальном же «Книга Перемен» воспринималась по-прежнему лишь с философской стороны, без учета воззрений Оуян Сю. Так, вскоре после смерти Оуян Сю появился комментарий, которому суждено было играть ведущую роль на протяжении столетий как в Китае, так и в Японии. Это комментарий Чэн И-чуаня (1033–1107)[63]. Достаточно прочитать предисловие к нему, чтобы выяснить точку зрения знаменитого ицзиниста:

«„Перемены“ – это изменчивость, в которой мы меняемся в соответствии с временем, для того чтобы следовать Пути мирового развития. Книга эта столь широка и всеобъемлюща, что через нее мы надеемся встать в правильное отношение к законам нашей сущности и судьбы, проникнуть во все причины явного и сокровенного, исчерпать до конца всю действительность предметов и событий и тем самым указать путь открытий и свершений. Да, можно сказать, что совершенномудрые авторы ее достигли наивысшего в своих заботах о последующих поколениях. Хотя мы уже далеки от тех древних времен, но до нас еще сохранились завещанные ими основные тексты. Однако толкователи прежних времен утратили их смысл и передали лишь слова, а их последователи только произносят эти слова и забывают о их сути. Начиная со времени династии Хань традиция этого учения, пожалуй, уже не существует.

Я, живущий на тысячелетие позже, боюсь, что такое писание померкнет и исчезнет, и я хотел бы, чтобы люди будущих времен по этому течению взошли к его истокам. Вот причина создания данного комментария.

„В „Книге Перемен“ есть четыре пути к совершенной мудрости: 1) через слова подойти к пониманию текста изречений; 2) через действия подойти к пониманию изменчивости; 3) через устройство орудий подойти к пониманию образов и 4) через гадание подойти к пониманию предсказаний“[64]. Закономерность в нарастании и в убывании счастия и несчастия, путь движения вперед и назад, сохранности и гибели – все это полностью содержится в афоризмах „Книги Перемен“. Вникая в афоризмы и исследуя гексаграммы, мы можем познать изменчивость, и в них уже заключены и образы, и предсказания. „Благородный человек (цзюньцзы) в периоды покоя созерцает образы и вникает в афоризмы, а во время действия он наблюдает изменчивость и вникает в (суть) предсказаний“[65]. Возможно, поняв афоризм, не понять его идеи, но невозможно, не поняв афоризма, проникнуть в его идею. Самое скрытое в ней – ее закономерность, а самое явное – ее образ. Но сущность ее и действие едины в своем истоке, ибо нет промежутка между тайным и явным. Если мы созерцаем их в их взаимопроникновении и тем самым осуществляем узаконенный порядок дисциплины, то в этих афоризмах будет заключено решительно все. Поэтому тот, кто хорошо [понимает] учение, добиваясь [смысла этих] слов, непременно исходит из ближайшего (т. е. непосредственно данного). Тот же, кто поступает иначе, чем исходящий из ближайшего, ничего не понимает в словах.

То, что я передаю, – это афоризмы. А обрести идеи, исходя из афоризмов, это уже зависит от самого человека.

В царствование Сунов, второй год Юаньфу (1099), первая луна. Чэн И из Хэнань».

Для понимания этого предисловия необходимо иметь в виду, что для его автора на первом плане стоит выяснение идейного содержания памятника. Оно возможно лишь на основе изучения текста, но это изучение Чэн И-чуань понимает не в филологическом, а в философском смысле. Автор ряда философских работ, Чэн И-чуань, естественно, более всего был заинтересован в философской интерпретации памятника. Несмотря на это, он проявляет бо`льшую чуткость к исторической действительности, чем признанный филолог Чжу Си. Для того чтобы заметить это, достаточно прочитать хотя бы первые строки из комментариев Чэн И-чуаня и Чжу Си. Так, Чэн И-чуань пишет: «Когда в глубокой древности совершенномудрые люди начертали впервые восемь триграмм, то в них уже были выражены три мировые силы: Небо – Земля – Человек. Начав с них, они удвоили эти триграммы, чтобы в них полностью выразить то, что проходит как изменчивость во всем мире…» Совершенно иным тоном начинает свой комментарий Чжу Си. Это тон учителя, стремящегося закрепить у ученика традицию. Объясняя заглавие «Чжоу И», он говорит: «„Чжоу“ – название династии, „И“ – название книги. Ее гексаграммы[66] в основе своей есть то, что начертано было Фу Си. Они имеют смысл взаимного обмена и изменчивости. Поэтому [книга эта] называется „И“ („Перемены“). Ее афоризмы – это то, что приложено Вэнь-ваном и Чжоу-гуном…» Далее, касаясь первой гексаграммы, Чжу Си начинает свое объяснение так: «Шесть черт – это гексаграмма, которая была начертана Фу Си…» Из сравнения высказываний Чэн И-чуаня и Чжу Си явствует, насколько критицизм в среде сунских конфуцианцев снизился ко времени последнего. Это, можно полагать, стоит в связи с общим понижением тонуса общественной жизни ко времени Чжу Си. И более широкое сравнение его, позднего сунского конфуцианца, с конфуцианцами, положившими начало сунской школе, лишь подтверждает это наблюдение, сделанное нами на основе приведенных выше цитат. Однако именно некритическая и популяризаторская линия чжусианства в дальнейшем получила более широкое распространение. Прежде всего это можно объяснить тем, что комментарий Чжу Си гораздо более доступен пониманию человека, не занимающегося специально вопросами ицзинизма. А главный контингент читателей комментаторской литературы составляли люди, готовившиеся к государственным экзаменам на должность чиновника, которые лишь в обязательном порядке, а не по своим интересам изучали текст «Книги Перемен». Однако, несмотря на все различие Чэн И-чуаня и Чжу Си, их отношение к «Книге Перемен» оказалось возможным примирить. Этот синтез сделан комментатором Дяо Бао (1603–1669).

В этой главе мы не касаемся комментаторской литературы, и к Дяо Бао как к комментатору мы еще вернемся в дальнейшем; здесь же обратим внимание только на его предисловие к работе об «Ицзине», помеченное 1660 г.[67] Свое рассуждение автор начинает с цитаты у знаменитого даоса X в. Чэнь Си-и, с именем которого традиция упорно связывает истоки сунского конфуцианства. Чэнь Си-и полагал, что гексаграммы созданы были Фу Си, однако для него это скорее образ, чем историческое свидетельство. Он подчеркивает, что гексаграммы – это символы представлений, бывшие в ходу до создания письменности. Дяо Бао присоединяется к этому мнению, ссылаясь на свои исследования, по которым «при Фу Си» все названия гексаграмм уже существовали. Вэнь-вану, как говорит Дяо, приписывают создание афоризмов к гексаграммам и к отдельным чертам. Однако ему известно, что лишь некоторые начётчики (например, Бань Гу и Ян Сюн) считали Вэнь-вана автором афоризмов к отдельным чертам. Другие же (например, Цзяо-хун) считали их автором Чжоу-гуна. Изложив эту распространенную в его времена теорию, Дяо Бао отвергает ее, ибо в тексте афоризмов к отдельным чертам упоминается, например, Цзи-цзы, которого Вэнь-ван, живший раньше, не мог, конечно, знать. Поэтому Дяо, следуя Чэн И-чуаню и Чжу Си, склонен эту часть текста приписать Чжоу-гуну. Традиции следует Дяо и тогда, когда не возражает против легенды о Конфуции как авторе «Десяти крыльев». Далее Дяо рассказывает о конструкции памятника и переходит к оценке двух комментариев Чэн И-чуаня и Чжу Си, находя их лучшими. Он не отдает явного предпочтения ни одному из них, а старается их синтезировать, безусловно понимая их различие, но считая, что они дополняют друг друга. Это он усматривает в том, что «изучающий „И[цзин]“ достигает широты благодаря традиции Чэн [И-чуаня] и конкретности – благодаря комментарию Чжу [Си]…»[68]. Однако при экстенсивном чтении его комментария становится совершенно несомненным, что Чэн И-чуань гораздо ближе по духу нашему автору, чем Чжу Си. И понятно, почему это так. Ведь Чэн И-чуань унаследовал и развил стиль понимания «Книги Перемен», созданный Ван Би, который исходил главным образом из «Сицы-чжуань», а этот последний текст, по мнению Дяо, происходит от Конфуция. Поэтому Дяо, желавший восстановить понимание «Книги Перемен» Конфуцием, теснейшим образом связан с традицией Чэн И-чуаня. Он только отдает должное внимание Чжу Си и его космогоническим концепциям, основанным на «Книге Перемен» и унаследованным от Чжоу Дунь-и, учителя Чэн И-чуаня.

Однако самым характерным для Дяо Бао является, так сказать, психологическое понимание «Ицзина». В нем он исходит из работ Гао Чжун-сяня[69]. Так, совершенно в его духе, Дяо Бао высказывает свое основное положение о «Книге Перемен»: «Эта кристаллизация сознания есть Великий Предел. То, что это кристаллизованное сознание не имеет ни предмета, ни образа, на котором бы оно основывалось, это и есть Беспредельное». Так, «Беспредельное, которое и есть Великий Предел» как раз обретается во внутреннем созерцании. Как в «Книге Перемен» есть Великий Предел, так и в сознании есть Великий Предел. Поэтому и у Гао-цзы [Гао Пань-луна] сказано, что в мире есть «сознание, которое не то что изменчивость, но нет изменчивости, которая не была бы сознанием». Далее: «В Изменчивости[70] (т. е. в „Книге Перемен“) есть Великий Предел. В сознании [тоже] есть Великий Предел. Если мы не видим Великий Предел в нашем сознании, то мы лишены того, благодаря чему мы [можем] видеть изменчивость». Затем Дяо приводит еще цитату из Гао Пань-луна, в которой, между прочим, говорится: «…внутренне мы созерцаем сокровенность единой изменчивости нашего сознания, и внешне мы созерцаем поток единой изменчивости нашего тела. Но и сознание, и тело, и изменчивость – лишь одно». И по этому поводу Дяо замечает: «Вот это называется истинным изучением „Книги Перемен“ (изменчивости!), вот это называется умелым изучением Гао-цзы [Гао Пань-луна]». Исходя из таких теоретических предпосылок, Дяо проводит сравнение «Ицзина» с «Шуцзином» и с «Чуньцю»: «Учение начинается в „Шуцзине“, устанавливается в „Чуньцю“ и находит свое завершение в „Ицзине“». Свой трактат Дяо Бао кончает признанием совершенства «четырех авторов» «Книги Перемен» – Фу Си, Вэнь-вана, Чжоу-гуна и Конфуция и считает, что несравнимыми истолкователями ее являются только Чэн И-чуань и Чжу Си, якобы раскрывающий смысл комментария Чэн И-чуаня.

Однако среди многочисленных и многообразных интерпретаторов «Книги Перемен» бывали мыслители и иного склада, чем только что рассмотренный Дяо Бао. В этом отношении особенно интересен историк Чжан Сюэ-чэн (второе имя Ши-чжай). Ему принадлежит сборник «Вэньши тунъи» («Общее истолкование литературных и исторических [памятников]»), изданное по рукописи впервые в 1832 г. и переизданное с европейской пунктуацией в 1924 г. Первые три трактата сборника посвящены «Книге Перемен».

Прежде всего он считает «Книгу Перемен» текстом, излагающим факты, а не только теории, и на этом основании не считает ее принципиально отличной от остальных классических книг. Однако эта фактичность «Книги Перемен» иная, чем та, которая присуща другим классикам. Это фактичность не исторических событий, а природного свершения. В этом она шире, чем другие классические книги. Она «облекает в образы небо и в законы – землю». Эту фактичность ее, может быть, трудно применить лишь потому, что, как Чжан Сюэ-чэн говорит ниже, стиль выражения мыслей в «Книге Перемен» особенный: образный, а не понятийный. Известная нам «Книга Перемен» – не единственный памятник такого рода, ибо мы имеем исторические свидетельства о других аналогичных книгах, о так называемых «гуй-цзан» и «Лянь-шань». Они так же, как и «Ицзин», служили мантическими текстами, однако идея изменчивости присуща только последнему, и обе другие книги (не сохранившиеся до нас, но засвидетельствованные в «Лицзи») никогда не назывались «И» – «Перемены». Эта идея, центральная для «Книги Перемен», находит свое выражение в символике меняющихся черт гексаграммы, которые без этой изменчивости лишены всякого смысла, что, по мнению Чжан Сюэ-чэна, подтверждается традиционной практикой гадания, где все строится на изменении черт[71]. Поэтому текст афоризмов при гексаграммах не мог существовать без текста афоризмов при отдельных чертах. Оба текста складывались одновременно[72], но оформились лишь после установления власти Чжоуской династии. Вряд ли верно, что автором этих текстов был Вэнь-ван, однако верно, что Конфуций передал потомкам традиционное понимание данного текста. Знакомство Конфуция с «Книгой Перемен» Чжан Сюэ-чэн утверждает на основе цитаты «Лицзи»[73]: «Я (Конфуций. – Ю. Щ.) [хотел] увидеть учение Ся, [потому я пошел] в Цзи. [В нем], однако, не нашлось достаточных свидетельств, но я нашел там Календарь Ся. Я [хотел] увидеть учение Инь, [поэтому я пошел] в Сун. [В нем, однако,] не нашлось достаточных свидетельств, но я нашел в нем „Землю и Небо“…» Сам Чжан Сюэ-чэн ясно понимает, что трудно предположить увлечение Конфуция «Книгой Перемен» как гадательным текстом, ибо такой текст должен был быть совершенно чужд рационалисту Конфуцию. Противоречие это Чжан Сюэ-чэн пытается преодолеть теорией о двойном «Ицзине» или, вернее, о двояком его понимании: 1) рационалистическом понимании, видящем в тексте «Книги Перемен» лишь записи древнейших обычаев, обрядов – словом, ритуала «ли», которое будто бы идет от Конфуция, и 2) мантическом понимании, вернее, искажении памятника, ничего общего с Конфуцием не имеющем[74].

Изучая самый термин («Перемены»), Чжан Сюэ-чэн, отвергая обе версии, исходящие из анализа иероглифа «И», в общем склоняется к пониманию термина, как оно представлено у Чжу Си, игнорирующего пиктографический анализ[75]. Это совершенно гармонирует с его стилем толкования, старательно избегающим всего, что не может быть внешне документировано, в чем хоть немного сквозит гипотетичность. Однако, в конце концов, Чжан Сюэ-чэн не замечает всей гипотетичности своих собственных суждений, к которым его привело утверждение того, что Конфуций будто бы занимался «Книгой Перемен», утверждение, построенное на недостоверной цитате из «Лицзи» и на некритическом отношении к афоризму из «Луньюя», в котором название «Книги Перемен» появилось лишь вследствие небрежности писца[76]. Во всяком случае, Чжан Сюэ-чэн последователен, когда весь конец второго трактата он посвящает доказательству рационалистического понимания «Книги Перемен» у Конфуция.

Третий трактат Чжан Сюэ-чэна представляет наибольший интерес. В нем, правда, он не ставит филологических проблем, а занимается лишь философским осмыслением основных концепций этого памятника, но так как оно достаточно оригинально, то мы несколько подробнее остановимся на нем. При этом, чтобы правильно понять суждения автора, необходимо иметь в виду, что он исходит (без достаточной филологической критики!) из нерасчлененного текста, базируясь главным образом на материалах «Сицы-чжуань». Поэтому, несмотря на ряд приемлемых суждений его об этом тексте, с ним все же нельзя согласиться, когда он переносит их на «Книгу Перемен» в собственном смысле слова. Кроме того, для понимания точки зрения Чжан Сюэ-чэна необходимо помнить, какое место среди других классических книг он предоставляет в своей системе нашему памятнику, в чем он усматривает основной прием мышления, отраженный в «Книге Перемен». Так, он полагает, что если мысль в «Чуньцю» выражается в примерах, в «Лицзи» – в иерархичности, то в «Шицзине» – в воздействии на эмоцию через посредство метафор, а в «Книге Перемен» – в образах. Из этого сопоставления ясно, что` Чжан Сюэ-чэн понимает под образом: ведь метафора в поэзии – тоже образ, но образ, воздействующий на эмоцию по преимуществу. Образы же «Книги Перемен» понимаются правильно тогда, когда они ведут не к эмоциональному переживанию, а к познанию идей, в них облеченных, к осознанию основной идеи изменчивости (движения, сказали бы мы теперь). Нет возможности свести эти образы к простым представлениям, ибо они насыщены гораздо большим и многогранным содержанием, чем представления, абстрагированные от наблюдения. Они как бы заряжены широчайшим содержанием, многообразно приложимым. Поэтому Чжан Сюэ-чэн и говорит: «Широк объем образов! Это – не только „Ицзин“. Все классики координированы с ним. Он – то, в чем абсолютная субстанция подходит к своему наглядному оформлению, но еще не проявляется». Конечно, такого рода образы встречаются и в других классических книгах, но там они передают лишь представление, абстрагированное от какого-либо конкретного события, предмета, положения и т. п. Образы же в «Книге Перемен» – иные. «Благодаря им „Книга Перемен“ стоит в уровень с Небом и Землей и поэтому может охватить и обвить пути Неба и Земли. [Так сказано в „Сицы-Чжуань“], и у всех событий и предметов, когда они от бытия переходят к действию, их внешняя форма и следы, оставляемые ими, еще не выяснены. Но в образе они уже видимы. Поэтому Дао не может быть видимо; но если люди, ища Дао, видят нечто в подобии, то это образы его». Таким образом, если представление неразрывно связано с конкретным и обязательно прошедшим фактом, то образ «Книги Перемен» в понимании Чжан Сюэ-чэна – образ предвидения чего-то еще не познанного. Однако для оценки философии нашего автора необходимо поставить вопрос: откуда же у человека возникают такие образы? Если образы могут возникать, по мнению Чжан Сюэ-чэна, у человека независимо от мира, он, конечно, идеалист. Если же они отражение мира, то он материалист (хотя бы лишь в гносеологическом аспекте). Чжан Сюэ-чэн не прошел мимо этого кардинального вопроса. Он различает «естественные образы мира» и «конструированные образы человеческого сознания». И, говоря о последних, он заявляет совершенно недвусмысленно, что «человек, отличаясь от всего, что между Небом и Землей, не может не подвергаться [воздействию] роста и убыли сил Света и Тьмы. Построения сознания – изменчивость чувств (эмоционального порядка) – создают их. Эта изменчивость возбуждается связями мира людей [общества] и создается на основе сил Света и Тьмы (сил природы)». Таким образом, конструированные образы человеческого сознания, в свою очередь, исходят из естественных образов мира. Если это и не материалистическое рассуждение, то, во всяком случае, нечто близкое к нему. Чжан Сюэ-чэн, конечно, не мог еще естественно-научно обосновать свою теорию. Однако, по-видимому много поработав над вопросом об образах «Книги Перемен», он приходит к мысли, что они относятся к поэтическим образам «Шицзина», как внутренняя сторона к внешней. Признавая совершенство образов «Шицзина», он все же считает, что только образы «Книги Перемен» (в конечном счете исходящие из естественных образов мира) вносят в них систему и стройность. Поэтому учение «Книги Перемен» гораздо совершеннее, чем мудрствования философов позднейших времен. Они, правда, исходят из того же древнейшего источника, однако настолько отклоняются от него, что уже не выражают самой главной и основной идеи. И только буддизм, генетически не связанный с китайской традицией, обладающий вполне самостоятельной терминологией, все же в основном «исходит из учения „Книги Перемен“» и не «расходится со словами совершенномудрых»[77]. Конечно, бегство от мира, характерное для буддизма, совершенно чуждо практической концепции «Книги Перемен». Однако образность буддизма, со всем его сложнейшим пантеоном, шокирует конфуцианцев напрасно, ибо это ведь только образность; кроме того, и «Книга Перемен» не лишена фантастических и символических образов.

Мы должны заметить, что Чжан Сюэ-чэн все же в основном убежденный конфуцианец. Однако благодаря таким мыслям, сильно отличающим его от всех остальных авторов, писавших о «Книге Перемен», мы не можем не признать в нем одного из оригинальнейших и интереснейших мыслителей, занимающих своеобразное место в развитии китайской философии. Переходя к Новейшему времени, мы сначала должны ознакомиться с трактатом Пи Си-жуя[78]. В предисловии к этой работе Пи Си-жуй высказывается как определенный конфуцианец. Надо, по его мнению, восстановить учение Конфуция таким, каким оно было в подлинном виде. Только после этого, применяя его в практической жизни, можно будет усовершенствовать эту практическую жизнь. Рассмотрим же, что делает Пи Си-жуй для выяснения «подлинного», как он считает, учения Конфуция. Для этого изложим его трактат главу за главой.

Глава I. О том, что общий смысл «Книги Перемен» – это и изменчивость, и неизменность.

В этой главе автор высказывает свою основную установку в подходе к изучению классических текстов конфуцианства. Чтобы правильно интерпретировать тот или иной текст, необходимо прежде всего выяснить его руководящую идею. Для «Книги Перемен» такой руководящей идеей является понятие «И», в котором совмещаются формально исключающие друг друга идеи изменчивости и неизменности и идея их единства. По существу, такая идея присуща отнюдь не одной «Книге Перемен», но и целому ряду других древнекитайских текстов философского содержания. Некоторые комментаторы их подходили к пониманию идеи единства противоположностей и соответственно строили свои объяснения. За это они часто подвергались нападкам тех, которые не могли подняться от простого формализма к идеям более высокого порядка[79]. Приведем примеры из гл. I трактата Пи Си-жуя, по-видимому указывающие на умение мыслить хотя еще и не диалектически, но уже и не формально-логически. Так, он пишет: «Не только „Ицзин“ говорит об этом (т. е. об одновременной изменчивости и неизменчивости и их непосредственной связи. – Ю. Щ.), об этом говорят и все классические книги. Яснее всего об этом сказано в гл. XVI „Лицзи“, „Да-чжуань“[80]: „[Они] исправляют строй, изменяют цвет одежды, вносят различие в отличительные знаки, отличают разницу оружия, дифференцируют [форму] одежды. Все это – то, что подлежит смене в связи с [жизнью] народа. Но есть и то, что не подлежит смене. Это почтение к почитаемым, родственное отношение к родным, возвеличивание старших, разграничение мужчин и женщин. Это то, что не изменяется в связи с [изменениями в жизни] народа“. Подлежащее изменению (на языке „Книги Перемен“. – Ю. Щ.) значит „изменчивость“, не подлежащее изменению – „неизменность“». Уже из этой цитаты видно, что для Пи Си-жуя объектом является изменчивый процесс развития социальных институтов, с одной стороны, и сохранения общественной дифференциации – с другой[81]. Правителю здесь рекомендуется в первой области придерживаться учения об изменчивости, во второй – учения о неизменности. Нетрудно заметить, что здесь два объекта, которые отделены друг от друга, несмотря на то что оба могут входить в состав некоторого общего целого. Но здесь еще нет утверждения диалектического единства противоположностей в одном целом, а лишь противоположные характеристики различных его частей. Такие характеристики допустимы и в пределах формальной логики, однако не лишено интереса то, что мысль Пи Си-жуя обращается к тем полярным моментам объекта, размышления над которыми в дальнейшем могли способствовать выработке диалектического мышления. Мысль типичного ицзиниста, каким является Пи Си-жуй, находится на подступах к диалектическому мышлению. Так, мы видим, что первая глава изучаемого трактата в основном посвящена проблеме, выраженной в ее заглавии, но этот уровень теоретичности и философского подъема автор сохраняет только в этой главе. Следующие главы – скорее филология, чем философия. Все же идеологический тон, взятый в первой главе, сохраняется и далее. Это видно, например, в самом начале следующей, второй главы труда Пи Си-жуя.

Глава II. О том, что Фу Си создал «Ицзин» и ниспослал учение, смысл которого в том, чтобы выправить отношения государя и подданного, отца и сына, мужа и жены.

Все политическое значение создания «Книги Перемен» сводится к тому, чтобы при ее помощи утвердить дифференциацию общества. Имеется в виду состояние первобытной орды, которая, не будучи дифференцирована, принципиально (для Конфуция, по крайней мере) не отличалась от стада животных. В связи с этим стоит и то, что при переходе к дифференцированному обществу появился такой институт, как (правильно организованные?) пища, одежда, утварь, охотничье и рыболовное снаряжение и деление на правящих и подчиненных. До этого мог быть только матриархат и коллективный брак, ибо, по свидетельству древней энциклопедии «Боху тун», в древние времена еще не было основных устоев семьи, люди знали только свою мать и не знали своих отцов… Фу Си перестроил матриархат на основе теории «Книги Перемен». Для этого прежде всего было необходимо установить индивидуальный брак как основу семьи, чтобы из нее развернуть дифференцированное общество.

Таким образом, и сам Фу Си является первым государем, и если школа Чжуан-цзы оспаривает это, то только потому, что она не знает учения «Книги Перемен», не знает, чего достиг Фу Си. Только так дифференцированное общество может быть управляемо как единство, только так оно становится человеческим обществом. Словом, весь смысл «Книги Перемен» у Фу Си сводится, по мнению Пи Си-жуя, к тому, что «успешность начертания гексаграмм (или еще триграмм? – Ю. Щ.) главным образом состоит в серьезном признании различия государя и подданного». Это выражено и в тексте гексаграммы «Ли» («Наступление»): «…наверху [данной гексаграммы – символ] неба, а внизу – низины. [Это – образ] наступления. Благородный человек по этому [образу] различает высших и низших и определяет целеустремленность людей. То, что в „Книге Перемен“ есть гексаграммы, в которых указывается, напротив, на совместную деятельность высшего и низшего (например, гекс. 10, 11 и 12), не противоречит этому утверждению, так как в таких гексаграммах речь идет о действительных событиях, в которых высшие и низшие действуют одни на других, тогда как в данной гексаграмме они рассматриваются как неизменные принципиальные позиции, представители которых, конечно, действуют вместе, ибо они в едином мире и едином обществе, но гексаграмма „Ли“ говорит о [принципиальных] позициях, а гексаграммы „Тай“ и „Пи“ – о действительности»[82]. Хотя впоследствии эта руководящая мысль и была забыта, тем не менее вся суть поучения, возводимого к Фу Си, состоит в том, чтобы привести в порядок человеческие отношения и выяснить путь царей. В том, что говорит Пи Си-жуй, ясно проступает факт весьма большой значимости: идеология, лежащая в основе «Книги Перемен» (но не сам еще более поздний памятник, конечно!), не могла появиться в еще недифференцированном, доклассовом обществе. Благодаря этому и фигура Фу Си, хотя она и легендарна, становится символической: это веха на грани двух типов общественного строя.

Глава III. О том, что необходимо согласиться с [Сыма] Цянем, Ян Сюном, Бань Гу и Ван Чуном и считать Вэнь-вана автором удвоения триграмм.

До того как поставить вопрос об авторстве афоризмов «Книги Перемен», необходимо решить, кто удвоил триграммы и таким образом превратил их в гексаграммы. Этот вопрос ставился не раз, и ответы на него у различных авторов различны. Уже Кун Ин-да приводит четыре решения вопроса. От него мы узнаем, что удвоение триграмм было сделано: 1) самим Фу Си, как считал Ван Би; 2) Шэньнуном, как полагал Чжэн Сюань; 3) основателем династии Ся – Юем, как думал Сунь Шэн, и 4) Вэнь-ваном, как утверждал Сыма Цянь.

Кун Ин-да полагал, что последние две версии отпадают сами собой, ибо, по «Сицы-чжуань», во времена Шэньнуна уже были гексаграммы 42 «Приумножение» и 21 «Стиснутые зубы». Однако он полагает также, что и версия об авторстве Шэньнуна еще не доказана. Ее можно и нужно проверить на текстах. Удвоение триграмм приписывается Шэньнуну напрасно, ибо в «Шогуа-чжуань» говорится о создании «Книги Перемен», а не о ее передаче, как следовало бы, если бы Шэньнун лишь развил нечто созданное до него (при Фу Си). Из текста «Шогуа-чжуань» следует, что удвоение триграмм необходимо отнести к Фу Си. Пи Си-жуй, однако, на этот вопрос смотрит иначе. Он говорит, что традиция «Книги Перемен» от Конфуция до Сыма Цяня известна. Исходя из этой традиции, Сыма Цянь и говорит, что удвоил триграммы Вэнь-ван во время своего заключения в Ю-ли. Это положение известно, между прочим, и Кун Ин-да. Эту же мысль поддерживают и Ян Сюн в своем «Фа янь», и отдел «И-вэнь чжи» в «Истории первой династии Хань», и трактат Ван Чуна «Луньхэн». Значит, это мнение держалось до начала второй династии Хань включительно[83]. Однако вряд ли можно, говорит Пи Си-жуй, считать доказательства Кун Ин-да и Чжэн Сюаня убедительными, ибо оба они базируются на одинаковых текстах, но один (Чжэн) считает, что триграммы были удвоены при Шэньнуне, а другой (Кун) – что это могло быть только до Шэньнуна, при Фу Си. Такая путаница мнений доказывает только несостоятельность аргументации обоих авторов. Но не только этим опровергается теория Чжэн Сюаня и Кун Ин-да. Она ведь целиком держится на убеждении, что культурные институты создавались по образцу гексаграмм[84]. Однако эта точка зрения разделялась в Китае не всеми. Так, Чжу Си полагал, что если в «Сицы-чжуань» говорится о 13 гексаграммах, по образцу которых будто бы устроены те или иные орудия, бывшие при Шэньнуне, то это еще не значит, что сначала были гексаграммы и их названия и что лишь в подражание им делались предметы[85]. Скорее наоборот: раньше и независимо от гексаграмм делались предметы, и лишь потом в них находили сходство с образами «Книги Перемен». Таких же взглядов придерживаются и Шэнь Юй[86] и Чэнь Ли[87], с той, однако, разницей, что, по их мнению, эти образы могли возникнуть и при Шэньнуне и лишь впоследствии Вэнь-ван, удвоив триграммы, отразил их в «Книге Перемен». С другой стороны, Ло Би-лу сомневался в этой роли Вэнь-вана, но его аргументация базируется на тексте, который теперь признан поддельным. Так же и Гу Янь-у полагал, что 64 гексаграммы существовали еще при династии Шан-Инь, на основании цитаты (уже упоминавшейся нами при изложении трактата Оуян Сю) из «Цзо-чжуань», которая, как он полагает, попала в «Цзо-чжуань» из старой мантической литературы. Однако Гу Янь-у не прав, ибо невозможно, чтобы Цзо, верный ученик Конфуция, допустил в свой текст неавторитетную цитату из мантической литературы. Может быть только, что эту цитату применял Конфуций, и уже от последнего заимствовал ее Цзо, ибо он мог уснащать свой текст цитатами из «Книги Перемен» лишь постольку, поскольку ее принимал Конфуций. Иными словами, Пи Си-жуй в этой главе говорит, что удвоил триграммы Вэнь-ван, ибо, во-первых, древнейшая и непрерывная традиция приписывает удвоение триграмм именно Вэнь-вану и, во-вторых, исследователи, опровергавшие эту традицию и относившие удвоение триграмм к Шэньнуну и раньше, делали это ошибочно, или не понимая цитируемый текст, или цитируя подложный. Таким образом, для Пи Си-жуя мнение, что удвоение триграмм принадлежит Вэнь-вану, представляется доказанным и возражения против этого кажутся несостоятельными[88]. На этом он кончает главу, однако даже сам замечает, что им еще не решен вопрос об иных, дочжоуских мантических текстах, аналогичных «Книге Перемен». Этот вопрос он рассматривает в следующей главе.

Глава IV. О «Лянь-шань» и «Гуй-цзан».

По Кун Ин-да, «Лянь-шань» и «Гуй-цзан» впервые упоминаются в «Чжоули» (источник, по нашему мнению, достаточно сомнительный. – Ю. Щ.). Уже издавна ставился вопрос об авторстве этих утраченных текстов. Ответы на него не однообразны. Ду Цзы-чунь полагал, что «Лянь-шань» принадлежит Фу Си, а «Гуй-цзан» – Хуан-ди. Один из оригинальнейших интерпретаторов «Ицзина», Чжэн Сюань, распределяет эти тексты по династиям. «Лянь-шань» он относит к династии Ся, «Гуй-цзан» – к Инь, а «Чжоу И» – к династии Чжоу. Последнее, однако, он делает не потому, что название «Чжоу И» нередко понималось как «Чжоуский „И[цзин]“». Все эти названия он пытается осмыслить: «„Лянь-шань“ („[стоящие] одна за другой горы“), значит: [это] изображает, как горы, выступая из-за облаков, тянутся одна за другой и не прерываются“». Основанием такой интерпретации, по-видимому, служит предание, что в «Лянь-шань» на первом месте стояла гексаграмма «Гэнь» («гора»), в которой триграммы расположены одна над другой и изображают выступающие одна над другой горы[89]. По той же традиции в «Гуй-цзан» на первом месте стояла гексаграмма «Кунь» («земля»), о которой думали как о сокровищнице, в которую рано или поздно возвращается все, на ней возникшее. (Это представление отражено и в «Даодэцзине»: «Все сущее доходит до расцвета, но каждое вернется в корень свой».) Поэтому Чжэн Сюань говорит, что выражение «Гуй-цзан» означает «вернуться в сокровищницу». «Все сущее без исключения возвращается и хранится в ней (в Земле – Кунь)». Термин «Чжоу И», как полагает Чжэн Сюань, говорит [о том, что] система изменчивости «Ицзина», как круг[90], универсальна и лишена всякой неполноты. Однако Чжэн Сюань эту свою (впрочем, весьма интересную) догадку не подтверждает (по мнению Кун Ин-да) ни одним текстом, и в наше время, говорит Пи Си-жуй, уже никто не разделяет точку зрения Чжэн Сюаня. Наоборот, известно, что Шэньнун назывался Лянь-шань-ши, а Хуан-ди назывался Гуй-цзан-ши. Раз эти термины – названия эпох, то и «Чжоу» в названии «Чжоу И», по аналогии с «Чжоу шу» [ «Книга записей (эпохи) Чжоу»] и «Чжоули» [ «Книга ритуала (эпохи) Чжоу»], надо понимать как «Книга Перемен (эпохи) Чжоу». Эпитет «Чжоуская» мог быть приложен к «Книге Перемен» еще до официального возникновения династии Чжоу, в те времена, когда Вэнь-ван был в заключении в Ю-ли: именно в порядке протеста против династии Инь, свержение которой он готовил. Вэнь-ван назвал свой текст своим родовым именем, считая его независимым от культуры предыдущей династии. Между прочим, и апокрифическая литература указывает, что название «Чжоу И» дано по династии. Бывали, правда, попытки совместить оба понимания термина. Но это вряд ли допустимый эклектизм. Так и Хуанфу Ми полагал, что слово «чжоу» обозначает в названии нашего памятника и «Чжоускую династию», и «чжоу» в значении «полный», в силу универсальной полноты учения, выраженного в этом тексте. Полнота эта – результат «удвоения триграмм», которое провел Вэнь-ван. Правда, текст «Сицы-чжуань», говорящий о «Лянь-шань» и «Гуй-цзан», не заслуживает доверия. Однако в последнее время большинство склоняется к мнению, что «Лянь-шань» относится к династии Ся, «Гуй-цзан» – к Инь, а «Чжоу И» – к Чжоу. Но верно ли это? Если думать, что «Гуй-цзан» – не особый текст, а тот же текст, что и «Чжоу И», но лишь расположенный в ином порядке, то его никак нельзя приписывать Хуан-ди, ибо в тексте[91] встречается упоминание Яо и Иньских царей, бывших ведь после Хуан-ди. Поэтому Хуанфу Ми считал, что название «Лянь-шань», как и рассказ о нем, могло возникнуть лишь при династии Ся, когда «Книгу Перемен» выводили от Ян-ди, а «Гуй-цзан» – при династии Инь, когда ее выводили от Хуан-ди. Хотя это и иное решение вопроса, чем у Ду Цзы-чуня, но оно зависимо от него. Мы видели, что «чжоу» в комбинации «Чжоу И» понималось Чжэн Сюанем не как название династии, а как значимое слово. Пи Си-жуй предпочитает толкование Чжэн Сюаня и находит этому следующие подтверждения: если «Лянь-шань» и «Гуй-цзан» – названия эпох, то странно их отличие от обычных названий Фу Си и Хуан-ди. Кроме того, если бы это были названия династий, то после них должен был стоять иероглиф «И», по аналогии с «Чжоу И», т. е. было бы «Лянь-шань И» и «Гуй-цзан И». Однако этого нет. Значит, Чжэн Сюань прав, когда он понимает слово «чжоу» по смыслу, а понимание этого слова, как и понимание теории «Книги Перемен», он строит на «Сицы-чжуань», где между прочим говорится: «„И[цзин]“ – это такая книга, которая по кругу омывает [как море] шесть пустот» (т. е. весь космос заключает в себе). Поэтому Кун Ин-да ошибается, когда говорит, что Чжэн Сюань не документирует свое объяснение. Пи Си-жуй, далее, указывает, что в «Синь лунь», трактате, написанном ханьским Хуань Танем, говорится, что в тексте «Лянь-шань» было 80 тыс. слов, а в «Гуй-цзан» – 43 тыс. слов. Уже это вызывает сомнение, ибо невероятно, чтобы текст времен династии Ся был столь более развит, чем текст династии Шань-Инь. Пи Си-жуй говорит, что в «Бэйши» («Истории северных царств») есть указание, что «Лянь-шань» – подделка известного Лю Сюана. Очевидно, и «Гуй-цзан» тоже миф. Известно, что отбор классических книг начинается с редакторской деятельности Конфуция. До него «Чжоу И» упоминался наряду с «Лянь-шань» и «Гуй-цзан» так же, как и «Цзиньская Колесница» и «Чуские записки» упоминались наряду с «Чуньцю». Но только последнему тексту Конфуций отдал предпочтение. Так же и «Чжоу И» – единственный текст, избранный Конфуцием. Только учения, одобренные Конфуцием, получили распространение, и апокрифы «Лянь-шань» и «Гуй-цзан» не могут стоять в одном ряду с классическим «Чжоу И».

Вполне вероятно, что «Лянь-шань» и «Гуй-цзан» – даже и не тексты, а только системы гадания. Можно даже предполагать, что до Конфуция и «Чжоу И» была тоже лишь система гадания и не существовало записанного текста. Словом, тщетны попытки доказать, что были три разные версии «Книги Перемен», относимые к разным эпохам, ибо первоначально «Чжоу И» – название одной из систем гадания, наряду с системами «Лянь-шань» и «Гуй-цзан». Но Конфуцием была выдвинута только система «Чжоу И», тогда еще лишенная записанного текста. Поэтому искать текст «Лянь-шань» и «Гуй-цзан» напрасно, их никогда не было, текст же «Чжоу И» не старше Конфуция.

Глава V. Нет доказательств, что афоризмы при гексаграммах сочинены Вэнь-ваном, а афоризмы при отдельных чертах – Чжоу-гуном; приходится считать, что и те и другие – создание Конфуция. По Кун Ин-да известно, что существовали два решения вопроса об авторстве «Гуа-цы» (афоризмов при гексаграммах) и «Сяо-цы» (афоризмов при отдельных чертах). Первое решение: и те и другие созданы Вэнь-ваном. Аргументация сводится к тому, что в «Сицы-чжуань» есть слова: «Возникновение „Книги Перемен“, вероятно, относится к Средней древности. Ее автору, вероятно, было о чем заботиться». «Возникновение „Книги Перемен“, вероятно, относится к концу династии Инь и возвышению династии Чжоу; вероятно, к тому времени, когда у Вэнь-вана было столкновение с Чжоу-синем». По этим текстам, Фу Си создал гексаграммы, Вэнь-ван – все афоризмы, а Конфуций – «Десять крыльев». Эту версию принимают Сыма Цянь и последователи Чжэн Сюаня. Второе решение: прежде всего надо обратить внимание на то, что в тексте «Сяо-цы» есть много мест, где говорится о фактах, бывших после Вэнь-вана, например, в гекс. 46, 4 «Царю надо проникнуть к горе Ци». Здесь имеются в виду события, бывшие уже после того, как У-ван свергнул династию Инь, т. е. уже после Вэнь-вана. Лишь тогда Вэнь-вану был посмертно присужден титул «ван» (царь). Значит, и этот текст был записан после победы У-вана над Инь. Далее, в гекс. 36, 5 упоминается Цзи-цзы. Это опять-таки не могло быть записано раньше У-вана. Далее, в гекс. 63, 5 об Инь и о Чжоу (правда, лишь в понимании, сохраненном комментаторской традицией, а не дословно. – Ю. Щ.) говорится как о равных, т. е. это тоже нельзя никак отнести ко времени Вэнь-вана. Поэтому приходится думать, что «Гуа-цы» принадлежит Вэнь-вану, а «Сяо-цы» – Чжоу-гуну. Этого мнения придерживаются Ма Юн и Лу Цзи. Именно это решение, говорит Пи Си-жуй, в наше время получило общее распространение. И если и говорят иногда о трех совершенномудрых авторах, то Чжоу-гун автоматически подразумевается среди них на том основании, что Вэнь-ван уже причислен к трем. Однако, как мы видели, Чжэн Сюань на основании текста «Сицы-чжуань» полагал, что «Ицзин» создан Вэнь-ваном[92]. Апокрифическая литература указывает, как мы видели, что участие Вэнь-вана в создании «Книги Перемен» надо понимать в том смысле, что он расширил ее, т. е. не удвоил триграммы, а приписал к ним афоризмы. Но так как в «Сяо-цы» есть все же, бесспорно, доказательства их происхождения, более позднего, чем время Вэнь-вана, то их приписывают Чжоу-гуну. Много еще и других толков существовало, однако все они не более убедительны.

По поводу этих двух решений вопроса Пи Си-жуй говорит, что ни то ни другое не может быть ясно и окончательно подтверждено текстами. Но и критика этих теорий не бесспорна. Если она иногда и основывается на том, что в тексте, сочиненном Вэнь-ваном, не могло стоять имя Цзи-цзы, то, с другой стороны, Чжао Бинь полагал, что здесь описка: т. е. не собственное имя, а словосочетание «его сын»; говорилось и то, что «гора Ци» была известна еще при династии Ся, т. е. раньше Вэнь-вана на много сотен лет. На этих основаниях ицзинисты времен второй Ханьской династии допускали авторство Вэнь-вана. Однако ицзинисты первой Ханьской династии (Сыма Цянь, Ян Сюн, Бань Гу, Ван Чун) говорят лишь о том, что Вэнь-ван удвоил триграммы, но не приписывают ему самому афоризмы, считая их созданием Конфуция. Против этого можно было бы возразить следующее: если в «Цзо-чжуань» есть указания на более древнее применение «Книги Перемен» с приведением цитат из нее, то невозможно допустить, что эти тексты сложились лишь при Конфуции, а не раньше. Однако это возражение неверно. В «Цзо-чжуань» они могли попасть не из древнейших мантических материалов, неубедительных для автора этого текста – конфуцианца, а только из текста, признанного Конфуцием, как позднейшие вставки. Иными словами, Пи Си-жуй утверждает, что попытки приписать «Гуа-цы» и «Сяо-цы» Вэнь-вану или «Гуа-цы» – Вэнь-вану, а «Сяо-цы» – Чжоу-гуну возникли лишь при второй династии Хань. Более ранние авторы определенно считали, что афоризмы не принадлежат ни Вэнь-вану, ни Чжоу-гуну. Единственный из «трех совершенномудрых» (т. е. составителей «Книги Перемен»), которому еще можно их приписать, – это Конфуций. Появление указаний на «Книгу Перемен» в «Цзо-чжуань» – не цитата древнего (для Цзо Цю-мина) материала, а вставки современного ему текста в пояснение древних событий.

Глава VI. О том, что «Книга Перемен» лишь при Конфуции стала известна, и в это время ученые и вельможи начали почитать и признавать эту книгу.

Известно, что в древности в обязательную программу обучения входили «Лицзи» («Книга Правил») и «Юэцзин» («Книга Музыки») в весенних и в осенних курсах, а «Шицзин» («Книга Песен») и «Шуцзин» («Книга Истории») – в летних и в зимних курсах. Если «Книга Перемен» не входила в круг обязательного образования, то лишь потому, что тогда существовали только гексаграммы, но не текст к ним. Это было лишь искусство гадания, т. е. специальность, стоящая за пределами общего образования. Это является еще одним доказательством того, что ни Вэнь-ван, ни Чжоу-гун не являются авторами «Гуа-цы» и «Сяо-цы». Если бы «Книга Перемен» уже тогда была текстом, то почему бы он не был включен в общее образование наряду с другими текстами?

Сыма Цянь говорит о ревностных занятиях Конфуция «Книгой Перемен». Но известно также и то, что он рядовых своих учеников обучал лишь Ритуалу (ли). Музыке (юэ) Песням (ши) и Истории (шу). По-видимому, тексты «Летописи» («Чуньцю») и «Книги Перемен» он доверял лишь самым способным из своих учеников. И «Книгу Перемен» он трактовал лишь как философскую теорию, дающую ключ к пониманию вещей и событий. Поэтому и Сюнь-цзы говорит, что те, которые гадают по «Книге Перемен», не понимают истинного ее назначения. У выдающихся конфуцианцев конца династии Чжоу постоянно встречаются указания на «Книгу Перемен» как на текст, объясняющий те или иные события, и она у них превращается в отправную точку философствования. Следовательно, Конфуций выдвинул, а может быть, и создал текст «Книги Перемен» как своего рода компендиум житейской мудрости. Но традиция считает Конфуция автором лишь «приложений». Опровержению этой традиции посвящена у Пи Си-жуя гл. VII.

Глава VII. О том, что афоризмы при гексаграммах и при отдельных чертах – это и есть «Сицы». Понимание их как входящих в состав «Десяти крыльев» не подтверждается древними текстами.

Положение, что Конфуций – автор «Гуа-цы» и «Сяо-цы», не может быть подтверждено древними текстами, однако и текстов, опровергающих это, тоже нет. Надо иметь в виду, что при Ханьской династии «Гуа-цы» и «Сяо-цы» назывались «Сицы» и их отличали от комментария «Сицы-чжуань». А именно: в «Сицы-чжуань» мы находим ряд мест, где говорится, что «совершенномудрый (или мудрый?) приложил афоризмы»[93]. Следовательно, «Гуа-цы» и «Сяо-цы» и есть «приложенные афоризмы»[94]. Если же в тексте, который теперь называется «Сицы шанся», четыре раза говорится о «Сицы», то невозможно, чтобы Конфуций в «Сицы-чжуань» неоднократно ссылался на самого себя. Далее, невозможно, чтобы в «Сицы-чжуань» он сам себя, как автора «Гуа-цы» и «Сяо-цы», называл совершенномудрым[95]. Таким образом, «Гуа-цы» и «Сяо-цы» – это и есть «Сицы», это текст, созданный Конфуцием, а «Сицы-чжуань» – текст, созданный учениками Конфуция. Это особенно ясно потому, что в «Сицы-чжуань» часто попадается выражение «учитель сказал», столь обычное для «Луньюя». Очевидно, что текст, написанный Конфуцием, – это канон, а комментарии его учеников – это комментарии к нему[96]. И если в «Сицы-чжуань» говорится, что «совершенномудрый приложил афоризмы, чтобы решить [вопрос] о счастии и несчастии», то это пишет один из учеников Конфуция и называет его совершенномудрым, а не то чтобы это писал Конфуций, называя совершенномудрым Вэнь-вана или Чжоу-гуна[97]. Это подтверждает и Чжэн Цяо в «Рассуждении о сокровенном смысле шести канонических книг». Кун Ин-да придерживался иной точки зрения, считая основной текст принадлежащим Вэнь-вану, а «Сицы-чжуань» и прочие «приложения» – Конфуцию; он заблуждался и не понимал, что до Конфуция понятие канонического текста вообще отсутствовало. Между прочим, и Оуян Сю помнил, что Конфуций не верил в сверхъестественное и волшебное. Поэтому он ставил под вопрос достоверность тех мест «Сицы-чжуань», где говорится о баснословном и чудесном происхождении «Книги Перемен», которое не мог допустить в свой текст трезвый скептик Конфуций. Но Оуян Сю не знал, что «Сицы-чжуань» принадлежит не Конфуцию, а его ученикам.

Так, единственная приемлемая для Пи Си-жуя схема создания текста «Книги Перемен» следующая[98]: 1) Фу Си начертал 8 триграмм, 2) Вэнь-ван удвоил их и создал 64 гексаграммы из 384 черт, 3) Конфуций присоединил к ним афоризмы (но не «приложения»!).

Если в «Шицзи» и говорится, что Конфуций написал «Шогуа-чжуань», то эти слова лишь позднейшая вставка в текст «Шицзи», ибо еще у Ван Чуна (см. «Луньхэн», гл. IV) есть указание на то, что «Шогуа-чжуань» был найден какой-то женщиной из Хэней. Как и «Шогуа-чжуань», два других «приложения» из числа «Десяти крыльев», а именно: «Сюйгуа-чжуань» и «Цзагуа-чжуань» – не имеют ничего общего с Конфуцием. Это наименее достоверные из «приложений» более позднего времени. Следует отметить, что и сам термин «Десять крыльев» был пущен в ход лишь при восточной династии Хань. Доверять ему нет оснований. Всем этим еще не решен, однако, вопрос об остальных чжуанях. Им у Пи Си-жуя посвящена гл. VIII.

Глава VIII. Если Конфуций сочинил «Гуа-цы» и «Сяо-цы» и он же сочинил «Туань-чжуань», «Сян-чжуань» и «Вэньянь-чжуань», то это значит, что он сам сочинил и… сам же на себя писал комментарий.

В предыдущих рассуждениях Пи Си-жуй утверждает свой тезис о том, что автором основного текста приходится считать Конфуция. Однако, кроме того, по традиции, приемлемой и для Пи Си-жуя, Конфуций является автором, между прочим, и «Туань-чжуань», и «Сян-чжуань», и «Вэньянь-чжуань». Таким образом, получается, что Конфуций сам писал текст и сам же его комментировал. Такое положение может показаться с первого взгляда по меньшей мере странным. Предвидя с этой стороны возражения, Пи Си-жуй говорит, что если кого-либо смущает, что Конфуций сам сочинил текст и сам комментировал его, то смущение это напрасно. Автокомментарий возможен и принципиально – как желание сделать сложный и лаконический текст понятным для грядущих поколений, – и практически, ведь, например, в «Тайсюань-цзин» («Книге Великой Тайны») Ян Сюна никого не смущает то, что он, как известно, к своему произведению, написанному в подражание «Книге Перемен», прибавил автокомментарий. Поэтому мы можем утверждать, что Конфуций сам написал текст «Книги Перемен» и сам комментировал его. Это, собственно, самый важный и самый оригинальный тезис во всем трактате Пи Си-жуя. Радикальнейшим образом он решает проблему авторства, но с ним никак нельзя согласиться по целому ряду причин. Ввиду важности этого тезиса в контексте всего трактата мы вынуждены несколько подробнее остановиться на нем. Пи Си-жуй и здесь ошибается потому, что: 1) язык «Сицы» и язык «Туань-чжуань» (особенно же «Сяо сян-чжуань») и «Вэньянь-чжуань» совершенно различны; 2) язык «Сицы» на первый взгляд (но отнюдь не при детальном анализе, о котором будет сказано во второй части настоящей работы) еще схож с языком «Чуньцю» и «Луньюя», однако нельзя заметить даже такого сходства в языке «Туань-чжуань», «Сян-чжуань» и «Вэньянь-чжуань»; язык этих текстов значительно более поздний – ясный и точный; 3) Ян Сюн и его «Тайсюаньцзин» не могут служить доказательством, ибо он именно подражал уже готовой «Книге Перемен» и, так как не мог ожидать, что его текст будут комментировать, комментировал свой лапидарный текст сам. Автор же текста «Книги Перемен» (Пи Си-жуй полагает, что этот автор – Конфуций, но мы никак не можем с этим согласиться!) жил в те времена, когда техника письма была значительно менее совершенна, чем при Ян Сюне, и вряд ли он мог бы позволить себе такую роскошь, как автокомментарий. Известно, что Конфуций отказывался от всякого авторства. «Я только передаю, но не сочиняю», – говорил он. Следовательно, автором «Сицы» его считать никак нельзя. Предположение, что он не сочинил, а только передал текст «Сицы», бывший до него, а сам все же написал комментарий к нему, а также «Туань-чжуань», «Сян-чжуань» и «Вэньянь-чжуань», придется также отвергнуть, ибо язык этих текстов гораздо моложе, чем язык «Луньюя» – текста, записанного не Конфуцием, а позже – его учениками и учениками учеников. На том же основании приходится отрицать авторство Конфуция и по отношению к остальным приложениям. Таким образом, Пи Си-жуй, вопреки традиции, отводит Конфуцию особо почетную роль среди авторов «Книги Перемен», но нарушает традицию не в том направлении: Конфуций – не только не автор основного текста, как того хочет Пи Си-жуй, но, более того, вопреки наивной традиции, ему не принадлежит ни строки во всей книге, известной нам под названием «Ицзин». Не может он быть признан и комментатором ее. Ибо если бы Конфуций и выступил в роли комментатора, то постарался бы в первую очередь комментировать постоянно упоминаемые им «Шуцзин» и «Шицзин», а не «Ицзин», само упоминание которого в устах Конфуция по меньшей мере проблематично. На этой главе кончаются рассуждения Пи Си-жуя относительно эпохи создания основного текста «Книги Перемен» и ее автора. Вся дальнейшая часть его работы направлена на изучение традиции комментаторских школ, сложившихся вокруг «Книги Перемен»[99].

Таково содержание трактата Пи Си-жуя. По ходу изложения мы не раз указывали неприемлемость для нас основной концепции Пи Си-жуя – утверждения, что текст «Книги Перемен» написан Конфуцием. До Пи Си-жуя за Конфуцием признавалось авторство лишь «Десяти крыльев», что также не раз опровергалось. Пи Си-жуй тоже опровергает традицию, но в диаметрально противоположном направлении. Мы не знаем столь же радикального решения вопроса. Однако, хотя за Пи Си-жуем нельзя отрицать оригинальности, нет никакой возможности согласиться с ним как раз в этом положении. А ради доказательства его написан весь трактат. Впрочем, не соглашаясь в основной концепции с нашим автором, мы не можем не признать, что им была проделана громадная работа по изучению «Книги Перемен» и что трактат его полон ценнейших сведений, еще не учитывавшихся в европейской науке о Китае. Наша точка зрения на авторство «Книги Перемен» будет точно высказана во второй части нашей работы. Здесь же нам остается еще рассмотреть суждения о «Книге Перемен» в современной синологии, а также суждения японских ученых о ней. Естественно, даже в специальной монографии нет возможности подробно пересказать содержание всей этой грандиозной литературы, и мы вынуждены ограничиться указанием работ, наиболее характерных или насыщенных новыми взглядами.

Заслуживает внимания работа современного китайского ученого Юй Юн-ляна[100]. Она состоит из пяти глав: 1) Отношение культур Шан и Чжоу; 2) При династии Шан (Инь) не было ни восьми триграмм, ни гадания на тысячелистнике; 3) Сравнение афоризмов при гексаграммах и отдельных чертах с афоризмами гадания на костях животных и на панцирях черепах; 4) Исторические свидетельства того, что афоризмы при гексаграммах и при отдельных чертах созданы в начале династии Чжоу; 5) Путаница с авторством «Книги Перемен».

Первая глава на достаточно обильных материалах доказывает различие культур племен Шан (Инь) и Чжоу. В момент их исторической встречи шанцы стояли на более развитом этапе культуры, чем чжоусцы. Но сама культура Чжоу более высокая. Шанцы в основном еще охотники, тогда как чжоусцы в основном уже земледельческий народ. Шанцы переживали уже эпоху упадка, когда они встретились с чжоусцами, которые находились на подъеме. В связи с этим и культуры их различны. Так, например, при Шанской династии существовало еще наследование от старшего брата к младшему, право, типичное для кочевников; при Чжоуской же династии сын наследовал отцу, как это бывает у оседлых земледельческих народов. У шанцев было в большом ходу вино, тогда как чжоуская литература предостерегает от злоупотребления вином. Письменность шанских памятников беднее чжоуской и запутаннее ее. Все же чжоусцы свою письменность, безусловно, унаследовали от шанцев, но усовершенствовали и развили ее. У шанцев было распространено гадание на костях животных и на панцире черепахи, у чжоусцев появляется гадание на стеблях тысячелистника.

Последнее положение разработано во второй главе. Система графики триграмм по характеру графического приема может быть отнесена к очень раннему времени. Этого нельзя сказать о кружках, которыми записываются «Хэ-ту» («чертеж из Хуанхэ») и «Ло-шу» («схема из р. Ло»). Они, по-видимому, лишь выдумка времен Хань. Черты гексаграмм вначале использовались как знаки исчисления. Но при Шанской династии еще не было восьми триграмм. Есть ряд доказательств этого.

1. Со стороны письменности. В надписях на костях не встречаются гуа (триграмма или гексаграмма), ши (гадание на стеблях тысячелистника) и ши (тысячелистник). Встречается, правда, знак бу (гадание на костях и черепахе), но в шанских памятниках на кости и черепахе он не сочетается в бином буши или шибу, как это имеет место уже при Чжоу. В «Шанской истории» тоже встречается только слово бу и нет ши.

2. Сфера объектов гадания по костям чрезвычайно широка. Тут гадания о походах, путешествиях, слугах, гостях, выступлениях, жертвоприношениях, восстаниях, сомнениях, полководцах, царях, о прибытии, о стрельбе из лука, о колчанах, геммах, о силе солнца и т. д. и т. д. Если бы тогда уже применялось гадание по стеблям тысячелистника, то гадание на костях было бы ограничено.

3. Совершенно понятно, что шанцы выработали анималистический оракул, ибо они преимущественно охотники и постоянно имели под руками кости животных. Также понятно и то, что чжоусцы, в основном земледельцы, выработали растительный оракул, ибо они всегда могли достать стебли тысячелистника.

4. Из всех цитат и материалов, которыми мы располагаем, ясно, что гадание на костях более древнее, чем гадание на тысячелистнике.

Наличие гадания на костях, безусловно, могло существовать в древности, ибо мы находим до сих пор у некоторых народностей Юго-Западного Китая (например, у ицзу) гадание на костях петуха. Это гадание в Китае засвидетельствовано уже в тексте «Ханьшу». Существуют также свидетельства о том, что при гадании на костях афоризмы или создавались наново, или, в случае аналогий, применялись старые, уже известные. И если сравнить дошедшие до нас афоризмы, выгравированные на костях и панцирях, с материалами «Книги Перемен», то сразу становится очевидным разграничение сфер этих двух способов гадания. Если на костях редки надписи, касающиеся, например, брака, то в «Книге Перемен» брак занимает большое место. И наоборот, если в «Книге Перемен» мало внимания уделено вопросам охоты и жертвоприношений, то на костях сохранилось множество надписей об этом. Очевидно, вопросы, более связанные с личным бытом человека, были в компетенции «Книги Перемен», тогда как вопросы, более касающиеся жизни племени, относились к мантике на костях. Кроме того, гадание по «Книге Перемен» технически легче, чем сложное гадание на костях. Поэтому гадание по книге получило большее распространение и постепенно вытеснило предшествовавшую систему.

Третья глава посвящена иллюстрирующему материалу: параллельно приводятся схожие (но лишь редко тождественные) цитаты[101]. На основании этого материала автор считает, что афоризмы при гексаграммах и при отдельных чертах произошли от этих надписей на костях и панцирях.

Четвертая глава посвящена сличению материалов «Книги Перемен» с историческими свидетельствами этнографического порядка: там же автор изучает имена, упоминаемые в «Книге Перемен». Обычаи умыкания невест, обращения в рабство пленников и преступников, которые, по мнению Юй Юн-ляна, засвидетельствованы в тексте памятника, указывают, что она могла возникнуть лишь до Восточной династии Чжоу (т. е. VIII в. до н. э., по традиционной хронологии). Анализ же имен и событий определяет более раннюю дату возникновения памятника. Оно не могло произойти раньше чжоуского Чэн-вана (1115–1078 до н. э.). В это время «Книга Перемен» в основном была уже создана и в дальнейшем только пополнялась приписками[102].

Заключительная, пятая глава работы Юй Юн-ляна направлена против попыток приписать «Книгу Перемен» Вэнь-вану, Чжоу-гуну или Конфуцию. Автор приводит ряд цитат из произведений Кан Ю-вэя, всегда стремившегося доказать, что «Книга Перемен» – плод творчества Конфуция (автор при этом забывает, что Кан Ю-вэй не оригинален). Теория эта, однако, построена на недоразумении: если и верно, что первая комментаторская обработка исходила от доханьских конфуцианцев, то защитники «авторства Конфуция» – совершенно не конфуцианцы. Среди них находятся и геоманты, и даосы. При этом (говорит совершенно справедливо Юй Юн-лян) никто не обращал внимания на самое главное: на то, что тон мантики, столь свойственный нашему памятнику, абсолютно чужд Конфуцию. Основательно разобрав связанные с этим вопросы, Юй Юн-лян приходит к выводу, что «Книга Перемен» не имеет фактически ничего общего с Конфуцием и его школой и создана она в начале династии Чжоу, т. е. в XII в. до н. э. В этом нельзя не согласиться с ним, но мы полагаем, что дата, указанная Юй Юн-ляном, слишком ранняя (см. об этом ниже).

Японские исследователи немало сделали в области изучения «Книги Перемен». Даже в специальной монографии нет возможности рассмотреть все работы японских китаистов. И мы остановимся лишь на трех работах японских авторов, более оригинальных, чем другие: на «Сю-Эки кэйёку цӯкай», написанной одним из крупнейших философов старой Японии, Итō Тōгай, и статьях Т. Наитō и Н. Хонда.

Работа Итō Тōгай опубликована в 1771 г. его сыном Итō Дзэнсе, снабдившим это издание своим предисловием. Так как это предисловие хорошо отражает отношение к «Ицзину» автора, мы приводим далее полный перевод этого предисловия.

«Во время своего управления Поднебесной Бао-си рассмотрел то, что наверху, что внизу, что вдали, что вблизи, и начертал восемь триграмм, с помощью которых он постиг качества мира и расположил по родам действительность. Эти восемь триграмм он удвоил и создал 64 гексаграммы, которые так и получили свое полное бытие, давшее начало этой системе мировоззрения.

Что же касается происхождения гадательных гексаграмм от „Чертежа с Желтой реки“, то мне неизвестно, верна ли эта версия. Относится ли возникновение „Книги Перемен“ к концу Иньской династии, или к расцвету Чжоуской, или ко времени борьбы между [Чжоуским] Вэнь-ваном и [Иньским] Чжоу [Синем]? В „Большом комментарии“[103] есть ясные высказывания [по этому поводу], но все же невозможно установить с точностью имя и эпоху составителя „Книги Перемен“. Говорят, что афоризмы о целых гексаграммах приписаны Вэнь-ваном, а афоризмы об отдельных чертах – Чжоу-гуном, но, по моему мнению, это – суждение, выработанное конфуцианцами времен династии Хань, и оно не имеет явного доказательства в самом тексте „Книги Перемен“.

По своему содержанию эта книга широка и всеобъемлюща, тонка и не упускает ничего; с помощью изменений убывания и роста космических сил – света и тьмы – она объясняет устройство прогресса и регресса, бытия и гибели в пути человечества и разъясняет удачу и неудачу [деятельности] и случаи раскаяния и сожаления [в ней]. [По этой теории], избегая переразвития, живя в самоограничении и бдительно наблюдая за правильностью своих отношений с людьми и своего положения среди них, при напряженной работе над собою в этих направлениях, можно достичь совершенства. Работая во благо, действовать по мере сил, но не различать возможности и невозможности данной временной ситуации; а желая осуществить [благое] вопреки создавшимся условиям, не только нельзя подчиняться им, но даже надо разрушить эти условия. Вот чему учит „Книга Перемен“. Если же говорить, [что она поучает] стремиться к выгодному и избегать вредного, то это поверхностное суждение.

В „Книге Перемен“ искони были два аспекта – философский и мантический. Благородные люди в периоды бездействия рассматривали ее философски, чтобы критически оценить свое личное поведение, а в периоды деятельности гадали по ней, чтобы разрешить сомнительные вопросы. В „Луньюе“ Конфуций говорит: „Если бы мне прибавили несколько лет жизни, то еще пятьдесят лет стал бы заниматься „Книгой Перемен“ и у меня не было бы крупных ошибок“ („Луньюй“, гл. VII)[104].

Учитель выбирал лишь то, чему до`лжно следовать, и следовал ему. Можно понять, почему он выбирал именно эту [книгу], а не какую-либо другую.

„Десять крыльев“ восходят к различным датам и, исходя из той или иной школы, передают суждения того или иного автора. Здесь дело обстоит точно так же, как и в последующей комментаторской литературе с ее расхождением мнений. Поэтому в них дается то философское, то мантическое толкование. Эта многосмысленность в основном не заключена в [самой] „Книге Перемен“, но каждый из авторов основывается на том, что ему известно. В этих текстах есть как достойное доверия, так и то, что вызывает сомнения, и есть даже отклонения от учения совершенномудрых людей. И совершенно ошибочно, без учета этих обстоятельств, считать весь данный текст целиком принадлежащим Учителю.

Когда при Цинь были сожжены книги прежних трех династий, то только „Книга Перемен“, как мантический текст, не была сожжена. И когда при династии Хань стали собирать книги, то множество книг различных родов оказалось утрачено, „Книга Перемен“ же в этих обстоятельствах оказалась наиболее сохранившейся. Но в древности основной текст и комментарии существовали порознь и составляли 12 частей. Впервые ханьский комментатор Фэй поместил текст суждений и образов после соответственных гексаграмм. Начиная с этого времени порядок текста уже различен у разных комментаторов. Только во времена Вэйской династии Ван Цу-сы (Ван Би) изложил свободную интерпретацию данного текста, и Хань Бо-сю (Хань Канбо) комментировал „Десять крыльев“, не считаясь с мантической версией, а объяснял лишь с филологической точки зрения. Его взгляды правильны и заслуживают того, чтобы их принять. Но во времена Вэйской и Цзиньской династий был в почете мистицизм, и вследствие этого привлекались традиции учения Лао-цзы и Чжуан-цзы для истолкования книг совершенномудрых людей. Данное воззрение могло быть правильным, но в его осмыслении бывали погрешности. Объясняли систему совершенномудрых людей, но так, что этого оказывалось совершенно достаточно, чтобы извратить эту систему. И только с появлением Сунской династии Чэн Шу (Чэн И-чуань) составил комментарий, который заключается исключительно в философской интерпретации и ставит себе задачей выяснение системы совершенномудрых людей. Его воззрения правильны, величественны и ясны, и можно сказать, что это прекраснейшая книга со времени „Трех периодов“[105]. Но ее автор примиряет интерпретации текстов основных афоризмов при гексаграммах и интерпретации суждений, образных афоризмов и комментария „Вэньянь“. Поэтому в его комментарии есть натянутости, искусственные обобщения, ошибки, чего он не мог избежать. Чжу-цзы (Чжу Си), сочинив [свой комментарий] „Основное содержание Книги Перемен“, объясняет в нем самый текст и комментарии в соответствии с их содержанием. И среди его философских и филологических разъяснений многое может быть принято. Но по учению нашего Учителя[106], „Книга Перемен“ – философское произведение, а Чжу-цзы вновь трактует ее как мантическое, почему и приходится взять под сомнение [его интерпретацию]. Мой покойный дед[107] на склоне лет собрался комментировать „Книгу Перемен“, объяснил первые две гексаграммы до их отдела образов и назвал свою работу „Древний смысл“ [„Книги Перемен“]. Покойный родитель[108] с давних лет глубоко интересовался „Книгой Перемен“, исследовал различия и сходства комментаторских школ и делал пометки на полях. [Все это он делал] с большой заботливостью и изо всех сил, с максимальной тщательностью анализа. Покойный дед даже как-то сказал о его работе: „Почти не уступает [она работам] древних ицзинистов“. Так как дед покинул нас и „Древний смысл“ остался незаконченным, родитель, основываясь на руководящей идее традиции нашего дома и критически сопоставив комментаторские школы, составил свое толкование и назвал его „Полное объяснение «Книги Перемен» и ее древнейших толкований“. В этой работе он непосредственно следует за основным смыслом „Книги Перемен“, чтобы дать наставление людям о том, как поступать им в их человеческих делах. Что же касается „Десяти крыльев“, особенно тех мест в них, которые вредят учению совершенномудрых людей, то их он объяснил тоже непосредственно по их смыслу, без натяжек, так что стало само собой ясно, что правильно, что нет. Таким образом, и основной текст, и „крылья“ возвращаются к своему настоящему смыслу, не сливаясь в общий хаос.

О приемах гаданий у сунских конфуцианцев имеются различные истолкования. Мой родитель особенное внимание уделил выявлению исконного значения этих приемов и все подробно разъяснил в своей книге. В отношении расположения материала он следовал Чэн-цзы. С моей точки зрения, в этой интерпретации „Книга Перемен“ вновь очищается от позднейших наслоений. В этом году, собираясь сдать в печать и сделать общеизвестной эту книгу, я, как и прежде, посоветовался со своими единомышленниками и лишь после этого отдал ее в печатню, чтобы способствовать известности в обществе содержания этой книги, чтобы эта книга не погибла в будущем.

8 год Мэйва (1771), новолуние 11-го месяца.

Итō Дзэнсе почтительно написал».

Если кое-какой критицизм (унаследованный, по-видимому, от Оуян Сю) звучит в словах Итō, то работа современного ученого – Наитō целиком пронизана критическим подходом к изучаемому памятнику. Это неудивительно, ибо Т. Наитō совмещал в себе и древнекитайского начётчика, блестяще знавшего материалы, и ученого, владеющего европейским филологическим методом. Его статья, как показывает само название, – статья критическая.

Излишне говорить об осведомленности автора в изучаемом вопросе. Он также вполне отдает себе отчет в том, какую линию исследований он продолжает. Это – линия, начатая критицизмом Оуян Сю и нашедшая свое полное развитие в работах Итō Тōгай и современного японского синолога Н. Хонда (о котором ниже). Но, продолжая эту линию исследований, Т. Наитō специально занят проблемой исходных материалов «Книги Перемен». То, что такие тексты, как «Тань-чжуань» и «Сян-чжуань», позднейшего происхождения, что в них дается не исконное понимание, а лишь более поздняя интерпретация, – все это известно уже со времен Чжу Си. Но никто еще не ставил вопроса о тех более или менее древних частях «Книги Перемен», на которые распадается ее основной текст. Говорилось до сих пор о разнице в понимании основного текста в различных комментаторских школах, но не говорилось о том, что и основной текст не един и не монолитен. Но это именно так, ибо при внимательном изучении основного текста нельзя не заметить, что в различных гексаграммах он построен не по одному плану. Главное свидетельство этого Наитō находит в том, что лишь в некоторых гексаграммах есть один образ, который красной нитью проходит через весь текст гексаграммы и повторяется в афоризме каждой черты. В иных же гексаграммах этот общий образ упоминается не при каждой черте, а лишь при некоторых. Так, например, в гекс. 1 образ «дракона» упоминается пять раз: «нырнувший дракон», «появившийся дракон», «летящий дракон», «возгордившийся дракон» и «все драконы». Такое пятикратное упоминание мы находим в гекс. 1, 4, 5, 19, 24, 27, 31, 53, 58 и 59, а в гекс. 47, 48 и 52 – даже шестикратное повторение такого общего образа. Бывают случаи, когда общий образ повторяется только четыре раза (в гекс. 13, 15, 16, 33 и 60) и три раза (в гекс. 10, 18, 20, 22, 23, 39, 54 и 55). Таким образом, гексаграмм с шестикратным упоминанием образа – три, с пятикратным – десять, с четырехкратным – пять, с троекратным – восемь. Всего имеется 28 гексаграмм, в которых есть образ, повторяемый в тексте. Во всех них (кроме гекс. 1) этот образ совпадает с названием гексаграммы. Кроме того, в тексте афоризмов при отдельных чертах почти у половины гексаграмм можно найти рифмы (по пяти в гексаграмме). Например, афоризмы гекс. 2: ли-шуан [чжи-фан] хань-чжан, го-нан [хуан-шан].

Приведя еще несколько менее значительных замечаний, Наитō приходит к выводу, что символы первоначально состояли не из 6 черт каждый, а из меньшего (и не обязательно одинакового) количества черт; лишь впоследствии они могли пополняться для достижения некоего единообразия текста. И эта, т. е. ныне известная, редакция текста произведена незадолго до династии Цинь, т. е. до 221 г. до н. э.

Предположение Наитō построено на явлении, замеченном почти в половине всего материала. Это – достаточно прочное основание. Со своей стороны, мы могли бы его еще подкрепить тем, что мантические термины «начало», «проницание», «определение», «стойкость» существуют только в половине (почти) гексаграмм. А в материалах, приведенных Наитō, намечается тенденция текста скорей не к шестичастной форме главки, а к пятичастной.

В связи с этим приходит на ум гипотеза, что гексаграммы были развиты из более старых пентаграмм путем прибавления к каждой из них альтернативно черт: световой или теневой. Таких пентаграмм могло быть только 32. А создание пятичастных гадательных афоризмов, при общей тенденции к пятиричности в Китае, вполне естественно (ср. пять стихий, пять цветов, пять тонов в китайской гамме и т. д.).

Так мы видим, что работа Наитō проливает некоторый свет на историю составления гексаграмм. На ряде других вопросов, важных для изучения нашего памятника, Наитō не останавливается, потому что они изучены были уже прежде в работе Нариюки Хонда. Эта работа впоследствии была соединена им с рядом других его статей и издана как глава упоминавшейся уже книги «История китайского классицизма». Хонда начинает главу о возникновении «Книги Перемен» с указания на два списка традиции памятника. Один список помещен в отделе «Биографии учеников Конфуция» «Исторических записок» Сыма Цяня, другой – в отделе «Биографии конфуцианцев» «Истории Хань». Они не идентичны как в последовательности имен, так и в их выборе, но и тот и другой начинаются с Конфуция. Это указывает лишь на то, что при Ханьской династии «Книга Перемен» уже была тесно связана с именем Конфуция, но это, конечно, еще не неоспоримое доказательство знакомства Конфуция с нею. Мы увидим, почему нет оснований связывать «Книгу Перемен» с Конфуцием, здесь же изложим взгляды Хонда.

ПЕРЕЧЕНЬ УЧЕНЫХ-ИЦЗИНИСТОВ

Уже простое сопоставление этих списков показывает значительные расхождения. Иногда это – транскрипция разными иероглифами одного и того же разговорного термина «юн», иногда – изменения иероглифа. То, что второй список длиннее первого, совершенно естественно: он написан позже[109]. Хонда считает, что оба списка «в существенном совпадают и расходятся в деталях». Попутно Хонда отмечает, что путь «Книги Перемен» от Конфуция к его преемникам, указанный данной традицией, сильно разнится от пути других классических книг, прошедших через руки цзы-Ся и распространенных преимущественно в центральных областях Китая, в отличие от «Книги Перемен», которая была первоначально распространена на периферии. Далее Хонда переходит к рассмотрению исторических свидетельств о времени создания памятника и, безоговорочно заявив, что упоминания о нем в «Цзо-чжуань» не заслуживают доверия, переходит к анализу материала «Сицы-чжуань»[110]. Далее Хонда рассматривает некоторые комментаторские суждения о времени возникновения памятника, о том, что 64 гексаграммы были созданы одновременно с восьмью триграммами или после них, и т. п. После этого на обильном материале цитат, археологических памятников и на данных пиктографического анализа некоторых терминов Хонда доказывает, что система гадания на панцирях возникла раньше, чем гадание на стеблях тысячелистника, лежащее в основе «Книги Перемен». Первая система гадания, как об этом свидетельствуют гадательные кости из Хэнани[111], существовала, во всяком случае, уже до Чжоуской династии. При Чжоу же система гадания на тысячелистнике не только уже существовала, но и получила несравненно большее распространение, чем гадание на черепахе и костях, хотя теоретически последнее признавалось более совершенным. Причину победы растительного оракула над анималистическим Хонда усматривает в большей простоте и общедоступности системы гадания на тысячелистнике. Но причин японский ученый касается лишь вскользь; его больше занимает констатирование факта, чем причины его появления. Во всяком случае, свидетельство победы одной системы гадания над другой Хонда видит в том, что гадание на тысячелистнике зарегистрировано в «Цзо-чжуань» 16 раз, а гадание на панцирях – всего один раз[112]. От этого Хонда переходит к вопросу о дате составления «Книги Перемен». Он указывает, что цитата из гл. VII «Луньюя» – единственное упоминание «Книги Перемен» в ранней конфуцианской литературе – недостаточно документальна, так как в более авторитетном списке «Луньюя» в той же фразе слово «Перемены» отсутствует, а на его месте стоит созвучное слово «тоже» (в данном контексте «даже»), т. е. вместо «если бы мне прибавить несколько лет и пятьдесят [лет] на изучение „Книги Перемен“, то можно было бы благодаря этому не делать больших ошибок» следует читать: «…и пятьдесят [лет] на учение, то даже я мог бы благодаря этому обойтись без больших ошибок». Уже это показывает, что вопреки свидетельству Сыма Цяня, построенному как раз на неправильной цитате из «Луньюя», Конфуций не имел отношения к «Книге Перемен». Это заключение Хонда подтверждает еще словами Конфуция о его отрицательном отношении к гаданию. Так, отделив наш памятник от какой бы то ни было связи с Конфуцием, Хонда указывает, что приблизительную дату создания книги можно определить, исходя из того, что она еще не упоминается у Мын-цзы и упоминается у Сюнь-цзы. Хонда делает вывод, что известная нам редакция памятника появилась вскоре после Мын-цзы[113]. Далее, в некотором противоречии с самим собой, Хонда находит значительное сходство между языком «Книги Перемен» и языком древнейшего комментария к «Чуньцю» – языком «Цзо-чжуань» – и на этом основании высказывает предположение, что автором известного нам текста «Книги Перемен» был предполагаемый автор «Цзо-чжуань» – Цзо Цю-мин. Он высказывается очень осторожно, но из контекста работы ясно, что она написана ради этой гипотезы, по-видимому вполне убедительной для самого автора[114].

Так пред нами прошли работы, посвященные проблеме «Ицзина», этого труднейшего для интерпретации памятника древней китайской литературы. В этих работах, надо отдать справедливость, сделано много, но основное, что характеризует всю работу ученых и начётчиков, авторов буржуазных и феодальных, где бы они ни жили – в Азии или Европе, – это поразительная пестрота и разнобой мнений. И надо отдать должное: представители буржуазной европейской науки в этом отношении побили все рекорды. Больше единства можно встретить у представителей буржуазной университетской науки Востока, но и они, усвоив технику, страдают чрезмерным формализмом и замыкаются в шорах узких проблем, не учитывая смежные проблемы во всей их диалектической полноте.

Это побуждает нас к самостоятельному и новому исследованию «Ицзина» – первой книги китаеведных библиотек.

Часть вторая

Исследование

Введение

Если первая часть данной работы представляет собою лишь краткую сводку того, что сделано для изучения «Книги Перемен», то эта вторая часть имеет своею целью поделиться теми соображениями, которые у пишущего эти строки вызвало изучение памятника и связанных с ним текстов. Я прежде всего вынужден был поставить пред собой вопрос, в какой степени достоверен текст памятника. Работая над историей китайской философии, я на каждом шагу встречался с необходимостью обратиться к «Книге Перемен» для того, чтобы объяснить тот или иной философский текст. Не говоря уже о таких важнейших в истории китайской философии произведениях, как трактат Ван Би «Чжоу И лиоли» и работы авторов сунской школы, которые целиком выросли из идей «Книги Перемен», необходимость навести в ней справку преследовала меня на каждом шагу даже в таких текстах, как произведения Ду Гуантина. Естественнее всего было обратиться к уже существующим переводам и исследованиям «Книги Перемен», но их неудовлетворительность вынудила меня взяться за самостоятельное изучение памятника. Это было летом 1928 г., когда я изучал философию основоположника сунской школы Чжоу Дунь-и. Первые же строки обоих его трактатов потребовали полного понимания терминологии «Книги Перемен», а важнейший для гносеологии Чжоу Дунь-и текст (гл. IV его «Тун-шу») оказался тем Рубиконом, через который я не мог перейти без длительного и сложного филологического и лингвистического этюда о термине цзи («момент познания»), который взят Чжоу Дунь-и из «Книги Перемен».

Постепенно выяснилось, что ни один из существующих переводов не может быть назван подлинно научным, так как ни один из них не построен на тексте, обработанном предварительной филологической критикой. Зачатки ее (и то лишь в виде личных мнений переводчика, не поддержанных рациональной аргументацией) можно найти только во вступительных статьях Р. Вильгельма к его переводу. Оставаясь, по существу, на традиционной точке зрения, которая, как известно, не проводит никакой грани между историческими данными и образами мифов, Р. Вильгельм решается только высказать сомнение в том, что текст «Вэньянь-чжуань» не весь принадлежит Конфуцию или его ближайшим ученикам. Говорить о полной некритичности остальных переводчиков излишне.

Если переводы «Книги Перемен» полностью привязаны к китайской традиции, то, как мы видели, точки зрения на данный памятник, высказанные европейскими китаеведами, наоборот, грешат полным отрывом от китайских материалов. Поэтому о ней в европейской науке высказывались или банальные, или ничего не говорящие информации, или совершенно фантастические мнения. Особо стоит в европейской науке А. Масперо (во многом обязанный современным японским работам), который понимал, что «Книга Перемен» – произведение китайской культуры, сложившееся в кругу древних придворных шаманов и отчасти писцов. Несмотря на это, все же до сих пор в синологии не была проведена работа, необходимая для окончательного суждения о данном памятнике и его месте в китайской литературе. Необходима была филологическая критика текста, решающая следующие проблемы: а) монолитность текста современной «Книги Перемен»; б) дифференциация текста по содержанию; в) по технике мышления; г) по технике языка; д) диалект основного текста памятника и его отношения к другим, уже изученным диалектам древнекитайского языка; е) хронологическая координация частей «Книги Перемен»; ж) отражение социального строя в основном тексте и связанное с этим определение приблизительной даты сложения основного текста; з) история изучения памятника в комментаторских школах и дифференциация этих школ; и) интерпретация памятника разными комментаторскими школами; к) влияние «Книги Перемен» на китайскую философию; л) проблема филологического и интерпретирующего перевода.

Глава I

Монолитность текста современной «Книги Перемен»

Несомненно, для уличного гадателя «Книга Перемен» – неделимое единство. Он не задает себе даже вопроса о том, что перед ним: монолитный текст или собрание афоризмов, принадлежащих разным авторам и созданных в разное время. Отношение его к ней – сугубо практическое; для него это только справочник для гадания, а откуда он взялся и когда возник, несущественно. Единственное, чего можно ожидать от такого гадателя, – это уверенность в том, что триграммы начертаны Фу Си, а «Десять крыльев» написаны Конфуцием. Эта точка зрения проникла и в «кабинеты» японских «ученых-ицзинистов». Мне удалось найти в Осаке у букиниста книгу одного из чернокнижников современной Японии, озаглавленную «Лекции о науке гадания по „Книге Перемен“ с практическими примерами и жизненными решениями». В этом трехтомном «труде» сочинитель вовсе не интересуется авторством памятника, однако комментирует не весь текст, который можно найти в изданиях «Книги Перемен». Так, «Сицы-чжуань» и остальные «Крылья» у него отсутствуют. На первый взгляд в этом можно было бы усмотреть проявление критицизма, на деле же все объясняется гораздо проще: известно, что при гадании текст «Сицы-чжуань» и прочих «приложений» не принимается в расчет. Поэтому эти тексты и не интересуют Охата; он «объясняет» только те, которые могут «выпасть» гадающему. В составе, в котором тексты «Книги Перемен» напечатаны у Охата, они практикуются как совершенное монолитное единство.

На каком бы уровне развития критической мысли ни стояли китайские писатели, касавшиеся текста памятника, неоднородность его до такой степени очевидна, что даже традиция указывает на «четырех совершенномудрых» авторов: Фу Си принадлежат 8 первоначальных триграмм, на основе которых он образовал 64 гексаграммы; Вэнь-ван присоединил к ним афоризмы; Чжоу-гун создал афоризмы к отдельным чертам; Конфуций же написал «приложения» – «Десять крыльев». Впоследствии было высказано много иных суждений. Что такое «Фу Си» – определенное лицо или целая эпоха? Допустим, что это какой-то человек; допустим, что и восемь триграмм созданы им; но 64 гексаграммы? Им ли они созданы или появились позднее? Первая точка зрения в исторической традиции обычна, но уже в древности высказывались и другие мнения. Так, Чжэн Сюань полагал, что гексаграммы создал Шэньнун, Сунь Шэн – что Юй, Сыма Цянь, Бань Гу и Ян Сюн приписывали их Вэнь-вану.

«Мы не располагаем историческими данными, на основании которых можно было бы выбрать какое-либо из этих мнений и остановиться на нем», – пишет Эндо Рюкити. Я полагаю, что мы вообще не располагаем серьезными историческими свидетельствами для сколько-нибудь серьезного разговора о традиционных «четырех совершенномудрых» авторах. Версия о них сложилась тогда, когда еще не умели различать исторический документ и легенду; не понимали, что если легенда и может указывать на действительность, то совершенно иначе, чем исторический документ. Задача исследователя – не принимать легенду наивно реалистически, но и не отбрасывать ее высокомерно. Необходимо сквозь образы легенды (художественного произведения!) увидеть стоящие за ним факты.

Легенда о «четырех совершенномудрых» авторах указывает прежде всего на неоднородность текста памятника. Ведь если бы этот текст был во всех отношениях единообразным, то никому и в голову не пришло бы говорить о его авторах. Совершенно несущественно, кому из легендарных героев приписывает тот или иной схоластический комментатор ту или другую часть «Книги Перемен». Существенно то, что даже такие комментаторы ощущали «Книгу Перемен» как собрание различных текстов. Я считаю, что даже основной текст «Книги Перемен» не представляется единым. При этом я имею в виду не простые интерполяции (на это уже обращалось внимание; см., например, указанную выше статью Т. Наитō); я имею в виду многослойность самого основного текста, если из него даже вычеркнуть все позднейшие вставки, отмеченные в критической литературе. Насколько мне известно, на это в литературе еще не обращалось внимание[115]. В основном тексте совершенно ясно расчленяются афоризмы при гексаграммах и афоризмы при отдельных чертах. В первых – не найти и намека на черты гексаграмм, тогда как последние можно понять только в их отношении к отдельным чертам. Более того, текст афоризмов при отдельных чертах становится понятным только при учете специфических качеств шести позиций гексаграмм и двух типов черт. Привожу выписку из моего интерпретирующего перевода гекс. 2, который построен на данных комментариев Ван Би, Вань И и Итō Тогай[116]. И вторая, и пятая черты этой гексаграммы, как средние черты в нижней и в верхней триграммах, выражают одно из самых важных качеств: уравновешенность, понимаемую как умение без крайностей всегда быть на должном месте. Это центральное положение выражено в образе, требующем расшифровки. Дело в том, что гамма красок, по древнекитайским воззрениям, состоит из пяти цветов и в ней желтый цвет занимает центральное положение. Поэтому в афоризмах, относящихся ко вторым и пятым чертам, часто встречаются образы, имеющие эпитет «желтый». Кроме того, желтый цвет – это «цвет земли»[117]. Пятая черта в данной гексаграмме является главной и занимает самое выгодное положение в верхней триграмме, обозначающей внешнее, символизирует возможность проявления вовне. Внешнее – это своего рода одежда. Но так как здесь речь идет о земле, то и ее положение, низшее по отношению к Небу, находит свое отражение в том, что в образе указана нижняя часть китайской одежды «юбка». Благоприятность этой позиции дает возможность говорить здесь не только о «счастье», но даже об «изначальном счастье». После этих объяснений, вероятно, не покажется странным и непонятным текст: «Слабая черта на пятом месте: желтая юбка, изначальное счастье». Так приходится текст афоризмов к отдельным чертам считать особым (а ввиду его большей развитости, и позднейшим) текстом. Если мы отделяем текст афоризмов при гексаграммах как более древний слой основного текста, то при более тщательном рассмотрении и он оказывается не монолитным. Можно заметить, что в целом ряде гексаграмм встречаются (полностью или частично) загадочные термины: юань, хэн, ли и чжэн. Изучим более детально их роль в тексте памятника, чтобы тем самым провести анатомию текста, который я, пока условно, назвал более древним слоем основного текста.

Схема мироздания по Кумадзава Бандзан

В комментаторской литературе существуют две системы объяснения этих терминов. Одни комментаторы (например, Чжу Си) формулу из четырех знаков юань-хэн ли-чжэн сочетают попарно и, связывая их с названием гексаграммы в целое предложение, полагают, что это два сказуемых к общему подлежащему – названию гексаграммы. В таком случае получается фраза цянь юань хэн ли чжэн, которую (принимая во внимание глоссы Чжу Си) следует перевести так: «Творческое Небо есть великое всепроницание и должная непоколебимость». Однако с таким пониманием трудно согласиться, так как слишком развитая в грамматическом отношении конструкция вряд ли возможна в таком архаическом тексте[118]. Другие комментаторы (например, Чэн И-чуань, продолжающий в этом отношении традицию Ван Би и комментария «Вэнь-янь-чжуань», а также и маньчжурский перевод «Ицзина» «Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь») рассматривают эти четыре слова как отдельные, не связанные в контекст фразы. Это, полагают они, лишь перечисление четырех качеств творчества. Исходя из этой традиции, японский философ Кумадзава Бандзан (1619–1692) создал даже целую теорию о космическом проявлении этих четырех качеств творчества. Он приводит следующую схему своей космогонии (см. рис.).

Вот как Кумадзава толкует ее: «Четырехугольник – это образ молчаливо-недвижного [духа]; круг – это образ разливающейся и живодвижущейся [материи]. Четырехугольник – это изображение формы; круг – это изображение материи. Космос – это только форма и материя. Небесный Путь – абсолютно-истинный и неощутимый. Поэтому в середине пишу слово „истина“: т. е. истина – это Небесный Путь. В нем спонтанно существуют ступени: импульс, развитие, оформление, стойкость. Они называются четырьмя атрибутами Неба. Четыре атрибута – собственно единая форма, непротяженный дух. Однако с того момента, когда началась космогония и стали существовать образы и тела, все нашло свое место. Дерево заняло место на востоке; дух материи дерева – импульс, и его помечаем слева. Огонь занял место на юге; дух материи огня – развитие, и его помечаем впереди. Металл занял место на западе; дух материи металла – оформление, и его помечаем справа. Вода заняла место на севере; дух материи воды – стойкость, и ее помещаем сзади. Форма импульса возбуждает материю дерева; она разливается, и рождается все: это – весна. Форма развития возбуждает материю огня; она разливается, и все растет: это – лето. Форма определения[119] возбуждает материю металла; она разливается, и все собирается, как урожай: это – осень. Форма стойкости возбуждает материю воды; она разливается, и все сохраняется: это – зима. Земля заняла место в центре. Дух материи земли – это истина. Но акциденция земли стоит в соответствии со всеми временами года, поэтому помечаем ее на [всех] четырех углах. Порядок взаимного порождения [этих элементов] – дерево, огонь, земля, металл, вода. Поскольку огонь является матерью земли, постольку земля достигает высшей точки своего развития в юго-западном углу.

Вот абсолютная форма, которая есть творчество неба и земли, демонов и духов, которая есть неиссякающая сокровищница»[120]. Необходимо отметить, что Кумадзава – не изобретатель этих идей: они в основном взяты из комментария «Вэньянь-чжуань», так что нельзя считать их позднейшей спекуляцией, не имеющей ничего общего с древним пониманием «Книги Перемен»[121]. Кумадзава только систематизировал искони известный материал.

Точка зрения этой комментаторской школы на «четыре качества» ближе к действительности, чем чжусианское понимание их. Однако я не могу целиком согласиться с такой интерпретацией, ибо эти «четыре качества», если их понимать в духе Кумадзава, представляют собой настолько систематическое развитие творческого акта, что невозможен пропуск ни одного из этих звеньев творчества. Конечно, в сунской философии (например, у Чжоу Дунь-и) эти термины так и понимались: 1) импульс, необходимый для того, чтобы творческий акт сущего устремился к проявлению в меоне; 2) проницание (-развитие) сущего в меон; 3) оформление (-определение) сущего меоном и 4) стойкость уже сотворенного. Но именно эта систематичность не допускает пропуска какого-нибудь из этапов творчества. Если бы это понимание «четырех качеств» было верным в приложении к «Книге Перемен», то «четыре качества» появлялись бы в тексте только все вместе. Но так ли это? Следующая схема дает наглядный пример того, насколько несистематично появление терминов юань, хэн, ли, чжэн в древнейшем слое основного текста. (В этой схеме гексаграммы обозначены условно числами, где «1» передает целую черту, а «2» – прерванную; первая цифра слева соответствует нижней черте гексаграммы, а крайняя правая цифра – верхней черте. Так превращенные в цифры гексаграммы могут быть расположены в систематическом порядке, в котором нетрудно найти любую из них.) Знак «–» означает отсутствие четырех качеств, «+» – присутствие их.

Таким образом, мы видим, что в 32 гексаграммах (т. е. ровно в половине всех случаев!) отсутствуют «четыре качества». В тех же гексаграммах, в которых есть упоминание «четырех качеств», оно бывает или полным, или частичным, а именно: упоминается одно качество – в 14 гексаграммах, два – в 9, три – в 3 и четыре – в 6 гексаграммах. Из этого видно, что наличие всех «четырех качеств» в гексаграмме – отнюдь не правило, а скорее исключение.

Итак, если теория первой указанной школы не верна, так как находит синтаксические отношения между словами юань, хэн, ли, чжэн, где этих отношений нет, то вторая школа ошибается, усматривая связь в идейном содержании философемы, вкладываемой этой школой в смысл и в последовательность этих слов.

Что же в самом деле они значили? Термин юань в комментаторской традиции понимался в значениях «начало», «изначальный» или «великий». Но палеографический анализ знака, которым этот термин обозначается, анализ, поддерживаемый и филологической критикой[122], приводит к реконструкции основного значения слова: «голова», «главный», «начальный». Это поддерживает и пиктографический анализ, ибо две верхние черты в знаке юань (как и во множестве других знаков) равны современному шан («верх»), а нижний комплекс – жэнь («человек»). Таким образом, весь иероглиф значит «верхняя часть тела», «голова» и т. д. Поскольку это слово выступает в контексте первой гексаграммы как качество, атрибут творчества, как первый момент его, постольку в нем естественнее всего предположить значение «импульс», «инициатива» и т. п. В тех же контекстах, в которых это слово ясно выступает в адъективной функции, его можно передать русским «изначальный».

Термин хэн все комментаторы объясняют глоссой тун («проникать»). Пиктографический анализ этого знака, данный Сюй Шэнем, устанавливает в нем графический элемент синтетической категории, состоящий из сокращения знака гао («высокий», «высота») и жи (вместо современной формы), который в архаической китайской письменности означал наполненную жертвенную чашу; его основное значение – приносить жертву и служить духам. Жертвоприношения возносятся ввысь, поэтому приписан знак гао. К сожалению, пока не найдены материалы, бесспорно доказывающие правильность подобной этимологии знака, однако в порядке гипотезы ее допустить можно. Она поддерживается в серьезном и хорошо документированном палеографическом словаре Т. Таката[123]. Термин хэн, по Таката, значил «приносить жертву» и «вкушать жертвоприношения» в речи о богах, в параллель термину сян («угощать гостя» → «вкушать») в речи о людях. Среди многочисленных (120) вариантов написания знака хэн Т. Таката приводит формы, в которых, по-видимому, отображено представление о зеркальном подобии и отождествлении приносящего жертву жреца и принимающего жертву божества – представление, как известно, присутствующее во всяком культе. В нем заложено убеждение, что жертва проникает к божеству. Отсюда значение «проникать» → «достигать» → «свершение» и, как дальнейшее развитие семантики в философском осмыслении комментаторов, → «развитие». Все это, конечно, исходит из архаического значения слова «вознесение жертвы, принятой божеством», отождествляющее с ним жреца.

Контексты «Книги Перемен» склоняют к тому, чтобы остановиться на значениях «свершение» и изредка «развитие», т. е. развитие и свершение того, что задумано в инициативе первого момента юань («импульс»).

Термин ли, благодаря палеографическому анализу (в словаре «Шовэнь» и у Таката), раскрывается как сокращение знака хэ («гармоническое сочетание», «примыкание вплотную») и дао («нож» → «разделять») (ср. функцию этого знака в фэнь – «разделять» → «доля», «часть» и т. п.). Если мы примем во внимание, что всякая грань, оформляющая предмет, в такой же мере отделяет его от одного предмета, в какой и соединяет его с иным, ставит предметы в соприкосновение, то понятно, почему в философском контексте это слово значит «оформление», «определение» (ср. приведенную выше схему Кумадзава Бандзан). Отсюда значения «соответствующий», «подходящий» (общая для комментаторов глосса ли равна и), «благоприятный». Эти значения отражены и в маньчжурском переводе ачабунь («…соответствие… польза… встреча»)[124]. Другое значение слова ли («точить нож», «острый»), вероятно, происходит от перенесения на этот знак значения другого слова ли («точильный камень», «точить»).

Контекст склоняется в данном случае к выбору значения «благоприятный».

Термин чжэн (также чжэнь) комментаторы понимают как чжэнгу («верный и крепкий»). Палеографический анализ[125] указывает, что в современной форме чжэн (чжэнь) мы имеем схождение знаков чжэн (чжэнь) и дин («треножник», «незыблемость»). Собственно чжэн (чжэнь) состоит из знаков бу («гадать», «спрашивать решение оракула») и бэй («раковина») как сокращения знака чжи («жертвоприношения», «дары»). В те времена, когда создавался данный знак, существовало убеждение, что высшая мудрость в решении вопросов жизни дается в ответах оракула, который ублаготворен жертвоприношением.

Люди, убежденные в этом, создали знак чжэн с указанным выше значением, и так как к решению оракула они относились как к чему-то незыблемому, то 1) естественно появление в этом знаке значения «незыблемость», «стойкость», «правота» и 2) понятны причины его схождения с дин («треножник», «незыблемость»).

Контексты «Книги Перемен» склоняют меня выбрать для перевода слова чжэн значение «стойкость».

Для понимания этих четырех терминов существенно еще одно наблюдение: в контекстах «Книги Перемен» они не стоят в тесной связи со всей фразой, если она не состоит только из этих четырех знаков; они точно вкраплены в текст, как цзи («счастье»), сюн («несчастье»), хуй («раскаяние») и другие подобные слова, которые, по основательному предположению А. Конради, являются позднейшими приписками. Я не утверждаю здесь, что это действительно позднейшие приписки, а ссылаюсь лишь на верное языковое чутье немецкого ученого, ощутившего разнородность текста «Книги Перемен» и этих терминов, стоящих как бы вне конструкции фразы. Только термины юань и ли иногда органически входят в контекст фразы. Кроме того, в тексте слова хэн и чжэн встречаются изолированно, а юань и ли – только в связи с другими (последующими) словами; следовательно, они выступают как определение и сказуемое.

Таким образом, можно сделать вывод, что эти термины представляют какой-то особый слой текста. Для объяснения их присутствия я могу предложить только следующую гипотезу: фразы, построенные из знаков юань, хэн, ли, чжэн, представляют собою мантические формулы, значение которых утрачено. Однако их полный аморфный синтетизм свидетельствует, что эти формулы гораздо древнее остального текста. Вероятно, они – остатки более ранней системы гадания[126].

Мне при данной гипотезе незачем считать их позднейшими приписками к тексту, как это делает А. Конради. Ведь его к этой мысли склонило предположение, что основной текст – это словарь, по которому вдруг начали гадать и сделали пояснительные приписки. Гораздо естественнее, по-моему, представить себе следующее. Система гадания на тысячелистнике сложилась под влиянием другой, более древней системы, из которой частично была заимствована и терминология. Первоначально эта новая система располагала только названиями гадательных категорий (названиями гексаграмм) и формулами, построенными из терминов юань, хэн, ли, чжэн.

Эти именно формулы, ввиду их лаконичности и многозначности, потребовали объяснений, которые были составлены из ходких поэтических образов, культовых изречений, поговорок[127] и т. п. Они-то и составили, как позднейший слой, текст «Книги Перемен».

Чтобы еще детальнее изучить подлинно древнейший слой памятника – названия гексаграмм и мантические формулы, построенные из слов юань, хэн, ли, чжэн, – напомню, что только половина гексаграмм снабжена этими мантическими формулами. Мантические термины встречаются в мантических формулах: юань – 9 раз, хэн – 28 раз, ли – 12 раз, чжэн – 14 раз. Во всем тексте гексаграммы (и в формуле, и в афоризме) встречаются, соответственно, юань – 4 раза, хэн – 12 раз, ли – 29 раз, чжэн – 19 раз.

Мантические формулы отсутствуют в 32 гексаграммах, т. е. в 50 % случаев.

Формулы из одного термина – в 14 гексаграммах, из двух терминов – в 9, из трех – в 3, из четырех – в 6, т. е. в 50 % случаев.

В работе «Исюэ цимын» («Наука об „Ицзине“ для начинающих») Чжу Си развивает целую теорию (базирующуюся на материале «Сицы-чжуань») о постепенном увеличении черт в символах «Книги Перемен»:

а) два символа из одной черты: , ; ; б) четыре символа из двух черт: , , ; в) восемь символов из трех черт: , , , , , , , ; г) шестнадцать символов из четырех черт: , , , , и т. д.; д) тридцать два символа из пяти черт: , , , и т. д. и, наконец, 64 гексаграммы. Таким образом, 64 гексаграммы могли произойти из 32 символов, состоявших из пяти черт каждый, к которым было прибавлено по одной черте: или .

Т. Наитō склоняется к мысли о том, что древнейший текст «Книги Перемен» был построен на основании символов, состоявших из пяти и менее черт, но не из шести.

Из этих соображений могло бы следовать, что когда-то, до возникновения 64 гексаграмм и текста к ним, было лишь 32 символа по пяти черт; к этим символам затем был приложен соответствующий текст, который, в значительно пополненном виде, вошел в известную нам «Книгу Перемен». Однако как ни заманчива эта гипотеза – верна ли она?

Если бы гексаграммы развились из 32 гексаграмм, при которых не было мантических формул (или, наоборот, которые были снабжены ими), то a priori должно было бы оказаться, что среди комплекса гексаграмм, имеющих мантическую формулу, или среди комплекса гексаграмм, лишенных ее, не должно быть внутри одного или другого комплекса совпадающих пентаграмм, полученных путем изъятия одной из черт гексаграмм. Так, например, если верно, что гексаграммы, имеющие мантическую формулу, произошли из пентаграмм, к которым были прибавлены сверху линии и , и так произошло увеличение их числа до 64 гексаграмм, т. е. если верно, что, например, и Tпроизошли из , то эти две гексаграммы должны быть в разных комплексах и в гексаграммах одного и того же комплекса должна была бы проявиться индифферентность к одной из черт: ведь добавлять можно было шестую черту на любом месте. Следующие списки показывают, что это не так.

Гексаграммы, имеющие мантические формулы: № 1, 2, 3, 4, 7, 9, 14, 15, 17, 18, 19, 21, 22, 24, 25, 26, 30, 31, 32, 33, 34, 45, 46, 47, 51, 55, 58, 59, 60, 62, 63, 64.

По верхней черте индифферентность не может идти, ибо при ее снятии неразличимы гексаграммы 4 и 7 (212221 и 212222).

По пятой черте – то же: 1 и 14 (111111 и 111121).

По четвертой черте – то же: 1 и 9 (111111 и 111211).

По третьей черте – то же: 21 и 30 (122121 и 121121).

По второй черте – то же: 19 и 24 (112222 и 122222).

По первой черте – то же: 2 и 24 (222222 и 122222).

Гексаграммы, лишенные мантических формул: № 5, 6, 8, 10, 11, 12, 13, 16, 20, 23, 27, 28, 29, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 48, 49, 50, 52, 53, 54, 56, 57, 61.

По верхней черте индифферентность не может идти, ибо при ее снятии неразличимы гексаграммы 38 и 54 (112121 и 112122).

По пятой – то же: 61 и 41 (112211 и 112221).

По четвертой – то же: 10 и 61 (112111 и 112211).

По третьей – то же: 37 и 42 (121211 и 122211).

По второй – то же: 43 и 49 (111112 и 121112).

По первой – то же: 20 и 42 (222211 и 122211).

Следовательно, ни гексаграммы без мантической формулы, ни гексаграммы с нею не могут быть сведены к пентаграммам, к которым были прибавлены целая или прерывистая черты на каком-нибудь месте. Ибо если бы это было так, то на какой-нибудь позиции в них была бы индифферентность к целой или прерывистой чертам.

Таким образом, приходится отбросить гипотезу, что 64 гексаграммы произошли из 32 пентаграмм, снабженных мантической формулой или лишенных ее. Остается предположить лишь то, что гексаграммы (которые, вопреки мнению Чжу Си, не произошли из пентаграмм) когда-то все были снабжены мантическими формулами, последние, в силу порчи текста у ряда гексаграмм, были утрачены или включены в последующий слой афоризмов. Из приведенного выше подсчета видно, что если мантическая формула и отсутствует у ряда гексаграмм, то термины ее включены в текст афоризмов.

Однако, несмотря на такое включение мантических терминов (и даже формул) в текст афоризмов, их нельзя считать единым текстом. По строю языка, по форме мышления, по объему содержания названия гексаграмм и мантические формулы, с одной стороны, афоризмы при гексаграммах, с другой – несомненно, представляют собою два разных слоя основного текста. Это положение мне кажется верным потому, что в первом слое мы имеем текст, построенный на вариациях все время повторяющихся четырех терминов юань, хэн, ли, чжэн (если не считать названий гексаграмм), текст же афоризмов при отдельных гексаграммах если и не лишен некоторых повторений, то, во всяком случае, не характеризуется ими. Это особенно ясно из приводимого ниже полного списка афоризмов, встречающихся в данном слое «Книги Перемен». (Список расположен по графической системе О. Розенберга, по первому знаку афоризма, а цифры справа указывают № гексаграмм. Таким образом, он служит указателем к данному слою текста.)

УКАЗАТЕЛЬ АФОРИЗМОВ ПРИ ГЕКСАГРАММАХ

Гексаграммы без афоризмов: 1, 14, 34, 58.

35 В круговороте дня трижды принимать подданных.

19 Когда настанет восьмая луна, будет несчастье.

49, 59 Царь приближается к обладателям храма.

55 Царь приближается к нему.

48 Уйдешь и придешь, но колодец останется колодцем.

54 В походе – несчастье.

55 Надо солнцу быть в середине [своего пути].

20 Умыв руки, не приноси жертв.

12 [Неподходящий человек].

4 Не я добываю юношей, юноши добывают меня.

9 Плотные тучи – и нет дождя; они – из нашей западной окраины.

24 Выходу и входу не будет вреда.

2 Княжичу есть куда выступить.

15 Княжичу – обладать совершенством.

27 [Стойкость] к счастью.

8 Счастье. Вникни в гадание.

60 Горе ограничено; оно не может быть стойким.

43 Говори от своего города.

29 [Двойная бездна].

30 Разводить коров – к счастью.

13 Благоприятна княжичу стойкость.

40 Благоприятен юго-запад.

2 Благоприятно: на юго-западе найти друзей, на северо-востоке потерять друзей.

39 Благоприятен юго-запад; неблагоприятен северо-восток.

24, 41, 42, 43, 45, 57 Благоприятно иметь куда выступить.

28 Благоприятно иметь куда выступить; свершение.

21 Благоприятно тому, чтобы воспользоваться раздорами.

5, 13, 18, 26, 42, 59, 61 Благоприятен брод через великую реку.

36 Благоприятна в трудности стойкость.

3 Благоприятно возведение князей.

16 Благоприятно возведение князей и движение войск.

6, 39, 45, 57 Благоприятно свидание с великим человеком.

4, 32, 53, 59, 61, 63 Благоприятна стойкость.

37 Благоприятна женщине стойкость.

29 Действия будут одобрены.

52 Проходя по своему двору, не заметишь своих людей; хулы не будет.

41 Возможна стойкость.

62 Возможны дела малых; невозможны дела великих.

30 [Свершение].

45 [Свершение; благоприятна стойкость].

43 С правдой возглашай.

47 Будут речи, но они не верны.

6 Обладателю правды – препятствие.

29 Обладателю правды – только в сердце – свершение.

5 Обладателю правды – изначальное свершение.

41 Обладателю правды – изначальное счастье. Хулы не будет.

20 Владея правдой, будь нелицеприятен и строг.

43 Будет опасность.

40 Если есть куда выступить, то уж заранее будет счастье.

24 Друзья придут; хулы не будет.

45 [Для жертвоприношения] указаны крупные животные; счастье.

46 Указано свидание с великим человеком.

13 [Родня] на полях; свершение.

46 Поход на юг – к счастью.

4 По первому гаданию – возвещу; повторное и третье – смутит; раз смутит – не возвещу.

63 Вначале – счастье; в конце – беспорядок.

41 Что нужно [для жертвоприношения?] – и двух [вместо восьми] чаш достаточно для жертвоприношения.

46 Не скорби.

3 Не показано, чтоб было куда выступить.

44 Не показано, чтоб брать жену.

55 Не беспокойся.

43 Поднимешься до царского двора.

6 С трепетом блюди середину – счастье; крайность – к несчастью.

12 Великое отходит, малое приходит.

62 Великое счастье.

47 Великому человеку счастье; хулы не будет.

28 Стропила прогибаются.

35 Удовлетворенному князю надо жаловать коней в великом изобилии.

61 Вепрям и рыбам счастье.

51 Молния пугает за сотню поприщ, но она не опрокинет и ложки [жертвенного вина].

51 Молния приходит… о, о! [а пройдет – и] смеемся: ха-ха!

56 В странствии стойкость – к счастью.

52 [Сосредоточенность] на своей спине.

31 Брать жену – к счастью.

24 Обратно вернешься на свой путь.

48 Меняют города, но не меняют колодец.

10 Наступи на хвост тигра: если он не укусит [тебя] – свершение.

7 Возмужалому человеку – счастье. Хулы не будет.

2 [Стойкость кобылицы].

49 Если до последнего дня будешь полон правды, то будет изначальное свершение, благоприятная стойкость, раскаяние исчезнет.

24 Через семь дней – возврат.

18 [Будь бдителен] за три дня до начала и три дня после начала.

2 Выдвинется он – заблудится, последует – найдет господина.

27 Созерцай скулы: они сами добывают то, что наполняет рот.

50 Изначальное [счастье] свершение.

8 [Изначальная] вечная [стойкость]. Хулы не будет.

17, 24, 32, 41, 52 Хулы не будет.

40 Если некуда выступить, то оно (= разрешение) наступит, и опять будет счастье.

48 Ничего не утратишь, но ничего и не приобретешь.

54, 64 Ничего благоприятного.

62 От летящей птицы оставшийся голос.

48 Разобьешь бадью – несчастье.

48 Почти достигнешь воды, но еще не хватит веревки для колодца.

62 Не следует подниматься, следует спускаться.

12 Неблагоприятна княжичу стойкость.

43 Неблагоприятно браться за оружие.

23, 25 Неблагоприятно иметь куда выступить.

6 Неблагоприятен брод через великую реку.

8 Не лучше ли сразу прийти? Опоздавшему – несчастье.

26 Кормись не [только] от своего дома: счастье.

52 Не воспримешь своего тела.

25 У того, кто не прав, будет им самим вызванное бедствие.

5, 39 Стойкость – к счастью.

11 Малое отходит, великое приходит; счастье, развитие.

33 Малому – благоприятна стойкость.

56, 57, 63 Малому – свершение.

38 В незначительных делах счастье.

64 Молодой лис почти переправился, но вымочил хвост.

44 У женщины – сила.

53 Женщина уходит [к мужу] – счастье.

2 Пребудешь в стойкости – будет счастье.

6 Крайность – к несчастью.

Всего насчитывается 112 афоризмов. Из них повторяющихся – лишь 10. Это слишком малый процент, чтобы считать их формулами, подобными мантическим.

Уже из этого одного явствует, что часть текста «Книги Перемен», названная мною выше древнейшей, разделяется на два слоя.

Первый слой состоит только из названий гексаграмм и мантических формул. Второй же слой – афоризмы при гексаграммах со включенными в них цитатами из первого слоя.

Привожу перевод первого слоя основного текста «Книги Перемен» (названия гексаграмм и мантические формулы).

1. Творчество. Главное свершение; благоприятна стойкость.

2. Исполнение. Главное свершение; благоприятна стойкость кобылицы.

3. Начальная трудность. Главное свершение; благоприятна стойкость.

4. Недоразвитость. Свершение.

5. Необходимость ждать.

6. Тяжба.

7. Войско. Стойкость.

8. Приближение.

9. Воспитание малым. Свершение.

10. Поступь.

11. Расцвет.

12. Упадок.

13. Родня.

14. Владение многими. Главное свершение.

15. Смирение. Свершение.

16. Вольность.

17. Последование. Главное свершение; благоприятна стойкость.

18. Исправление. Главное свершение.

19. Посещение. Главное свершение; благоприятна стойкость.

20. Созерцание.

21. Стиснутые зубы. Свершение.

22. Убранство. Свершение.

23. Разорение.

24. Возврат. Свершение.

25. Беспорочность. Главное свершение; благоприятна стойкость.

26. Воспитание великим. Благоприятна стойкость.

27. Питание.

28. Переразвитие великого.

29. Бездна.

30. Сияние. Благоприятна стойкость: свершение.

31. Сочетание. Свершение: благоприятна стойкость.

32. Постоянство. Свершение.

33. Бегство. Свершение.

34. Великая мощь. Благоприятна стойкость.

35. Восход.

36. Поражение света.

37. Домашние.

38. Разлад.

39. Препятствие.

40. Разрешение.

41. Убыль.

42. Приумножение.

43. Выход.

44. Перечение.

45. Воссоединение. Свершение.

46. Подъем. Главное свершение.

47. Истощение. Свершение; стойкость.

48. Колодец.

49. Смена.

50. Жертвенник.

51. Молния. Свершение.

52. Хребет.

53. Течение.

54. Невеста.

55. Изобилие. Свершение.

56. Странствие.

57. Проникновение.

58. Радость. Свершение; благоприятна стойкость.

59. Раздробление. Свершение.

60. Ограничение. Свершение.

61. Внутренняя правда.

62. Переразвитие малого. Свершение: благоприятна стойкость.

63. Уже конец. Свершение.

64. Еще не конец. Свершение.

Таким образом, основной текст, который необходимо отделить от архаической комментаторской литературы, в свою очередь, разделяется на три слоя.

Первый слой – названия гексаграмм и мантические формулы.

Второй слой – афоризмы при гексаграммах (со включением цитат из первого слоя).

Третий слой – афоризмы при отдельных чертах (со включением цитат из первого и второго слоя).

Хотя до наших дней «Книга Перемен» в традиционных школах комментаторов трактуется как единый текст, однако сомнения в его монолитности высказывались и в Китае, и в Японии и прежде, и теперь. Даже сама традиция говорит о постепенном сложении текста, только делает это наивно, приписывая разным знаменитым людям древности, в том числе и Конфуцию, авторство той или иной части, забывая при этом, что сам Конфуций подчеркивал, что он не автор, а только хранитель традиции. Критическая линия в этом вопросе началась с Оуян Сю. Тех же позиций придерживался и Лу Цзю-юань[128] (что известно, правда, лишь по свидетельскому показанию: соответствующий текст не сохранился). Сомнения в монолитности текста высказывали Пи Си-жуй, Дяо Бао, Ван Ин-линь, Итō Тōгай, Торадзиро Наитō и др. Последним указан ряд неоспоримых интерполяций. В нашем переводе они учтены и указан ряд других. При определении их иногда оказывал помощь филологически ценный японский комментарий Мацуй Расю. Настоящее исследование отвергает монолитность основного текста «Книги Перемен».

Глава II

Дифференциация «Книги Перемен» по содержанию

Обычная традиция делит «Книгу Перемен» на части. Это, во-первых, основной текст, который называется цзин («текст»), и, во-вторых, традиционные комментарии к нему, так называемые ши-и («Десять крыльев»). Традиция не проводит внутренней дифференциации основного текста, как это было сделано в предыдущей главе. Традиция как бы чутьем отмечает отсутствие единства основного текста, говоря о (легендарных, с моей точки зрения) авторах «Книги Перемен».

«Десять крыльев» делятся по традиции на следующие части:

1. «Туань-чжуань» («Традиция суждений»), в двух частях.

2. «Сян-чжуань» («Традиция образов»), в двух частях.

3. «Сицы-чжуань», или «Да-чжуань» («Традиция афоризмов», или «Великая традиция»), в двух частях.

4. «Шогуа-чжуань» («Традиция объяснения триграмм»).

5. «Сюйгуа-чжуань» («Традиция о последовательности гексаграмм»).

6. «Цзагуа-чжуань» («Различные традиции о гексаграммах»).

7. «Вэньянь-чжуань» («Традиция о знаках и словах»).

Обычно у комментаторов, не склонных к филологической и исторической критике, все «Десять крыльев» приписываются Конфуцию. Так, например, сунский комментатор Ху И-гуй говорит, что «Сицы-чжуань» создана Конфуцием и что именно поэтому Сыма Цянь называет ее «Да-чжуань» («Великая традиция»), в отличие от другого трактата (чжуань), который был написан Ян Хэ, учителем Сыма Цяня.

С другой стороны, как было указано в части первой настоящей работы, Пи Си-жуй, отрицая, вслед за Оуян Сю и Итō Тōгай, авторство Конфуция в отношении «Десяти крыльев», считал, что им создан основной текст. Спор шел, однако, не по тому руслу, по которому его следовало бы вести. Если было бы выяснено, что различные части «Десяти крыльев» поделены традицией случайно, без обязательной внутренней связи каждой из частей, и что они и в целом, и в частностях представляют собою разновидный текст, то вопрос об едином авторе, тем более о Конфуции как авторе, не подлежал бы дискуссии.

Традиционное деление «Десяти крыльев» приходится признать несостоятельным по следующим соображениям.

а) Оно построено на смешанной методологии. Если «Туань-чжуань» и «Сян-чжуань» имеют отношение (как построчный комментарий) к основному тексту и делятся каждая на две части, ибо на две части делится основной текст, то «Сицы-чжуань», не имеющая непосредственного отношения к каким-либо определенным частям основного текста, делится на две части механически и без всякой связи с двумя частями основного текста.

б) Под названием «Сян-чжуань» разумеется два совершенно различных текста (по-видимому, написанные неодновременно!). Впрочем, даже и традиция отмечает это, ибо при более точной классификации текстов говорится о двух комментариях «Сян-чжуань», а именно: «Да сян-чжуань» («Великая традиция образов») и «Сяо сян-чжуань» («Малая традиция образов»). Но это деление проводится не по размеру этих текстов («Да сян-чжуань» меньше, чем «Сяо сян-чжуань»), а по признаку их значимости.

в) Под одним названием «Шогуа-чжуань» собраны два совершенно различных текста. Небольшая часть его в начале по форме и по содержанию примыкает к комментарию «Сицы-чжуань», а остальная, бо`льшая, аналогична «Цзагуа-чжуань». Так, в начале «Шогуа-чжуань» мы читаем:

«В древности, когда совершенномудрые люди создавали [учение о] Переменах, они глубоко вникли в ясность духов и породили оракул на тысячелистнике[129]. [Числом] „3“ [они обозначили] Небо и [числом] „2“ – Землю и основали [оракул] на счислении[130]. Они усмотрели изменчивость в [смене] тьмы и света и установили символы; они открыли знамения[131] в [чередовании] напряжения и податливости и создали отдельные черты [символов][132]. Они гармонически согласовались с абсолютным Путем и его личным Приятием и устроили [жизнь в согласии] с чувством должного; они вполне постигли строй [мира], до конца познали действительность [души] и так достигли [знания] судьбы»[133].

Как и эта первая глава «Шогуа-чжуань», ее вторая глава стоит в теснейшей связи с кругом вопросов «Сицы-чжуань».

«В древности, когда совершенномудрые люди создавали [учение о] Переменах, они имели целью согласоваться с закономерностями сущности [человека и его] судьбы. И вот они установили Путь Неба, а именно: Тьма и Свет; они установили Путь Человека, а именно: Любовь и Долг. Они сочетали эти три потенции и сочли их двойными. Поэтому в „Книге Перемен“ шесть черт составляют гексаграмму, в ней разделяются тьма и свет, чередуются податливость и напряжение. Поэтому в „Книге Перемен“ шесть позиций составляют целую главу».

Глава третья «Шогуа-чжуань» еще имеет в себе черты, напоминающие «Сицы-чжуань», но все остальные ее главы совершенно аналогичны «Цзагуа-чжуань» и отличаются лишь тем, что в последней говорится о гексаграммах, тогда как во второй части «Шогуа-чжуань» речь идет о триграммах. Но и там и здесь лишь глоссы, имеющие целью объяснить значение названий триграмм и гексаграмм, а также сообщить гадателю установленные мантической традицией ассоциации различных животных, предметов и явлений с той или иной триграммой и гексаграммой.

г) Так же и текст «Вэньянь-чжуань» не представляется однородным. Это было уже замечено Р. Вильгельмом, который, полагая, что «Вэньянь-чжуань» написан если не самим Конфуцием, то его ближайшими учениками, изучил «Вэньянь-чжуань» более тщательно, чем остальные «крылья». Текст «Вэньянь-чжуань» распадается на четыре различных текста. Я думаю только, что Р. Вильгельм совершенно напрасно ставит это произведение в столь близкое отношение к Конфуцию. Как увидим ниже, всем своим характером оно совершенно чуждо Конфуцию, и если бы он знал его, то, вероятно, объявил бы еретическим, вредным, а не каноническим.

д) Близость «Сицы-чжуань» и «Шогуа-чжуань» была до известной степени замечена японским ицзинистом Мацуй Расю, который рискнул совершенно перепланировать (в более систематическом порядке!) «Сицы-чжуань» и соединить его с текстом первых глав «Шогуа-чжуань».

е) Наконец, по самому содержанию тексты, объединенные общим названием «Десять крыльев», совершенно различны. Это объединение разнородных слагаемых противоречит и действительности, и научной классификации. Фактически их следовало бы разделить на три группы:

1) комментарии (обе части «Туань-чжуань» и «Сян-чжуань»),

2) теоретические трактаты о «Книге Перемен» в целом (сюда относятся целиком «Сицы-чжуань» и «Сюйгуа-чжуань», «Шогуа-чжуань», главы 1 и 2) и

3) глоссы к терминам «Шогуа-чжуань», гл. 3, и последующие, «Цзагуа-чжуань» и «Вэньянь-чжуань». Надо заметить, что и в пределах указанных трех групп тексты не вполне одинаковы. «Туань-чжуань» рассматривает гексаграмму в целом, анализирует триграммы, ее составляющие, и, исходя из такого анализа, посильно объясняет текст афоризмов. Вот, например, комментарий «Туань-чжуань» к гекс. 12 (Пи. Упадок. Текст афоризма: «Упадок – неподходящие люди[134]. Неблагоприятна благородному человеку стойкость. Великое отходит, малое приходит»). «Туань-чжуань» комментирует: «Упадок – это неподходящие люди. Неблагоприятна благородному человеку стойкость. Великое отходит, малое приходит[135]. Это значит, что Небо и Земля не связаны и все сущее не развивается. Когда высшие и низшие не связаны, то и в Поднебесной не существует государство[136]. Внутренняя [равно: нижняя] триграмма [здесь] – тьма, а внешняя [равно: верхняя] – свет. Внутренняя триграмма – податливость, а внешняя – напряжение. Внутри [здесь] – ничтожество, а вовне – благородный человек. Путь ничтожеств – расти, а путь благородного человека – умаляться».

Мы видим здесь типичный комментарий, рассматривающий политические события с точки зрения космических сил.

Совсем другая техника комментирования и другая цель в «Да сян-чжуань». Вот что в нем говорится о той же гексаграмме:

«Небо и Земля не связаны: это – упадок. Благородный человек [в таких обстоятельствах] избегает затруднений благодаря добродетели – бережливости. Нельзя быть [здесь] в славе и через нее получать жалование». В этом комментарии мы видим моральный трактат, освещающий вопросы этики, взятые динамично, в связи с той или иной ситуацией жизни (выраженной в гексаграмме), а не статично, как раз навсегда нерушимая догма. Позволю себе напомнить, что для конфуцианцев моральная норма выражается в словах: «Путь – это то, от чего нельзя отклониться ни на мгновение».

Обратимся теперь к комментарию «Сяо сян-чжуань». Он отличается от предыдущих уже и тем, что относится к другому тексту: к афоризмам при отдельных чертах, а не при гексаграммах в целом. Он в большинстве случаев оказывается школьным объяснением афоризма, учитывающим, правда, структуру гексаграммы и роль данной черты в ней, но тяготеющим к мантическому истолкованию гексаграммы. Вот типичное объяснение для комментария «Сяо сян-чжуань» (та же гексаграмма, черта третья). Текст афоризма: «Шестерка третья. Будешь полон стыда». Текст «Сяо сян-чжуань»: «Будешь полон стыда, [ибо] это неподобающая позиция»[137].

Или там же, под четвертой чертой, текст афоризма: «Будет веление свыше – хулы не будет. Во всех, кто с тобою, проявится благоволение [неба]».

Текст «Сяо сян-чжуань»: «Будет веление свыше – хулы не будет, [т. е.] стремления осуществятся».

На последнем примере особенно видно, что текст «Сяо сян-чжуань» ничего интересного не представляет. Это – типичная схолия. Но влияние его длилось несколько веков: большинство комментаторов конца II в. н. э. стоят под несомненным обаянием именно этого комментария. Малоценность его, по-видимому, осознал и Р. Вильгельм, включивший ее не в первый том своего перевода, а в третий том, со скромным заголовком «Материалы».

Текст «Сицы-чжуань» стоит особо среди «Десяти крыльев». Это целая энциклопедия ицзинизма! Правда, он несистематичен, чередование самых различных тем в нем производит подчас удручающее впечатление пестроты и случайности[138]. И тем не менее как раз этому тексту суждено было сыграть крупнейшую роль в развитии китайской философии. Именно через него понималась «Книга Перемен» и ее теория гениальным философом Ван Би (III в. н. э.). Именно из него, по существу, выросло основанное на «Ицзине» учение сунских мыслителей, та школа, в которой наиболее разработаны вопросы философии. В этой энциклопедии ицзинизма мы находим и онтологию (учение о материальной субстанции мира), и космологию (учение о силах тьмы и света, их ритмическом чередовании, порождающем всю жизнь космоса, о ряде космических сил, производящих рост растений, и т. п.), и гносеологию (учение о соотношении слова и познаваемого образа как его содержания и т. п.), и «историю культуры» (учение о развитии культурных институтов с точки зрения понятий «Книги Перемен») и т. п. Как мы видели, первые две главы «Шогуа-чжуань» примыкают по своему значению к «Сицы-чжуань». Текст «Сюйгуа-чжуань» – длиннейший из известных мне соритов – представляет собою опыт доказательства правильности такого расположения гексаграмм, какое мы находим в «Книге Перемен». Этот текст был особенно систематично продуман и разработан Чэн И-чуанем в XI в. н. э. Вот хотя бы его начало.

«Есть Небо и Земля, и лишь после этого рождаются все вещи. То, что заполняет все пространство между Небом и Землею, – это только все вещи. Поэтому после [символов Неба и Земли] помещен символ Чжуань. Он значит и наполнение, и первое мгновение бытия вещи. Как только рождается что-нибудь, оно, безусловно, недоразвито. Поэтому [символ „Начальная трудность“] преемствуется символом „Недоразвитость“. Недоразвитость – это юность, это молодость данной вещи. Если что-нибудь молодо, то его необходимо воспитывать. Поэтому „Необходимость ждать“ следует за „Недоразвитостью“. Необходимость ждать – это путь питания. Из-за пищи и питья непременно бывает тяжба. Поэтому после [„Необходимость ждать“] и идет „Тяжба“. В тяжбе непременно поднимается множество людей, поэтому после нее идет „Войско“. Войско – это множество людей. Во множестве людей непременно оказываются те, между которыми происходит сближение. Поэтому (после войска) идет „Сближение»“. Сближение – это приближение [друг к другу]» и т. д.

Остальные тексты из «Десяти крыльев» – лишь глоссы; поэтому их переводить или невозможно, или бессмысленно, ибо перевод термина – это, собственно, такое же решение задачи по осмыслению терминологии, каким является выбор синонима при составлении глоссы. Конечно, желающему изучить и понять внутреннюю логику памятника, и особенно ханьских комментаторов в подлиннике, не миновать чтения этих текстов. Однако для наших целей этого не требуется. Поэтому я ограничиваюсь указанием на характер этих текстов (конец «Шогуа-чжуань», «Цзагуа-чжуань» и «Вэньянь-чжуань»).

Глава III

Дифференциация «Книги Перемен» по технике мышления

Я вынужден предпослать материалам этой главы некоторые общие положения, чтобы заранее уточнить, что` я разумею под анализом техники мышления. При чтении данной главы может показаться, что в таком древнем произведении, как «Книга Перемен», я нахожу наши современные концепции и приписываю их авторам, жившим в эпоху, совершенно отличную от нашей. Иными словами, я предвижу упрек в модернизации архаического памятника. Я хотел бы внести ясность в этот вопрос.

Если мы говорим о сотах меда, то нельзя не упомянуть о том, что ячейки их дают в сечении шестигранник. Это – понятие геометрии, но никто не заподозрит нас в склонности приписывать пчелам знание геометрии. Если представители культурно отсталых народов умеют построить хижину из бревен, то это еще не значит, что у них есть знание таких инженерных наук, как статика деревянных сооружений или сопротивление материалов. Однако если мы будем изучать их технику, то нам не обойтись без терминов этих наук, чтобы сделать понятными современному читателю результаты нашего исследования. Наконец, сколько миллионов людей пело и играло на самых разнообразных музыкальных инструментах без малейшего знания законов акустики и теории музыки. Однако мы можем говорить о их творчестве научно лишь с точки зрения современной акустики и теории музыки. Так же, изучая технику мышления, отраженную в текстах «Книги Перемен», мы не можем не пользоваться современной, нашей техникой мышления. Однако это не значит, что мы ставим знак равенства между техникой мышления авторов изучаемых текстов и нашей. Наоборот, цель настоящей главы – показать специфику мышления авторов «Книги Перемен» в различных частях этого памятника.

У авторов первого слоя основного текста мышление еще совершенно аморфно. Мы тщетно стали бы искать там хотя бы намек на логическую связь. И грамматические отношения в этом тексте еще совершенно не выявлены. Единственным достижением мышления на этой ступени можно признать лишь работу его по установлению терминов. Но эти «термины» только с большими оговорками могут быть сочтены терминами, ибо самая характерная черта термина – его определенность – сводится почти к нулю полисемантичностью этих терминов. Есть ряд гексаграмм, тождественно определенных одинаковыми мантическими формулами. Можно предположить лишь, что в приложении к разным гексаграммам они понимались по-разному. В этом отношении и названия гексаграмм не представляют исключения. Если принять во внимание, как разносторонне в текстах второго и особенно третьего слоя интерпретировалось то или иное название гексаграммы, то наглядно выступит многообразие их понимания. На этой ступени мышление только приступает к выработке терминов. Второй и третий слой основного текста не различаются сильно друг от друга в отношении техники мышления, но в них действует мышление хотя и примитивное, но несравненно более развитое, чем в первом слое. Прежде всего в них ясно выражена борьба с полисемантизмом. Эта борьба идет в основном по линии создания контекста и по линии уточнения термина дефинициями. По-видимому, это объясняется тем, что мышление, обусловленное возможностями языка как выразителя мышления, было в состоянии облечься лишь в такие формы, какие были налицо в аморфно-синтетическом китайском языке. Последний, будучи лишен возможностей формального словообразования, представлял широкие возможности интеграции нескольких слов в composita и обладал большою гибкостью в подборе художественных образов как средства выражения мысли. Поэтому мышление у авторов второго и третьего слоя развилось не по линии построения точных терминов, выражающих понятия, а по линии представлений, облеченных в словесные образы. Часто эти образы уточнены одним определением или рядом их вариантов, а то и целым описанием. Конечно, в этом мышлении есть и понятия как таковые, например: «великое», «малое» и т. п. Но ведущая роль все же принадлежит представлениям, несущим в себе подразумеваемые понятия. Такие представления уже развиты до уровня символических представлений, являющихся переходной ступенью к понятиям. В этом процессе, конечно, мышление связано с уровнем развития языка, который определен уровнем развития жизни общества. Последний обусловил развитие письменности. Идеограмма особенно способствовала развитию способности к символике в мышлении (ибо идеограммы уже утратили непосредственную связь с изображаемым предметом, в отличие от рисунка и пиктограммы) и к схематизму (ибо путь от пиктографии к идеографии в отношении графических приемов – схематизация). Если схематизм и приводил к большей общей понятности терминов, то наличный еще символизм их препятствовал их непосредственной понятности. Так возникла необходимость в интерпретации символических представлений, которая, на мой взгляд, была одной из причин, вызвавших к жизни древнейшую комментаторскую литературу. Для ее осуществления мышление должно было сделать шаг вперед в направлении выработки понятий. И в самом деле, в таком тексте, как «Туань-чжуань», мы находим мышление, которое уже осознает понятие времени. Более того, не только понятно время вообще, но понятна и его дифференцированность по содержанию ситуаций жизни, протекающих во времени. Часто в «Туань-чжуань» указывается, что «время [такой-то] гексаграммы (т. е. такой-то жизненной ситуации) – значительное [важное время]». Если в третьем слое можно усмотреть проблески понимания пространства, то в таком тексте, как глосса к третьему слою – «Сяо сян-чжуань», имеются уже явные указания на пространство (так называемые позиции в пределах гексаграммы). По-видимому, свет и тьма на этой ступени развития мышления понимались как космические силы. Здесь мышление уже, безусловно, способно дифференцировать антитезы, понимать антагонизм (борьбу, движение) и его психологическую аналогию – импульсы воли, воспринимаемые как стремление.

Другой комментарий – «Да сян-чжуань» – характеризуется специфическим настроением этического порядка. В нем мышление систематически занято параллелями между образами текста и этическими нормами, будто бы отображенными в афоризмах. Этические понятия здесь совершенно очевидны, но, кроме них, нельзя не увидеть в мышлении автора «Да сян-чжуань» латентное присутствие параллелизма, без которого не могут развиться понятия связей (пространственных, временны`х, условных, целевых, причинных и т. п. отношений). Мышление этого рода, поднимаясь до уровня этических понятий, в то же время увлекается построением прописной морали, опирающейся на авторитет текста и его авторов, а не обоснованной цельным мировоззрением. В порядке преодоления этого недостатка мышление более поздних авторов («Сицы-чжуань» и начало «Шогуа-чжуань») не может не обратиться к выработке мировоззрения как системы суждений о мире. Поэтому неудивительно, что именно эти тексты сыграли наибольшую роль в развитии философии[139]. Но на этом уровне развития мышление временно задерживается (до нового этапа комментаторской литературы – до Ван Би, предтечи сунской философии). Поэтому ничего нового в области техники мышления уже не найти в таких глоссах, как заключительный раздел «Шогуа-чжуань», «Цзагуа-чжуань» и позднейшие слои «Вэньянь-чжуань».

Если, несмотря на наличие развитого мировоззрения, «Сицы-чжуань» далеко от всякой систематичности, то этот недостаток восполняется автором «Сюйгуа-чжуань», склонным к систематическому, дискурсивному мышлению. Между прочим, ему особенно свойственно стремление интегрировать комплексы понятий и представлений в понятия более высокого ряда. Наконец, «Сюйгуа-чжуань» (по развитию текста) – распространенный сорит.

Если мы обратим внимание на то, какими путями мысль соединяется с мыслью в разных частях «Книги Перемен», то и в этой области обнаружится большое разнообразие. Так, в первом слое основного текста связь мыслеобразов почти незаметна[140]. Во втором слое отдельные мысли следуют одна за другой, и их взаимоотношение почти нигде не выражено, а связь их можно уловить только из контекста, из синтеза самой их последовательности. Чаще всего эта последовательность такова, что первое высказывание как бы комментируется во втором. Например: «…с терпением блюди середину – счастие! Крайность – к несчастью…» (гекс. 6) или: «…Не лучше ли сразу прийти? Опоздавшему – несчастье!» (гекс. 8). Но в подавляющем большинстве случаев даже такой комментирующей связи мыслей нет во втором слое. Чаще всего это разрозненные высказывания, характеризующие данную ситуацию с различных сторон. Поэтому приходится предположить, что авторы второго слоя уже были в какой-то мере способны к аналитическому мышлению и владели пониманием того, как единое целое может последовательно отображаться во множестве.

Именно это качество мышления особенно интенсивно отображено в третьем слое. Там почти всегда отдельные афоризмы выступают как варианты основного положения, высказанного во втором слое. В подборе вариантов характеристики мышление на этой ступени интенсивно направлено на анализ понятий. В большинстве случаев на этой ступени связь между отдельными мыслями еще не выражается, но она (как это следует из контекста), несомненно, присутствовала в сознании авторов. Так, если в первом слое основного текста – почти полная аморфность, во втором – аморфный синтетизм, то и в третьем слое в основном сохраняется тот же аморфный синтетизм, заключающий в себе латентные связи мыслей (главным образом следующие отношения соседних высказываний: пояснение, сопоставление, противопоставление, последовательность, связь в пространстве, временна`я связь и условная связь). Уже в основном тексте намечаются типы мышления: от весьма неопределенной полисемантичности недифференцированных понятий-представлений, через символические мыслеобразы к точно очерченным художественным образам. Очевидно, что все эти три слоя представляют мышление некоего общего этапа, в большей степени отличного от других этапов, чем различающихся между собой. Это становится особенно очевидным, если принять во внимание, что мышление, лежащее в основе всех остальных текстов, ныне включаемых в «Книгу Перемен», уже имеет ясно выраженные связи мыслей. Они уже не латентны. Начиная с «Туань-чжуань» и в позднейших текстах мы часто встречаем выражение условной, временно`й и пространственной связи. Время уже мыслится как мировая категория. Встречается (в связи с понятием времени) даже индукция[141] (в общем малосвойственная китайскому мышлению тех времен, более склонному к дедукции). Все типы связи мыслей, которые существуют в предыдущих текстах, налицо и в «Десяти крыльях», и в них (конечно, по-разному[142]) эти связи, в отличие от основного текста, как правило, ясно выражены и оформлены средствами языка.

Таким образом, если основной текст прошел через мышление с латентными связями мыслей, то для всех древнейших комментариев, глосс и трактатов характерна экспозиция этих связей. Только в порядке гипотезы можно высказать первое предположение о дате сложения основного текста и «Десяти крыльев» и отнести основной текст ко времени не позже VII в. до н. э., а «Десять крыльев» – ко времени не раньше V в. до н. э.; я основываюсь на том, что мышление, отображенное в основном тексте, архаичнее и менее развито, чем мышление, отображенное в таком тексте, как подлинный «Гуань-цзы» (так называемое «Псевдо-Гуань-цзы» исключается), а мышление «Десяти крыльев», безусловно, более развито, чем мышление, представленное в «Луньюе», «Даодэцзине» и т. п. Конечно, это лишь очень приблизительная хронология, но она находит подтверждение и с других сторон, как это будет видно из дальнейшего.

Глава IV

Дифференциация «Книги Перемен» по технике языка

Если при изучении некитайских письменных памятников со стороны их языковой техники исследователь может достаточно уверенно опираться на факты истории морфологии, то китаист, оперирующий аморфно-синтетическим китайским языком, лишен этой возможности. Единственное, на что он может направить свое внимание, – это синтаксический строй китайского языка в исследуемом тексте. Дело в том, что, несмотря на железный синтаксис современного и старокитайского языка, архаический китайский язык обладает в синтаксическом отношении специфическими особенностями. Иными словами, нормы построения фразы в китайском языке на протяжении его исторического развития не были неизменными. А. Конради указывал на препозицию сказуемого в архаическом китайском языке, совершенно основательно полагая, например, что фраза сянь лун значит не «появившийся дракон», а «появляется дракон». Т. Таката приводит ряд фраз с препозицией сказуемого в дочжоуских памятниках. Кроме того, современная и старокитайская норма препозиции определений тоже не абсолютна, ибо материалы, приводимые в большом изобилии Т. Таката, ясно свидетельствуют, что в дочжоуском языке нормой было как раз обратное – постпозиция определений. Она частично сохранилась до сих пор в тибетском, бирманском и тайском языках, а во вьетнамском языке постпозиция определений сохранилась даже как норма, и препозиция их встречается лишь в сравнительно поздних заимствованиях из китайского языка и (неологизмы) даже из японского.

В архаическом китайском языке, как это явствует из материалов Т. Таката, существовала даже препозиция дополнений. Такая сравнительная свобода синтаксиса в архаическом китайском языке понятна, если принять во внимание его фонетическое богатство: обилие закрытых слогов, даже в старокитайском языке уже частично утраченное, вероятность начальных аффрикат и т. п. Все это придавало отдельному слову бо`льшую определенность, а отсюда – открывалась бо`льшая свобода для синтаксических конструкций.

Итак, мы наблюдаем в китайском языке, в области его синтаксиса, движение в сторону стабилизации синтаксических конструкций за счет исчезновения препозиции сказуемого, препозиции дополнения и постпозиции определения. Следовательно, если мы изучим синтаксический строй нескольких архаических китайских текстов, то число архаических конструкций будет прямо пропорционально древности данного текста.

Известно, что части речи в китайском языке формально не различаются, а являются лишь функцией синтаксического строя. Постепенно в ходе языковой практики количество применения того или иного термина в роли той или иной части предложения сообщало ему новое качество – тенденцию выражать какую-нибудь определенную часть речи. Это видно хотя бы из того, что в современном китайском языке уже далеко не все слова могут быть и существительным, и прилагательным, и глаголом. Этот процесс нашел свое выражение в специализации отрицаний: так, отрицание бу («не») неприложимо к существительному, бытие которого отрицается при помощи у («нет»). Следовательно, чем архаичней текст, тем менее выражена в нем специализация отрицаний. Так, она почти незаметна во втором слое основного текста «Книги Перемен», а в позднейших текстах уже вполне ощутима. Нетрудно понять, что чем больше осознаны слова с точки зрения их тенденции выполнять функции той или иной части речи, тем меньше в языке остается возможностей к сложным composita. Последним везде особенно свойственна аморфность[143]. Поэтому, в общем, весьма близкий к аморфному синтетизму современный китайский язык обладает исключительными возможностями построения composita, подобных которым я не встретил ни в одном из известных мне языков Запада и Востока. Так, в китайском языке может быть интегрировано[144] в composita целое предложение, выполняющее функции одного члена предложения без всякого оформления.

Это явление более распространено в старокитайском, чем в современном языке. Следовательно, чем больше в тексте интеграции, т. е. чем меньше представлена в нем стандартизация морфологических функций слов, тем архаичнее текст. Учету подлежат при этом следующие явления: 1) различие между простым и сложным (интегрированным) подлежащим; 2) чувствительность языка к месту сказуемого (т. е. различие между сказуемым и сказуемым в препозиции); 3) различие между простым и сложным (интегрированным) дополнением, а также возможности препозиции дополнения и 4) наличие архаической постпозиции определений. Можно также учесть рост количества грамматических показателей.

Такие данные позволяют построить весьма точный профиль языка, который оказывается столь характерным, что по нему можно хронологически относительно координировать тексты.

При сравнении синтаксических профилей становится очевидным, что дифференциация частей «Книги Перемен» по содержанию и по технике мышления находит себе полное подтверждение и в данных языках. Оказывается, что различие по языку между основным текстом и языком «Десяти крыльев» не больше, чем между частями самого основного текста. Отсюда возникла необходимость продолжить дифференциацию и на сам основной текст. Выяснилось, что в основном тексте мы должны различать по крайней мере три слоя его постепенного сложения. К первому слою относятся только названия гексаграмм и многозначные мантические термины юань, хэн, ли, чжэн. Это, по-видимому, условные термины, применявшиеся при гадании еще до того, как был выработан и стандартизован текст «Книги Перемен». Второй, качественно отличный от предыдущего слой – афоризмы о гексаграммах в целом, так называемые гуа-цы. По профилю синтагм этот текст стоит очень близко к языку «Шицзина». В этом языке еще весьма ощутимы архаические конструкции, отмечавшиеся как в европейской синологии (А. Конради), так и в японской (Т. Таката). От второго слоя так же сильно отличается третий слой, количественно наибольший: так называемые сяо-цы (чтение сяо – по словарю Канси; современные словари указывают также чтение яо). Это афоризмы по поводу отдельных черт гексаграмм, созданные уже в значительно более позднее время, судя по некоторым указаниям Ван Ин-линя, Т. Наитō и др., а также и по некоторым данным настоящего исследования, они не лишены многочисленных интерполяций. Профиль его синтагм хотя и близок к профилю синтагм «Сицы-чжуань», но в области суффиксов и префиксов оформления все же коренным образом отличается от последнего. Именно в этой области проходит нестираемая демаркационная линия между основным текстом и «Десятью крыльями».

Глава V

Диалект основного текста памятника и его отношения к другим, уже изученным диалектам древнекитайского языка

Как известно, китайский архаический язык, отраженный в древних классических книгах, не представляется чистым аморфно-синтетическим языком, ибо в нем уже существуют некоторые форманты агглютинативного типа (например, форманты наречий: жо, жу, жань и т. п.). Однако это еще не вполне агглютинативные окончания, так как они еще сохраняют и свое собственное неслужебное значение. Это обусловлено тем, что на данной ступени развития китайского языка мы застаем процесс выработки агглютинации еще в самом начале. Техника применения формантов такого рода, а также и некоторых других слов, играющих двойную роль – роль самостоятельного слова и роль служебного соединителя полноценных слов, – в текстах древних письменных памятников различна. Это может быть объяснено только тем, что тексты эти написаны на разных диалектах.

Все это не было известно древним китайским начётчикам, поэтому их нельзя заподозрить в сознательной фальсификации древних текстов, в стилизации под тот или иной диалект. Это положение подтверждается еще и тем, что древние китайские начётчики были склонны не проводить диалектические различия терминологии текстов, а, наоборот, сливать их воедино, в своих глоссах объясняя слово одного диалекта синонимом из другого, более известного. Безразличие к характерным чертам диалектов могло сыграть отрицательную роль только при возможных заменах синонимов во время переписки текста. Но эти случаи порчи текстов вряд ли многочисленны, так как известно отношение начётчиков к классическим (для них почти священным!) текстам и их стремление с рабской верностью копировать тексты.

Все это позволило Б. Карлгрену, заметившему междиалектные различия классических текстов, на основе статистического учета особенностей этих диалектов выработать метод определения диалекта, изложенный в его работе, посвященной лингвистической критике текста «Цзо-чжуань»[145]. Подобный метод был мной применен к тексту «Книги Перемен» и дал следующие результаты.

Кроме того, жань в той же функции форманта встречается в четырех случаях (из них три – в «Сицы-чжуань»).

Мною были рассмотрены: 1) основной текст «Книги Перемен» (О), 2) «Туань-чжуань» (Т), 3) «Да сян-чжуань» (Д), 4) «Сяо сян-чжуань» (С) и 5) «Сицы-чжуань» (Си) со стороны следующих слов: жо, жу и жань.

Из этих данных видно, что: 1) в «Книге Перемен» условные обороты не требуют ни жо, ни жу; 2) в значении «подобно» допустим жу; 3) оба слова, жо и жу, применяются как форманты (суффиксы) наречий, но с явным предпочтением жу.

Такая лексика весьма близка к лексике «Шицзина»[146]. При этом для языка «Книги Перемен» особенно характерно жу = жо = жань.

В основном тексте в подавляющем большинстве случаев мы находим юй, который произвольно (всего лишь несколько раз!) заменяется через юй и даже ху (возможно, лишь в результате порчи текста). И в этом наблюдается совпадение с языком «Шицзина»[147].

Еще несколько замечаний.

Сы в значении цы встречается лишь два раза, цы же вообще нет[148]. Сы в значении цзэ не встречается, а цзэ в значении «… то…» встречается в основном тексте шесть раз (в «Туань-чжуань», которая вдвое меньше основного текста, цзэ встречается семь раз, т. е. вдвое чаще, чем в основном тексте). Иными словами:

1) Применение сы в значении «этот» отличает язык «Книги Перемен» от языка «Цзо-чжуань» и сближает с языком «Луньюя» (хотя налицо лишь два случая, но зато цы совершенно отсутствует).

2) Сы в значении «… то…», так же как и в языке «Цзо-чжуань» и в отличие от языка «Луньюя», отсутствует. Первое указывает на сходство языков «Книги Перемен» и «Шицзина», а второе – на их отличие. Поэтому если и можно говорить о сходстве этих языков, то полностью отождествить их нельзя.

В последующие времена слово «… то…» выражалось в подавляющем большинстве случаев через цзэ, а не через сы, т. е. развитие этого слова в китайском языке шло в направлении от сы к цзэ, а не наоборот. Поэтому можно полагать, что язык «Шицзина» несколько древнее, чем язык «Книги Перемен». Однако данные, приведенные на предыдущих страницах, ясно свидетельствуют, что язык «Книги Перемен» наиболее близок к «Шицзину»[149]. Исходя из этих соображений, естественно заключить, что язык «Шицзина» и «Книги Перемен» представляет собою две последовательные ступени развития одного и того же языка. Поэтому неудивительно, что в «Книге Перемен» есть цитаты из «Шицзина», но не наоборот[150].

Глава VI

Хронологическая координация частей «Книги Перемен»

Мое исследование «Книги Перемен», результаты которого изложены в предыдущих главах, приводит к признанию, что под этим собирательным термином скрываются не один, а несколько текстов. Это признавалось китайской комментаторской традицией, и в этом отношении я соглашаюсь с ней. Я только полагаю, что на современном уровне китаеведения необходимо давно произвести деление составных частей памятника, независимое от традиционного деления.

Уже из сообщенных данных очевидно, что «Книга Перемен», как памятник, состоящий из нескольких частей, не могла сложиться сразу, а наоборот, она – плод многовековой работы поколений. Для того чтобы определить даты, между которыми протекал этот процесс, необходимо дополнительное исследование. Но прежде нужно еще установить последовательность процесса создания «Книги Перемен», этапы которого отразились в различных текстах. Вопрос, следовательно, в относительном возрасте отдельных частей памятника.

Конечно, хорошо, если памятник имеет точное указание на время его составления, подтверждаемое перекрестными историческими свидетельствами. В практике филолога это бывает, к сожалению, редко, однако смущаться этим не приходится по следующим соображениям.

Абсолютно точная дата составления памятника – явление чрезвычайно редкое. Мы располагаем очень небольшим количеством текстов, в которых указаны год, месяц и день их составления. Такая дата еще встречается на официальных документах, письмах, иногда стихотворениях, и то лишь сравнительно новых. Тем не менее события древности датируются иногда достаточно точно, если удается поставить их в связь с солнечным или лунным затмением, указанным в соответствующем тексте. Впрочем, и в этих случаях всегда остается сомнение, не является ли упоминание о затмении позднейшей вставкой, тем более что в Китае астрологи издавна умели вычислять даты прошлых затмений.

Для более поздних (средневековых и далее) документов в странах иероглифической культуры существует способ приближенной датировки, основанный на данных палеографического изучения деформации знаков, по китайскому обычаю подлежавших сознательному искажению, если они входили в состав имени царствующего императора. Обычно полагают, что если в тексте какой-либо знак, входивший в состав имени императора, царствовавшего в таком-то году, подвергся искажению под влиянием табу, то текст этот написан при этом императоре или вскоре после него. Если же знак не искажен, то этот текст написан до императора, т. е. раньше, чем в таком-то году. Все же и здесь нельзя быть совершенно уверенным, ибо искажение знака под влиянием табу могло быть впоследствии привнесено в текст переписчиком, жившим иногда значительно позже автора. Известны случаи, когда текст выходил в свет лишь после смерти автора. С другой стороны, возможно и обратное: текст, написанный при дворе могущественного феодала, не особенно считавшегося со своим официальным сюзереном, мог быть и не подвержен порче из-за такого табу. Итак, здесь мы тоже имеем лишь кажущуюся точность датировки. Нечего и говорить о подделках, которыми переполнена китайская литература.

Из этих пессимистических данных я, однако, делаю далеко не пессимистический вывод. Так ли существенна абсолютно точная дата? Ведь допустимо, что текст, отражающий события между такими-то годами, был записан и датирован лишь много лет спустя после того, как он созрел в сознании автора, отражавшем соответствующее время. Поэтому нельзя относиться к абсолютной дате как к фетишу. Этим я не хочу отрицать, что иногда достоверная абсолютная дата дает возможность решить многое, но в подавляющем большинстве случаев можно без ущерба для дела обойтись без нее, особенно когда речь идет о событиях, лежащих в глубоком прошлом. Однако нельзя игнорировать время появления памятников, именно «время», а не дату, т. е. больше внимания обращать на эпоху, чем на год, месяц и число. Такое определение времени может быть поставлено в связи с другими событиями, время которых известно. С другой стороны, всякий текст создается на протяжении более или менее значительного отрезка времени. Иногда бывает существенно установить отношение во времени между отдельными частями текста. Такое двоякое определение хронологических соотношений я называю «хронологической координацией».

Из изложенного в главах I, II, III, IV и V части 2-й настоящей работы, как я полагаю, видно, что основной текст создан раньше, чем комментарии, глоссы и трактаты, обычно называемые «Десять крыльев», а на основании гл. III можно даже полагать, что он создан значительно раньше. Существует кажущаяся коллизия между результатами исследования, указанными в гл. III и в гл. IV: по технике мышления третий слой основного текста значительно примитивнее, чем, например, «Сицы-чжуань», а по профилю языка эти тексты ближе друг к другу, чем второй и третий слой основного текста. Это противоречие решается признанием примата данных гл. III.

Из всего характера третьего слоя основного текста следует, что он возник в практике гадания и для гадания предназначался. Его идеологическое содержание неразрывно связано с деятельностью шаманов-гадателей, которые (по многим свидетельствам, например «Цзо-чжуань») играли заметную роль при дворе правителей Древнего Китая. Впоследствии под влиянием общего социального развития сознание достигает философского уровня. Здесь большую роль сыграли конфуцианцы, даосы, моисты и мыслители других, менее распространенных школ. Для развития философии особенно большое значение имела борьба этих школ. Ко времени составления «Сицы-чжуань» философское мышление конфуцианцев[151] было уже столь развито, что понадобилась философская интерпретация «Книги Перемен» в дополнение к мантической. Этим объясняется большое различие между техникой мышления в третьем слое основного текста (мантический текст!) и техникой мышления «Сицы-чжуань» (философский энциклопедический текст!).

С другой стороны, Конфуций передал своей школе почти маниакальное отношение к тексту, к литературной традиции. Уже и сам он говорил: «Я передаю, а не сочиняю, я доверяю древности и люблю ее» («Луньюй», гл. VII, I). И в дальнейшем конфуцианство, консерватизм и филология китайских начётчиков неразрывно связаны друг с другом. Поэтому неудивительно, что язык конфуцианцев, отраженный в «Сицы-чжуань», сознательно поставленный в теснейшую связь с текстами «Книги Перемен», по своему профилю мало отличается от профиля языка третьего слоя[152]. Профили же языков второго и третьего слоя основного текста если и различаются между собой значительно, то лишь в силу того, что за время, протекшее между их составлением, общество развивалось столь интенсивно, что выработало более выразительный и стройный профиль языка.

Кроме того, надо добавить, что в тексте «Туань-чжуань» (один раз, правда) встречается нечто вроде упоминания текста «Да сян-чжуань» (гекс. 23), и можно полагать, что «Да сян-чжуань» старше, чем «Туань-чжуань».

Далее, необходимо принять во внимание, что текст «Вэньянь-чжуань» – текст неоднородный. Древнейшие его части, по свидетельству «Цзо-чжуань»[153], имели хождение среди ицзинистов еще до Конфуция. Позднейшие же части этого текста могут быть отнесены по технике языка и мышления, как и по типу текста, к тому же времени и общественному кругу, к которым относятся остальные глоссы.

Итак, на основании данных глав I, II, III, IV, V и VI, хронологическая координация текстов, объединенных в «Книгу Перемен», представляется в следующей последовательности.

1. Первый слой основного текста (истоки его теряются в недостаточно документированном прошлом).

2. Второй слой основного текста (по языку – младший современник «Го-фын» или произведение следующего поколения или поколений).

3. Третий слой основного текста, за исключением интерполяций, близкий ко второму.

4. Древнейшие цитаты в «Вэньянь-чжуань».

5. «Да сян-чжуань».

6. «Туань-чжуань».

7. «Сяо сян-чжуань».

8. «Сицы-чжуань», первые три параграфа «Шогуа-чжуань» и «Сюйгуа-чжуань».

9. «Шогуа-чжуань», начиная с IV параграфа, глоссы из «Вэньянь-чжуань» и «Цзагуа-чжуань».

Глава VII

Проблема определения приблизительной даты основного текста «Книги Перемен»

Как известно, рабовладение существовало в Древнем Китае. Может быть, оно играло когда-то ведущую роль. Однако в настоящее время наше китаеведение признает существование феодальных отношений при Чжоуской (особенно второй Чжоуской) династии. Бесспорно также, что рабы были в Древнем Китае. Нет никакого сомнения, что в тексте «Шицзина» ясно отображено рабство и рабовладение. Обстоит ли дело так же и в «Книге Перемен»? На это отвечают отрицательно следующие языковые и идеологические данные.

Социальная терминология основного текста «Книги Перемен» довольно богата. Мы находим следующие категории, так или иначе обозначающие человека.

1. Нейтральные термины (девять)

жэнь – человек

люй-жэнь – путник

синь жэнь – прохожий

нань – мужчина

нюй – женщина, девушка

нань нюй – мужчины и женщины

да-де – глубокий старик

чжан-жэнь – взрослый

тун-мын – юноша

2. Термины иерархии (девять)

шан-ди – верховный владыка, бог (?)

шэн-жэнь – совершенномудрый человек

сянь – мудрец

сянь-жэнь – мудрый человек

пэн – друг, сподвижник

пэн-ю – друг-приятель

ю-жэнь – отшельник

юань-фу – добрый человек

э-жэнь – злой человек

3. Термины родства (тридцать)

цзу – предок

би – покойная мать

као – покойный отец

фу – отец

му – мать

фу-му – родители

янь-цзюнь – родитель

фу-цзы – отец и сын

фу – муж

чжан-фу – муж

фу-цзы – супруг

лао-фу – старый муж

фу-фу – супруги

фу-ци – то же

фу – жена

фу-жэнь – то же

лао-фу – старая жена

ци – жена (вторая?)

нюй-ци – то же

цзе – наложница

цзы – дети

сяо-цзы – малые дети

чжан-цзы – старший сын

ди-цзы младший сын

нюй-цзы – дочь

сюн – старший брат

ди – младший брат

мэй – (младшая?) сестра

ди – невеста

цзя-жэнь – домочадцы

4. Общественные термины (три-дцать пять)

да-жэнь – великий человек / «большие люди»

сяо-жэнь – ничтожество / «меньшие люди»

гун-жэнь – царские наложницы

и-жэнь – горожане

чжу-жэнь – хозяин

бинь – гость

кэ – гость

ди – государь

тянь-цзы – сын неба (царь)

ван – царь

сянь-ван – прежние цари

ван-гун – царь и великий князь

ван-му – царская мать

ван-хоу – царь и (удельный) князь

гун – великий князь

хоу – (удельный) князь

чжу хоу – удельные князья

кан хоу – сиятельный князь

хоу – государь

го-цзюнь – государь страны

цзюнь – государь

* чжу – хозяин

ши-фу – муж (vir); служилый

цзинь-фу – богач

* тун-пу – слуга; раб (?)

пу – (встречается только 2 раза)

да-цзюнь – великий государь

чэнь – слуга → чиновник, вассал

* чэнь-цзе – слуги и служанки (встречается 1 раз)

ван-чэнь – царь и вассалы

ши – служилый

у-жэнь – воин

цзюнь-цзы – княжич → благородный человек

бо-син – аристократы → подданные → народ[154] (только в «Сицы-чжуань»)

мин – народ, люди

ши-у – скрибы и шаманы (первоначально шаманки)

Итак, терминов, обозначающих человека, в основном тексте – 83 (100 %). Из них к собственно социальной (кроме семейной) терминологии относятся 35 терминов (49,2 %). В ней только три термина (отмеченные звездочкой) могут относиться к терминам рабства и рабовладения (8,6 % собственно социальной терминологии, или 3,6 % всей терминологии, относящейся к человеку).

В собственно социальной терминологии подавляющее большинство приходится на термины, так или иначе относящиеся к феодальному строю. Из них как раз такой типично феодальный контекст, как «благоприятно для возведения князей», встречается как цитата из «Книги Перемен» в тексте «Цзо-чжуань». Кроме того, под тем же годом (534 до н. э.) в «Цзо-чжуань» помещен целый текст, свидетельствующий, что если, с одной стороны, «пу», несомненно, понимался как раб[155], то, с другой стороны, не проводилось принципиальное различие между «рабом» и подданным (чэнь), каковым мог быть и князь. Иными словами, если и существовали тогда рабы, то внимание рабовладельцев было обращено не столько на институт рабовладения, сколько на типично феодальные отношения, сквозь призму которых рассматривается и рабство. Так, изучение терминологии «Книги Перемен» приводит к признанию ее как памятника феодальной литературы. Это положение для окончательного утверждения должно быть еще поддержано материалами и соображениями, которые мы даем в следующей главе.

Основная социальная антитеза, выраженная в «Книге Перемен», – это антитеза да-жэнь («великого человека») и сяо-жэнь («ничтожеств»). В дальнейшем развитии этого термина мы находим его моральную интерпретацию: «ничтожества» не знают ни чувства стыда, ни чувства любви («Сицы-чжуань», II, 4); они не способны к верным действиям («Чжун-юн», 2); они, живя вместе, не умеют быть в мире друг с другом («Луньюй», XIII, 23); они если и обладают мужеством, то не знают чувства долга и становятся «ворами» («Луньюй», XVII, 21) и т. д. и т. п. Но кто они, эти «ничтожества»? Если в «Цзо-чжуань» и есть контекст, в котором сяо-жэнь может быть понят как «раб», то это понимание неверно, ибо из всего контекста ясно, что в этом значении оно применено лишь фигурально: приближенный княжича называет себя его «рабом», «холопом»[156]. По существу же сяо-жэнь – это прежде всего «мужик», т. е. крестьянин. Поэтому и Конфуций («Луньюй», IV, 11) говорит: «Благородный человек печется о добродетелях, а ничтожества – о земле».

Кто же противостоит этим «ничтожествам» (т. е. крестьянам)? В чьих руках была «Книга Перемен» и кто ею пользовался? Ответ на эти вопросы мы можем получить сполна, ибо в «Цзо-чжуань» зарегистрированы 16 случаев гадания по «Книге Перемен». Случаи эти следующие[157].

1) В 671 г. до н. э. царский скриб гадал о судьбе молодого сына князя Ли из удела Чэнь.

2) В 660 г. до н. э. действовал вассал цзиньского князя Би Ваня (по происхождению княжеского рода), который прежде гадал о своей служебной карьере.

3) Под 659 г. до н. э. помещена запись, что князь Хуань еще до рождения своего сына Чэн-цзи гадал о его будущей судьбе.

4) В 644 г. до н. э. гадатель Ту-фу гадал о походе циньского князя My против удела Цзинь, где ему было запрещено князем этого удела закупать зерно.

5) Под 644 г. до н. э. помещена запись о том, что уже прежде князь Сянь из удела Цзинь гадал о будущем браке своей дочери Цзи с князем удела Цинь.

6) В 602 г. до н. э. один из правителей удела Чжэн в беседе с княжичем этого удела, Вань-мань, ссылался на «Книгу Перемен».

7) В 596 г. до н. э. один из вассалов удела Цзинь в своем суждении о войне с уделом Чу, в которой и он участвовал, ссылался на «Книгу Перемен».

8) В 574 г. до н. э. князь удела Цзинь повелел скрибу гадать о стратегическом плане в трудном бою с войском удела Чу.

9) Под 563 г. до н. э. помещена запись о том, что My Цзян, мать князя Чэн из удела Лу, умерла в Восточном дворце, перед переездом в который она повелела скрибу гадать по «Книге Перемен».

10) В 547 г. до н. э. один из вассалов удела Ци, Цуй У-цзы, повелел скрибам гадать о вдове господина Тан, красотой которой он пленился.

11) В 544 г. до н. э. Цзы Тай-шу (он же Ю Цзи), вассал чжэнского воеводы, отдавая отчет о командировке в удел Чу, ссылался на текст «Книги Перемен».

12) В 540 г. до н. э. княжеский врач из удела Цинь в диагнозе болезни цзиньского князя ссылался на «Книгу Перемен».

13) В 534 г. до н. э. министр удела Вэй, Кун Чэн-цзы, гадал о состоянии здоровья сына Чжоу-э, наложницы князя Сян из Вэй.

14) В 512 г. до н. э. в уделе Цзинь будто бы «появился дракон». Говоря о нем, скриб Цай Мо ссылался на текст «Книги Перемен».

15) В 509 г. до н. э. тот же скриб и астролог (Цай) Мо, говоря о Цзи Пин-цзы, восставшем вассале, ссылался на «Книгу Перемен».

16) В 487 г. до н. э. Ян-ху, вассал Чжао Яна из Цзинь, гадал для него, возможно ли примкнуть к уделу Чжэн в его войне с уделом Сун.

Из приведенных примеров мы видим различные объекты гадания: от дел государственной важности до личных и интимных дел (№ 10), но инициаторы гадания неизменно те же: феодалы Чжоуской династии. Так становится совершенно очевидным, что «Книга Перемен» – памятник феодальной литературы не только по времени, но и по классу, который пользовался ею.

Кроме того, еще одно существенное наблюдение можно сделать на основании этих упоминаний, сохранившихся в «Цзо-чжуань». Еще на протяжении всего VII в. до н. э. «Книгой Перемен» феодалы пользуются исключительно как гадательным текстом. При этом они обычно не гадают сами, а пользуются услугами одного или нескольких гадателей. Только в 602 г. до н. э. «Книга Перемен» была использована без гадания: на нее ссылаются как на учение, заключающее в себе известное мировоззрение. Дальше, хотя она и остается текстом, предназначенным для гадания, однако все ощутимее проявляется тенденция пользоваться ею для объяснения мира и происходящих в нем явлений при помощи способности суждения. Так постепенно, на протяжении VI–V вв. до н. э., «Книга Перемен», сохраняя еще и свое мантическое значение, переосмысляется как философский текст. Иногда японские синологи (например, Такэути в своей статье о развитии конфуцианских идей) указывают на роль Конфуция, обратившего поток умственного развития Китая от гаданий о мире к интроспекции отдельного человека, в результате которой якобы возникло представление о мире, соответствующее мышлению, а не гаданию. Из приведенного выше материала мы видим, что мнение японского синолога верно лишь наполовину. Верно, что около VI–V вв. до н. э. в Китае произошел кризис мантического мировоззрения, но неверно, что он был результатом деятельности Конфуция, ибо замена гадания суждением началась задолго до Конфуция. Однако нельзя отрицать, что в этом процессе Конфуций сыграл выдающуюся роль, хотя и не единственно он. Ясно, почему это так: не философ создает эпоху, а эпоха создает философа, и он может лишь влиять на современника и потомков.

На основании материалов «Цзо-чжуань» можно утверждать, что «Книга Перемен» существовала уже в VII в. до н. э. как текст, пользовавшийся большим авторитетом. Конечно, нельзя думать, что текст ее сохранился в абсолютной неприкосновенности; он, конечно, развивался, и, посильно, я указываю позднейшие вставки в него в прилагаемом ниже переводе. Но эти изменения, насколько можно судить, лишь четырех типов.

1) Комментаторские приписки, впоследствии принятые за основной текст и слившиеся с ним (таковых – большинство).

2) Незначительные пропуски в тексте.

3) Перестановки отдельных соседних фраз (указаны в переводе).

4) Изменения языка, связанные с его развитием. Они вряд ли играют значительную роль, ибо темп развития китайского письменного языка сравнительно медленный. Примером таких языковых изменений может служить следующее. В «Цзо-чжуань» сохранилась более старая (менее развитая морфологически) редакция тех фраз, которые включены в «Вэньянь-чжуань».

В тексте «Вэньянь-чжуань» после подлежащих юань, хэн, ли, чжэн стоит выделительное чжэ. В остальном фразы совпадают. Таким образом, изменения шли иногда только по линии морфологической определенности фразы, достигаемой с помощью форманта. Но так как текст не богат формантами, такая модернизация текста имела место лишь в редких случаях.

Если «Цзо-чжуань», как показал Б. Карлгрен, была написана между 468 и 300 гг. до н. э., то при самом скептическом отношении создание «Книги Перемен» приходится отнести к более раннему времени, по-видимому не позже VII в. до н. э. А так как гадательные надписи на костях, доходящие до VIII в. до н. э., представляют более архаическую форму языка, чем в древнейших частях «Книги Перемен», то естественнее всего установить время ее создания между VIII и VII вв. до н. э.

Эндо указывал, что в «Книге Перемен» богато представлены образы природы, но совершенно отсутствуют образы моря[158]. Поэтому, полагает Эндо, «Книга Перемен», по-видимому, создана была в Центральной Азии[159]. Думается, вернее – в Западном Китае, ибо даже материалы «Цзо-чжуань» таковы, что нельзя не заметить особенно сильного распространения «Книги Перемен» в уделах Цзинь и Цинь. По-видимому, они – место ее создания. А так как в основном она родилась в условиях земледельческой культуры[160], то это тоже склоняет к тому, чтобы признать местом возникновения «Книги Перемен» удел Цзинь или Цинь.

Итак, основной текст «Книги Перемен» – первоначально гадательный, а впоследствии и философский текст, сложившийся из материалов земледельческого фольклора на территории уделов Цзинь или Цинь между VIII и VII вв. до н. э.

Глава VIII

Изучение «Книги Перемен» в комментаторских школах и дифференциация этих школ

Как известно, среди классических книг конфуцианства «Книга Перемен» уже с давних пор занимает первое место. Уже поэтому она не могла не привлечь к себе внимание китайских филологов. Кроме того, по своему языку и содержанию она принадлежит, пожалуй, к самым загадочным из классических текстов, поэтому, сколько бы раз ее ни интерпретировали комментаторы, она по-прежнему оставалась в том или ином отношении неясной, и всё снова и снова делались попытки ее объяснить. Такие новые попытки, безусловно, связаны с общим ходом развития философии и филологии Китая. Поэтому неудивительно, что вокруг «Книги Перемен» в Китае развилась грандиозная комментаторская литература. Чтобы судить о ее размерах, достаточно указать, что в «Сыку цюаньшу цзунму» упоминается около пятисот сочинений, посвященных так или иначе «Книге Перемен». Тут и собственно комментарии, и субкомментарии, и систематические трактаты, и обобщения теории, и рассуждения об отдельных деталях этой теории; тут и работы, посвященные собственно «Книге Перемен», и работы об апокрифической литературе, сложившейся вокруг нее. Одни авторы комментариев выступают именно как авторы, другие – лишь как компиляторы комментариев, принадлежавших прошлым поколениям. Одни авторы подчеркивают «объективность» своих суждений, другие – «субъективность»…

И это ведь еще не все, что написано на Дальнем Востоке о «Книге Перемен», ибо «Сыку цюаньшу цзунму» не учитывает множества даосских произведений на эту тему, включенных в «Дао-цзан» (даосский канон). Не учтены и работы японских ицзинистов, которых тоже было немало. Таким образом, литература о «Книге Перемен» – это целая библиотека достаточно внушительных размеров. Говорить о ней со всеми подробностями невозможно даже в специальной работе, но невозможно и игнорировать эту поистине грандиозную литературу.

Процесс развития философии Китая, как и всякий исторический процесс, столь многообразен, что можно изучать его с учетом самых различных его сторон, с большей или меньшей подробностью. Для нашей цели достаточно упомянуть, что этот процесс представляется не абсолютно равномерным, а развивающимся различными темпами на определенных этапах.

На фоне развивавшегося феодального общества Китая ицзинистическая литература складывалась следующим образом. В VI в. до н. э. – I в. н. э., в классический период китайской философии, во время образования различных феодальных школ, появляются «Десять крыльев» как продукт анонимного творчества ицзинистов. Традиция, как мы видели, приписывает некоторые из них или даже «Десять крыльев» полностью – Конфуцию. Я уже неоднократно говорил о совершенной ложности этого, ибо идеология ицзинизма и учение Конфуция по целому ряду основных положений – взаимоисключающие доктрины. Весьма важно понять, что «Десять крыльев» – это комментаторская литература, а не основной текст, но что очень рано (вероятно, уже в I–V вв. н. э.) они были столь тесно ассоциированы с самой «Книгой Перемен», что с тех пор в представлении наивной традиции слились воедино. Это уже указывал Оуян Сю. Во II–V вв. оформляется мантическая школа комментаторов, которая до известной степени связана с характерным для этого периода созданием религиозной, мистической и оккультной литературы. Однако под этой формой изложения мысли комментаторы начинают философское осмысление памятника. Особенно много в этом отношении сделали Ван Би, Хань Кан-бо и Чжэн Сюань. Первый из них обычно противопоставляется мантической школе. Это, по-видимому, относительно верно, ибо его комментарий не пользовался успехом у гадателей своего времени. Однако ошибочно резко противопоставлять Ван Би его предшественникам. Ознакомление с его комментарием и с комментариями его предшественников приводит к выводу, что в основном ему не удалось преодолеть современные ему формы комментирования «Книги Перемен», но тем не менее он, безусловно, предвосхитил дальнейший путь ее понимания.

Обычно принято полагать, что ханьские ицзинисты создали чисто мантическую школу, а сунские – чисто философскую интерпретацию. Это неверно, ибо у хань-ских ицзинистов было кое-что от философского понимания памятника, а комментарий сунского философа-филолога Чжу Си демонстративно сближен с мантикой.

Во II–VI вв., при создании религиозной философии даосизма (а потом и буддизма), большую роль играло символическое мышление. Понятия преимущественно облекались в символические образы (Гэ Хун в этом отношении типичен). Поэтому неудивительно, что и ханьские ицзинисты в подавляющем большинстве случаев интерпретируют текст с точки зрения символики триграмм, гексаграмм, отдельных черт и т. п. (не свободен от этого и Ван Би, а впоследствии и Мацуй Расю, систематически присоединявший к своему комментарию, в основном философскому, интерпретацию этой символики).

В VIII–X вв. буддийская схоластика так разработала технику мышления (понятийного и абстрактного), что сунские ицзинисты уже не могли довольствоваться столь примитивным методом интерпретации, как глоссы к символам и к числовым комбинациям. Они вынуждены были философски интерпретировать текст, чтобы быть в состоянии противопоставить свою школу разработанной и сложной буддийской философии. Правда, такая интерпретация достигает своей высшей точки лишь впоследствии у Вань И, целиком унаследовавшего традиции сунской школы, но значительно обогатившего се. Это ему удалось на путях синтеза сунской школы и буддизма, ибо он сам был буддистом и известен как автор одного из замечательных комментариев к «Виджня¯на – мāтрасиддхи – триншика» («Тридцать принципов достижения меры познания»). Комментарий к «Книге Перемен» был написан Вань И в 1641 г.

Для уточнения и конкретизации вышеизложенного привожу образцы нескольких комментариев к «Книге Перемен». Вот, между прочим, что мы читаем в комментаторской литературе по поводу первых слов книги: «Творчество (Цянь). Начало, проницание, определение, стойкость».

Комментарий «Цзы-Ся чжуань» (вероятно, ханьский): «Начало есть зачало, проницание есть проникновение, определение есть гармонизация, стойкость есть правота[161]. Гексаграмма Цянь наделена сущностью чистой силы света, поэтому она может выступать впереди всего существующего. Она всегда может быть первоначалом, открыть развитие, гармонично сочетаться, стойко и крепко не терять должного. Поэтому и благородный человек, сообразуясь с Цянь, реализует [ее] четыре качества. Поэтому и сказано: Начало, проницание, определение, стойкость»[162].

Ван Би: «В комментарии «Вэньянь-чжуань» об этом сказано полностью»[163].

Кун Ин-да: «Творчество – это название гексаграммы. Гексаграмма – это символ, который выражает данную вещь, чтобы указать на нее людям. Сочетания из двух черт хотя и могут выразить силы Света и Тьмы, но они все же еще не могут быть образным выражением для всего, что существует. Они еще не составляют символа. Необходимы три черты, чтобы символизировать три мировые потенции. Они [эти 3 черты] описательно выражают образы Неба, Земли, Грома, Ветра, Воды, Огня, Горы и Низины и так составляют символы. В этом смысле сказано в „Сицы-чжуань“: „Восемь триграмм располагаются в ряд, и в них заключены образы“. Однако вначале, когда были только триграммы, они хотя и выражали образы всего существующего, но еще были недостаточны для выражения закономерности метаморфоз всего существующего. Поэтому их удвоили, и таким образом получились гексаграммы, в которых полностью изображены все предметно существующие вещи и исчерпывающим образом в них даны все возможные в мире события. Поэтому шесть черт составляют символ. Этот символ „Творчество“ собственно выражает Небо. Небо образуется полным собранием всех сил света. Поэтому этот символ состоит из шести черт света. Он называется не Небом, а Творчеством, потому что небо обозначает конкретный предмет, а творчество обозначает и самый предмет, и его действие. Поэтому в „Шогуа-чжуань“ сказано: „Творчество – это созидание“. То есть созидание является действием неба как предмета. Совершенномудрые люди создали „Книгу Перемен“, дабы при помощи ее показать человеку, что ему в его действиях следует принимать для себя за образец не небо как предмет, а действие неба. Поэтому они назвали этот символ не Небом, а Творчеством».

Итō Тōгай: «Когда начертана одна линия, то она символизирует свет и называется „нечет“. Это символ из основной полярности. Когда над ней прибавляется еще одна такая же черта, тот этот символ называется „великий свет“. Он включен в серию четырех символов. Когда еще одна такая же черта прибавляется над ними, то эта триграмма называется Цянь (Творчество). При помощи этих сочетаний из трех черт выражаются восемь основных триграмм. Они-то и имеются в виду в основном комментарии: „Внизу – творчество; вверху – творчество“. Когда над всей этой триграммой начертана еще одна такая же триграмма, то и вся она называется „Творчество“. Это первая из всех 64 гексаграмм. Так „Творчеством“ она названа в основном тексте. Черты в гексаграммах нарастают снизу вверх, и нижняя триграмма – это внутреннее, а верхняя – это внешнее. Все шесть черт этой гексаграммы световые, в ней и внешнее и внутреннее – творчество. Это чистая сила света, апогей созидания. И она называется творчеством, а ее образное выражение – небо. Изначальное – это великое; всепроницающее – это пронизывающее; стройное – это должное; нерушимое – это правое. Собственно этим говорится, что свойство наивысшей энергии – это с необходимостью достигать [способности] всепроницания и сохранять свою нерушимую правоту. Суждения относят это к абсолютному Пути Неба, и в этом смысле „изначальное“ есть начало извечного света. Значит, единая изначальная жизненная сила, распространяясь, пронизывает все беспрепятственно, и все сущее в своем рождении в каждом отдельном случае обретает эту силу и обладает своими возможностями. Эта ниспосланная сущность неизменна. Совершенномудрые люди, сообразуясь именно с ней (изначальной силой), подходят к миру. Итак, рождение и завершение всех категорий существ в конечном счете подчинены ее метаморфозам. По моему мнению, „изначальное, всепроницающее, стройное, нерушимое“ – это в основе своей мантический афоризм; это – удача для того, кому в гадании выпал этот афоризм. Он всего четыре раза встречается в „Книге Перемен“. В суждениях только в гексаграммах „Творчество“ и „Исполнение“ говорится, что то и другое „изначально“ – это хвала абсолютному Пути, на котором небо дарует и земля рождает. Хотя это и не основное значение этих слов, все же оно заслуживает того, чтобы быть принятым. В гексаграммах „Полнота“, „Последование“ термины толкуются в связи с контекстом, что, конечно, не вредит делу».

Чэн И-чуань: «Когда в глубокой древности совершенномудрые люди начертали впервые восемь символов из трех черт, то в них уже были выражены три мировые потенции: Небо – Земля – Человек. Начав с них, они удвоили эти триграммы, чтобы в них полностью выразить то, что проходит, как изменчивость во всем мире. Поэтому символы „Книги Перемен“ состоят из шести черт каждый. Удвоение триграммы «Творчество» образует символ „Творчество“. Оно – Небо. Но небо есть лишь внешний облик его (символа). Сущность же его – творчество. Это – созидание, но такое созидание, которое не прекращается ни на мгновение. Если мы будем говорить о небе в общих чертах, то оно – Путь мира, от которого невозможно отклониться. Если же мы будем подробно говорить о нем, то, как оформленное тело, оно – небо; как повелитель мира, оно – божество; как действующее с видимым успехом, оно – демоны; как действующее непостижимым образом, оно – дух; как сущность, оно – Творчество. Творчество – начало всего сущего. Поэтому оно и небо, и свет, и отец, и государь. „Начало, проницание, определение, стойкость“ – это его четыре высших качества. Начало – это зачатие всего существующего; проницание – это развитие всего существующего; определение – это выявление всего существующего; стойкость – это созданность всего существующего. Эти четыре высших качества присущи лишь символам Творчества и Исполнения. В прочих символах они меняются в зависимости от обстоятельств. Так, Начало является в основном величием добра, а Определение главным образом состоит в неуклонной устойчивости. Проницание и Стойкость по месту, занимаемому ими здесь, выступают как предикаты предыдущих понятий. О, как широка и велика идея этих четырех качеств!»

Чжу Си: «Гексаграммы – символы, которые начертал Фу Си. Целая черта – нечет, число Света. Творчество – созидание, сущность Света. Слово „Творчество“ в основном комментарии – название триграммы. Из них нижняя – символ внутреннего; а верхняя – внешнего. Слово „Творчество“ в самом тексте – название гексаграммы. Фу Си созерцал то, что наверху, и то, что внизу, и увидел, что чет и нечет – числа сил тьмы и света. И вот он одиночной нечетной чертой символизировал свет, а прерванной четной чертой – тьму. Увидя, что над каждой чертой света и тьмы появляются еще по черте света и тьмы, он снизу вверх приписал к ним еще и еще раз по черте света и тьмы и таким образом составил восемь триграмм. Увидя, что сущность силы света – созидание и что самое великое тело – небо, он назвал Творчеством триграмму, состоящую из трех черт света, и отнес ее к небу. Когда уже были готовы триграммы, они были дополнены еще тремя чертами каждая так, что сложились гексаграммы и получилось, что над каждой из триграмм были прибавлены еще раз все триграммы и получились 64 гексаграммы. В этой гексаграмме все шесть черт – нечет и свет; и вверху и внизу в ней – творчество; это – самая чистая сила света и высшее развитие созидания. Поэтому неизменны и название „Творчество“, и образ „Небо“. „В великом проницании полезна стойкость“. Это – афоризм, приписанный Вэнь-ваном для того, чтобы определить счастье или несчастье всего символа. Это так называемое „Решение“. „Начало“ – это великое; проницание – это развитие; полезное – это должное; стойкое – это верное и нерушимое. Вэнь-ван считал, что Путь творчества – это великое развитие, которое предельно правильно. Поэтому когда во время гадания выпадает эта гексаграмма и в ней ни одна из черт не изменяется, то это значит, что гадающему предстоит великое развитие, в котором необходимы правота и нерушимость для того, чтобы действие было на пользу. Только при них оно может быть доведено до конца. Вот зачем совершенномудрые люди создали „Книгу Перемен“: чтобы научить людей гаданию, по которому можно [понять] самый смысл появления вещей и вершения дел. В остальных гексаграммах дело обстоит так же.

Дяо Бао: «Первая мысль, которой начинается данная книга, – это рассуждение о Творческом пути, из которого исходит все, что есть. Так и в „Шуцзине“ речь начинается с Яо. В этом – начало преемственности наших царей. „Шицзин“ начинается с [брачной] песни „Гуань цзю“. Это – начало человеческих отношений. „Дайя“ начинается с обряда почтительности. Это – начало обрядов. „Чуньцю“ начинается с весны. Это – начало года. „Чуньцю“ начинается с указания на царя как на начальника людей. Таков общий метод, которым пользовались совершенномудрые люди древних времен. О слове „Творчество“ хорошо сказано в комментарии [Чэн И-чуаня; следует цитата, приведенная выше]. Такая цитата как раз может продолжить священный текст. Разве кто-нибудь из людей последующих поколений сможет прибавить к ней хоть одно слово? „Начало, проницание, определение, стойкость“ уже со времен My Цзян (упоминаемой в „Цзо-чжуань“. – Ю. Щ.) называется четырьмя качествами. Конфуций приводит их в комментарии „Вэньянь-чжуань“ и подробно и полно вскрывает их смысл. И только Чжу Си считает их гадательным афоризмом и говорит: „великое развитие, в котором полезны правота и нерушимость“. Я бы предпочел вернуться к четырем качествам, что не мешает им быть гадательным афоризмом. У меня все же остается сомнение в словах Чжу Си, когда он говорит, что „польза состоит в правоте и нерушимости“: дело выходит так, будто бы во время начала и проницания еще нет правоты; будто бы еще надо стараться быть правым. Тут что-то двусмысленное. В филологических работах иногда говорят, что в этой гексаграмме все шесть черт – чистый свет и что она может относиться только к небу, только к совершенномудрому человеку, а это начало, это проницание, это определение, эту стойкость только огромное, безмерное небо может вместить в себе. Нет достаточных слов, чтобы прославить его! К чему тут еще предостережения? Обе эти версии резонны, но в общем надо из них сохранить лишь то, что качества творчества отличаются от качеств прочих гексаграмм. Если объяснить слово „начало“ как „великое“, то этого мало. Ведь в решении же говорится о „Начале Творчества“ и о „Начале Исполнения“. В комментарии Ху говорится, что государь народа пребывает в начале; его советники слушаются начала; в уложении Шуня говорится о начальном дне, т. е. о начале годичного цикла культа; в „Чуньцю“ говорится о начальном годе; и Лю Бин-чжун при основании Юаньской династии предложил назвать ее – Юань, „Великое начало“. Во всех этих случаях слово „начало“ взято в том смысле, в котором оно применено в „Книге Перемен“, – как творческое начало, это именно начало созидания. Если же только, как Чжу Си, объяснять его словом „великий“, то с таким объяснением некуда деваться. Конфуций говорит: „Начало творчества – это начало, за которым следует развитие“. Вот это объясняет дело. В комментарии Чэн-цзы (Чэн И-чуаня) сказано: „Начало – это зарождение всего существующего“. Вот это объяснение „Книги Перемен“ в стиле Конфуция. Дальше у Конфуция сказано: „Развитие – это рост всего существующего, а определение – это то, что неминуемо следует за ним. Стойкость же – это окончательное завершение всего существующего“. В этих объяснениях не изменишь ни одного знака, настолько они основательны. Я бы от себя прибавил только то, что начало – это тот момент, когда мы устремляемся к высшим качествам, проницание – это развитие их, определение – их приумножение, а стойкость – их нерушимое бытие. Конечно, все это я вывожу из комментария Чэн-цзы».

Вань И (буддийский комментарий в духе учения «Чань»):

«Все шесть черт – световые, поэтому и название – Творчество. Творчество – это созидание, на небе это свет, на земле это напряжение, у человека это мудрость и чувство долга, как сущность это сияние, на духовном пути это созерцание, кроме того, в чувственном мире это стремление сознания скрыть свою дурную карму; среди органов это голова. Это небесный государь. В семье это хозяин, в государстве это царь, в поднебесной это император, но в общем поступают ошибочно, когда объясняют это место с точки зрения небесного пути или с точки зрения пути царей. Раз здесь созидание, то в нем не может быть чувственных препятствий, поэтому в тексте говорится о начале и проницании. Однако надо обратить внимание также и на то, чем является созидаемое; с этой целью дано предостережение об определении и стойкости. На них указывает учащемуся совершенномудрый человек как на то, что здесь важно; это – поучение для людей, подвизавшихся на духовном пути. Ибо если созидание направлено на десять грехов высшего разряда, то человек попадет в ад; если на десять грехов среднего разряда, то человек переродится животным; если на десять грехов низшего разряда, то человек переродится прэтой (злой дух); если созидание направлено на десять добрых дел низшего разряда, то человек переродится асурой (демон); если на десять добрых дел среднего разряда, то человек в будущем перерождении останется человеком; если на десять добрых дел высшего разряда, то человек переродится небожителем, но при этом необходимо, чтобы он подвизался на пути созерцания и сосредоточения, и тогда он непременно переродится в рӯпадхāту (стихия обладающего формой) и арӯпадхāту (стихия бесформенного); если при этом он будет совершенствоваться в созерцании четырех истин и двенадцати хетупратьяя (сопутствующая причина), то он непременно обретет плод Хинаяны и Махаяны (две крупнейшие версии буддизма); если его созидание будет направлено на десять добрых дел сверхвысшего разряда и при этом он сможет быть полезным для себя и быть полезным для других, то его будут называть бодхисатвой; если его созидание будет направлено на десять добрых дел сверхвысшего разряда и если он окончательно постигнет, что десять добрых дел есть дхармакāя (сущность закона), есть сущность Будды, то он полностью примет в себя ануттарасамьяксамбодхи (высшее совершенное просветление), поэтому в десяти мирах все – начало и проницание, но при трех грехах это ересь, а при тройном добре это правоверие. На шести путях клеша (страдания) это ересь; в Хинаяне и Махаяне при аклеша (освобождении от страданий) это правоверие. Даже в них при эгоистической ограниченности это ересь, а для бодхисатвы, спасающего людей, это ортодоксия – при полной отдаче себя одной из двух ян (Махаяны и Хинаяны) – ересь; а на серединном пути буддхадхату (стихия просветления) – правоверие; при различии середины и отклонений – ересь, при отсутствии всего, что бы ни было на серединном пути, – правоверие. Такова заповедь определения и стойкости. Руководствуясь этим, надо осуществлять созидание».

Таким образом, приходится говорить о том, что «Книга Перемен» понималась по-разному в различные времена. Какие школы комментаторов необходимо различать, увидим из следующей главы.

Глава IX

Интерпретация «Книги Перемен» разными комментаторскими школами

Известен догматизм китайского средневекового схоластического образования. Из-за него китайская феодальная философия более богата комментариями, чем самостоятельными высказываниями отдельных авторов; философы феодального Китая гораздо чаще прибегали к дедукции, чем к индукции. Этим обусловлено и то, что обычно в китайских схоластических сочинениях главное положение высказывается вначале, а дальше следует лишь его комментаторская разработка[164]. Более всего это положение свойственно конфуцианской школе и самому Конфуцию как ее прототипу, громадное значение придававшим документу. Поэтому бывает весьма существенно обращать внимание именно на первые же строки сочинения. Вот как начинается школьный комментарий «Книги Перемен», написанный Чжу Си:

«„Чжоу“ – это название династии. „Перемены“ – это название книги. Ее символы начертаны Фу Си и имеют значение взаимной смены и изменчивости. Поэтому [и книга] называется „Перемены“. Что же касается ее афоризмов, то они приложены Вэнь-ваном и Чжоу-гуном. Поэтому [„Перемены“] называются Чжоускими».

Мы здесь сразу же читаем школьные, традиционные суждения Чжу Си, который был, однако, блестящим филологом и критиком текста. Это видно, например, в его афоризмах о «Книге Перемен» (так называемых «Хе-вэнь»), в его замечательных изысканиях о таких трудных текстах, как «Чу-цы», «Чжоу И цань-тунци» и т. п. Но в этом школьном комментарии Чжу Си прежде всего педагог, не желающий филологическими изысканиями запутывать учащегося[165].

Но вот как начинается комментарий, написанный Итō Тōгай:

«И имеет значение „изменчивость“. В глубокой древности, когда еще не было иероглифов, были начертаны символы для того, чтобы в них полностью выразить образы смены убывания и возрастания тьмы и света, чтобы [по ним] гадать об удаче и неудаче в деятельности людей. Потому [эта книга] называется „Перемены“. Ко времени рубежа между династиями Инь и Чжоу она была снабжена афоризмами. Поэтому ее называют „Чжоуской [Книгой] Перемен“, в отличие от „Перемен“ династий Ся и Инь…»

Конечно, у Итō Тōгай не все проблемы подвергнуты серьезной критике, но, во всяком случае, к «авторам» книги он относится критически. Так, работа Итō представляет собой некоторый шаг вперед по сравнению с Чжу Си.

Выбранные мною для иллюстрации Чжу Си и Итō Тōгай – не единственные комментаторы. Это, скорее, два противоположных типа исследователей. На их примере мы видим, что существовали две школы интерпретаторов: школа традиционная и школа критическая. К первой из них приходится отнести таких авторов, как Кун Ин-да, работавшего по заказу правительства, и в меньшей степени – Чэн И-чуаня, а также Чжу Си. Вторая школа представлена в работах Оуян Сю, Дяо Бао, Итō Тōгай и др. Вообще же в комментариях на «Книгу Перемен» далеко не всегда так ярко выступают различия этих школ. Следует иметь в виду, что всегда существовали и комментаторы-эклектики.

Мы уже видели, что «Десять крыльев» представляют собой собрание глосс, комментариев и трактатов, посвященных основному тексту «Книги Перемен». Но наше суждение о них как о древнейших комментариях (а не об основном тексте) выступит еще более выпукло из рассмотрения их использования в позднейших комментариях.

Собственно, различия традиций, отраженные в «Десяти крыльях», служили прототипом разным комментариям, и отсутствие единства понимания «Книги Перемен» в «Десяти крыльях» послужило благоприятной почвой для многообразия личных мнений позднейших комментаторов.

Параллельное изучение «Десяти крыльев» и ряда позднейших комментариев привели меня к наблюдению, что одни комментаторы теснее связаны пониманием «Книги Перемен» и методом ее изучения с одними текстами из «Десяти крыльев», другие – с другими. Результат этой работы может быть выражен в следующей схеме (см. с. 148).

Из этой схемы видно, какую большую роль играл Ван Би как звено, связующее трактаты из «Десяти крыльев» с сунской (в данном случае философской) школой комментаторов. Поэтому необходимо указать хотя бы на некоторые прототипы его комментария, находимые в «Сицы-чжуань» и в «Шогуа-чжуань». Так, в «Сицы-чжуань» читаем:

«Учитель сказал: „Письмо не до конца выражает речь, как речь не до конца выражает мысль. Но если это так, то не были бы неизреченными до конца мысли совершенномудрых людей?“ Учитель сказал: „Совершенномудрые люди создали образы, чтобы в них до конца выразить мысли. Они установили символы, чтобы в них до конца выразить воздействия мира на человека и человека на мир. Они приложили афоризмы, чтобы в них до конца выразить свои речи…“»

Комментаторские школы «Книги Перемен»

Как известно, и Ван Би разрабатывал отношения слова, образа и мысли. Далее Ван Би занимал вопрос о «познании идеи». Вот прототип его рассуждений, который находится в «Шогуа-чжуань I»:

«Познай все идеи, постигни всю сущность, – тогда подойдешь к пониманию рока».

С другой стороны, Ван Би еще не до конца понимал и выражал объект и его идею. Сунские же философы вполне понимали это различие, и, например, Чэн И-чуань пишет в своем комментарии: «Идея – бестелесна. Поэтому ее значение выражается при посредстве образа. [Идея] Творчества выражена в образе дракона, ибо он таков, что непостижимы его чудесные превращения. Вот почему он как образ выражает метаморфозы творческого пути, прибавление и убыль силы света, выступление и отступление совершенномудрого человека…»

Так, мы видим, что Ван Би – своего рода звено, связующее древнейшие трактаты о «Книге Перемен» с сунскими комментариями; они создали философское понимание «Книги Перемен», как и Вань И, поднявший ее на высокий уровень философского понимания и на ее материалах разработавший вопрос об отношении нового акта познания к содержанию прежде накопленного знания. Сунские авторы, и особенно Вань И, могут быть использованы для критической интерпретации «Книги Перемен».

Глава X

Влияние «Книги Перемен» на китайскую философию: конфуцианскую, даосскую и буддийскую

Конфуций говорил: «Я не говорю о сверхъестественном, о насилии, о смуте и о духах» («Луньюй», VII, 21). А в «Шогуа-чжуань» мы читаем: «В древности, когда совершенномудрые люди создавали [учение о] Переменах, они глубоко вникли в ясность духов и породили оракул на тысячелистнике». Совершенно очевидно, что рационалист Конфуций не мог иметь ничего общего с иррациональной мантикой, которая была в его время ведущим содержанием «Книги Перемен». Поэтому совершенно прав японский синолог С. Цуда, когда он утверждает, что «Книга Перемен» была принята не Конфуцием, а конфуцианцами много лет спустя после смерти Конфуция[166]. И действительно, совершенно различны мировоззрения Конфуция, требовавшего в первую очередь «выправления имен», т. е. раз навсегда установленного отношения номенклатуры de jure и de facto, стремившегося всегда к незыблемой неизменности документа, и основная концепция «Книги Перемен» – изменчивость.

И в отношении языка приходится признать то же. Мы уже видели, что язык «Книги Перемен» представляет собою совершенно иной диалект, чем диалект Конфуция. И по времени составления основной текст книги был создан задолго до Конфуция, а «Десять крыльев» – после него. Совершенно естественно поэтому, что в афоризмах Конфуция не говорится ни слова о «Книге Перемен», хотя он совершенно определенно говорил о других классических книгах: о «Шуцзине» и о «Шицине». Последние полны историзма, они, безусловно, являлись документами, а документальность заменяла у Конфуция гносеологическую достоверность познания, так как Конфуций не занимался специально теорией познания. Поэтому «Книга Перемен», не представляющая собою документального свидетельства о каких-нибудь определенных исторических фактах, как памятник умозрительного творчества, если бы и была известна Конфуцию, то подверглась бы только нападкам с его стороны. Если же Сыма Цянь и говорит о «ревностных» занятиях Конфуция «Книгой Перемен», то к этому нельзя относиться с доверием, ибо Сыма Цянь не был точно информирован о времени Конфуция. Это ясно говорит он сам в конце биографии Лао-цзы. Однако на основании этих слов великого китайского историка мы можем полагать, что к его времени «Книга Перемен» была уже совершенно принята конфуцианцами. Когда могло произойти это включение «Книги Перемен» в круг конфуцианской литературы? Если проследить в этом отношении тексты того времени (от Конфуция до Сыма Цяня), то мы находим следующее.

1) Ни в «Да-сюэ», ни в «Чжун-юне», ни у Мын-цзы нет никаких упоминаний о «Книге Перемен».

2) В «Цзо-чжуань» и у Сюнь-цзы она уже упоминается, но еще не как конфуцианский классический текст.

3) В «Псевдо-Чжуань-цзы» и «Люй-ши Чуньцю» упоминаются школа ицзинистов и школа конфуцианцев как две самостоятельные школы.

4) При сожжении конфуцианских книг в 213 г. до н. э. «Книга Перемен» не подвергалась этой участи, а была сохранена.

5) Склонявшийся преимущественно к конфуцианству эклектик[167] Цзя И (200–168 до н. э.) уже принимал «Книгу Перемен»[168], и позже ханьские конфуцианцы (хотя бы Чжун-шу и пр.) считались с ней, как с конфуцианской классической книгой. Таким образом, конфуцианцами она была, очевидно, усвоена между 213 и 168 гт. до н. э. и с тех пор неизменно пользовалась в их среде признанием[169]. Философия Ван Би целиком выросла из «Книги Перемен». Сунская школа, совершенно неотделимая от «Книги Перемен», развила ее концепции до философского уровня.

У Чжоу Дунь-и, или Чжан Цзая, или, тем более, у Шао Юна терминология, и образы, и концепции – все теснейшим образом связано с «Книгой Перемен». Может быть, не напрасно «Тун-шу» («Книгу о Познании») Чжоу Дунь-и иногда называют «Итун» («Энциклопедия „Ицзина“»)[170]. Поэтому Чжоу Дунь-и восклицал: «О, как величественна „Книга Перемен“!» (см. «Тайцзи тушо») и еще: «О, как величественна „Книга Перемен“! Она – источник сущности и жизни» («Тун-шу», гл. I). Вся космология Чжан Цзая построена на концепциях «Книги Перемен» (строго говоря – «Сицы-чжуань»).

Не только типичные представители сунской школы заимствовали идеи «Книги Перемен» и восхищались ею. Современник этой школы, один из величайших поэтов Китая, Су Ши (1036–1101 гг.), целиком усвоил основную концепцию книги – концепцию изменчивости, неизменности и их непосредственной связи. Ему принадлежат слова:

«…О гость мой, разве вы не знаете вот эти воды и луну? Вот как они стремятся, но совсем не исчезают; вот как меняется луна, то полная, то на ущербе, но и она, в конце концов, не может ни погибнуть, ни меру перейти. Когда изменчивость мы замечаем, то даже целый мир не может длиться и мгновенье; когда мы замечаем неизменность, то нет конца ни нам, ни миру. Чему еще завидовать тогда?»[171]

Конфуцианцы не только изучали «Книгу Перемен», они иногда и подражали ей. Такова, например, «Книга великой тайны» («Тайсюаньи-зин») Ян Сюна – весьма трудный, до сих пор неразгаданный текст. В нем также есть символические линейные фигуры, по поводу которых высказываются афоризмы, только фигуры эти составлены из четырех черт каждая и есть три рода черт: целая, прерванная и дважды прерванная. Таким образом, в «Книге великой тайны» – 81 символ. Привожу в качестве образца перевод текста главы первой и первых двух символов из «Книги великой тайны» Ян Сюна.

КНИГА ВЕЛИКОЙ ТАЙНЫ

Главы о Тайном

О Согласная Тайна!

Как хаос действует и не имеет конца,

Непосредственно отражается небом.

Свет и Тьма стоят рядом, как два и три.

Коль скоро единый Свет стоит над всем развитием,

То все сущее обретает телесность через него.

Миры и страны, царства и домы

В троичной развернутости находят свершение.

И вот простираю оные девять девяток,

В них же – роды счисления.

В строфах подъемлю мрежи множеств,

И множества объединяют в именах.

В Восемьдесят одной главе

События года пребывают сполна.

Разгадка тайны

О полнота! О солнце!

В его же блеске, свете, ясности, яркости

Пять красок чисто сияют!

Ночь… ее разгадаю, как Тьму;

День… его разгадаю, как Свет.

Разгадка дней и ночей –

То в зле, то в добре.

Свет полагает пять благословений,

Они же относятся к восхождению.

Тьма таит шесть крайностей,

Они же относятся к нисхождению.

Основа – в ней есть юг и есть север;

Узор – в нем есть запад и есть восток.

[Солнце] шествует по шести переходам

И идет навстречу небесному ковшу.

В счете времен отпечатываются годы,

И сотни злаков во благовремении поспевают.

№ 1. ЧЖУН

Сердцевина

Глава:

Веяние Света, нырнув, прорастает

В желтом чертоге.

Верное не может быть

в сердцевине.

Строфы:

1. Хаос – пучина, шири – просторы!

Сокрытое!

Разгадка:

Хаос – пучина, шири – просторы – это

пребывание мысли.

2. Духи сражаются в тайном.

Ряды их – Тьма – Свет.

Разгадка:

Духи сражаются в тайном.

Это добро и зло стоят рядом.

3. Дракон исходит из сердцевины

Воочию от головы до хвоста.

Можно его принять за прообраз.

Разгадка:

Дракон исходит из сердцевины:

Это проявляются его дела.

4. Низкий и тщетный лишен повода

к великому приятию природы и рока.

Зло.

Разгадка:

Зло низкого и тщетного –

Это невозможность великого приятия.

5. Солнце прямо стоит в небе.

Во благо: воспользоваться этим светилом

И стать главою.

Разгадка:

Солнце прямо стоит в небе:

Это – знатный на подобающем месте.

6. Луна теряет свою круглоту.

Не лучше ли ей раскрыть свет свой на западе.

Разгадка:

Луна теряет свою круглоту:

Это – Подлые начинают отступать.

7. Исполнение исполнений.

Огонь – как звезда: кормись [при нем]!

Вода – как объятие: пребывай стойким!

Разгадка:

От «Исполнения исполнений» до «объятия»

Положись на законы.

8. Желтое не желтеет

и покрывается обычным для осени (распадом).

Разгадка:

Желтое не желтеет:

Это утрата сил сердцевины.

9. Поверженная душа.

Веяние (жизни) и тепло расходятся.

Разгадка:

Расхождение в поверженной душе:

Это неодолимость времени.

№ 2. ЧЖОУ

Круговорот

Глава:

Влияние Света круговращает свой дух

И обращается к началу.

Создания наследуют [его] по роду [их].

Строфы:

1. Вернешься к сердцу неба.

Каково притворство [личных] сил! Зло!

Разгадка:

Зло возвращение к сердцу [неба]:

Это нетерпимость сердцевины.

2. Водрузишь ось сердцевины.

В круговороте нет углов.

Разгадка:

Водрузишь ось сердцевины:

Это установишь основную мысль.

3. Исходя из себя, уходи в себя.

[Ты] полярная звезда счастья и несчастья.

Разгадка:

В исходе из себя и в уходе в себя

Нельзя не быть бдительным.

4. Опояшешься кожаным поясом с пряжкой,

Привяжешь к нему яшмовые кольца.

Разгадка:

Опояшешься кожаным поясом с пряжкой:

Сам себя обуздаешь – свяжешь.

3. На середине земли твоя хижина.

Установи свою золотую колесницу.

Но и этот – минует.

Разгадка:

Минует завет о хижине и золотой [колеснице, ибо]

Ничтожный человек не в состоянии [сохранить его].

6. Доверься круговороту, его правде!

Ввысь проникнешь до неба.

Разгадка:

Доверься круговороту, его правде:

Подъем вверх откроется.

7. В преизбытке увидишь друга

И вернешься в неведение:

Он не в состоянии сопутствовать [тебе].

Разгадка:

В преизбытке увидишь друга:

Он не сможет сопутствовать [тебе][172].

8. Вновь перейдешь за пределы личного,

Но беда от этого невелика.

Разгадка:

Вновь перейдешь за пределы личного:

Беда не будет в средоточении (т. е. не будет главным).

9. Вернешься к погибели

Или обратишься в бегство.

Разгадка:

Вернешься к погибели –

Твой путь пришел к концу[173].

Другой тип самостоятельных работ, выросших на основе «Книги Перемен», представляет собою «Лес Перемен» («Илинь») ханьского Цзяо Хуна (точная дата жизни его неизвестна). Это попытка рассмотреть каждую гексаграмму в самой себе и в ее отношении к каждой другой. Таким образом, текст рассмотрен со стороны 4096[174] возможных комбинаций, и по поводу каждой из них написано по стихотворению. К сожалению, понимание этих стихотворений утрачено; и они представляют собою совершенно загадочный текст.

Представляет интерес отражение «Книги Перемен» в даосистской литературе. «Книгу Перемен» никак нельзя считать даосским текстом, нельзя даже сближать ее с древнейшим даосизмом, как это делал, например, М. Ямасато[175]. Из его сопоставлений особенно наглядно выступает все кардинальное различие даосизма, полагавшего абсолют вне мира, и ицзинизма, не выходившего за пределы мира и потому в конце концов принятого конфуцианством. Поэтому неудивительно, что сами даосы не отожествляли свою школу со школой ицзинистов, и до тех пор, пока «Книга Перемен» не получила признание классического текста, влияние ее на даосов если и было[176], то лишь эпизодическим. Поэтому совершенно понятно, что в «Псевдо-Чжуанцзы» (гл. 33) даосизм противопоставляется ицзинизму.

Однако с I в. до н. э. вплоть до VII в. даосские авторы стали испытывать сильное влияние «Книги Перемен». Основное положение ее – изменчивость – как нельзя более способствовало теоретическому обоснованию алхимии, получившей распространение среди даосских писателей. Так, знаменитый текст «Чжоу И цань-тунци» («О воссоединении трех равных (с точки зрения) Чжоуской „Книги Перемен“»], приписываемый Вэй Бо-яну, как показывает его название, теснейшим образом связан с [ «Книгой Перемен»]. И в самом деле, он написан почти сплошь в ее терминологии и с безоговорочным принятием ее идеологии[177]. Космология даосов, особенно как она выражена у Гэ Хуна [в «Гуань-иньцзы»], у Ду Гуан-тина и т. п., полна заимствований из [ «Книги Перемен»]. Особенно же связаны с последней многочисленные схемы и чертежи[178], включенные в [ «Даосский Канон»]. Поэтому и О. Джонсону пришлось неоднократно ссылаться на [ «Книгу Перемен»] и на ее терминологию в работе, посвященной китайской алхимии[179]. При всем этом, однако, надо иметь в виду, что наибольшее влияние на даосизм оказывал не основной текст, а [ «Сицы-чжуань»], по-видимому вообще сыгравший весьма большую роль в распространении и популяризации [ «Книги Перемен»].

На буддизм, поскольку мне известно, «Книга Перемен» оказала наименьшее влияние. Только изредка в буддийских трактатах (главным образом школы Чжэньянь) встречаются термины ицзинизма, и то обычно лишь тогда, когда буддисты полемизируют с конфуцианцами и даосами, как, например, в известном буддийском трактате Цзун Ми «О человеке».

Однако буддисты, хотя и тщательно оберегали свое учение от «ересей», т. е. от всякой небуддийской философии, в конце концов пришли в лице уже упомянутого Вань И к признанию «Книги Перемен» как философского текста, в умелых руках могущего сыграть роль введения к буддийской философии. Таково, во всяком случае, объяснение причин, побудивших Вань И написать его ценный комментарий. Об этом он говорит с полной ясностью в предисловии к своему комментарию[180].

Все же приходится признать, что главное влияние «Книга Перемен» оказала на конфуцианство, меньше, хотя и значительное, – на даосизм и почти незаметное – на буддизм, имевший свою чрезвычайно разработанную философию.

Глава XI

Проблема перевода «Книги Перемен»: Филологического и интерпретирующего

Мы можем относиться к «Книге Перемен», во-первых, как к документу определенной эпохи; во-вторых, как к гадательному тексту. Ни того ни другого мы не можем игнорировать. Но в первом случае необходимо по возможности очистить основной текст от наслоений последующих веков. Во втором же случае приходится брать «Книгу Перемен» полностью, со всеми «десятью крыльями», со всеми ошибками текста, как она существует в настоящее время на Дальнем Востоке. В первом случае должен быть проявлен максимальный критицизм, возможный в условиях современной китаеведной техники. Во втором случае необходимо воздержаться от всякого критицизма, чтобы не исказить наивно-реалистическое понимание «Книги Перемен». В первом случае перевод должен быть снабжен лишь филологическими примечаниями, идущими по линии критики текста, ибо, как мы видели, все комментаторы смотрят сквозь очки своей эпохи и своего класса. Во втором случае необходимо дать интерпретирующий перевод «Книги Перемен» с точки зрения устной традиции и ее понимания в Китае или Японии.

Следовательно, «Книга Перемен» должна быть переведена дважды. Однако интерпретирующий перевод с точки зрения современной устной традиции уже выполнен Р. Вильгельмом. Поэтому нет необходимости повторять его работу, несмотря на допущенные им погрешности.

Настоящая работа сопровождается филологическим переводом основного текста. Однако достаточно хотя бы бегло ознакомиться с ним, чтобы убедиться в непонятности «Книги Перемен» – в непонятности, уже отмеченной Лю Сяном. Тем не менее, как мы видели, «Книга Перемен» существовала в Китае и Японии как понимаемый (хотя и по-разному) текст. Следовательно, кроме филологического перевода, необходим еще интерпретирующий перевод, в отличие от перевода Вильгельма, построенный на интегральном учете какого-нибудь достаточно значительного комментария. Этот комментарий должен быть взят именно один, может быть взято и несколько комментариев, но обязательно одной и той же школы, недопустима беспринципная интерпретация при посредстве многих комментариев, из которых переводчик выбирает только легкие для понимания фразы.

В таком случае возникает вопрос о выборе комментария. Известно, что наибольшим авторитетом на Дальнем Востоке считается Чэн И-чуань. Однако мой опыт склоняет меня к выбору более критически настроенного Вань И. Его комментарий написан с использованием терминов и выражений буддийской философии, буддийская же терминология, ввиду ее большой точности и изученности в европейской буддологической литературе и в японской буддологической лексикографии, дает понимание комментариев Вань И, не допускающее ни малейшей двусмысленности. Таким образом, по его комментарию возможно точно установить его понимание «Книги Перемен». Конечно, это возможно и с другим комментарием, но такая работа потребовала бы несравнимо бо`льших усилий и времени, не создавая в то же время уверенности в объективной правдивости интерпретации. В интерпретирующем переводе, который приложен к настоящей работе, я, исходя из вышеизложенного, базируюсь на комментарии Ван Би, Вань И и Итō Тōгай.

Филологический перевод основного текста без интерпретирующих примечаний малопонятен европейскому читателю, как, впрочем, малопонятен или совсем непонятен основной текст, взятый без комментария, китайскому или японскому читателю, не подготовленному специально к чтению этого текста. Однако китаевед, независимо от его национальности, владеющий системою «Книги Перемен», безусловно, может понять основной текст ее как в подлиннике, так и в переводе. Что же делает ее понятной? Знание ее системы, умение найти объяснение одного места ее в ряде других мест. Так, при чтении основного текста необходимо иметь в виду следующее.

1. Каждая гексаграмма представляет собою символ той иди иной жизненной ситуации, которая развертывается во времени. Каждый афоризм при гексаграмме представляет собою краткую характеристику этой ситуации в основном или в целом. Каждый афоризм при отдельных чертах представляет собою конкретную характеристику того или иного этапа в развитии данной ситуации. При этом необходимо принять во внимание то, что, ввиду уровня техники мышления и языка авторов, такие характеристики почти никогда не бывают выражены в форме точных понятий. Стихия «Книги Перемен» – стихия образности. Вместо того чтобы сказать об уместности коллективного действия, «Книга Перемен» говорит: «Когда рвут тростник, то другие стебли тянутся за ними, так как он растет пучком. Стойкость к счастью. Развитие»[181]. Вместо того чтобы сказать о тщетности предпринятого действия, «Книга Перемен» говорит: «Ничтожному человеку придется быть мощным: благородному человеку придется погибнуть. Стойкость ужасна. Когда козел бодает изгородь, то в ней застрянут рога»[182] и т. п.

Кроме того, в основном тексте встречаются стандартизированные образы, своего рода формулы, как, например: «Благоприятен брод через великую реку», т. е. ситуация предрасполагает к какому-нибудь крупному предприятию. Или «Благоприятна встреча с великим человеком» – указание возможной помощи со стороны могущественного человека.

2. Как было выше указано, афоризмы при отдельных чертах повествуют о последовательном развитии ситуации. При этом первая позиция характеризует лишь самое начало данного процесса, когда он еще не выявлен со всей типичностью его. Вторая позиция характеризует апогей внутреннего развития данной ситуации так же, как пятая позиция – максимальное раскрытие его вовне. Третья позиция характеризует момент кризиса, перехода от внутреннего к внешнему. Поэтому если прочитать подряд все афоризмы третьих позиций, то, несмотря на весь встречающийся иногда лаконизм их, выступает их общая черта – опасность положения. Например: «Ожидание в тине. Близится приход разбойников» (гекс. 5). «В войске может быть воз трупов. Несчастье» (гекс. 7). «И кривой может видеть! И хромой может наступать! Но если наступишь на хвост тигра, так что он укусит тебя, то будет несчастье. Воин все же действует ради великого государя» (гекс. 10). «Стропила прогибаются. Несчастье» (гекс. 28). «Связанному беглецу будет болезнь и опасность. Держащему слуг и служанок – счастье» (гекс. 33) и т. д. и т. п. Четвертая позиция характеризует начало проявления данного процесса вовне. Поэтому она столь же мало типична, сколь и первая. Однако на ней сказывается благотворное влияние приближающейся пятой позиции. Поэтому и афоризмы четвертой позиции не так мрачны, как предыдущие. Пятая позиция уже указана в связи со второй. Шестая же позиция представляет собой завершение или переразвитие процесса данной ситуации, в котором она или теряет свою типичность, или превращается в свою противоположность. Последнее особенно характерно выражено в гекс. 11 и 12.

3. Необходимо всегда иметь в виду, что основной текст теснейшим образом связан с гексаграммами, триграммами и чертами, их составляющими. Поэтому для того, чтобы вдуматься в значение того или иного афоризма, совершенно необходимо рассматривать его с учетом их символики, указанной во введении к настоящей работе.

4. Связь афоризмов друг с другом, их смену необходимо рассматривать как конкретизацию семи основных положений «Книги Перемен», унаследованных из этого реального текста всеми комментаторами, несмотря на все их различие, указанное выше. Эти семь положений ярче всего выступают в «Сицы-чжуань», однако при достаточном размышлении можно убедиться, что они как своего рода обертоны присущи и основному тексту. Вот они в общих чертах:

1) мир представляет собою и изменчивость, и неизменность, и, более того, их непосредственное единство;

2) в основе этого лежит проходящая через весь мир полярность, антиподы которой столь же противоположны друг другу, сколь и тяготеют друг к другу: в их отношениях проявляется мировое движение, как ритм;

3) благодаря ритму ставшее и еще не наступившее объединяются в одну систему, по которой будущее уже существует и в настоящем, как «ростки» наступающих событий;

4) необходимо и теоретическое понимание, и практическое осуществление этого; и если деятельность человека нормирована таким образом, то он гармонически включается в свое окружение;

5) таким образом исключается конфликт внутреннего и внешнего, и они лишь развивают друг друга тем, что внутреннее определяется внешним и творит во внешнем;

6) при этом личность уделяет достаточное внимание как себе, так и окружающему ее обществу и, довольствуясь своим положением, находит возможность высшей формы творчества: творчества добра, а не выполнения каких бы то ни было правил прописной морали;

7) так, благодаря выдержанному единству абстракций и конкретности достигается полная гибкость системы.

Может показаться, что эти положения выражены слишком современным языком. Однако ведь в задачи автора настоящего исследования входит посильно сделать понятным читателю то, что ему непонятно в виде оригинального текста. Если вооружиться этими указаниями и приступить к чтению предлагаемого ниже перевода, то вряд ли «Книга Перемен» будет столь понятной, – конечно, лишь при условии активного внимания читателя к тексту. Пассивное же чтение «Книги Перемен», как занимательной беллетристики, – праздная трата времени.

Глава XII

Отражение «Книги Перемен» в художественной литературе

Можно сказать, что почти все писатели Древнего Китая со времени канонизации классиков при Ханьской династии так или иначе были знакомы с «Книгой Перемен» как с важнейшим из классических текстов. Поэтому неудивительно, что на них она оказала заметное влияние. Оно прежде всего сказалось в их образовании, а отсюда – в их идеях и в их лексике, как бы она ни различалась в разные периоды истории китайской литературы. Однако в этой области влияние книги не больше, чем влияние любого другого классика.

Наряду с таким просачиванием идей «Книги Перемен» в китайскую литературу, в ней существует целый ряд произведений, посвященных именно самой книге, в них она находит свое литературное отражение. Ей посвящены как прозаические эссе, так и стихи.

Ниже в качестве образца такой литературы приводится эссей Су Сюня и несколько стихотворений. Су Сюнь хорошо был знаком с «Книгой Перемен», и его высказывания об отдельных местах ее текста в первую очередь принимаются Вань И, комментарий которого положен в основу моего интерпретирующего перевода. Поэтому нахожу нелишним привести перевод указанного эссея. В нем Су Сюнь дает яркое противопоставление «Ицзина» и «Лицзи». Его сын Су Ша (Су Дун-по) также написал одноименный эссей, но его я не перевожу, так как он рассматривает вопросы исключительно мантического характера: символику чисел 6, 7, 8 и 9, которыми при гадании обозначаются черты гексаграмм.

Лирика, посвященная «Книге Перемен», конечно, не лучшие стихи из сокровищницы китайской поэзии. Поэтому я привожу очень немного из нее лишь для того, чтобы читатель мог составить хоть некоторое представление об этой области поэзии Китая и о том, какие эмоции вызывала «Книга Перемен» у китайских поэтов. Перевод более экстенсивного материала мог бы подавить основную тему моей работы, ибо количество его громадно: он занимает несколько томов энциклопедии «Ту-шу цзи-чэн».

Лирика в большинстве случаев повторяет образность наивной традиции «Книги Перемен». И у поэтов, конечно, Конфуций ревностно изучал Книгу, так что кожаные завязки на его экземпляре три раза рвались. Конечно, он написал «Десять крыльев», а Фу Си (иначе Бао-сиши) начертал триграммы и т. д. и т. п. Только критически настроенный Оуян Сю оставил нам стихотворение, в котором сквозит саркастическое отношение к «Книге Перемен». Впрочем, в этих стихах его больше занимает неудачный поворот его карьеры, чем сама книга. «Я – в опале. Что ж, буду изучать „Ицзин“!» Так можно парафразировать основное настроение его стихов. Образцом иного отношения к «Книге Перемен», как к сокровищнице мировых тайн, может служить стихотворение Мын Цзяо. Такое же настроение можно найти в многочисленных одах (фу), которые столь же многословны и высокопарны, сколь мало говорят современному читателю. Поэтому я не перевожу их. Что же касается их содержания, то оно все выражается в знаменитом восклицании Чжоу Дунь-и: «О, как величественна „Книга Перемен“! Она источник сущности и жизни».

Я избегаю примечаний, чтобы не заслонить ими текст. Пусть китайские поэты говорят сами за себя!

Су Сюнь (1009–1066)

РАССУЖДЕНИЕ О «КНИГЕ ПЕРЕМЕН»

Когда в учение совершенномудрого были приняты Обряды – люди уверовали в него; когда были приняты Перемены – люди почитали его. Веря в него, они не могли его отринуть; чтя его, они не смели его отринуть. Учение совершенномудрого человека не отринуто потому, что Обряды придали ему ясность, а Перемены придали ему глубину.

Когда впервые появились люди, не было ни знатных, ни подлых, ни высших, ни низших, ни старших, ни младших. Они не пахали, но не голодали; они не выделывали шелк, но не мерзли. Поэтому тем людям было привольно.

Люди горюют от труда и радуются от приволья, как вода течет вниз. И только совершенномудрый человек установил среди них государей и подданных так, что знатные в Поднебесной подчинили себе подлых; он установил среди них отцов и сыновей так, что отцы в Поднебесной подчинили себе сыновей; он установил среди старших и младших братьев так, что старшие в Поднебесной подчинили себе младших. [Совершенномудрый человек сделал так, что] они стали одеваться лишь после того, как выделали шелк, и стали есть лишь после того, как возделывали землю. Руководя Поднебесной, совершенномудрый дал ей труд.

Однако сил одного совершенномудрого человека, конечно, недостаточно для того, чтобы одолеть множество людей в Поднебесной. И если он мог отнять у них радость и заменить ее горечью, так что люди Поднебесной последовали в этом за ним и согласились отвергнуть приволье и приступить к труду, с радостью и почтительно принять совершенномудрого и счесть его государем и учителем, поступать по его законам и установлениям, – ко всему этому привели Обряды.

Как только совершенномудрый создал Обряды, он в пояснение к ним сказал, что если бы в Поднебесной не было знатных и подлых, высших и низших, старших и младших, то люди бы убивали друг друга без конца; если бы они, не возделывая землю, поедали мясо животных и птиц и, не выделывая шелк, одевались в шкуры животных и птиц, то животные и птицы поедали бы людей без конца. Если же будут знатные и подлые, высшие и низшие, старшие и младшие, то люди не будут убивать друг друга. Если люди будут есть то, что они возделали на земле, и одеваться в тот шелк, который они выделали, то животные и птицы не будут поедать людей.

Люди любят жизнь больше, чем приволье, и ненавидят смерть больше, чем труд. Совершенномудрый человек отнял у них приволье и смерть, но дал им труд и жизнь. В этом даже малые дети поймут, к чему стремиться и чего бежать. Так в Поднебесной поверили в учение совершенномудрого и не могли его отринуть, потому что Обряды сделали его ясным.

Однако то, что ясно, – легко постижимо, то, что легко постижимо, – профанируется, а то, что профанируется, – легко может быть отринуто. Совершенномудрый человек боялся, что его учение будет отринуто и Поднебесная вернется к хаосу. И вот тогда он создал Перемены. Рассмотрев образы неба и земли по ним, он построил отдельные черты; вникнув в изменчивость сил тьмы и света, по ней он построил гексаграммы; обдумав устремления демонов и духов, по ним он построил афоризмы. И вот люди в юности начинали изучать Перемены, но и с побелевшей головой не достигали ее истоков. Поэтому в Поднебесной взирали на совершенномудрого человека как на глубины духов, как на высоты неба, чтили этого человека и вслед за ним чтили и его учение. Так в Поднебесной почтили учение совершенномудрого и не смели его отринуть потому, что Перемены сделали его глубоким.

Вообще, если люди доверяют чему-нибудь, то потому, что в нем нет ничего, чего бы они не могли разгадать; если они чтят что-нибудь, то потому, что в нем есть нечто, чего они не могут подсмотреть. Так, в Обрядах нет ничего, чего бы нельзя было разгадать, а в Переменах есть нечто, чего нельзя подсмотреть. Поэтому люди Поднебесной уверовали в учение совершенномудрого человека и почтили его. А если бы это было не так, то неужели Перемены – это то, над чем совершенномудрый человек трудился и создавал нечто небывалое, странное, загадочное и причудливое для того, чтобы прославить себя в грядущих поколениях?

Совершенномудрый человек мог распространить свое учение лишь при посредстве того, что наиболее чудесно в Поднебесной. Гадание на панцире черепахи и гадание на тысячелистнике – это то, что чудеснее всего в Поднебесной. Но гадание на панцире черепахи внемлет небу и не предуготовано человеком. В гадании же на тысячелистнике решает его небо, но строит его человек. Панцирь черепахи гладок, и нет на нем правильных линий. Но когда обжигают шип, пронзают им панцирь, и получаются трещины: «Угол», или «Распорка», или «Рогатка», или «Лук»: но все они сделаны только шипом, и что в них предуготовано человеком?! И совершенномудрый человек сказал: «Это искусство принадлежит исключительно небу. Такое искусство разве способно распространить мое учение?!» И вот он взялся за тысячелистник. Но чтобы получить четные или нечетные пучки на стебле тысячелистника, человек сам должен разделить все стебли надвое. Сначала мы берем один стебель [из всех пятидесяти] и, понимая, что это один стебель, откладываем его отдельно. Дальше [из разделенных нами двух пучков] мы отсчитываем по четыре стебля и понимаем, что отсчитываем мы по четыре, а остаток зажимаем между пальцами и знаем, что осталось или один, или два, или три, или четыре и что мы их отобрали. Это от человека. Но, деля весь пучок на две части, мы не знаем [заранее], сколько стеблей в каждой из них. Это от неба. И совершенномудрый человек сказал: «Это единение неба и человека – [мое] учение. В нем есть то, что распространит мое поучение». И тогда, исходя из этого, он создал Перемены, чтобы очаровать уши и очи Поднебесной, учение же его зато и почтено, и не отринуто.

Так совершенномудрый человек воспользовался этими средствами, чтобы стяжать сердца Поднебесной и распространить свое учение до бесконечности.

Фу Сянь (III в. н. э.)

СТИХИ О «ЧЖОУСКИХ ПЕРЕМЕНАХ»

Пусть нищий, чтобы себя спасти,

Высших почтит, и прославится он.

В стремлении к добру, к совершенству дел

Есть искони неизменный закон.

Он будет все снова и снова сиять,

Всех озаряя со всех сторон.

Ничтожествам действовать ныне нельзя;

Путь благородных да будет продлен.

Мын Цзяо (751–814)

ПОСЛЕ ТОГО КАК ОТШЕЛЬНИК ИНЬ ОБЪЯСНИЛ «КНИГУ ПЕРЕМЕН», ПРИ РАССТАВАНИИ С НИМ ДАРЮ ЕМУ

Небо и Землю раскрыл мне в рассказе учитель.

Точно со мной говорил волшебный оракул:

Тайна из тайн, которой не ведают люди.

Все подтверждается мне из каждого знака.

Белая ночь озарилась осенней луною.

К свежему ветру – как рифам – прозрачный ручей.

Только проник и вдруг оказался я в далях.

Духом я чую… в безмолвии нет речей.

С первым познанием все расторжены путы.

В думе вечерней склоняюсь к тревожному утру.

Лодке скитальца нет на волне остановки.

Кони заржали: оглобли разъехались здесь.

В чащах живущий отшельник Инь Цинь, мой учитель,

Знает, что друг у него понимающий есть.

Оуян Сю

ЧИТАЮ «КНИГУ ПЕРЕМЕН»

Пусть убеленные мужи стоят у алого кормила.

Оказана и здесь, в Дунчжоу, слуге болезненному милость:

Чтоб в этот бесконечный день отдаться цитре и вину,

Жечь ладан, «Книгу Перемен» читать в последнюю весну…

Он был убранством мудрецов, но брошен, как туфля, теперь.

Оставили его волна и ветер на мирской тропе.

Вот если бы сказать: кто сей отшельник-рыцарь,

То имени его, наверно, всякий в страхе удивится!

Чжу Си

«КНИГА ПЕРЕМЕН»

Пусть я вникаю в книгу позже, чем удвоение триграмм,

Чтоб видеть век до их создания, препятствий нет моим глазам.

И понял я Предел Великий: в нем обе Формы коренятся.

На книге кожаным завязкам теперь как раз пора порваться!

ВДОХНОВЕНИЕ

Слышал я: некогда Бао-сиши положил

Творчеству и Исполнению первоначало.

Действие Творчества вторит могуществу Неба,

А Исполнение знаки Земли сочетало.

В Высях узрел он начального хаоса круг.

В миге едином умчался на тысячи ли:

В долях заметил он форм неподвижный покой,

Древность хранится в податливой толще земли.

Смысл этих образов, стойких вовеки, поняв,

Внидем в ворота добра в единении с ним.

Пусть никогда не иссякнет усердие в этом.

И в преклонении мысли свои укрепим!

Цю Чэн (XII в. н. э.)

РАССМАТРИВАЮ ЧЕРТЫ «КНИГИ ПЕРЕМЕН» И ПОКАЗЫВАЮ ИХ ЧЖЭН ДУН-ЦИНУ

В Переменах ясный смысл в образах заложен,

Но никто в одних чертах вскрыть его не сможет.

Кто не знает смысла черт, тот толкует всуе:

Точно он незримый вихрь красками рисует.

Наш век удлиняет даже кунжут.

Волшебники киноварь в рот кладут.

Ведь золота сущность чужда разложенью;

Зато она всего драгоценней.

И если алхимик вкусит ее,

То может продлить долголетье свое…

Два веяния пусть далеки искони,

Но все же друг друга пронзают они.

Тем легче в себе самом найти,

Что тесно сплетается в сердце, в груди.

Как с Солнцем, с Луною – Свет-Темнота,

Так [в сердце] слиты Огонь и Вода.

Сокровище – ухо, глаз и уста –

Пусть будет недвижно сокрыто всегда!

Часть третья

Переводы

Второй слой[183] основного текста «Книги Перемен»

1. Цянь. [Творчество. Изначальное свершение; благоприятна стойкость.]

2. Кунь. [Исполнение. Изначальное свершение; благоприятна стойкость кобылицы.] Княжичу есть куда выступить. Выдвинется он – заблудится; последует – найдет господина. Благоприятно: на юго-западе найти друзей, на северо-востоке – потерять друзей. Пребудешь в стойкости – будет счастье.

3. Чжуань. [Начальная трудность. Изначальное свершение; благоприятна стойкость.] Не показано, чтоб было куда выступить[184]. Благоприятно возведение князей.

4. Мын. [Недоразвитость. Свершение.] Не я добываю юношей; юноши добывают меня. По первому гаданию – возвещу; повторное и третье – смутит. Раз смутит – не возвещу. [Благоприятна стойкость.]

5. Сюй. [Необходимость ждать.] Обладателю правды – [изначальное свершение. Стойкость] – к счастью. Благоприятен брод через великую реку.

6. Сун. [Тяжба.] Обладателю правды – препятствие. С трепетом блюди середину – счастье! Крайность – к несчастью. Благоприятно свидание с великим человеком. Неблагоприятен брод через великую реку.

7. Ши. [Войско. Стойкость.] Возмужалому человеку – счастье. Хулы не будет.

8. Би. [Приближение.] Счастье! Вникни в гадание. [Изначальная] вечная [стойкость]. Хулы не будет. Не лучше ли сразу прийти? Опоздавшему – несчастье.

9. Сяо-чу. [Воспитание малым. Свершение.] Плотные тучи – и нет дождя; они – из нашей западной окраины.

10. Ли. [Наступление.] Наступи на хвост тигра; если не укусит тебя – свершение!

11. Тай. [Рассвет.] Малое отходит, великое приходит. Счастье, развитие.

12. Пи. [Упадок.] Великое отходит, малое приходит. Неблагоприятна княжичу стойкость[185].

13. Тун-жэнь. [Родня] на полях; [свершение]; благоприятна княжичу стойкость; благоприятен брод через великую реку.

14. Да-ю. [Владение многими. Изначальное свершение.]

15. Цянь. [Смирение. Свершение.] Княжичу – обладать совершенством – счастье.

16. Юй. [Вольность.] Благоприятно возведение князей и движение войск.

17. Суй. [Последование. Изначальное свершение; благоприятна стойкость]; хулы не будет!

18. Гу. [Исправление. Изначальное свершение.] Благоприятен брод через великую реку. [Будь бдителен] за три дня до начала и три дня после начала.

19. Линь. [Посещение. Изначальное свершение; благоприятна стойкость.] Когда настанет восьмая луна, будет несчастье.

20. Гуань. [Созерцание.] Умыв руки, не приноси жертв; владея правдой, будь нелицеприятен и строг.

21. Ши-хо. [Стиснутые зубы. Свершение.] Благоприятствует тому, чтобы воспользоваться раздорами.

22. Би. [Убранство. Свершение.] Малому благоприятно иметь куда выступить.

23. Бо. [Разорение.] Неблагоприятно иметь куда выступить.

24. Фу. [Возврат. Свершение.] Выходу и входу не будет вреда. Друзья придут – хулы не будет. Обратно вернешься на свой путь. Через семь дней – возврат. Благоприятно иметь куда выступить.

25. У-ван. [Беспорочность. Изначальное свершение; благоприятна стойкость.] У того, кто не прав, – будет им самим вызванное бедствие; ему неблагоприятно иметь куда выступить.

26. Да-чу. [Воспитание великим. Благоприятна стойкость.] Кормись не [только] от своего дома: счастье. Благоприятен брод через великую реку.

27. И. [Питание.] Стойкость к счастью. Созерцай скулы: они сами добывают то, что наполняет рот.

28. Да-го. [Переразвитие великого.] Стропила прогибаются. Благоприятно иметь куда выступить. Свершение.

29. Кань. [Бездна.] Обладателю правды – только в сердце свершение. Действия будут одобрены.

30. Ли. [Сияние. Благоприятна стойкость. Свершение.] Разводить коров – к счастью.

31. Сянь. [Сочетание. Свершение; благоприятна стойкость.] Брать жену – к счастью.

32. Хэн. [Постоянство. Свершение; благоприятна стойкость.] Хулы не будет#4. Благоприятно иметь куда отправиться.

33. Дунь. [Бегство. Свершение.] Малому[186] благоприятна стойкость.

34. Да-чжуан. [Великая мощь. Благоприятна стойкость.]

35. Цзинь. [Восход.] Сиятельному князю надо жаловать коней в великом обилии и в круговороте дня трижды принимать (подданных).

36. Мин-и. [Поражение света.] Благоприятна в трудности стойкость.

37. Цзя-жэнь. [Домашние.] Благоприятна женщине[187] стойкость.

38. Куй. [Разлад.] В незначительных делах счастье!

39. Цзянь. [Препятствие.] Благоприятен юго-запад, неблагоприятен северо-восток. Благоприятно свидание с великим человеком. Стойкость – к счастью.

40. Цзе. [Разрешение.] Благоприятен юго-запад. Если некуда выступить, то, когда оно [разрешение] наступит, опять будет счастье. Если есть куда выступить, то уже заранее будет счастье.

41. Сунь. [Убыль.] Обладателю правды – изначальное счастье. Хулы не будет. Возможна стойкость. Благоприятно иметь куда выступить. Что нужно [для жертвоприношения]? И двух [вместо восьми] чаш достаточно для жертвоприношения[188].

42. И. [Приумножение.] Благоприятно иметь куда выступить. Благоприятен брод через великую реку.

43. Гуай. [Выход.] Поднимешься до царского двора. Правдиво возглашай! А если и будет опасность, то говори от своего города. Неблагоприятно браться за оружие. Благоприятно иметь куда выступить.

44. Гоу. [Перечение.] У женщины – сила. Не показано, чтобы брать жену.

45. Цуй. [Воссоединение. Свершение.] Если царь приближается к обладателям храма (духам предков. – Ю. Щ.), то для жертвоприношения указаны крупные животные. Счастье. Благоприятно свидание с великим человеком. Свершение. [Благоприятна стойкость.] Благоприятно иметь куда выступить[189].

46. Шэн. [Подъем. Изначальное свершение.] Указано свидание с великим человеком. Не скорби! Поход на юг – к счастью!

47. Кунь. [Истощение. Свершение. Стойкость.] Великому человеку – счастье. Хулы не будет. Будут речи, но они неверны.

48. Цзин. [Колодец.] Меняют города, но не меняют колодец. Ничего не утратишь, но и ничего не приобретешь. Уйдешь и придешь, но колодец останется колодцем. Если почти достигнешь воды, но еще не хватит веревки для колодца, и если разобьешь бадью – несчастье!

49. Гэ. [Смена.] Если до последнего дня будешь полон правды, то будет [изначальное свершение, благоприятная стойкость]. Раскаяние исчезнет.

50. Дин. [Жертвенник.] Изначальное свершение. [Счастье.]

51. Чжэнь. [Молния. Свершение.] Молния приходит…о! о! [а пройдет – и] смеемся: ха-ха! Молния пугает за сотню верст, но она не опрокинет и ложки жертвенного вина.

52. Гэнь. [Сосредоточенность.] Сосредоточишься на своей спине. Не воспримешь своего тела. Проходя по своему двору, не заметишь своих людей; хулы не будет.

53. Цзянь. [Течение.] Женщина уходит [к мужу]. Счастье. Благоприятна стойкость.

54. Гуй-мэй. [Невеста.] В походе – несчастье. Ничего благоприятного.

55. Фын. [Изобилие. Свершение.] Царь приближается к нему. Не беспокойся! Надо солнцу быть в середине [своего пути].

56. Люй. [Странствие.] Малому – развитие. В странствии – стойкость – к счастью.

57. Сунь. [Проникновение.] Малому – развитие. Благоприятно иметь куда выступить. Благоприятно свидание с великим человеком.

58. Дуй. [Радость. Свершение; благоприятна стойкость.]

59. Хуань. [Раздробление. Свершение.] Царь приближается к обладателям храма. Благоприятен брод через великую реку. Благоприятна стойкость.

60. Цзе. [Ограничение. Свершение.] Горе ограниченно. Оно не может быть стойким.

61. Чжун-фу. [Внутренняя правда.] [Даже] вепрям и рыбам – счастье. Благоприятен брод через великую реку. Благоприятна стойкость.

62. Сяо-го. [Переразвитие малого. Свершение. Благоприятна стойкость.] Возможны дела малых; невозможны дела великих. От летящей птицы оставшийся голос. Не следует подниматься, следует опускаться [тогда будет] великое счастье.

63. Цзи-цзи. [Уже конец.] Малому – свершение; благоприятна стойкость. В начале – счастье; в конце – беспорядок.

64. Вэй-цзи. [Еще не конец! Свершение.] Молодой лис почти переправился, но вымочил хвост – ничего благоприятного!

Третий слой основного текста «Книги Перемен»

Афоризмы к отдельным чертам

[предыдущие слои взяты в скобки]

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

№ 1 a Цянь. [Творчество. Изначальное свершение; благоприятна стойкость.]

I. В начале девятка.

Нырнувший дракон.

– Не действуй!

II. Девятка вторая.

Появившийся[190] дракон находится на поле.

– [Благоприятно свидание с великим человеком!]

III. Девятка третья.

Благородный человек до конца дня деятелен; вечером он осмотрителен, точно в опасности.

– [Хулы не будет!]

IV. Девятка четвертая.

Точно прыжок в бездне.

– [Хулы не будет!]

V. Девятка пятая.

Летящий дракон находится в небе.

– [Благоприятно свидание с великим человеком!]

VI. Наверху девятка.

Возгордившийся дракон.

– Будет раскаяние!

[Вероятно, позднейшая вставка комментатора: «При действии девяток смотри, чтобы все драконы не главенствовали; тогда будет счастье».]

№ 2! Кунь. [Исполнение. Изначальное свершение; благоприятна стойкость кобылицы. Княжичу[191] есть куда выступить. Выдвинется он – заблудится. Последует – найдет господина. Благоприятно на юго-западе найти друзей, на северо-востоке – потерять друзей. Пребудешь спокойно в стойкости – будет счастье!]

I. В начале шестерка.

Если ты наступил на иней, значит близок и крепкий лед.

II. Шестерка вторая.

Прямота, повсеместность, величие.

– И без упражнения [не будет ничего, что бы не было благоприятно.]

III. Шестерка третья.

Тая свои проявления, надо бы быть стойким.

– Пожалуй, служи царю, следуя за ним. Без того чтобы совершать что-нибудь, доведешь дело до конца.

IV. Шестерка четвертая.

Завязанный мешок.

– [Не будет хулы], не будет хвалы[192].

V. Шестерка пятая.

Желтая юбка.

– [Изначальное счастье!]

VI. Наверху шестерка.

Драконы бьются на окраине.

– Их кровь – синя и желта[193].

[Вероятно, позднейшая вставка комментатора: «В действии шестерок благоприятна вечная стойкость».]

№ 3 Y Чжунь. [Начальная трудность. Изначальное свершение; благоприятна стойкость. Незачем иметь куда выступить[194]. Благоприятно для возведения князей.]

I. В начале девятка.

Нерешительное кружение на месте.

– Благоприятно пребывание в стойкости; благоприятно для возведения князей.

II. Шестерка вторая.

В трудности, в нерешительности четверка коней тянет в разные стороны.

– Если бы не разбойник, то был бы брак. Но девушка стойко не принимает его. Через десяток лет – примет!

III. Шестерка третья.

Выйдешь на оленя без ловчего – лишь попусту войдешь в лес.

– Благородный человек предвидит события: не лучше ли оставить [начатое дело, ибо его] продолжение приведет к сожалению.

IV. Шестерка четвертая.

Четверка коней тянет в разные стороны. Добивайся брака!

– В дальнейшем счастье! Ничего неблагоприятного!

V. Девятка пятая.

Трудно ее милостям!

– В малом – стойкость к счастью, в великом – стойкость к несчастью.

VI. Наверху шестерка.

Четверка коней тянет в разные стороны. Слезы до крови – льются сплошным потоком.

№ 4 T Мын. [Недоразвитость. Свершение. Не я ищу юношей; юноши ищут[195] меня. По первому гаданию – возвещу; повторное и третье – смутит. Раз смутит – не возвещу. Благоприятна стойкость.]

I. В начале шестерка.

Развитие недоразвитого.

– Благоприятно для применения казней над людьми, для освобождения колодок на руках и ногах, ибо продолжение их несвободы [приведет] к сожалению.

II. Девятка вторая.

Сын управляет всем домом.

– Приятие недоразвитых – к счастью; взятие жены – к счастью[196].

III. Шестерка третья.

(Незачем брать жену.)[197] Она увидит богача и не соблюдет себя.

– Ничего благоприятного.

IV. Шестерка четвертая.

Стеснение от недоразвитости.

– Сожаление.

V. Шестерка пятая.

Недоразвитость юноши.

– Счастье.

VI. Наверху девятка.

Удар по недоразвитости[198].

– Не благоприятствует тому, чтоб быть разбойником; благоприятствует тому, чтобы справиться с разбойником.

№ 5 p Сюй. [Необходимость ждать. Обладателю правды – изначальное[199] свершение. Стойкость – к счастью. Благоприятен брод через великую реку.]

I. В начале девятка.

Ожидание на окраине.

– Благоприятно применение постоянства. Хулы не будет.

II. Девятка вторая.

Ожидание на [прибрежном] песке.

– Предстоят незначительные разговоры. В конце концов – счастье.

III. Девятка третья.

Ожидание в тине.

– Близится приход разбойников.

IV. Шестерка четвертая.

Ожидание в крови.

– Выйди из пещеры!

V. Девятка пятая.

Ожидание за вином и яствами.

– Стойкость к счастью.

VI. Наверху шестерка.

Войдешь в пещеру, и будет приход трех неторопливых гостей.

– Отнесись к ним с уважением, и в конце концов будет счастье!

№ 6 b Сун. [Тяжба. Обладателю правды – препятствие. С трепетом блюди середину! Крайность[200] – к несчастью. Благоприятно свидание с великим человеком. Неблагоприятен брод через великую реку!]

I. В начале шестерка.

Не навеки будет то, в чем усердствуешь.

– Будут незначительные разговоры, а в конце концов – счастье.

II. Девятка вторая.

Не одолеешь в тяжбе.

– Поверни – и беги! Триста дворов – население твоего города[201] – не накличет беды[202].

III. Шестерка третья.

Кормись от обретенного встарь.

– Будешь стойким в опасности – в конце концов будет счастье.

Пожалуй, следуй за царем в [его] делах, но без того, чтобы совершать это ради себя[203].

IV. Девятка четвертая.

Не одолеешь в тяжбе. Если опять подчинишься[204] приказу, то [положение] изменится.

– [Будешь спокоен в стойкости – будет счастье.][205]

V. Девятка пятая.

Тяжба.

– Изначальное счастье!

VI. Наверху девятка.

Быть может, будешь пожалован парадным поясом, но до конца утреннего приема[206] тебе трижды порвут его.

№ 7 7 Ши. [Войско. Стойкость. Возмужалому человеку – счастье. Хулы не будет.]

I. В начале шестерка.

Выводи войско, руководясь законом.

– А если не так, то (хотя бы оно и было хорошим) – будет несчастье.

II. Девятка вторая.

Пребывание в войске.

– Счастье! Хулы не будет! Царь трижды пожалует приказы.

III. Шестерка третья.

В войске быть может воз трупов.

– Несчастье!

IV. Шестерка четвертая.

Войско отступает на постоянные квартиры.

– Хулы не будет.

V. Шестерка пятая[207].

[1] На поле есть дичь. [3] Старшему сыну – вести войска. [4] Младшему сыну – воз трупов.

– Первому [2] благоприятно сдержать слово; хулы не будет.

Второму – [5] стойкость – к несчастью.

VI. Наверху шестерка.

Великий государь владеет судьбами, начинает династию и наследует [своему] дому.

– Ничтожному человеку – не действовать!

№ 8 0 Би [(Приближение.) Счастье! Вникни в гадание. Изначальная вечная стойкость. Хулы не будет. Не лучше ли сразу прийти? Опоздавшему – несчастье!]

I. В начале шестерка.

Обладатель правды… приближайся к нему #19.

– Хулы не будет!

Обладание правдой – наполнение кувшина в конце концов наступает.

– Будет счастье и для других.

II. Шестерка вторая.

Приближайся к нему изнутри.

– Стойкость – к счастью.

III. Шестерка третья.

Приближайся к нему – злодей!

– …

IV. Шестерка четвертая.

Внешне приближайся к нему!

– Стойкость – к счастью.

V. Девятка пятая.

Явленное приближение.

Царю [на охоте] надо ставить загонщиков лишь с трех сторон и отпускать дичь, которая уходит вперед.

– Если не ставить ограничений горожанам, то будет счастье.

VI. Наверху шестерка.

Приближение к нему – лишено главного.

– Несчастье!

№ 9 e Сяо-чу. [Воспитание малым. Свершение. Плотные тучи – и нет дождя; они – из нашей западной окраины.][208]

I. В начале девятка.

Возврат исходит из Пути.

– Какая может быть в этом хула?!

– Счастье!

II. Девятка вторая.

Привлечение к возврату.

– Счастье!

III. Девятка третья.

У телеги выпали спицы!

– Муж и жена отворачивают взгляды.

IV. Шестерка четвертая.

Обладай правдой! От кровопролития уходи[209], из опасности выходи.

– Хулы не будет!

V. Девятка пятая.

Обладание правдой – непрерывно!

– Разбогатеешь от своих соседей.

VI. Наверху девятка.

Уже идет дождь! Уже [найдено подобающее] место. Еще удастся собрать [скарб]!

– Стойкость жены – ужасна.

Луна близится к полнолунию.

– Благородному человеку[210] – поход – к несчастью!

№ 10 d Ли. [Наступление. Наступи на хвост тигра; если не укусит тебя – свершение.][211]

I. В начале девятка.

Первичное наступление.

– В выступлении хулы не будет!

II. Девятка вторая.

Ступай по пути ровно-ровно!

– Отшельнику стойкость – к счастью.

III. Шестерка третья.

И кривой может видеть[212], и хромой может наступать[213]. Но если наступишь на хвост тигра так, что он укусит тебя, то – будет несчастье. Воин [все же] действует ради великого государя.

IV. Девятка четвертая.

Наступишь на хвост тигра.

– Ху-ху! [вскрикнешь от страха], но в конце концов будет счастье.

V. Девятка пятая.

Решительное наступление.

– Будь стойким в опасности.

VI. Наверху девятка.

Рассматривай [прежние] поступки, исследуй лучшее [в них].

– При их повторении – изначальное счастье.

№ 11 z Тай. [Расцвет. Малое отходит, великое приходит. Счастье, развитие.]

I. В начале девятка.

Когда рвут тростник, то [другие стебли] тянутся за ним, так как он растет пучком[214].

– Поход – к счастью.

II. Девятка вторая.

Охвати и окраины! Надо всплыть на реке. Не оставляй дальних, ибо личной дружбе – конец[215]. Удастся быть в согласии с целеустремленными действиями.

III. Девятка третья.

Нет глади, [которая осталась бы] без выбоин; нет ухода без возвращения[216].

– В трудностях будь стойким – хулы не будет.

Не печалься о своей правде.

– В пище будет благополучие.

IV. Шестерка четвертая.

Стремительный полет.

– Не разбогатеешь из-за своих соседей. Нет запретов в силу правдивости.

V. Шестерка пятая.

Царь И отправлял невест[217], и от этого было благополучие.

– Изначальное счастье!

VI. Наверху шестерка.

Городской вал опять (обрушится) в ров.

– Не действуй войском! В своем городе изъявляй свою волю!

Стойкость приведет к сожалению.

№ 12 w Пи. [Упадок. Великое отходит, малое приходит. Неблагоприятна благородному человеку стойкость[218].]

I. В начале шестерка.

Когда рвут тростник, то [другие стебли] тянутся за ним, так как он растет пучком[219].

– Стойкость – к счастью! Развитие.

II. Шестерка вторая.

Охвати примыкающих к тебе.

– Ничтожным людям счастье. Великому человеку – упадок. [И дальнейшее] развитие [этого].

III. Шестерка третья.

Будешь полон стыда.

IV. Девятка четвертая.

Будет веление свыше – хулы не будет.

– Во всех, кто с тобою, проявится благословение [неба].

V. Девятка пятая.

Останови упадок.

– Великому человеку – счастье. Да погибнет, да погибнет [упадок]!

[И это укрепи, точно] привяжи к буйно растущей шелковице.

VI. Наверху девятка.

Низвержение упадка.

– Сначала упадок, а потом веселье.

№ 13 c Тун-жэнь. [Родня. Родня на полях. Свершение. Благоприятен брод через великую реку.] Благоприятна благородному человеку стойкость.

I. В начале девятка.

Родня в воротах.

– Хулы не будет.

II. Шестерка вторая.

Родня в храме предков.

– Сожаление.

III. Девятка третья.

Спрячь оружие в зарослях и поднимись на их[220] высокое взгорье. И через три года не поднимется оно (оружие).

IV. Девятка четвертая.

Поднимутся на самый вал и не смогут напасть.

– Счастье!

V. Девятка пятая.

Родне – сначала крики и вопли, а потом смех. Большие войска, одолевая друг друга, встречаются.

VI. Наверху девятка.

Родня в пригороде.

– Хулы не будет.

№ 14 f Да-ю. [Владение многими. Изначальное свершение.]

I. В начале девятка.

Нет связи с вредным.

– Не то чтоб была хула, но если потрудишься, то хулы не будет.

II. Девятка вторая.

Большая колесница – для грузов.

– Есть куда выступить. Хулы не будет.

III. Девятка третья.

Князю надо проникнуть[221] к Сыну Неба.

– [В таком случае] ничтожные люди не смогут одолеть [его].

IV. Девятка четвертая.

Если не будет у тебя той роскоши, то хулы не будет[222].

V. Шестерка пятая.

Такая правдивость! [В ней] будешь связан со всеми, будешь силен!

– Счастье!

VI. Наверху девятка.

От неба благословение этому.

– Счастье! Ничего неблагоприятного!

№ 15 8 Цянь. [Смирение. Свершение. Благородному человеку – обладать законченностью[223].]

I. В начале шестерка.

Смиренный из смиренных благородный человек.

– Надо переходить вброд через большую реку. Счастье!

II. Шестерка вторая.

Провозгласи смирение!

– Стойкость к счастью.

III. Девятка третья.

Трудись над смирением.

– Благородному человеку – обладать законченностью.

– Счастье.

IV. Шестерка четвертая.

Возвысь смирение!

Ничего неблагоприятного[224].

V. Шестерка пятая.

Не разбогатеешь из-за своих соседей.

– Благоприятно и нужно наступать.

– Ничего неблагоприятного!

VI. Наверху шестерка. Провозгласи смирение.

– Благоприятно и нужно двинуть войско в [карательные походы] на [города] и страны[225].

№ 16 9 Юй. [Вольность. Благоприятно возведению князей и движению войск.]

I. В начале шестерка.

Если провозгласишь вольность – будет несчастье.

II. Шестерка вторая.

Будь крепче камня, но не до конца дня!

– Стойкость к счастью.

III. Шестерка третья.

Засмотришься на вольность – будет раскаяние.

Опоздаешь – будет раскаяние[226].

IV. Девятка четвертая.

Исходи из вольности.

Многое будет достигнуто.

– Не сомневайся! Друзья [соберутся вокруг тебя, как] волосы вокруг шпильки.

V. Шестерка пятая.

В постоянстве не умрешь.

– Стойкость – к болезни[227].

VI. Наверху шестерка.

Померкнувшая вольность.

Совершаемое минует.

– Хулы не будет!

№ 17 J Суй. [Последование. Изначальное свершение; благоприятна стойкость; хулы не будет!]

I. В начале девятка.

В службе будет перемещение.

– Если и выйдя из ворот будешь связан [с правильным для тебя], то будешь иметь успех.

II. Шестерка вторая.

Сблизишься с малыми детьми – потеряешь возмужалых людей.

III. Шестерка третья.

Сблизишься с возмужалыми людьми – потеряешь малых детей.

– В последовании будешь добиваться и достигнешь.

– Благоприятно пребывание в стойкости.

IV. Девятка четвертая.

Если в последовании и захватишь что-нибудь, то стойкость – к несчастью. Если будешь обладать правдой и будешь на [верном] пути, то тем самым будет ясность.

– Какая может быть хула?!

V. Девятка пятая.

Правдивость по отношению к прекрасному.

– Счастье!

VI. Наверху шестерка.

То, что взято, – сблизься с ним; и то, что следует [за тобою], – свяжись с ним!

– Царю надо проникнуть к западной горе.

№ 18 G Гу. [Исправление. Изначальное свершение. Благоприятен брод через великую реку. [Будь бдителен] за три дня до начала и три дня после начала.]

I. В начале шестерка.

Исправление испорченного отцом.

– Если есть сын, то покойному хулы не будет. Хотя и опасно, но в конце концов – счастье.

II. Девятка вторая.

Исправление испорченного матерью.

– Невозможна стойкость.

III. Девятка третья.

Исправление испорченного отцом.

– Будет небольшое раскаяние. Не будет большой хулы.

IV. Шестерка четвертая.

Свободное отношение к испорченному отцом.

– Выступив, увидишь сожаление.

V. Шестерка пятая.

Исправление испорченного отцом.

– Необходимо восхваление.

VI. Наверху девятка.

Не служи ни царю, ни князю.

– Возвеличь и прославь свое дело![228]

№ 19 S Линь. [Посещение. Изначальное свершение; благоприятна стойкость. Когда настанет восьмая луна, будет несчастье.]

I. В начале девятка.

Всеобщее посещение!

– Стойкость – к счастью.

II. Девятка вторая.

Всеобщее посещение!

– Счастье, ничего неблагоприятного.

III. Шестерка третья.

Услаждающее посещение.

– Ничего благоприятного! Но когда обеспокоишься этим, то хулы не будет.

IV. Шестерка четвертая.

Достигающее посещение.

– Хулы не будет!

V. Шестерка пятая.

Познанное посещение.

Подобающее великому государю.

– Счастье!

VI. Наверху шестерка.

Искреннее посещение.

– Счастье! Хулы не будет.

№ 20 Q Гуань. [Созерцание. Умыв руки, не приноси жертв; владея правдой, будь нелицеприятен и строг.]

I. В начале шестерка.

Юношеское созерцание.

– Ничтожному человеку – хулы не будет; благородному человеку – сожаление.

II. Шестерка вторая.

Созерцание сквозь [щель].

– Благоприятна стойкость женщины!

III. Шестерка третья.

Созерцай продвижение и отступление нашей жизни.

– …

IV. Шестерка четвертая.

Созерцай блеск страны.

– Благоприятно тому, чтобы быть принятым как гость у царя[229].

V. Девятка пятая.

Созерцай нашу жизнь.

– Благородному человеку хулы не будет!

VI. Наверху девятка.

Созерцай их (других людей) жизнь!

– Благородному человеку хулы не будет.

№ 21 E Ши-хо. [Стиснутые зубы. Свершение. Благоприятствует тому, чтобы применять тюрьмы.][230]

I. В начале девятка.

Когда надевают колодки, то гибнут пальцы на ногах.

– Хулы не будет!

II. Шестерка вторая.

Вырви брюшину; уничтожь нос.

– Хулы не будет.

III. Шестерка третья.

Вырвешь окосневшее мясо, но встретишь яд.

– Небольшое сожаление. Хулы не будет.

IV. Девятка четвертая.

Вырвешь мясо, присохшее к кости. Получишь металлическую стрелу – и.

– Благоприятна стойкость в затруднениях. Счастье!

V. Шестерка пятая.

Вырвешь засохшее мясо. Получишь желтое золото.

– Будешь стойким в опасности – хулы не будет.

VI. Наверху девятка.

Возложишь[231] колодку [на шею?] и уничтожишь уши.

– Несчастье!

№ 22 B Би. [Убранство. Свершение. Малому благоприятно иметь куда выступить.]

I. В начале девятка.

Украсишь эти пальцы ног. Оставь колесницу и иди пешком.

– …

II. Шестерка вторая.

Укрась эту бороду и усы.

– …

III. Девятка третья.

Разубранность! Разукрашенность!

– Вечная стойкость – к счастью!

IV. Шестерка четвертая.

Разубранность! Белизна! Белый конь – точно летит!

– Если бы не разбойник, то был бы брак.

V. Шестерка пятая.

Убранство в саду на холме. Связка парчи (для подарка) – низкого сорта.

– Сожаление, но в конце концов – счастье.

VI. Наверху девятка.

Белое убранство.

– Хулы не будет!

№ 23! Бо. [Разорение[232]. Неблагоприятно иметь куда выступить.]

I. В начале шестерка.

У ложа разрушены ножки[233].

– Пренебрежение[234]. Стойкость – к несчастью!

II. Шестерка вторая.

У ложа разрушены перекладины[235].

Пренебрежение! Стойкость к несчастью!

III. Шестерка третья.

Хотя и разрушат его,

– Хулы не будет.

IV. Шестерка четвертая.

У ложа разрушена обивка.

– Несчастье!

V. Шестерка пятая.

Рыбная ловля. Через придворных женщин – милость.

– Ничего неблагоприятного!

VI. Наверху девятка.

Огромный плод не съеден.

– Благородный человек получит воз; у ничтожного человека разрушится жилье.

№ 24 6 Фу. [Возврат. Свершение. Выходу и входу не будет вреда. Друзья придут – хулы не будет. Обратно вернешься на свой путь. Через семь дней возврат. Благоприятно иметь куда выступить.]

I. В начале девятка.

Возвращение не издалека.

– [Дело] не будет доведено до раскаяния. Изначальное счастье.

II. Шестерка вторая.

Прекрасное возвращение.

– Счастье!

III. Шестерка третья.

Постепенное возвращение.

– Опасность, но хулы не будет!

IV. Шестерка четвертая.

Верное движение. Самостоятельное возвращение.

V. Шестерка пятая.

Полноценное возвращение.

– Не будет раскаяния.

VI. Наверху шестерка.

Заблуждающееся возвращение.

– Несчастье! Будут стихийные бедствия и беды, [вызванные самим человеком]. Если применить действие войском, то в конце концов будет великое поражение. Для государя такой страны – несчастье. Даже до десяти лет нельзя предпринимать карательные экспедиции.

№ 25 i У-ван. [Беспорочность. Изначальное свершение; благоприятна стойкость. У того, кто не прав, будет им самим вызванное бедствие. Ему неблагоприятно иметь куда выступить.]

I. В начале девятка.

Беспорочное выступление.

– Счастье!

II. Шестерка вторая.

Если, и не запахав поле, соберешь урожай и, не разработав первый год поле, в третий год используешь его[236], то будет благоприятно иметь куда выступить[237].

III. Шестерка третья.

Беспорочному – бедствие! Он, может быть, привяжет (своего) быка, а прохожий завладеет им. Для [него], живущего в [этом] городе, – бедствие!

IV. Девятка четвертая.

Если сможешь быть стойким, хулы не будет.

V. Девятка пятая.

Болезнь беспорочного.

– Не принимай лекарств! Будет радость.

VI. Наверху девятка.

– Беспорочность уходит.

– Будет беда [по своей вине].

– Ничего благоприятного.

№ 26 k Да-чу. [Воспитание великим. Благоприятна стойкость. Кормись не [только] от своего дома[238]: счастье! Благоприятен брод через великую реку.]

I. В начале девятка.

Будет опасность.

– Благоприятно остановить [свою деятельность].

II. Девятка вторая.

У воза выпали спицы.

– …

III. Девятка третья.

Погоня на хорошем коне.

– Благоприятна в трудности стойкость.

И вот[239], если будешь упражняться в [применении] боевых колесниц, то благоприятно иметь куда выступить.

IV. Шестерка четвертая.

Защитная доска теленка[240].

– Изначальное счастье.

V. Шестерка пятая.

Клыки выхолощенного вепря.

– Счастье!

VI. Наверху девятка.

Какие могут быть дороги на небе?!

– Свершение.

№ 27 R И. [Питание. Стойкость к счастью. Созерцай скулы: они сами добывают то, что наполняет рот.]

I. В начале девятка.

Ты забросишь свою волшебную черепаху (на которой гадают) и, смотря на мое [добро], раскроешь рот [от алчности].

– Несчастье.

II. Шестерка вторая.

Питание навыворот: отклонишься от основы, [чтобы] питать на (песчаном) холме[241].

Поход – к несчастью.

III. Шестерка третья.

Сбившееся питание.

– Стойкость – к несчастью. Десять лет не действуй.

Ничего благоприятного!

IV. Шестерка четвертая.

Питание навыворот.

– Счастье!

Тигр смотрит, вперяясь в упор, его желание – погнаться вслед!

Хулы не будет.

V. Шестерка пятая.

Отклонишься от основы. Но если пребудешь в стойкости – счастье!

– Невозможен брод через великую реку.

VI. Наверху девятка.

Исходи из питания.

– [Хотя и] опасно, [но будет] счастье.

– Благоприятен брод через великую реку.

№ 28 v Да-го. [Переразвитие великого. Стропила прогибаются. Благоприятно иметь куда выступить. Свершение.]

I. В начале шестерка.

Для подстилки пользуйся белым камышом.

– Хулы не будет!

II. Девятка вторая.

На иссохшем тополе вырастают почки. Старый человек получает эту девушку в жены.

Ничего неблагоприятного!

III. Девятка третья.

Стропила прогибаются!

– Несчастье!

IV. Девятка четвертая.

Стропила великолепны.

– Счастье. А если что-нибудь другое, то будет сожаление.

V. Девятка пятая.

На иссохшем тополе вырастают цветы. Старая женщина получает этого служилого мужа.

– Хулы не будет, хвалы не будет.

VI. Наверху шестерка.

При переходе вброд [зайдешь так глубоко, что] исчезнет темя.

– Несчастье! Хулы не будет.

№ 29 3 Си-кань. [Повторная опасность[242]. Обладателю правды – только в сердце свершение. Действия будут одобрены.]

I. В начале шестерка.

Двойная бездна. Войдешь в пещеру в бездне.

Несчастье!

II. Девятка вторая.

В бездне есть опасность.

– Добивайся, кое-что получишь.

III. Шестерка третья.

Придешь иль уйдешь – [будет] бездна за бездной. Пусть и опасно, но все же есть поддержка. Войдешь в пещеру в бездне.

– Не действуй!

IV. Шестерка четвертая.

[Всего][243] кружка вина и миска [еды], и в придачу нужен [лишь] глиняный кувшин. (Принятие обязательств через окно.) – В конце концов хулы не будет.

V. Девятка пятая.

Бездна не наполняется,

когда уже выровняешь ее,

– хулы не будет.

VI. Наверху шестерка.

Для связывания нужен канат и аркан. Заключение в чаще терновника.

– И в три года ничего не получишь.

– Несчастье!

№ 30 r Ли. [Сияние. Благоприятна стойкость. Свершение. Разводить коров – к счастью.]

I. В начале девятка.

Путаница поступков.

– Но если отнесешься к ним серьезно, хулы не будет.

II. Шестерка вторая.

Желтое сияние.

– Изначальное счастье.

III. Девятка третья.

Сияние солнечного заката. Если не песня под постукивание по глиняному кувшину, то[244] вздохи глубокого старца.

– Несчастье!

IV. Девятка четвертая.

Внезапно наступает это! Сгорание, отмирание, отвержение.

V. Шестерка пятая.

Выступившие слезы [льются] потоком. [Но будут сочувственные] вздохи близких.

– Счастье!

VI. Наверху девятка.

Царю надо выступить в карательный поход. Будет радость! [Ему надо] казнить главарей и переловить тех, кто не предан ему.

– Хулы не будет.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

№ 31 L Сянь. [Взаимодействие[245]. Свершение; благоприятна стойкость. Брать жену – к счастью.]

I. В начале шестерка.

Взаимодействие. [Оно касается лишь] твоего большого пальца на ноге.

II. Шестерка вторая.

Взаимодействие. [Оно касается лишь] твоих голеней.

– Несчастье. Но если пребудешь [на месте, то будет] счастье.

III. Девятка третья.

Взаимодействие. [Оно касается лишь] твоих бедер. Держись того, за кем следуешь!

– Если выступишь – будет сожаление.

IV. Девятка четвертая.

[2] Непрерывное общение. Друзья последуют за твоими мыслями.

[1] – Стойкость к счастью. Раскаяние исчезнет[246].

V. Девятка пятая.

Взаимодействие. [Оно касается лишь] твоей спины.

– Раскаяния не будет.

VI. Наверху шестерка.

Взаимодействие. [Оно касается лишь] твоих зубов, щек и языка.

№ 32 K Хэн. [Постоянство. Свершение; благоприятна стойкость. Хулы не будет#59. Благоприятно иметь куда отправиться.]

I. В начале шестерка.

Углубление в постоянство.

– Стойкость – к несчастью. Ничего благоприятного.

II. Девятка вторая.

[?][247]

– Раскаяние исчезнет.

III. Девятка третья.

Не будешь постоянным в своих достоинствах; а может быть, попадешь с ними в неловкое положение.

Стойкость – к сожалению.

IV. Девятка четвертая.

На поле нет дичи.

V. Шестерка пятая.

Будешь постоянным в своих достоинствах[248]. Стойкость!

Для жены – счастье.

Для мужа – несчастье.

VI. Наверху шестерка.

Нарушенное постоянство.

– Несчастье.

№ 33 h Дунь. [Бегство. Свершение. Малому[249] – благоприятна стойкость.]

I. В начале шестерка.

При бегстве – хвост в опасности!

– Не надо, чтобы предстояло куда-нибудь выступить.

II. Шестерка вторая.

Чтоб удержать его [бегущего], нужна кожа желтой коровы.

– Тогда никто не сможет его освободить.

III. Девятка третья.

Связанному беглецу будет болезнь и опасность. Держащему слуг и служанок[250] – счастье.

IV. Девятка четвертая. Хорошее бегство.

– Благородному человеку – счастье.

Ничтожному человеку – нет.

V. Девятка пятая.

Счастливое бегство.

– Стойкость – к счастью.

VI. Наверху девятка.

Летящее[251] бегство.

– Ничего неблагоприятного.

№ 34 l Да-чжуан. [Мощь[252] великого. Благоприятна стойкость.]

I. В начале девятка.

Мощь в пальцах ног.

– Поход – к несчастью, так будет подлинно!

II. Девятка вторая.

Стойкость – к счастью.

III. Девятка третья.

Ничтожному человеку придется быть мощным; благородному человеку придется погибнуть.

– Стойкость – ужасна.

Когда козел бодает изгородь, то в ней застрянут его рога.

IV. Девятка четвертая.

Изгородь пробита, [в ней] не застрянешь. Мощь – в осях большой колесницы.

– Стойкость – к счастью, раскаяние – исчезнет[253].

V. Шестерка пятая.

Утратишь козла [даже] в легких[254] [обстоятельствах].

– Раскаяния не будет.

VI. Наверху шестерка.

Козел бодает изгородь – не может отступить, не может продвинуться.

– Ничего благоприятного!

Но если будет трудно, то будет и счастье!

№ 35 X Цзинь. [Восход. Сиятельному князю надо жаловать коней в великом обилии и в круговороте дня трижды принимать (подданных).]

I. В начале шестерка.

Выступая и отступая, [если пребудешь] в стойкости, будет счастье.

Не будет доверия. Но если отнесешься к этому невозмутимо, то хулы не будет.

II. Шестерка вторая.

В выдвижении и в подавленности

– если пребудешь стойким – будет счастье. Обретешь такую великую милость от матери твоего вождя.

III. Шестерка третья.

Доверие многих.

– Раскаяние исчезнет.

IV. Девятка четвертая.

Если выдвинешься как хомяк, то стойкость будет ужасна.

V. Шестерка пятая.

Раскаяние исчезнет#68.

Не принимай близко к сердцу ни утрату, ни приобретение.

– Выступление – к счастью, ничего неблагоприятного.

VI. Наверху девятка.

Выставляй свои рога лишь для того, чтобы покарать свой город.

– [Положение] ужасно, но оно к счастью: хулы не будет. Стойкость – к сожалению.

№ 36 U Мин-и. [Поражение света. Благоприятна в трудности стойкость.]

I. В начале девятка.

Поражение света: у него в полете опускаются крылья. Благородный человек в пути по три дня не ест, но ему есть куда выступить, и его господин будет говорить о нем.

II. Шестерка вторая.

Поражение света: он поражен в левое бедро.

Нужна поддержка, мощная, как конь.

– Счастье!

III. Девятка третья.

Свет поражен на южной охоте.

Но будет получена большая голова.

Нельзя болеть о стойкости.

IV. Шестерка четвертая.

Вонзится в левую часть живота.

Сохранишь чувство поражения света, когда выйдешь из ворот и двора.

V. Шестерка пятая.

Поражение света цзи-цзы[255].

– Благоприятна стойкость.

VI. Наверху шестерка.

Не просветишься, а померкнешь.

Сначала поднимешься на небо, а потом погрузишься в землю.

№ 37 n Цзя-жэнь. [Домашние. Благоприятна женщине стойкость.]

I. В начале девятка.

Замкнись и заведи свой дом.

– Раскаяние исчезнет.

II. Шестерка вторая.

Ей не за кем следовать, [а дело ее] в том, чтобы сосредоточиться на продовольствии.

– Стойкость к счастью.

III. Девятка третья.

Когда среди домашних суровые окрики, то будет раскаяние в строгости, но будет и счастье.

Когда же жена и дети болтают и хохочут – в конце концов будет сожаление.

IV. Шестерка четвертая.

Обогащение дома.

– Великое счастье.

V. Девятка пятая.

Царь приближается к обладателю семьи. Не принимай этого близко к сердцу.

– Счастье!

VI. Наверху девятка.

В обладании правдой – суровость!

– В конце концов – счастье.

№ 38 o Куй. [Разлад. В незначительных делах – счастье.]

I. В начале девятка.

Раскаяние исчезнет. Когда потеряешь коня, то не гонись за ним: он и сам вернется.

Увидишь злого человека,

хулы не будет![256]

II. Девятка вторая.

Встретишься с господином в закоулке,

– хулы не будет!

III. Шестерка третья.

Увидишь, что воз оттягивают вспять и его вола задерживают. У человека в нем обрезаны волосы и нос. Не в твоей власти начало, но в твоей власти конец[257].

IV. Девятка четвертая.

Разлад и одиночество.

Если встретишь великого мужа и если связь с ним будет правдива, то

– хотя это и ужасное [положение], но хулы не будет.

V. Шестерка пятая.

Раскаяние исчезнет[258].

Этот твой сообщник прокусит кожу. Если выступишь, то – какая же может быть хула?!

VI. Наверху девятка.

Разлад и одиночество.

Увидишь свинью, покрытую грязью, [увидишь, что] бесы наполняют всю колесницу. Сперва натянешь лук [против этого], а потом отложишь его в сторону. Если бы не разбойник, то был бы брак[259].

Если, выступая, встретишь дождь, то будет счастье.

№ 39 4 Цзянь. [Препятствие. Благоприятен юго-запад, неблагоприятен северо-восток. Благоприятно свидание с великим человеком. Стойкость к счастью.]

I. В начале шестерка.

Уйдешь – будут препятствия. Придешь – будет хвала.

II. Шестерка вторая.

Царскому слуге – препятствие за препятствием.

Это не из-за него самого.

III. Девятка третья.

Уйдешь – будут препятствия. Придешь – вернешься [на правый путь].

IV. Шестерка четвертая.

Уйдешь – будут препятствия. Придешь – будет связь [с близкими людьми].

V. Девятка пятая.

Великие препятствия. Друзья придут.

VI. Наверху шестерка.

Уйдешь – будут препятствия. Придешь – будешь велик.

– Счастье!

Благоприятно свидание с великим человеком.

№ 40 5 Цзе[260]. [Разрешение. Благоприятен юго-запад. Если некуда выступить, то, когда оно (разрешение) наступит – опять будет счастье. Если же есть куда выступить, то уже заранее (предуготовано) счастье.]

I. В начале шестерка[261].

Хулы не будет.

II. Девятка вторая.

На охоте поймаешь трех лисиц.

Получишь желтую стрелу[262].

– Стойкость – к счастью.

III. Шестерка третья.

Носильщик – а едет [на другом]!

Сам привлечешь приход разбойников.

– Стойкость – к сожалению[263].

IV. Девятка четвертая.

Разреши [путы] на твоих больших пальцах на ногах.

– Друг придет, и в нем будет правда.

V. Шестерка пятая.

Благородный человек, – лишь для него есть разрешение!

– Счастье!

Он обладает правдивостью по отношению к ничтожным людям.

VI. Наверху шестерка.

Князю надо стрелять в ястреба на высокой стене.

– Когда он добудет его, то не будет ничего неблагоприятного.

№ 41 y Сунь. [Убыль. Обладателю правды – изначальное счастье. Хулы не будет. Возможна стойкость. Благоприятно иметь куда выступить. Что нужно [для жертвоприношения]? И двух [вместо восьми] чаш достаточно [для жертвоприношения.]]

I. В начале девятка.

Прекрати свои дела и скорее выступай.

– Хулы не будет.

Разобравшись [в деле], убавь то, [что должно быть убавлено.]

II. Девятка вторая.

Благоприятна стойкость.

– Поход к несчастью.

Прибавь к тому, чего не убавляешь[264].

III. Шестерка третья.

Если идут трое, то они убудут на одного человека; если идет один человек, то он найдет своего друга.

IV. Шестерка четвертая.

Убавь свою торопливость.

Но даже если и будешь спешить – будет веселье.

– Хулы не будет.

V. Шестерка пятая.

Можно и увеличить то, [в чем недостаток].

Черепаха – оракул [ценою в] десять связок монет[265].

[От его указаний] невозможно отклониться[266].

– Изначальное счастье.

VI. Наверху девятка.

Прибавь к тому, чего не убавляешь[267].

– Хулы не будет. Стойкость – к счастью. Благоприятно иметь куда выступить. Обретешь [столько] подданных, [что уже] не будет [самостоятельных] домов[268].

№ 42 x И. [Приумножение. Благоприятно иметь куда выступить. Благоприятен брод через великую реку.]

I. В начале девятка.

Благоприятствует необходимости вершить великие дела.

Изначальное счастье.

– Хулы не будет!

II. Шестерка вторая.

Можно и умножить то, [в чем недостаток].

Черепаха – оракул [ценою в][269] десять связок монет. [От его указаний] невозможно отклониться.

Вечная стойкость – к счастью.

Царю надо [проникнуть] с жертвами к богам.

– Счастье!

III. Шестерка третья.

Если приумножить это, то с необходимостью [накличешь][270] несчастья делу[271].

Но если, обладая правдой, пойдешь верным путем, если заявишь об этом князю и поступишь по его мановению, то хулы не будет.

IV. Шестерка четвертая.

Если, идя верным путем, заявишь об этом князю, то за [тобою] пойдут.

Благоприятствует необходимости, создав себе поддержку перенести столицу[272].

V. Девятка пятая.

Обладая правдой, облагодетельствуешь сердца [людей], но не спрашивай [их об этом].

– Изначальное счастье!

Обладание правдой облагодетельствует [и] твои собственные достоинства.

VI. Наверху девятка.

Ничто не приумножит это, а, пожалуй, разобьет это!

В воспоминании сердец не будь косным.

[Иначе] – несчастье!

№ 43 g Гуай. [Выход. Поднимешься до царского двора. Правдиво возглашай! А если и будет опасность, то говори от своего города. Неблагоприятно браться за оружие. Благоприятно иметь куда выступить.]

I. В начале девятка.

Мощь в передней части пальцев на ногах.

Если выступишь, то не победишь.

– Будет хула.

II. Девятка вторая.

Опасливо возглашай. В сумерках и ночью будет [действие] оружия.

– Не бойся!

III. Девятка третья.

Мощь в скулах.

– Будет несчастье[273],

(но) благородный человек решается на выход. Он одиноко идет и встречает дождь. Если он и промокнет, то будет досадно, но:

– хулы не будет.

IV. Девятка четвертая.

У кого на ягодицах нет мышц[274], тот идет с большим трудом. [Пусть лучше его] тянут, как барана! Раскаяние исчезнет.

– Если услышишь речи – не верь!

V. Девятка пятая.

Холм, поросший бурьяном.

Решись на выход!

– Действующему неуклонно – хулы не будет.

VI. Наверху шестерка.

– Безгласность!

– В конце концов будет несчастье!

№ 44 b Гоу. [Перечение. У женщины – сила. Не показано, чтобы брать жену.]

I. В начале шестерка.

Привяжи к металлическому тормозу.

Стойкость – к счастью. Если будешь куда-нибудь выступать, то встретишь несчастье. Но тощая свинья непременно будет рваться с привязи.

II. Девятка вторая.

В охапке есть рыба.

– Хулы не будет.

Неблагоприятно быть гостем.

III. Девятка третья.

У кого на ягодицах нет мышц[275], тот идет с большим трудом.

– Опасно, но большой хулы не будет.

IV. Девятка четвертая.

В охапке нет рыбы.

– Восставать[276] – к несчастью.

V. Девятка пятая.

Ивой покрыты дыни.

Затаи свой блеск!

– И будет тебе ниспослано от неба!

VI. Наверху девятка.

Перечение – это рога!

– Сожаление, но хулы не будет.

№ 45 2 Цуй. [Воссоединение. Свершение. Царь подходит к обладателям храма (т. е. к духам предков). Благоприятна встреча с великим человеком. Благоприятна стойкость. Необходимо великое жертвоприношение. Тогда – счастье! Благоприятно иметь куда выступить.][277]

I. В начале шестерка.

Если будешь правдивым, но не до конца, то может быть как растерянность, так и воссоединение. Тогда воскликнешь, и все сразу соберутся, и будет смех.

– Не бойся! Если отправишься, то хулы не будет.

II. Шестерка вторая.

Дашь себя увлечь – и будет счастье, и хулы не будет. Если ты правдив, то это благоприятствует необходимости принести [даже] малую жертву.

III. Шестерка третья.

Воссоединение – и вздохи! Ничего благоприятного. Если выступишь, то хулы не будет, а будет лишь небольшое сожале-ние.

IV. Девятка четвертая.

Великое счастье! Хулы не будет.

V. Девятка пятая.

Воссоединение у того, кто занимает престол. Хулы не будет. Если [все же] нет доверия, то будь от начала и вовеки стойким, тогда раскаяние исчезнет.

VI. Наверху шестерка.

Жалобы, и стоны, и слезы до насморка. Хулы не будет.

№ 46 Z Шэн. [Подъем. Изначальное свершение. Благоприятно свидание с великим человеком. Не скорби! Поход на юг – к счастью!]

I. В начале шестерка.

Как подобает, поднимайся.

– Великое счастье.

II. Девятка вторая.

Будь правдивым, и тогда это будет благоприятствовать приношению незначительной жертвы. Хулы не будет.

III. Девятка третья.

Поднимешься в пустой город.

IV. Шестерка четвертая.

Царю надо проникнуть к горе Ци[278].

– Счастье, хулы не будет!

V. Шестерка пятая.

Подъем на ступени. Стойкость – к счастью[279].

VI. Наверху шестерка.

Скрывающийся из виду подъем.

– Будет благоприятен он от непрерывной стойкости.

№ 47 M Кунь. [Истощение. Свершение. Стойкость. Великому человеку – счастье. Хулы не будет.]

– Будут речи, но они неверны.

Хулы не будет[280].

I. В начале шестерка.

Свидание затруднено на пне. Войдешь в случайную долину.

Три года не будешь ничего видеть!

II. Девятка вторая.

Затруднения с вином и с пищей.

Внезапно придет [человек] в алых наколенниках.

– Благоприятствует необходимости приносить жертвы. Поход – к несчастью. Хулы не будет.

III. Шестерка третья.

Преткнешься о камень и будешь держаться на терниях и шипах.

Войдешь в свой терем и не увидишь своей жены.

– Несчастье!

IV. Девятка четвертая.

Приход медлителен-медлителен.

Затруднишься из-за металлической повозки.

– Сожаление! Но [дело] доведешь до конца!

V. Девятка пятая.

(Казня), отрежут нос и ноги. Будет трудность от [человека] в красных наколенниках. Но вот понемногу наступит радость.

– Благоприятствует необходимости возносить жертвы и моления.

VI. Наверху шестерка.

Будет затруднение в запутанных зарослях, в неустойчивости воскликнешь: «Движение к раскаянию!» И будет раскаяние.

– Но поход – к счастью!

№ 48 N Цзин. [Колодец. Меняют города, но не меняют колодец. Ничего не утратишь, но ничего и не приобретешь. Уйдешь и придешь, но колодец [останется] колодцем. Если почти достигнешь воды, но еще не хватит веревки для колодца, и если разобьешь бадью – несчастье!]

I. В начале шестерка.

В колодце – ил, им не прокормишься!

При запущенном колодце не будет живности[281].

II. Девятка вторая.

[Вода] в колодце падает[282], просвечивают рыбы [на дне].

Бадья же ветхая, и она течет.

III. Девятка третья.

Колодец очищен, но из него не пьют.

В этом скорбь моей души[283]: ведь можно было бы черпать из него[284].

Если бы царь был просвещен, то все обрели бы свое благополучие.

IV. Шестерка четвертая.

Колодец облицован черепицей!

– Хулы не будет!

V. Девятка пятая.

Колодец чист, [как] холодный ключ. [Из него] пьют.

VI. Наверху шестерка.

Из колодца берут [воду]; не закрывай его!

Владеющему правдой – изначальное счастье!

№ 49 u Гэ. [Смена. Если до последнего дня будешь полон правды, то будет изначальное свершение, благоприятна стойкость[285]. Раскаяние исчезнет.]

I. В начале девятка.

Для защиты примени кожу[286] желтой коровы.

II. Шестерка вторая.

Лишь по окончании дня производи смену.

– Поход к счастью. Хулы не будет.

III. Девятка третья.

Речь трижды коснется смены, – и лишь тогда к ней будет доверие.

– Поход – к несчастью! Стойкость – ужасна[287].

IV. Девятка четвертая.

Владея правдой, изменишь судьбу.

– Счастье! Раскаяние исчезнет![288]

V. Девятка пятая.

Великий человек подвижен, как тигр[289].

И до гадания он уже владеет правдой.

VI. Наверху шестерка.

Благородный человек, как барс, подвижен, и у ничтожных людей меняются лица.

– Поход к несчастью. Стойкость пребывания на месте – к счастью.

№ 50 t Дин. [Жертвенник. Изначальное свершение (var. – счастье).][290]

I. В начале шестерка.

Жертвенник опрокинут вверх ногами.

Благоприятствует изгнанию упадка.

Наложницу берут ради ее потомства.

– Хулы не будет!

II. Девятка вторая.

Жертвенник наполнен.

У моих противников нужда.

Но до меня им не достигнуть.

– Счастье.

III. Девятка третья.

Ушки жертвенника изменены.

В действии будут препятствия.

Жиром фазана не насытишься! Как только будет дождь, так он и иссякнет.

– Раскаяние! Но в конце концов – счастье!

IV. Девятка четвертая.

У жертвенника подломилась нога.

Опрокинуты жертвы князей, и снаружи он выпачкан.

– Несчастье!

V. Шестерка пятая.

У жертвенника желтые ушки и золотая дужка.

– Благоприятна стойкость.

VI. Наверху девятка.

У жертвенника яшмовая дужка.

– Великое счастье. Ничего неблагоприятного!

№ 51 W Чжэнь [Молния. (Возбуждение.) Свершение. Молния приходит и [воскликнешь] – ого! [а пройдет, – и] засмеешься: ха-ха! Молния пугает за сотни верст, но она не опрокинет и ложки жертвенного вина!]

I. В начале девятка

Молния приходит… ого! А пройдет, и засмеешься: ха-ха!

– Счастье!

II. Шестерка вторая.

Когда молния приходит, то она ужасна. [Ты можешь] сто тысяч раз потерять свои богатства, но поднимешься на девятую высоту.

– Не гонись! Через семь дней [и так] получишь!

III. Шестерка третья.

От молнии растеряешься!

Но как молния действуй – и не вызовешь беды!

IV. Девятка четвертая.

Молния попадает в ил.

V. Шестерка пятая.

Молния отходит и приходит. Ужасно! Хотя бы и в стотысячный раз [пришла], не утратишь уменья действовать.

VI. Наверху шестерка.

От молнии потеряешь самообладание и [будешь] пугливо озираться вокруг.

– Поход – к несчастью.

Если она еще не касается тебя самого, а лишь твоих соседей, то хулы не будет.

– Даже по поводу брака будут толки.

№ 52 V Гэнь. [Сосредоточенность. Сосредоточишься на своей спине. Не воспримешь своего тела. Проходя по своему двору, не заметишь своих людей. Хулы не будет.]

I. В начале шестерка.

Сосредоточенность в пальцах ног.

– Хулы не будет. Благоприятна вечная стойкость.

II. Шестерка вторая.

Сосредоточенность в икрах.

Не спасешь того, за кем следуешь: его сердце невесело.

III. Девятка третья.

Остановка[291] в бедрах. Они отходят от поясницы.

Ужас захватывает душу.

IV. Шестерка четвертая.

Сосредоточенность в туловище.

– Хулы не будет!

V. Шестерка пятая.

Остановка в шее. В речах пусть будет стойкость, и раскаяние исчезнет.

VI. Наверху девятка.

Укрепи сосредоточенность.

– Счастье!

№ 53 D Цзянь. [Течение. Женщина уходит [к мужу]. Счастье. Благоприятна стойкость.]

I. В начале шестерка.

Лебедь[292] приближается к берегу.

Малому ребенку страшно. Будут толки!

– Хулы не будет.

II. Шестерка вторая.

Лебедь приближается к скале.

В питье и в пище – уравновешенность.

– Счастье!

III. Девятка третья.

Лебедь приближается к суше. Муж уйдет в поход и не вернется. Жена забеременеет, но не выносит. Несчастье.

– Благоприятно справиться с разбойниками.

IV. Шестерка четвертая.

Лебедь приближается к дереву.

Может быть, он и достигнет своего сука.

– Хулы не будет.

V. Девятка пятая.

Лебедь приближается к холму.

Женщина три года не беременеет[293]. В конце концов ничто ее не одолеет.

– Счастье!

VI. Наверху девятка.

Лебедь приближается к суше. Его перья могут быть применены в обрядах.

– Счастье!

№ 54 C Гуй-мэй. [Невеста. В походе – несчастье. Ничего, что бы было благоприятно.]

I. В начале девятка.

Если отправляют невесту, то с дружками. [Они – как] хромой, который может наступать![294]

– Поход – к счастью.

II. Девятка вторая.

И кривой может видеть[295]. Благоприятна стойкость отшельника[296].

III. Шестерка третья.

Если отправляют невесту, то – со служанками. Если [не приняв ee] отправляют назад, то – с дружками.

IV. Девятка четвертая.

Если в отправлении невесты будет упущен срок, то попозже ее отправят.

– Будет время!

V. Шестерка пятая.

Царь И отправлял невест[297]. Но царский наряд не сравнится с нарядом дружек.

Луна почти в полнолунии.

– Счастье!

VI. Наверху шестерка.

Женщина подносит кошницы, но они не наполнены.

Слуга обдирает барана, но крови нет.

– Ничего благоприятного.

№ 55 H Фын. [Изобилие. Свершение. Царь приближается к нему. Не беспокойся! Надо солнцу быть в середине своего пути.]

I. В начале девятка.

Встретишь подобного тебе хозяина#112. Даже если ты равен[298] с ним, хулы не будет. Если отправишься, то будешь награжден.

II. Шестерка вторая.

Сделаешь обильными свои занавеси, так что среди дня увидишь Большую Медведицу. Если отправишься, то попадешь под сомнение и ненависть. Если владеешь правдой, то будь открыт.

– Счастье!

III. Девятка третья.

Сделаешь обильным свой полог так, что среди дня увидишь Полярную звезду.

Сломаешь правый локоть.

– Хулы не будет.

IV. Девятка четвертая.

Сделаешь обильными свои занавеси так, что среди дня увидишь Большую Медведицу. Встретишь равного тебе хозяина.

– Счастье!

V. Шестерка пятая.

Придешь с блеском. Будет поддержка и хвала.

– Счастье.

VI. Шестерка наверху.

Сделаешь обильным свое жилище. Сделаешь занавеси в своем доме. Взглянешь на свою дверь, и в тиши не будет никого. Три года никого не будешь видеть.

– Несчастье.

№ 56 I Люй. [Странствие. Малому развитие. В странствии стойкость – к счастью.]

I. В начале шестерка.

Если в странствии будешь труслив в мелочах, то благодаря этому накличешь на себя беду.

II. Шестерка вторая.

В странствии восстановишь порядок. За пазуху положишь свое состояние и обретешь стойкость челяди – рабов.

III. Девятка третья.

В странствии этот порядок. Потеряешь челядь и рабов. Стойкость ужасна.

IV. Девятка четвертая.

В странствии пребудешь на месте. Найдешь свои средства на странствие. Но в собственной душе нет успокоения.

V. Шестерка пятая.

Выстрелишь в фазана, и одна стрела погибнет. Но в конце концов благодаря этому будешь похвален свыше.

VI. Девятка наверху.

Птицам спалили их гнезда. Странник сначала смеется, а потом издает крики и вопли. Потеряешь быка на площади. Несчастье.

№ 57 q Сунь. [Проникновение. Малому развитие. Благоприятно иметь куда выступить. Благоприятно свидание с великим человеком.]

I. В начале шестерка.

В продвижении и в отступлении благоприятна стойкость воина.

II. Девятка вторая.

Проникновение находится ниже ложа.

Применение писцов и волхвов [вызовет] смущение.

– Счастье! Хулы не будет.

III. Девятка третья.

Многократное проникновение.

– Сожаление.

IV. Шестерка четвертая.

На охоте добудешь троякое.

Раскаяние исчезнет[299].

V. Девятка пятая.

Стойкость – к счастью. Раскаяние исчезнет. Ничего неблагоприятного! Завершишь и то, что не начато тобою! [Но обдумай это дело] и за три дня, и через три дня.

VI. Наверху девятка.

Проникновение находится ниже ложа.

Потеряешь свои средства на странствие.

Стойкость к несчастью.

№ 58 s Дуй. [Радость. Свершение. Благоприятна стойкость.]

I. В начале девятка.

Радость – от согласия.

– Счастье!

II. Девятка вторая.

Радость – от правды.

Счастье! Раскаяние исчезнет.

III. Шестерка третья.

Радость – от прихода.

– Несчастье!

IV. Девятка четвертая.

Радость – от договоренности. Но еще нет равенства. Если же стороны поспешат, то будет[300] веселье.

V. Девятка пятая.

Если оправдаешь разорителей, то [это] будет ужасно!

VI. Наверху шестерка.

Влекущая радость!

№ 59 A Хуань. [Раздробление. Свершение. Царь приближается к обладателям храма. Благоприятен брод через великую реку. Благоприятна стойкость.]

I. В начале шестерка.

Необходимо спасение.

Лошадь сильна! Счастье!

II. Девятка вторая.

При раздроблении беги к своему престолу.

– Раскаяние исчезнет.

III. Шестерка третья.

Раздробишь свое тело.

– Раскаяния не будет.

IV. Шестерка четвертая.

– Раздробишь свое стадо. Изначальное счастье. Раздробишь свой холм. Это не то, о чем думают варвары.

V. Девятка пятая.

При раздроблении выступит пот от громких воплей. При раздроблении, как царь, живи.

– Хулы не будет!

VI. Наверху девятка.

При раздроблении твоя кровь уйдет. Удались, выйди, и хулы не будет.

№ 60 F Цзе. [Ограничение. Свершение. Горе ограниченно. Оно не может быть стойким.]

I. В начале девятка.

Не выйдешь из внутреннего двора.

– Хулы не будет.

II. Девятка вторая.

Не выйдешь из внешнего двора.

– Несчастье!

III. Шестерка третья.

Если не будешь ограничиваться, то будет о чем вздыхать.

– Хулы не будет.

IV. Шестерка четвертая.

Успокоишься в ограничении.

– Свершение!

V. Девятка пятая.

Сладкое ограничение.

– Счастье!

Если выступишь – то будет похвала.

VI. Наверху шестерка.

Горькое ограничение.

Стойкость – к несчастью! Раскаяние исчезнет.

№ 61 j Чжун-фу. [Внутренняя правда. Даже вепрям и рыбам – счастье! Благоприятен брод через великую реку. Благоприятна стойкость.]

I. В начале девятка.

Если будет соразмерность, то будет счастье. Если [отвлечешься] к другому – будет неспокойно.

II. Девятка вторая.

Кричащий журавль находится в тени. Его птенцы вторят ему. У меня есть хороший кубок, я разделю его с тобой[301].

III. Шестерка третья.

Найдешь противника. То забьешь в барабан, то прекратишь, то заплачешь, то запоешь.

IV. Шестерка четвертая.

Луна близится к полнолунию.

Пара коней погибнет.

– Хулы не будет.

V. Девятка пятая.

Обладай правдой: она объединяет.

– Хулы не будет.

VI. Наверху девятка.

Голоса пернатых поднимаются в небо.

Стойкость к несчастью.

№ 62 1 Сяо-го. [Переразвитие малого. Свершение; благоприятна стойкость. Возможны дела малых; невозможны дела великих. От летящей птицы остается лишь голос ее. Не следует подниматься; следует опускаться. Тогда будет великое счастье.]

I. В начале шестерка.

Летящая птица, и потому – несчастье!

II. Шестерка вторая.

Пройдешь мимо своего праотца и встретишь свою праматерь, не дойдешь до своего государя и встретишь его слугу.

– Хулы не будет.

III. Девятка третья.

Если, проходя мимо, не защитишься, то кто-нибудь сзади нападет на тебя.

– Несчастье!

IV. Девятка четвертая.

Если не пройдешь мимо, то встретишься. Отправление ужасно. Необходимы запреты. Не действуй с вечной стойкостью.

– Хулы не будет![302]

V. Шестерка пятая.

Плотные тучи – и нет дождя; они – с нашей западной окраины[303].

Князь выстрелит и попадет в того, кто в пещере.

VI. Наверху шестерка.

Не встретишься и пройдешь мимо.

Летящая птица удалится. – Несчастье! Это называется бедствие и беда!

№ 63 O Цзи-цзи. [Уже конец. Малому – свершение; благоприятна стойкость. В начале – счастье; в конце – беспорядок.]

I. В начале девятка.

Затормозишь колеса – подмочишь хвост!

– Хулы не будет.

II. Шестерка вторая.

Женщина потеряет занавес на колеснице. Не гонись! Через семь дней получишь.

III. Девятка третья.

Высокий предок идет в поход на страну бесов и в три года победит ее.

Ничтожествам – не действовать.

IV. Шестерка четвертая.

Промокнешь! Ибо платье в лохмотьях. Запрет до конца дня.

V. Девятка пятая.

Корова, убитая у восточных соседей, не сравнится с небольшой жертвой западных соседей[304]. Если будешь правдив, то поистине найдешь свое счастье.

VI. Наверху шестерка.

Промочишь голову.

– Ужас!

№ 64 P Вэй-цзи. [Еще не конец! Свершение! Молодой лис почти переправился, но вымочил хвост – ничего благоприятного!]

I. В начале шестерка.

Подмочишь свой хвост.

– Сожаление!

II. Девятка вторая.

Затормози колеса.

– Стойкость – к счастью.

III. Шестерка третья.

Еще не конец!

Поход – к несчастью.

Благоприятен брод через великую реку[305].

IV. Девятка четвертая.

Стойкость – к счастью! Раскаяние исчезает. При потрясении надо напасть на страну бесов, и через три года будет похвала от великого царства.

V. Шестерка пятая.

Стойкость – к счастью.

Не будет раскаяния.

Если в блеске благородного человека будет правда, то будет счастье!

VI. Наверху девятка.

Обладай правдой, когда пьешь вино. Хулы не будет. Если помочишь голову, то, даже обладая правдой, потеряешь эту [правду].

Чжоуская «Книга Перемен»

Первая часть

Интерпретация построена на основании критической школы комментаторов Ван Би, Вань И, Итō Тōгай

Название данной классической книги Китая объясняется тем, что главная идея, лежащая в ее основе, – это идея изменчивости. В незапамятные времена, еще до возникновения письменности, эта идея была почерпнута людьми из наблюдения над сменой света и тьмы в мире, окружающем человека. На основе этой идеи была построена теория гадания о деятельности человека: идет ли эта деятельность вразрез с ходом мирового свершения, или она гармонически включается в мир, т. е. несет ли она несчастие или счастие, как это называется на языке технических терминов «Книги Перемен».

Существующая система Книги сложилась в основном при Чжоуской династии, и, в отличие от мантических систем более ранних времен, она называется «Чжоуской Книгой Перемен». Она состоит из 64 символов, каждый из которых выражает ту или иную жизненную ситуацию во времени с точки зрения ее постепенного развития. Символы состоят из шести черт каждый: и эти черты обозначают последовательные ступени развития данной ситуации. Черты бывают двух родов: или цельные, или прерванные посредине; первые символизируют активное состояние, свет, напряжение, а вторые – пассивное состояние, тьму, податливость.

Эта система – плод многовекового накопленного опыта наблюдения мира – мира реального, красочного. Здесь вполне уместно вспомнить то, что Гёте говорит о мире красок: краски – это действия и страдания света. Можно ощутить «Книгу Перемен» как эпопею взаимодействия света и тьмы. Тогда она приобретает и красочность, и выразительность.

№ 1. ЦЯНЬ. ТВОРЧЕСТВО

Здесь творчество рассматривается в его самом чистом виде. Это прежде всего – акциденция неба, как олицетворения творческой силы, которая лежит в начале всего существующего. Она, как универсальная сила, принципиально не может иметь никаких препятствий в своем развитии, которому благоприятствует то, что эта сила является совершенно стойкой.

Совершенный человек может в своей деятельности полностью проявить такое творчество, которое благотворно отражается на всем его окружении. Вот почему в тексте сказано: Творчество. В изначальном развитии благоприятствует стойкость.

1

Вообще активной деятельности отдается предпочтение перед простым, пассивным бытием. Поэтому нужна особая бдительность для того, чтобы эта деятельность привела к положительному результату. Момент ее начала является одним из самых ответственных моментов. В нем еще неуместна деятельность, а нужна лишь замкнутая и сосредоточенная подготовка. Человек может быть полон сил, но время еще неблагоприятно для его деятельности. В образе нырнувшего дракона, т. е. мощного существа, которое скрылось и еще не действует, изображается такой человек. Не следует думать, что это может относиться лишь к каким-нибудь особенным людям, ибо совершенно не в духе Книги ограничивать предостережения, даваемые в ней, их пригодностью лишь для некоторых людей. Поэтому о первом моменте всякого творчества сказано:

В начале сильная черта.

Нырнувший дракон, не действуй.

2

Следующий момент, выраженный второй чертой, которая в символике называется полем, т. е. поверхностью земли, характеризуется тем, что человек, полный творческой силы, зашифрованный в образе дракона, может уже выйти из своего уединения: он, появившийся, уже находится в поле. Его творчество уже может проявиться, он видим всеми, и это положение для всех благоприятствует встрече с таким великим человеком.

Кроме того, в системе графических соотношений символов книги принято считать, что между чертами символов существует некий резонанс, «соответствие», а именно: первая черта соответствует четвертой, вторая – пятой, третья – шестой. Но в символике социальной иерархии пятая черта обозначает государя. Поэтому на второй позиции, стоящей в соответствии с пятой, благоприятна встреча с великим человеком. Вот почему текст этой черты гласит:

Сильная черта на втором месте.

Появившийся дракон находится на поле.

Благоприятна встреча с великим человеком.

3

Первая волна творческого акта на второй позиции уже достигла высшей точки. Но все это существует пока лишь внутренне, ибо первые три черты обозначают внутренний мир, а вторые три – внешний. Все это еще не реализовано вовне. Необходим выход из себя для этой реализации. Он символизирован третьей чертой. При таком переходе естественно возникает некий кризис, делающий это положение опасным даже для благородного человека, который на протяжении всего первого периода творчества – «весь день» – отдавался непрерывному созиданию. Только полная сил бдительность в конце этого периода – «вечером» – может привести к тому, что хулы не будет. Так об этом сказано и в тексте:

Сильная черта на третьем месте.

Благородный человек до конца дня непрерывно созидает.

Вечером он бдителен.

Опасность.

Но хулы не будет.

4

При выходе к активной деятельности вовне у человека, подготовившего ее внутренне, точно вырывается почва из-под ног, но именно эта предварительная подготовленность делает возможным благоприятный исход. Это с достаточной ясностью выражено в образе текста:

Сильная черта на четвертом месте.

Точно прыжок в бездне.

Хулы не будет.

5

Только на пятой позиции творческий процесс выступает в своей полной силе. Он до конца проявился вовне и, имея в себе достаточную мощь, не нуждается ни в какой поддержке. Он, как полный сил дракон, летит в небе. С такой высоты творящий легко может заметить великого человека, где бы тот ни находился. Но и сам он является великим человеком, настолько развернувшим свою деятельность, что его нетрудно увидеть кому угодно. Вот как это выражено в тексте:

Сильная черта на пятом месте.

Летящий дракон находится в небе.

Благоприятна встреча с великим человеком.

6

На этом, собственно, заканчивается творческий процесс. Все дальнейшее является лишь ненужным переразвитием. Раз творчество уже достигло своего полнейшего проявления и больше уже ничего создать нельзя, то тот, кто в этом положении все же захотел бы «творить» еще дальше, проявил бы лишь свою излишнюю гордость, в результате которой ему пришлось бы раскаяться. Так об этом говорит и данный текст:

Наверху сильная черта.

Возгордившийся дракон.

Будет раскаяние.

Резюме

Весь процесс творчества выражен сильными световыми чертами. Это, конечно, благотворные силы, но для подлинно благого результата необходимо вполне управлять ими и не допускать того, чтобы они главенствовали. Только тогда деятельность может идти в гармоническом отношении ко всему мировому свершению и быть счастливой. Поэтому в тексте, где силы света выражены в образе драконов, сказано:

При действии сильных черт смотри, чтобы все драконы

не главенствовали.

Тогда будет счастье.

№ 2. КУНЬ. ИСПОЛНЕНИЕ

Даже самое напряженное творчество не может реализоваться, если нет той среды, в которой оно будет осуществляться. Но и эта среда, для того чтобы осуществить абсолютное творчество, должна быть тоже абсолютно податливой и пластичной. Кроме того, она должна быть лишена какой бы то ни было собственной инициативы, должна в полной самоотрешенности лишь вторить и следовать за импульсами творчества. Но вместе с тем она не должна быть бессильной, иначе она не была бы в состоянии исполнять то, что является творческим замыслом. Поэтому она – вполне самоотрешенная сила – выражается метафорически в образе кобылицы, которая хотя и лишена норова коня, но не уступает ему в способности к действию.

Если Творчество – это Небо, Свет, Совершенный человек, то Исполнение – это Земля, Тьма. Благородный человек, слушающий и исполняющий указания Совершенного человека. Именно ему здесь предстоит действовать во исполнение указаний Совершенного человека. Поэтому, если бы он стал действовать не по этим указаниям, а по собственному почину, то он мог бы лишь заблуждаться. И, только следуя за своим повелителем, он может найти его. Так, для благородного человека здесь лучше всего, утратив подобных ему самому друзей, обрести выше его стоящего друга, который своими качествами восполняет его недостатки.

В пространственной символике Книги юго-запад считается областью тьмы, так как там начинается угасание света. И, по противоположности, северо-восток – область, где зарождается свет, – считается областью света. Исполнение же выражено в чертах тьмы, поэтому ему надо потерять подобные ему силы на юго-западе и найти восполняющие силы – «друга» – на северо-востоке, чтобы подчиниться им. При этом важно, чтобы деятельность Исполнения протекала в полном спокойствии, в покорном принятии своей судьбы, без переразвития, иначе его деятельность будет не исполнять замыслы творчества, а конкурировать с ними. Тьма вступит в незакономерный бой со светом, что не может привести к благому результату, ибо сила тьмы – слепая необходимость, а не ясная сознательность.

Если первый символ относится по преимуществу к государю, мужу и т. д., то символ Исполнение повествует о деятельности подданного, жены и т. п. В нем показана развивающаяся необходимость в Исполнении. В тексте это выражено так:

В изначальном развитии благоприятна стойкость кобылицы.

Благородному человеку предстоит действовать, но если он

выдвинется вперед, то заблудится, отступив же назад,

он обретет повелителя.

Здесь благоприятно на юго-западе найти друга

и на северо-востоке утратить друга.

Спокойная стойкость – к счастью.

1

Первый момент Исполнения таков, что в нем еще незаметно оно само. И тем не менее оно будет осуществляться с полной необходимостью. Пусть даже сила Тьмы и холода здесь еще не выявлена. Но она уже начала действовать. Пусть в том, что уже выпал иней, еще незаметен будущий мороз, но если иней выпал, то, значит, недалеко то время, когда будет и крепкий лед, в котором холод и тьма проявятся уже в полной мере.

Рост силы и тьмы может быть понят и в переносном смысле: это – время, когда все больше могут начать действовать «ничтожества» – аморальные люди. Надо предвидеть события и быть готовым к встрече с ними. Поэтому как предупреждение звучат слова текста:

В начале слабая черта.

Если ты наступил на иней, значит

близится и крепкий лед.

2

В символике геометрических форм Книги небу присвоена форма круга, а земле – квадрата. Пространственно небо мыслится куполообразным, а земля – «прямой», плоской. Но, вступая во взаимодействие с небом, земля должна полностью приноровиться к нему, чтобы осуществить его импульсы. Несмотря на различие их форм, это возможно в силу громадности земли. (Древнекитайское представление, что бесконечно большой квадрат стремится превратиться в круг, засвидетельствовано в гл. 41 «Даодэцзина»: «У великого квадрата нет же углов».) В каждом символе Книги одна из черт считается главной. В данном случае это – именно вторая черта. Поэтому в ней по преимуществу выражено качество данного символа. И раз в данном случае это качество налично в самой полной мере, то здесь не требуются никакие предварительные упражнения: не нужна никакая предварительная подготовка, а все складывается благоприятно само собой. Только в свете этих мыслей становится понятным текст:

Слабая черта на втором месте.

Плоский квадрат громаден.

Хоть и не готовишься, не будет ничего неблагоприятного.

3

После первого, внутреннего выявления данной ситуации опять наступает некий кризис. Во время его невозможна свободная деятельность. Человек может обладать самыми прекрасными качествами, но время не благоприятствует ему. Поэтому он должен затаить свой блеск. Он может быть стойким и даже может действовать, однако лишь при условии, что его деятельность не будет происходить по его собственному почину, а лишь по указаниям выше его стоящего вождя, тогда лишь его дело может быть доведено до нужного конца. Вот почему и в тексте сказано:

Слабая черта на третьем месте.

Затаи свой блеск и сможешь пребыть стойким.

Возможно, что если будешь действовать, следуя за вождем,

Сам не совершая ничего, то дело будет доведено до конца.

4

При пассивности силы Тьмы, характерной для исполнения, состояние кризиса несколько затягивается. Поэтому хотя на четвертой позиции он уже минует, но его воздействие все же остается. Человек может обладать многим, но здесь лучше ему спрятать то, что у него есть: завязать мешок. Эта позиция символизирует положение приближенного к государю человека. Положение его неустойчиво и полно тревог. Конечно, если человек в таком положении будет держаться в тени, то опасность не будет ему угрожать, однако, оставаясь незаметным, он не может рассчитывать и на какие бы то ни было похвалы. Так, в тексте мы читаем:

Слабая черта на четвертом месте.

Завяжи мешок.

Хулы не будет, хвалы не будет.

5

И вторая, и пятая черты, как средние черты в нижней и в верхней триграммах, выражают одно из самых важных качеств: уравновешенность, понимаемую как умение без крайностей, всегда быть на должном месте. [Это центральное положение выражено в образе, требующем некоторой расшифровки. Дело в том, что гамма красок, по древнекитайским воззрениям, состоит не из семи (как у нас), а из пяти цветов, и в ней желтый цвет занимает центральное положение. Поэтому в афоризмах, относящихся ко вторым и к пятым чертам, часто встречаются образы, имеющие эпитет «желтый».] Кроме того, желтый цвет – это цвет Земли. Пятая черта в данном символе хотя и не является главной, но, занимая самое выгодное положение в верхней триграмме, обозначающей внешнее, она символизирует все же возможность проявления вовне. Внешнее проявление – это своего рода одежда. Но так как здесь речь идет о Земле, то и ее положение, низшее по отношению к Небу, находит свое отражение в том, что в образе указана нижняя часть китайской одежды: «юбка». Благоприятность этой позиции дает возможность говорить здесь не только о счастии, но даже об «изначальном счастии». После этих разъяснений, вероятно, не покажется непонятным текст:

Слабая черта на пятом месте.

Желтая юбка.

Изначальное счастье.

6

Шестая позиция выражает переразвитие данной ситуации. Сила Тьмы, будучи переразвита, вступает в борьбу с силой Света. Здесь, на крайней позиции, на окраине, борются Свет и Тьма, Небо и Земля, которым присущи синий и желтый цвета. Благою эта битва не может быть, так как она – нарушение мировой закономерности, и вот льется «кровь драконов»:

Наверху слабая черта.

Драконы бьются на окраине.

Их кровь синя и желта.

Чтобы избежать такой битвы при действии сил Тьмы – слабых черт, – надо всегда иметь в виду, что здесь благоприятной может быть лишь вечная стойкость. Об этом говорит и общее предостережение к данному символу:

При действии слабых черт

благоприятна вечная стойкость.

№ 3. ЧЖУНЬ. НАЧАЛЬНАЯ ТРУДНОСТЬ

Собственно, именно с этой гексаграммы начинается повествование о взаимодействии Света и Тьмы, ибо первые две гексаграммы показывают внутреннее развитие Света и Тьмы вне их взаимодействия. Поэтому основная мысль данной гексаграммы – это взаимодействие в первый момент его возникновения. Но начало всякого действия состоит в преодолении предшествующего состояния. Отсюда – трудность данного положения, выраженная в самом названии гексаграммы. Она состоит из символов Воды: Облака – наверху или вовне, и Молнии, Грома – внизу или внутри. Верхний символ обозначает также погружение в опасность, ибо в нем черта Света погружена в среду черт Тьмы. Нижний символ обозначает пробивающееся изнутри движение, возбуждение. Такое возбуждение, которое, например, весной стимулирует растения к росту. Но оно протекает внутри опасностей, в условиях начальной трудности. Поэтому в таком движении чрезмерная поспешность может лишь вредить делу, и обратно, выдержка и стойкость могут способствовать изначальному развитию. Важно не только указать положительно правильный путь к преодолению этой трудности. На нем нужна прежде всего поддержка и помощь окружающих. Их надо склонить на свою сторону, чтобы они помогали своим действием, и тогда самому можно не предпринимать никаких выступлений, ибо они еще слишком опасны. Именно в силу опасности необходимо объединение сил. Оно необходимо было и сюзерену, впервые устраивавшему свои владения при содействии феодалов, возводимых им на престол; оно необходимо и отдельному человеку, начинающему свое дело. Даже и в самой познавательной жизни отдельного человека дело обстоит так же: в самый первый момент своего появления познавательная мысль движется под покровом непознанности и извне облекается в образы представлений. Это выражено в символах данной гексаграммы: внутри – молния, гром, вовне – облака. Молния познающей мысли облекается облаками представлений, и эти представления играют роль помощников мышления. В тексте здесь мы читаем:

Начальная трудность.

В изначальном развитии благоприятна стойкость.

Не надо никуда выступать.

Здесь благоприятно возводить на престол вассалов.

1

Первая, начальная черта играет главную роль в этой гексаграмме, ибо она и обозначает начальную трудность. Это, правда, активность, движение, но она лежит под плотным слоем еще не преодоленной пассивности. Поэтому такое движение еще не может быть поступательным. Это лишь кружение на месте, лишь подготовка к подлинному движению. Вот почему поспешные действия здесь могут быть лишь во вред. Наоборот, стойкость – умение с полной выдержкой соблюдать правоту – вот то, что может здесь быть благоприятным. Трудность этого положения, естественно, требует помощи со стороны подчиненных. Поэтому само это положение способствует вербовке помощников. Так и в познании: это лишь первый момент осознания движения мысли. Она тоже должна здесь найти поддержку в свидетельстве опыта и в проверенной правоте разума. Об этом говорят и образы текста:

В начале сильная черта.

Нерешительное кружение на месте.

Благоприятно пребывать в стойкости.

Благоприятно возводить на престол вассалов.

2

На данной позиции внешне все складывается благополучно: и сама позиция, как центральная в нижней триграмме, выражает благоприятную уравновешенность, и занята она одной из слабых черт, которым предназначены четные позиции, и ее соответствие с пятой, сильной чертой – правильно. Но тем не менее здесь столь ощутимо непосредственное соседство с первой чертой, которая к тому же является главной чертой для данной гексаграммы, что движение этой черты к ее правильной цели, к «браку» – к единению с пятой чертой – задержано. При этом хотя в первой черте самой по себе нет ничего дурного, однако для второй черты она выступает в роли грабителя, захвату которого вторая все же не поддается лишь в силу своей правоты, выраженной в центральном ее положении. Здесь она – «девушка» – не дает обещания на брак «разбойнику». Она выжидает наибольший срок, лишь бы дождаться того, с которым она стоит в правильном соответствии. Так и мышление: в данный момент оно еще не в состоянии отвлечься от первого мгновения самосознания, и ему необходим известный срок, чтобы перейти к непосредственному объекту познания в его полной глубине. Это выражено в следующих образах:

Слабая черта на втором месте.

В трудности, в нерешительности – колесница и кони вспять.

Не с разбойником же быть браку!

Но девушка в стойкости не идет на помолвку.

Через десяток же лет – будет помолвка.

3

Данная позиция – это позиция некоего кризиса. Здесь силы, действующие внутри, уже иссякают, а сил, действующих вовне, еще нет. Нет проводника в дебрях непознанного мира. Но только с его помощью было бы возможно продвижение вперед. Говоря образно, нужен лесник, знающий лес, когда гонятся за дичью. Без него ждет неудача, о которой придется пожалеть. Но все это еще только будет. Однако всякое событие не свершается внезапно, наоборот, оно бывает подготовлено всей системой причин. Поэтому весьма важно уметь замечать зачатки будущих событий, чтобы не быть ими застигнутым врасплох. Эта способность видеть зачатки будущего и руководствоваться ими – качество обязательное для благородного человека. Поэтому и здесь, предвидя надвигающуюся неудачу, он предпочитает не выходить из своего жилья, чем предпринять что-либо, о чем все равно придется лишь пожалеть. Так и в процессе познания, если человек остается без помощи уже выработанного разума и стремится постигнуть нечто ему еще неизвестное, – его здесь ждет такая же неудача.

Слабая черта на третьем месте.

Преследуя оленя без ловчего, лишь попусту войдешь

в середину леса.

Благородный человек примечает зачатки событий

и предпочитает оставаться дома.

Ибо выступление приведет к сожалению.

4

При выходе вовне получается возможность снова оглянуться внутрь и извне, совершенно объективно осознавать внутреннее содержание импульса мышления. Возможно, здесь полное единение с ним, и настолько полное, что все дальнейшее уже будет менее благоприятным, ибо в дальнейшем возможно лишь переразвитие. Конечно, так наступает лишь самый первый толчок мышления, но ведь это происходит во время «начальной трудности», поэтому здесь совершенно бесполезно гнаться за чем-нибудь бо`льшим, а надо достигнуть полной ясности в отношении первого момента. Поэтому и в тексте здесь сказано:

Слабая черта на четвертом месте.

Колесница и кони – вспять!

Стремясь к браку, выступишь, – и будет счастье.

Ничего неблагоприятного.

5

Вообще данная позиция имеет смысл самой благой и широкой экспансии, но в данной гексаграмме, где главной чертой является первая, экспансия невозможна. Возникает противоречие между требованиями данного положения и реальными возможностями. Благие силы здесь не имеют доступа к тем, кого они должны были бы облагодетельствовать. Они замкнуты в себе. Поэтому если для самого носителя этих сил и есть благоприятный исход, то для его широкого воздействия – нет. Так и в познании – в момент начальных трудностей – на данном этапе невозможно ни дальнейшее постижение, ни сообщение постигнутого другим, нижестоящим, а возможно только поддерживать общение с наставником и друзьями, которые уже прежде способствовали познанию.

Сильная черта на пятом месте.

Затруднение в твоих милостях.

В малом стойкость – к счастью.

В великом стойкость – к несчастью.

6

Эта черта – слабая. Она выражает положение, в котором нет возможности рассчитывать на собственные силы. Но здесь нет и поддержки вовне, ибо с третьей чертой (тоже слабой) нет правильного (т. е. по антитезе) соответствия, пятая черта, как не главная, не может поддержать, а первая – главная – максимально удалена. Кроме того, данная черта – верхняя в триграмме «опасность» – выражает высшую опасность, и, как верхняя во всей гексаграмме, она выражает высшую точку в начальной трудности. Поэтому ни о каком движении вперед здесь не может быть и речи. Здесь удел – полное отчаяние. Такое положение в познании – это тот момент, когда нет возможности найти поддержку в опыте руководящего разума. При этом, если даже познание направлено на самые высокие объекты, все равно оно остается тщетным, и познающему лишь остается горечь разочарования. В образах текста это выражено так:

Наверху слабая черта.

Колесница и кони – вспять.

Плач до крови – непрерывным потоком.

№ 4. МЫН. НЕДОРАЗВИТОСТЬ

Прежде всего несколько слов об устройстве данной гексаграммы. Здесь внизу триграмма «вода» = «опасность», а вверху – «гора» = «остановка». Это опасность, которая приостановлена, это ручей, который вытекает у подножия горы или который, встречая на своем пути гору, не может двигаться прямо дальше. По названию гексаграммы – это недоразвитость, непросвещенность. Однако вместе с тем и преодоление этой недоразвитости – просвещение непросвещенных. Поэтому здесь развертывается процесс, происходящий между учителем и учеником, между знанием, уже собранным прежде, и новым познавательным актом. Если в предыдущей гексаграмме фигура руководящей стороны лишь намечалась, а все внимание было направлено на изображение трудностей начала, то здесь эта фигура выступает с полной отчетливостью. Графически она выражена во второй и в шестой сильных чертах, которые, однако, не являются здесь главными, а лишь способствуют действию главной пятой черты. Последняя, как и остальные три слабые черты всей гексаграммы, символизирует непросвещенных, которых просвещает учитель. Но каждая из них обладает своими специфическими чертами, поэтому на разных ступенях процесс этот охарактеризован различно. Но общим в нем остается то, что это двухсторонний процесс, в котором инициатива просвещения может исходить лишь от непросвещенного, так как этот процесс не приводит к желательному результату, если он построен на насилии. Поэтому здесь благоприятна стойкость как развивающемуся, так и развивающему. И первому – в том, чтобы руководствоваться первым же указанием просвещающего, а не искать дальнейших указаний, не выполнив первые, и второму – эта стойкость нужна в том, чтобы помнить, что инициатива процесса должна быть сосредоточена у просвещаемого. В технике познания – это момент, когда познаваемое, но еще не познанное получает в развитии процесса познания ту ясность, которая дается ему из разума, сложившегося в прежде накопленном опыте. Но это не значит, что акты нового познания целиком зависимы от уже известного, наоборот – новый акт познания должен быть способен к максимально полному прогнозу дальнейшего. Он лишь объясняется, в буквальном значении этого слова, ясностью уже известного. При этом познающий сохраняет всю острую ревностность, пытливость и заинтересованность в данном процессе. (Не напрасно здесь в комментаторской литературе есть указание на следующее место из «Луньюй»: «Кто не горит душой [о познании], тому не раскрою ничего; кто не скорбит [о своей неумелости], того не разовью. И ничего не отвечу тому, кто не скажет ни слова о трех углах квадрата, когда ему объяснен один угол». Интересно еще отметить и то, что в Древнем Китае гадание оракула почиталось средством к разрешению сомнений. Поэтому, как пишет Ван Би, повторное и третье гадание, давая иные результаты, уже не разрешает сомнений, а, давая альтернативное решение вопроса, лишь вносит неясность и расплывчатость.) В тексте это выражено так:

Недоразвитость.

Недоразвитому – развитие.

Не я стремлюсь к юношески недоразвитым, а юношески

недоразвитые стремятся ко мне.

По первому гаданию – возвещу. Повторное же и третье

гадания – излишество.

А раз излишество – то не возвещу.

Благоприятна стойкость.

1

Первый момент здесь характеризует самое начало отношений ученика и учителя. Пусть ученик еще и недоразвит, но здесь предстоит ему раскрытие заложенных в нем способностей. Его близость к учителю и активность его положения порукой тому. Но в это время учитель еще не может дать ему таких наставлений, которым бы он следовал совершенно свободно. Это, скорее, система запретов и наказаний. Однако известная свобода ученику здесь должна быть предоставлена, с него должны быть сняты кандалы (его омраченность), которые тяготели над ним до сих пор. Однако если бы ученик, освободившись от них, самостоятельно начал действовать, то ему пришлось бы много о чем пожалеть, ибо по неопытности он мог бы многое испортить. Вот так текст выражает это:

В начале слабая черта.

Раскрытие недоразвитых.

Здесь благоприятно,

чтобы были применены к людям наказания,

чтобы они были освобождены от кандалов,

но самостоятельное выступление к действию

приведет к сожалению.

2

Основное достоинство учителя состоит в том, что он в состоянии принять к себе недоразвитого ученика и, в согласии со всей закономерностью мира, развить его. Ученик, предоставленный самому себе, многого будет лишен; но и учитель будет многого лишен, если он не примет на себя руководство учеником. Как в дом вводится жена, новый член семьи, так и учитель находит в ученике нечто новое. И лишь с той поры, как сын вводит в семью свою жену, он может начать устройство своего дома. Учитель – это лишь носитель прежде накопленного разума. И этот разум относится к познаниям, приобретаемым вновь, как учитель к ученику, как в семье сын к его жене, вновь вводимой в дом. Лишь в таком сочетании накопленного разума и новых познаний достигается устройство собственного знания и возможность сообщать его другим. Вот в какие образы облекаются эти мысли в тексте:

Сильная черта на втором месте.

Прими к себе недоразвитого.

Счастье.

Ввести [в дом] жену – к счастью.

[Лишь после этого] сын будет в состоянии устроить

[собственную] семью.

3

Момент кризиса в данном процессе характеризуется тем, что эта третья черта является верхней в триграмме «опасность». Поэтому то, что хорошо в предыдущий момент, пагубно здесь. Введение жены в дом здесь не может увенчаться успехом, так как она, встретясь с богачом, который символизирован полной сил второй чертой, не сможет соблюсти себя в рамках своего долга. Таким образом, все хлопоты здесь оказываются бесполезными. В этом состоянии, конечно, невозможно и углубленное новое познание, а возможна лишь спекулятивная игра мыслей. Но последняя никогда не приводит к положительному знанию. Поэтому текст здесь предостерегает так:

Слабая черта на третьем месте.

Не надо брать женщину [в жены]: она увидит богача

и не будет владеть собою.

Ничего благоприятного.

4

Кризис уже миновал. Но данная позиция настолько удалена от позиции учителя, она так лишена поддержки в резонирующих ей сферах, что ничего и никто здесь не в состоянии преодолеть недоразвитость, характеризуемую всей данной гексаграммой. Здесь бессильны и приказания, и благосклонность учителя, и его предостережения. Приходится лишь констатировать самый факт, что недоразвитый человек здесь находится в чрезвычайно затруднительном положении. Он окосневает в своей недоразвитости. Если на предыдущей позиции познание затрудняется поверхностной деятельностью рассудка, то здесь мешает его косная недоразвитость. Естественно, что никакая деятельность здесь не дает положительного результата, и единственный плод такой деятельности – сожаление о ней. Текст здесь лаконичен:

Слабая черта на четвертом месте;

Бедственная недоразвитость.

Сожаление.

5

Пятая позиция[306] присуща великому человеку, но здесь данную позицию занимает человек с детски податливой душой, выраженной в символике «Книги Перемен» слабой чертой. Близость к суровому учителю, занимающему верхнюю позицию, и правильный и полный резонанс в благотворно действующей второй позиции делает это положение вполне счастливым. Здесь указывается на совершенно закономерную недоразвитость юноши, и, чтоб предостеречь от стремления самостоятельно развиваться, которое не приведет к благим последствиям, здесь преднамеренно указывается на счастливый характер данного положения. Надо довериться здесь учителю, а в познании – довериться уже сложившимся и выработанным системе и методу познания. Текст выражает это опять-таки с предельной лаконичностью:

Слабая черта на пятом месте.

Юношеская недоразвитость.

Счастье.

6

Наступает конец недоразвитости. И здесь указывается сила учителя, достигшего гармонии между знанием и новым актом познания. Этой силой он в состоянии разбить недоразвитость. Но если бы он просто навязал ученику свои знания, то он поступил бы по отношению к ученику как захватчик, как «разбойник», вторгаясь в его самостоятельность познания. Это была бы все же замена возможности нового познания уже прежде накопленным опытом. А здесь все дело в том, чтобы «давать снадобье в соответствии с болезнью», чтобы разбить недоразвитость, которая, как «разбойник», захватила ученика. Поэтому и текст гласит:

Наверху сильная черта.

Ударь по недоразвитости!

Неблагоприятно быть разбойником,

Благоприятно совладать с разбойником.

№ 5. СЮЙ. НЕОБХОДИМОСТЬ ЖДАТЬ

В процессе развития недоразвитых именно с особой силой выступает необходимость планомерности и выдержки, т. е. «необходимость ждать». И по поводу самовоспитания – одного из видов воспитания вообще – Мын-цзы приводит следующую притчу: «Необходимо [все время] работать [над собой], но не [рассчитывать на] непосредственный успех. Пусть сознание и не забывает об этом деле и не „помогает росту“. Не надо быть таким, как один человек из удела Сун, который был удручен тем, что его всходы не растут, и стал их вытягивать. Много так потрудившись, он вернулся домой и сказал домашним: „Как я сегодня устал! Я помогал всходам расти“. Его сын побежал смотреть на всходы, а они уже засохли. Мало кто в мире не „помогает“ так расти». Однако здесь имеется в виду не пассивное ожидание благоприятных обстоятельств, а, наоборот, самая активная подготовительная деятельность: нижняя триграмма – это «творчество», которое пока сосредоточено внутри и еще не проявляется вовне, ибо оно окружено туманом и облаками (верхняя триграмма – внешний мир – вода). Если каждое событие имеет свою причину, то, правильно создавая причины будущих событий, мы готовим их правильную реализацию. Творя правду теперь, ее реализацию можно предоставить будущему, когда она сама собой проявится. Поэтому на данной ступени существенным является «обладание правдой», и тогда ее «блеск», ее очевидность будет развиваться сама собой. При таком распределении деятельности сама «необходимость ждать» приобретает несколько иной смысл, и именно здесь уместно указание на ее конечный результат, на возможность предпринять крупное и серьезное дело – переправляться через великую реку – через весь поток человеческой жизни, чтобы плодотворно достигнуть высшего идеала человеческого совершенства. Этот образ находит себе поддержку и в самой гексаграмме: со всей полнотой внутренних сил творчества, мужества и ясности перед водной опасной пучиной окружения – и решительно двинуться в нее. Эти мысли в тексте выражены так:

Необходимость ждать.

Обладай правдой. Тогда блеск ее разовьется и стойкость

будет к счастью.

Благоприятен брод через великую реку.

1

В каждом человеке заложена способность к новым актам познания, и в каждом знании есть зерно для дальнейшего акта познания. Но до сих пор, пока они существуют лишь совершенно латентно, процесс нового познания еще не начался, и здесь еще неуместно говорить о какой бы то ни было необходимости ждать. Еще нечего ждать. Но как только процесс познания приведен в действие, так сразу же необходимо считаться с закономерностью ритма, в которой он протекает, для успешности и результативности его развития. Первые же этапы в процессе нового познания состоят в основательном усвоении уже известного предшественникам. Поэтому здесь идет речь еще не о личном познании, а об изучении того, что может быть почерпнуто из книг или из учительской традиции. Конечно, это никак не должно подменять подлинного самостоятельного акта познания, ибо это лишь преддверие, предместье познания. Тем не менее это совершенно необходимая ступень. Не только нельзя миновать ее, но даже торопливость и нетерпение на этой ступени могут оказать лишь пагубное влияние на весь процесс. Наоборот, в этой Необходимости ждать – постоянство в деятельности усвоения уже известного приносит самые благие плоды. И на данной ступени никак нельзя упрекать человека в медлительности, ибо она вытекает из постоянства, из самой необходимости ждать. Само собой ясно, что личная борьба с ошибочными и ложными взглядами здесь немыслима. В тексте это выражено следующими словами:

В начале сильная черта.

Ожидание в предместье.

Благоприятствует постоянству деятельности.

Хулы не будет.

2

На следующей, второй ступени требуется нечто большее, чем простое интеллектуальное усвоение того, что уже известно. Здесь человек уже должен сам выйти к непосредственному данному миру и вступить с ним в соприкосновение как пассивно – в созерцании, так и активно – в моральной деятельности, проистекающей из познания. Сомнения здесь уже должны быть преодолены. Но именно из-за этого волевого усилия к новому познанию возмущается и противится этому импульсу все косное и инертное в человеке. Поэтому здесь лишь, на берегу, на прибрежном песке познания, Необходимость ждать характеризуется тем, что возникнут «небольшие толки», некоторый спор между импульсом к новому познанию и косностью накопленного опыта. Но подлинное умение выждать и переждать здесь в конце концов приводит к счастью. В тексте об этом говорится так:

Сильная черта на втором месте.

Ожидание на [прибрежном] песке.

Будут небольшие толки.

В конце концов – счастье.

3

Для окончательного усвоения нового познания необходимо выждать, пока приобретенное знание не станет столь же естественным и непроизвольным, как, например, чувственное восприятие. Если предыдущая ступень может быть уподоблена ожиданию на берегу, то здесь сделан еще шаг вперед, еще ближе к реке (которая символизирована верхней триграммой «вода» – «река»). Здесь – ожидание в илу. Здесь все отрицательное, все силы косности и мрака выступают во всей своей мощности. Именно здесь их необходимо преодолеть, но для этого надо сначала предостеречь о их наступлении. Такое предостережение мы и находим в тексте:

Сильная черта на третьем месте.

Ожидание в илу.

Надвигается приход разбойников.

4

При благоприятном исходе кризиса, выраженного в предыдущей позиции, дальнейшее движение выражается в совершенно особой форме необходимости ждать. Это не пассивное ожидание, а творческое, активное ожидание, исполненное внутренних сил, приобретенных на предыдущих ступенях. Здесь, чтобы приобретенное знание пронести в будущее, необходимо защитить его и отвоевать его от всех противоборствующих сил. В кажущемся спокойствии ожидания в действительности протекает столь интенсивная деятельность, что она может быть выражена лишь в образе кровавого боя. Уже не на прибрежном песке, не в илу приходится здесь ждать своего часа: здесь – ожидание крови. Но только оно дает возможность выйти из темной пещеры незнания в открытый и ясно воспринимаемый мир. Текст облекает это в следующие образы:

Слабая черта на четвертом месте.

Ожидание в крови.

Выход из пещеры.

5

Выиграв бой предыдущей ступени, человек приходит к той стадии ожидания, на которой стираются грани положительного и отрицательного. Все уже завоевано, все уже достигнуто. Обобщено и прежде добытое знание и содержание нового акта познания. Наступает момент успокоения, тот момент, когда нет нужды в деятельности, когда возможен спокойный пир, за которым проходит время ожидания. Здесь нужна лишь спокойная целеустремленность. Уже благодаря ей одной гарантировано счастье. Это возможно лишь благодаря тому, что было положительно приобретено на предыдущих ступенях. В тексте по этому поводу сказано следующее:

Сильная черта на пятом месте.

Ожидание за вином и яствами,

Стойкость – к счастью.

6

Полное новое познание достигнуто. Более того: оно окончательно освоено. Это дает возможность не только знать, но и мочь. То, что прежде было личной ограниченностью, не в состоянии больше ограничивать. То, что прежде казалось темной пещерой, из которой необходимо вырваться на свет, не омрачает больше. Человек правильно прожил время необходимости ожидания. Он получил доступ к вершинам познания мира, и тем самым он приобрел возможность без ущерба для себя опуститься в мрачные глубины мира. И именно в них к нему возвращаются творческие силы, накопленные на первых трех подготовительных ступенях ожидания. Их действие отражает в себе характер всего этого времени ожидания. Они приходят, как три неторопливых гостя. Необходимо отнестись к ним с полным уважением, ибо от них зависит конечный успех. Это силы молодости, которые получают возможность повторно проявиться в старости, чтобы создать завершение единства биографии человека.

Эти мысли текст выражает в нормальной для нашего памятника образности:

Наверху слабая черта.

Войдешь в пещеру.

Будет приход трех неторопливых гостей.

Почтишь их – и в конце концов будет счастье.

№ 6. СУН. СУД

Ожидание небесполезно. Оно именно может и должно быть наполнено самопроверкой. Конечно, она является временным отходом от внешнего мира и погружением в себя. Такое расхождение внешнего и внутреннего выражено даже в символике гексаграммы. Здесь наверху, во внешнем, – небо (творчество), а внизу, внутри, – вода (опасность). Сущность неба – в его стремлении возвышаться, так же как сущность воды – в ее стремлении течь вниз. Между ними – конфликт, тяжба, т. е. суд. Но вода отражает в себе творческое небо, она пронизана его силами. Это выражено и в триграмме воды, где световая черта погружена в середину двух теневых черт. Бдительное сохранение во внутреннем этой отраженной сущности неба приводит к гармоническому единению с ним. Но всякое чрезмерное доведение дела до конца здесь пагубно, ибо выявится до конца сущность воды, тяготеющая вниз и отдаляющая от неба. Наоборот, если не поддаваться ее тяготению, а взирать на небо как на высший человеческий идеал творчества, если свидеться с великим человеком, то будет благополучие, и обратно: его не будет, если ринуться самостоятельно в поток жизни. – В пути познания дело обстоит здесь так же. Должно быть произнесено суждение о соотношении уже известного и вновь приобретенного опыта. В этом суждении – суд над ошибками как прошлого, так и нового опыта. Такой суд имеет не только отрицательную сторону осуждения, но (едва ли не в большей степени) и положительную сторону суждения об ошибках и освобождения от них. Тем более что в этой сфере это суд человека над самим собой – суд лучшего, что есть в человеке, над его ошибками и упущениями, суд творчества над пассивной косностью и преодоление ее. Это все конденсировано в следующем тексте:

Суд. Обладателю правды – препятствие.

Бдительность и уравновешенность – к счастью.

Крайности – к несчастью.

Благоприятно свидеться с великим человеком.

Неблагоприятен брод через великую реку.

1

Все дурное в начале возникновения еще не обладает достаточно большой силой сопротивления, чтобы считать его неустранимым. На первой ступени «суда» оно символизировано слабой чертой, податливый характер которой указывает на легкую возможность преодоления зла, т. е. того, что здесь подлежит осуждению. Самое большое, по поводу него могут возникнуть незначительные толки и прения, но в конечном счете дело будет исправлено хотя бы одним своевременным раскаянием.

В тексте читаем:

В начале слабая черта.

Не вечно то, о чем идет дело.

Будут небольшие толки.

В конце концов – счастье.

2

Не одолев зла вовремя, мы на следующей ступени даем ему возможность окрепнуть настолько, что оно уже довлеет над нами. Оно гонит нас и понуждает к суду, но суд этот не будет для нас на пользу, но может быть лишь в осуждение. Судясь, мы сами на себя накличем беду. Здесь лучше отказаться от суда и хотя бы с полдороги вернуться и скрыться у себя дома; лучше вернуться даже в незначительные свои владения, чем в тяжбе гнаться за чем-то бо`льшим. – Так и в познании в аналогичных условиях бывает предпочтительно вернуться к незначительному, но вполне освоенному опыту, чем, сбившись с правого пути, стремиться к стяжанию все новых и новых познаний, остающихся совершенно внешними и неосваиваемыми. Допустив ошибку, необходимо отказаться от того, чтобы произнести конечное суждение. Надо вернуться к исходной точке и исправить допущенную погрешность и лишь после этого двигаться дальше. В тексте это выражено в следующем совете:

Сильная черта на втором месте.

Не одолевший себя [идет на] суд.

Пусть он вернется и скроется в своем поселении

из трехсот дворов.

Тогда не будет беды [,вызванной им самим].

3

Невозможность движения изнутри вовне уже в самой гексаграмме указана ясно: во внешнем стоит творческая сила, против которой не может устоять внутренний мир, находящийся в состоянии опасности. Над последним здесь произносится суд. Эта невозможность движения вперед в момент кризиса (третья позиция) выступает особенно отчетливо, ибо эта позиция – момент перехода от внутреннего к внешнему. Конечно, всякий отказ от новых познаний, от движения вперед, всякое стойкое пребывание на месте ужасно, но здесь оно лишь в состоянии привести к счастливому исходу. Здесь человек не может действовать самостоятельно ради новых достижений. Лишь достигнутое встарь может здесь поддержать человека. Но подлинный вождь человечества является и самым совершенным носителем того, что было достигнуто встарь. Поэтому, следуя за ним, еще возможно действовать, только даже при таком действии ничего не достичь ради себя. Человек здесь подобен вьющемуся растению, которое при поддержке высокого и крепкого дерева может подняться на большую высоту. Но это, конечно, не собственная возможность подъема на высоту. – Так же и в познании: в момент кризиса отношения субъекта к объекту первый не в состоянии выработать методологию познания ad hoc и вынужден пользоваться прежде выработанной методологией. (Не следует, однако, упускать из виду то, что данное положение является лишь частным случаем и совсем не выражает общих гносеологических воззрений нашего памятника. Здесь имеется в виду лишь конкретная возможность, характерная для данной ситуации в процессе познания. – Ю. Щ.) В тексте это зашифровано в следующие слова:

Слабая черта на третьем месте.

Кормись от достигнутого встарь.

Стойкость ужасна, но в конце концов будет счастье.

Может быть, следуя за вождем, будешь действовать,

но ничего не совершишь [сам].

4

Влияние кризиса еще продолжается и на данной позиции, и здесь человек тоже не в состоянии совладать с собою и доводит дело до суда. Но данная позиция уже включена в триграмму Творчества, т. е. здесь человек обладает творческой мощью, благодаря которой он может все свои поступки исправить и вернуться в состояние невиновности, соответствующее замыслу рока. Поняв его, человек может достичь полного и совершенного примирения со своей судьбой. Стойко сохраняя эту примиренность, он вступает в мир как гармонически входящая в него часть. Опять-таки не следует полагать, что здесь дана раз навсегда общая установка. Дело идет о специфических условиях одного из моментов «суда», причем «суд» этот теперь рассматривается с точки зрения судящего (верхняя триграмма). С этой точки зрения суд – не наказание, а исправление ради торжества необходимости закона судеб. Необходимо торжество истины над временной и кажущейся правильностью. Именно восстановление истины и имеется здесь в виду. В тексте это выражено так:

Сильная черта на четвертом месте.

Не одолевший себя [идет на] суд.

Пусть он обратится и воссоединит себя с судьбою,

и в этой перемене да обретет он умиротворение.

Стойкость – к счастью.

5

С точки зрения произносящего приговор суда, суд – это главное и совершенное познание, очищение и исправление проступка. С высоты этого действия не может быть упущено из виду ни одно дурное дело. Познается все, что не является благим. А раз оно познано в характеристике, то оно уже не будет больше совершаться. Так восстанавливается полная невиновность, то изначальное состояние гармонии, которое было до первых причин преступления. Его больше нет, как его не было до его замысла. Поэтому и текст здесь лаконичен:

Сильная черта на пятом месте.

Суд.

– Изначальное счастье.

6

Искупление проступка в осуждении не должно приводить человека к легкомысленному отношению к возможности искупить проступок. В противном случае это будет переразвитием искупления, которое описывается в шестом отделе данной гексаграммы. Здесь речь идет о таком легком отношении к прощению. Человек может быть прощен, но он снова совершает проступок, рассчитывая на новое раскаяние и искупление. Если на предыдущей ступени речь была о полном и совершенном исправлении, то здесь – переразвитие, все вновь и вновь возникающее исправление проступков, совершаемых все снова и снова. (Текст здесь облекает эти мысли в образы, понятные и без объяснения, но полные специфики жизни придворных феодалов Древнего Китая. – Ю. Щ.)

Наверху сильная черта.

Может быть, тебя пожалуют парадным поясом,

но до конца аудиенции ты трижды порвешь его.

№ 7. ШИ. ВОЙСКО

Эта гексаграмма отличается от предыдущей тем, что в ней вместо Творчества, расположенного вовне, находится Исполнение. Если первое – это напряжение, свет, то второе – это податливость, Тьма. Она не может вносить ясность, так сказать, произносить суждение, и поэтому в ситуации, выраженной в данной гексаграмме, судом конфликт не может быть решен. Здесь действенно нечто иное. Тот, кто может судить сам себя, не доводит дело до суда. Тот же, кто доходит до необходимости судиться, еще не обязательно будет удовлетворен решением суда. В таком случае он, несмотря на решение это, восстанет против него. Но в таком положении действовать одними юридическими средствами бессмысленно, ибо именно при помощи их произнесено осуждение. Система «Книги Перемен» была бы нарушена, если бы суд в ней был показан лишь с одной положительной стороны. Возможен и неправый суд, против которого необходимо восстать. Но так как юридически восстать невозможно, то приходится прибегать к вооруженному восстанию, к войску. Нельзя, однако, легкомысленно относиться к последнему. Поэтому данная гексаграмма посвящена многостороннему изучению «войска», его действия и применения. Опасность – это основное качество действия и применения войска. Это выражено в самой структуре гексаграммы: внутри (– внизу) – Опасность, а вовне – Исполнение: триграмма, состоящая только из черт Тьмы. Мрачная опасность, вот о чем говорит сам символ. С величайшей бдительностью, с полноценным жизненным опытом мужа следует решать спор при помощи войска. Здесь одинаково пагубным может оказаться как юношеский задор, так и старческая косность. Только при учете этого может быть успех, т. е. может быть исправлено то, что уже раньше было испорчено. Недоразвитый юноша[307] или разовьется правильно, и тогда ему надо лишь выждать[308] свой час; или же он в развитии совершит ошибку, которая должна быть осуждена[309]. Если же даже судом нельзя исправить ошибку, то необходимы решительные меры: необходимо действие войска. Таков второй смысл данной гексаграммы. Но в них обоих общим остается требование стойкости: устойчивого пребывания на правом пути и незапятнанной совести. В тексте лишь намек на эти руководящие мысли, вскрывающиеся только в комментаторской литературе, главным образом из герменевтического исследования. Вот текст:

Войско.

Стойкость. Возмужалому человеку – счастье.

Хулы не будет.

1

Во всяком действии войска сосуществуют и приобретение, и утрата. Перевес первого над второй определяет успех войска. Но успех достижим лишь тогда, когда не он является страстно желаемым результатом. Здесь горячность может лишь привести к наихудшим последствиям. Наоборот, успех возможен лишь тогда, когда применение войска вытекает не из одного желания победы (которой одинаково желают обе воюющие стороны), а из железной необходимости, из высших законов стратегии. – Так и исправление ошибок, допущенных в познании, недостижимо при помощи действий, основанных на простом намерении и желании. Оно достижимо только из осознания его неизбежности, которое должно быть самым основательным и добросовестным. Текст облекает эти мысли в следующие слова:

В начале слабая черта.

Войску выступать по закону.

Без добросовестности – несчастье.

2

Различие элементов полярности возможно лишь в силу их единства. Различие между Светом и Тьмой возможно лишь благодаря их единству. В теории Книги указывается весьма часто на взаимное тяготение света и тьмы. С другой стороны, в каждой гексаграмме преимущественно действенна тьма, если теневых, слабых черт в ней ощутимое меньшинство, и наоборот. С третьей стороны, в каждой гексаграмме выражается развертывание во времени данного процесса, идущее двумя волнами, в которых две высшие точки – это черты вторая (во внутреннем) и пятая (во внешнем). Они, занимающие срединное положение между началом волны и ее концом, особенно благоприятны. Это еще подчеркивается тем, что середина, сосредоточенность, целеустремленность, уравновешенность – все это понятия, заключающиеся в техническом термине чжун. Рассматриваемая позиция выражена здесь чертой, символизирующей все эти качества, т. е. она занимает наиболее удачное положение, кроме того, это единственная в гексаграмме световая черта, к которой тяготеют и которой подчиняются все остальные черты. Но, кроме того, она находится в самом средоточии триграммы «опасность». Все это должно выражать положение полководца в средоточии его войска. Пусть войско и его действия и стоят под знаком опасности, пусть в окружении и тьма, но данный полководец находится в средоточии войска, т. е. одинаково чужд как чрезмерного, так и недостаточного. Поэтому его действия будут вполне и навсегда удачны и он удостоится высшей похвалы, ибо между его чертой (сильной) и чертой государя (слабой пятой) существует соответствие как по аналогии их центральных положений, так и по антитезе полярности. Так изображен в данной образности и символике удачно действующий полководец. – Таков разум, действующий в самом средоточии нового акта познания. Благодаря его центральному положению ему одинаково доступны все слагаемые, входящие в состав познавательного акта. И именно этот разум, заложенный в средоточии нового акта познания, и инспирируется со стороны носителей уже достигнутого знания. В тексте это выражено следующими словами:

Сильная черта на втором месте.

Пребывание в средоточии войска.

Счастье. Хулы не будет.

Царь трижды пожалует приказ.

3

Позиция кризиса – децентрирована. Кроме того, здесь она занята слабой чертой, а это еще ухудшается тем, что в символике Книги нормой считается пребывание сильных черт на нечетных позициях и слабых – на четных. Собственно, норма эта требует силы для преодоления кризиса, а в данном случае как раз наоборот. Поэтому никакого успеха здесь ожидать невозможно, что и находит свое выражение в соответствующем образе текста. – Так и в познании не может быть успеха, т. е. нового знания, когда акт нового познания лишен внутренней силы и правильности. Он не в состоянии преодолеть косность уже накопленного опыта, который, в новых условиях, может быть совершенно неприменимым, неживым. Происходит тогда подмена нового живого познания трупами когда-то возникших мыслей, чуждых текущему моменту познавательной жизни. Иными словами, происходит гибель познания, т. е. несчастье, раскол между знанием и миром. Текст это выражает лаконично и напряженно:

Слабая черта на третьем месте.

В войске может быть воз трупов.

Несчастье.

4

Нормальность отношения между слабой чертой и четной позицией дает возможность говорить о следующем этапе развития данной ступени, на котором учитывается предыдущий опыт и оказывается предпочтенным отказ от активного действия: отступление войска на постоянные квартиры для выжидательной подготовки дальнейшего выступления. – Так же и в познании это момент, когда выжидательно подводится итог накопленного опыта перед вторичным завоеванием нового познания. Ни об удаче, ни о неудаче здесь говорить невозможно, но можно лишь указать, что такое «отступление войска» – не бегство, а подготовка, за которую хулить нельзя. Текст здесь следующий:

Слабая черта на четвертом месте.

Войску – отступать в тыл.

Хулы не будет.

5

Хотя пятая позиция вообще представляет собою подъем сил, но в данном случае она занята слабой чертой, символизирующей невозможность самостоятельного действия. Однако действовать здесь еще необходимо, ибо конечный результат действия еще не достигнут и примешиваются к нему еще совершенно чуждые элементы. Точно на возделанном поле появилась дичь, которая портит всходы. Однако если самому здесь действовать и невозможно, то для успешности распоряжений их не следует отменять. Надо держаться своего слова. При этом, конечно, важно, чтобы был правильно выбран человек, которому дается распоряжение и который тем самым облекается соответствующими полномочиями. В таких условиях его единоначалие необходимо, а всякий его подчиненный, действующий на свой риск и страх, обречен на неудачу, даже если бы он действовал с полной прямотой и стойкостью. – В гносеологической глоссе символика этой цитаты понимается так, что речь идет о том моменте познания, когда завоевывается новое знание, но оно еще не завоевано до конца. В таком положении к подлинному знанию примешиваются еще элементы случайных ассоциаций, возникающих не в силу знания, а в силу незнания или слишком поверхностного знакомства с предметом познания. Здесь много может помочь и начитанность в литературе, и за эти слова надо крепко держаться, однако надо помнить, что важен смысл слов, а не самые слова, что смысл этот должен быть основательно усвоен, точно издавна усыновлен. Это «старший сын», который противопоставляется «младшему сыну», олицетворяющему лишь поверхностное ознакомление с литературой. Для последнего стойкость равносильна косности, которая может погубить успех познания.

Вот образы в тексте:

Слабая черта на пятом месте.

На пашне есть дичь. Благоприятно держаться слова.

Хулы не будет. Старшему сыну – предводительствовать

войском. Младшему сыну – воз трупов.

Стойкость – к несчастью.

6

Погоня за победой лишь закрывает глаза на насущную необходимость борьбы. Поэтому на предыдущих ступенях с соответственно разных сторон давались предупреждения против ошибок текущего момента. Здесь же – конец процесса, названного Войско. Здесь речь уже должна идти о результате его действий. Единственное предупреждение, уместное здесь, – это предупреждение против действия «ничтожеств», которые борются лишь ради победы. Поэтому один из комментаторов[310] данного места говорит столь же лаконично, сколь и парадоксально: «Когда совершенномудрый человек действует войском, то в начале этого действия он не добивается победы во что бы то ни стало. Поэтому в конце данного действия он может [достичь] подлинного успеха». – Как метафора эта мысль применима и к деятельности познания на этапе завоевания нового знания, где это последнее уже завоевано и должно образовать единство, точно вновь основанное государство должно сочетаться с домами прежних феодалов[311], – если облекать это в образность феодального памятника – «Книги Перемен», где мы читаем:

Наверху слабая черта.

Великий государь владеет судьбами.

Он основывает царство, примыкая к домам [феодалов].

Ничтожные люди да не действуют.

№ 8. БИ. ПРИБЛИЖЕНИЕ

Достижение победы – завоевание – это лишь момент, результат которого должен быть закреплен. Действие, направленное на закрепление победы, характеризует данную ситуацию. Оно состоит во взаимном сближении победителя и завоеванной им области, которое возможно потому, что победа обозначает уничтожение и подчинение всего того, что чуждо, что не способно к сближению. Для последнего здесь необходимо поставить правильный прогноз будущего развития, причем речь пока идет не столько о достижении благосостояния завоевываемой области, сколько о предотвращении внешних сил, действующих разрушительно. Если для предыдущей ситуации момент победы является последним моментом, то для данной ситуации он выступает в роли ее начала. В нем те изначальные соотношения, которые подлежат стойкому сохранению на все будущее. Так дело обстоит с точки зрения того, к кому [оно] приближается. Для тех же, которые приближаются к нему, необходимо иметь в виду то, что в данной ситуации возможно самое благотворное сближение, которым должны воспользоваться сразу же все способные к сближению. Опоздание в таких условиях равносильно отказу, равносильно превращению из соучастника победы в побежденного и разбитого. – В процессе познания, пока новое знание еще не достигнуто, приходится проделывать различные действия для его достижения. Тут и противопоставление знания незнанию, и приведение в стройность хаоса переживаний, и проникновение в пока недоступную стихию еще не познанного, и отграничение от случайных, мешающих представлений. Но вот познание завоевано. Это значит, что все эти действия доведены до положительного результата. Тогда в области познания все родственное ей достижимо, ничто чуждое ей не препятствует. Возможно и нужно сближение нового, высшего познания с прежде познанным. То, что сохраняет в последнем силу убедительности, несмотря на достижение нового познания, стоящего на высшей ступени, сразу же объединяется с ним в единую систему знания. Те же познания предыдущих ступеней, которые в данный момент являются опоздавшими, т. е. уже непригодными, обречены на гибель. Такова промежуточная ситуация между завоеванием победы и будущим воспитательным действием ее. Текст выражает это так:

Приближение. Счастье.

Вникни в оракул, и от изначальной вечной стойкости

хулы не будет.

Не лучше ли сразу прийти?

Кто опоздает, тому – несчастье.

1

Самый далекий от победителя и в то же время самый податливый круг подчиненных лишен возможности самостоятельно действовать. Он самым интенсивным образом стремится приблизиться к победителю, ибо в нем особенно чувствуется удаление от победителя, который (принимая во внимание предыдущий комментарий) предстает здесь как носитель нового, истинного познания: как «обладатель правды». Отношения здесь, в начале сближения, еще чрезвычайно просты, лишены вычурности и искусственности. Поэтому «обладатель правды» полон ею, как простой бесхитростный глиняный кувшин полон водой. Не во внешности его дело, а в его содержании. Каждый приближающийся к нему, даже действуя ради себя самого, совершает все же то, чего требует ситуация. Поэтому, приходя к нему безоговорочно, до конца, он созидает счастье не только для себя, но также и для других. Пассивно храня свое знание, он включается вместе с ним во всю систему вновь завоеванного уровня миропонимания и образует для последнего как бы границу, оформляющую его. В этом полезное действие простого человеческого рассудка, здравого смысла, который заменяется иными типами познания на дальнейших этапах. Текст выражает это следующими словами:

В начале слабая черта.

Приближайся к тому, кто обладает правдой. Хулы не будет.

Он полон правдой, как наполненный кувшин.

Полностью придешь к нему, и будет счастье и для других.

2

То приближение, которое мыслится здесь, – это не внешняя, не чисто пространственная близость, а сближение по существу, для которого определяющим является лишь внутреннее созвучие. Поэтому в процессе данной ситуации в первую очередь учитываются ее ритм и созвучия данного ритма. Мы уже неоднократно видели, что процесс, выраженный в той или иной гексаграмме, представляет собою ритм двух волн, в которых вторая и пятая позиции выражают высшие точки развития каждой волны. Поэтому между ними существует такое именно внутреннее сродство. Здесь оно еще поддержано противоположностью сил Света (5) и Тьмы (2), а следовательно, и их взаимным тяготением. При всем этом здесь обе эти силы занимают свои позиции нормально. Поэтому именно между ними возможно самое правильное, самое плодотворное сближение. Если в нем вся суть данной гексаграммы, то в данной черте она выражена более всего по существу лишь в понятиях, тогда как ее образная разработка в представлениях будет показана в тексте пятой черты. Здесь также отмечается тот момент в познании, который характеризуется страстью, тяготением к познанию, но также и полной возможностью реализовать это тяготение. Оно есть, и ничто ему не препятствует. Последнее даже выражается чисто графически: ведь между второй чертой (субъект желания) и пятой (объект желания) нет сильных, могущих оказывать сопротивление черт. Однако на данном этапе имеется в виду лишь приближение, но еще не достижение объекта желания. И если для пятой позиции, как увидим, будет характерно полное и совершенное познание, то для данной – лишь стремление к нему, и обладание им не реально, а лишь в идеале. Последнее все же возможно, потому что грань между внутренним и внешним здесь уничтожена силой созвучия и взаимного тяготения их. Эти мысли здесь даны лишь в намеке весьма скупого текста, но они несомненно вытекают из всей системы памятника и необходимы для достойного насыщения не в меру лаконичного текста:

Слабая черта на втором месте.

Приближайся к нему изнутри.

Стойкость – к счастью.

3

Стремление к объекту – высшему идеалу – остается и здесь, но более благоприятные условия уже миновали. Речь здесь идет об опоздавших, о которых говорится в тексте самой гексаграммы. Уже само стремление есть сила, а наличие силы необходимо вызывает противоборство. Так субъект здесь лицом к лицу противостоит всем отрицательным силам, которые в комментаторской литературе иногда рассматриваются как инфернальные. Это выражено и в том, что здесь налично лишь стремление к идеалу при полной невозможности осуществления его, ибо качества, столь благотворно действовавшие на предыдущей ступени: созвучие, нормальность, сосредоточенность, – полностью отсутствуют здесь. Последняя возможна лишь на второй и на пятой (центральной в триграмме) ступенях, первая же и вторая – на данной позиции отсутствуют: и третья и шестая позиции заняты однородными и поэтому несозвучными силами, и третья, нечетная позиция занята не по норме слабой чертой. Это вложено в слова лаконичного текста:

Слабая черта на третьем месте.

Приближаешься к нему, но он не тот.

4

После пережитого кризиса приближение опять возможно, однако внутреннее сродство уже не восстановимо. Для него время уже упущено. И единственное, что здесь возможно, – это внешняя, пространственная близость, которая в данных условиях тоже значима. – Если речь была о внутреннем сродстве понятий, то теперь дело идет о близости их сопоставления. При этом, конечно, грани сопоставленных понятий разделяют их, как и соединяют, т. е. «сближают». Для удачи здесь нужна лишь стойкость сохранения такого status quo. Древнейшая комментаторская традиция считает эту близость близостью к правителю его советников, между которыми она может поддерживаться не в силу внутреннего созвучия, а лишь в силу подчинения советников верховной власти. В тексте читаем только:

Слабая черта на четвертом месте.

Внешнее приближение к нему.

Стойкость – к счастью.

5

Если в предыдущем приближение рассматривалось со стороны тех, которые приближаются, то теперь оно рассматривается со стороны того, к кому приближаются. Этот объект приближения выражен единственной световой чертой, к которой, в силу полярности, тяготеют все остальные. Здесь достаточно одного качества этого объекта, его явности, которое сообщает оттенок явности всему процессу приближения. Однако это не пассивное допущение бесформенного и вольного приближения, а совершенно определенное оформление свободы приближающихся. Оно выражено в образах, заимствованных из обрядов Древнего Китая. Как на это указывает один из значительных комментаторов – сунский Чэн И-чуань, уже при династии Чжоу существовал культовый обряд царской охоты, при котором загонщики ставились лишь с трех сторон поля. Четвертая же сторона бывала открыта, и дичь, которая бежала от охотящегося царя, могла свободно избежать смерти. Таким образом, оказывались убитыми лишь те животные, которые шли прямо на охотника, которым «жизнь не была нужна» и они «сами отдавали ее ему». Полагали, что такое действие царя является сильнодействующим прообразом для всего населения, что оказываются излишними всякие запреты. Так выражена эта свобода, оформленная все же рамками необходимости. Сравнительно распространенный текст выражает это в следующих словах:

Сильная черта на пятом месте.

Явленное приближение.

Царю следует ставить загонщиков лишь с трех сторон

и упускать дичь, которая впереди.

Тогда для горожан не будет запретов.

Счастье.

6

Последняя ступень указывает на некоторое переразвитие. Таково и переразвитие приближения. В нем утрачено ощущение объекта приближения, и остается лишь само приближение неизвестно к чему. Одно бесцельное стремление. Безвыходность этого состояния в лаконичной фразе текста выражена так:

Наверху слабая черта.

Приближение к нему лишено главного.

Несчастье.

№ 9. СЯО-ЧУ. ВОСПИТАНИЕ МАЛЫМ

Как и в двух предыдущих гексаграммах, в этой одна черта одного рода, противостоя пяти чертам другого, является объектом их стремления. Такое ферментное действие меньшинства уже намечалось в предыдущем, но здесь оно подчеркивается с особой силой и постепенно оказывает свое действие на весь процесс. В нем рассматривается, так сказать, зарождение воздействия противоположного. Оно еще целиком во внешней среде, которая отличается пассивной податливостью (выраженной в свойстве верхней триграммы «податливость»), и оно противостоит максимальному напряжению творчества, выраженного в нижней триграмме. Так здесь слабость начинает преодолевать силу, ставя последней препятствия. С другой стороны, здесь имеется в виду противостояние индивида всему окружающему его и его сопротивление окружению. Чтобы понять, в каком смысле здесь говорится о препятствии, необходимо принять во внимание, что здесь есть непереводимая игра слов, ибо, это проходит красной нитью через комментаторскую литературу, слово, обозначающее здесь «препятствие», в равной степени обозначает и «воспитание». Ведь препятствия, если их преодолевают, являются лучшим средством воспитания и из чего-то отрицательного превращаются в положительно действующий фактор воспитания воли и выдержки. Что же является «препятствием», преодоление которого здесь действует воспитательно? Ответ на это выражен в несколько странном по автохтонности образе. Дело в том, что в Китае дождевые облака чаще движутся с востока – с моря. Созидатели же текста «Книги Перемен» – племя Чжоу, как гласит предание, – пришли с запада. Поэтому для авторов запад служил метафорой прошлого. Облака, идущие с запада (из прошлого), не дают плодотворного дождя. Пусть воспитание намечает возможность развития, но оно – лишь в преодолении прошлого; то, что оно не в силах одолеть настоящее, понималось вполне среди ицзинистов, и один из них – Вань И – в своем комментарии восклицает: «Совершенномудрый, правя миром, не презирает ограниченный парод. Будда, спасая всех, не пренебрегает и демонами. И созерцающее сознание, победоносно двигаясь вперед, разве устрашится временных препятствий? Они точно булыжники, которые не могут задержать колесо повозки; они точно удар по колоколу, который заставляет его звучать; точно точильный камень для ножа, на котором он становится острее. Когда свиньи подходят к золотой горе, это увеличивает блеск ее; когда иней и снег увеличиваются, то тем прекраснее сосны и кедры. Вот почему здесь речь идет о развитии». С таким содержанием приходится понимать и то, как воспоминания о пройденных ступенях познания, препятствуя новому акту познания, которому необходимо их преодолеть, являются материалом для его воспитания. Этими мыслями комментаторской литературы насыщен следующий текст:

Воспитание малым.

Развитие.

Плотные облака, и не идет дождь: они – с нашей

западной окраины.

1

В самом начале этого процесса, когда полному творческих сил внутреннему противостоит препятствие, легкое, как веяние ветра (верхняя триграмма символизирует также и ветер), суета мелких хлопот и дел сбивает человека с принятого им познавательного творческого пути, выступая в его собственных неорганизованных и порывистых стремлениях. Необходимо одержать сразу же победу над собой, оттеснить на подобающее место эти стремления и включить себя вновь в нормальные отношения к окружению – вернуться к дисциплине. По этому поводу в тексте читаем:

В начале сильная черта.

Какая хула тому, что возвратился на собственный путь?

Счастье.

2

Такое возвращение на собственный путь возможно и на следующей ступени, хотя оно и несколько затруднено приближением к препятствиям, совращающим с пути. Однако это позиция самого гармоничного раскрытия творческих сил, поэтому именно здесь возможно воздействовать ими на препятствия так, что они превращаются в средство воспитания, как об этом подробнее сказано в общем вступлении к данной гексаграмме.

Лаконичный текст здесь гласит:

Сильная черта на втором месте.

Привлечение к возврату.

Счастье.

3

В момент кризиса продолжается действие, но в изменившихся условиях, ставших неблагоприятными, одна сила, хотя бы даже и сила творчества, действовать уже не может. Она лишена всех необходимых обстоятельств. Это выражено в образе текста, говорящем достаточно выразительно и не требующем объяснений. Наступает тот внутренний разлад, который, например, в семье выражается разладом между мужем и женой. Это – отдельно указанный момент, когда невозможно синтезировать вновь приобретенное знание и прежде сложившиеся убеждения с противоречиями окружающей среды, которые могут быть и незначительными, однако здесь и их достаточно для препятствия положительному движению познания вперед. По этому поводу в тексте мы находим следующие слова:

Сильная черта на третьем месте.

У колесницы выпали спицы.

Муж и жена отвращают взоры.

4

Воздействие предыдущей ступени здесь еще продолжает сказываться, создавая достаточно опасную ситуацию, на которую намекает текст в образе выступившей крови. Но нормальность отношений данной позиции и ее сил в этой гексаграмме указывает на возможность благоприятного исхода дела. Кроме того, это именно тот момент, который является самым важным в данной ситуации, что выражено и символически: здесь мы находим единственную слабую черту, к которой тяготеют все остальные. Хотя это еще не позиция государя, а лишь его приближенного, однако во всем контексте данной ситуации указано на такого подданного, который, владея познанием истины, может сам руководить событиями. Два условия необходимы ему: правдивость и осмотрительность. Все его действие может достигнуть успеха лишь тогда, когда оно базируется на его собственном непосредственно новом акте познания. Тем самым здесь указывается на главную роль нового познания в момент преодоления им препятствий, возникающих из прошлого, и тем самым уже не настоящего. Осмотрительность здесь особенно необходима еще и потому, что действие данной ступени простирается, как увидим, и на следующую, т. е. на будущую. Поэтому о такой правдивости и осмотрительности текст говорит прямо, а не образно:

Слабая черта на четвертом месте.

Обладай правдой.

Когда выступает кровь, выходи с осмотрительностью.

Хулы не будет.

5

Уже и сама благоприятность данной позиции – второго положительного подъема всего процесса – может быть достаточно благотворной. Однако для него необходима поддержка в предыдущем; непрерывно наследовать ту правдивость, которая достигнута в предыдущем, – вот то, что делает это положение благим. Эта помощь предыдущей ступени и есть то обогащение от соседа, о котором говорит текст. Это уже не сохранение одних лишь знаний, добытых в прошлом, – это сохранение плода нового познания, укрепленного в наиболее благоприятных для этого условиях. Текст здесь следующий:

Сильная черта на пятом месте.

Обладай правдой в непрерывной преемственности.

Разбогатеешь благодаря твоему соседу.

6

Конец рассматриваемого процесса, когда его положительные достижения, его достоинства не только обретены, но и закреплены за их носителем, ознаменован разрешением той напряженности, которая характеризует его вообще. Однако никакая консервативность здесь недопустима, особенно консервативность менее прогрессивной женщины. Это привело бы к тому, что живое познание стало бы мертвой традицией. Но из этого еще не следует, что с этими достижениями можно рекомендовать агрессивное выступление. На это указывает образ луны, которая «в полнолунии». В самом деле, если луна уже достигла полноты, то она должна пойти к ущербу. Так же, с необходимостью, ущерб будет нанесен и тому, кто в таких условиях момента разрешения напряженности, не давая ему правильно прозвучать, обратится сразу к агрессии; последняя не отвергается вообще, но только она рассматривается как отдельная ситуация, и ей именно посвящена следующая гексаграмма. Здесь же внимание направлено на разрешение, на завершение всего предыдущего процесса, что выражено в тексте так:

Наверху сильная черта.

Уже идет дождь, уже [все на должном] месте.

Почтение носителю достоинств.

Стойкость женщины – ужасна.

Луна близится к полнолунию.

Благородному человеку поход – к несчастью.

№ 10. ЛИ. НАСТУПЛЕНИЕ

Реакцией на начало ограничения извне является следующий момент, – когда самые незначительные силы вновь приобретенного значения начинают свое положительное продвижение вперед. Все прошлое – и в этом смысле внешнее – противостоит в своей привычной и потому разрушительной для нового познания убедительности. Поэтому последнее в своем выступлении вперед подвергается опасности поражения. Чтобы избежать его, здесь необходима поддержка новой идеи с моральной стороны, со стороны кроткой приветливости – качества, символизированного в нижней, внутренней триграмме «разрешение», – лишь тогда возможно наступление нового познания на вне лежащие напряженные силы. И это наступление всегда может и должно быть столь осторожным и мягким, что производящий его в самых ужасных обстоятельствах не пострадает. Познавательная способность при этом направляется на конечную истину, от которой должны быть отброшены все случайные оттенки, возникающие от нерадивого отношения к ней, которое должно привести к следующей гексаграмме Расцвет. Поэтому такая деятельность должна быть осторожной до парадоксальности, как это указано и в образе текста:

Наступи на хвост тигра так, чтобы он не укусил тебя самого.

Развитие.

1

На первой ступени развития процесс существует лишь idealiter, и поэтому он – лишь в возможности, а не в действительности. Но только переход в действительность сообщает процессу прагматичность, конкретизирующую и тем самым индивидуализирующую его. До этого процесс мыслим лишь как возможность данного действия и отличается от каждой иной идеи процесса лишь спецификой данного, а не иного действия. Эта специфика существует пока, конечно, лишь в общих понятиях, а не в материальной конкретности. Однако и она, как план на будущее, указывает на возможность безбедного развития процесса. В тексте читаем:

В начале сильная черта.

Простейшее наступление.

Если отправишься вперед, хулы не будет.

2

Основная причина наступления состоит в неудовлетворенности тем, чем человек обладает. Из стремления к нему человек переходит к преодолению препятствий и к действительному наступлению. При этом на данном этапе уже недостаточно простейшее наступление как таковое, еще лишенное всякой индивидуальной окраски. Здесь оно уже конкретизировано определенным объектом наступления. Однако такая индивидуализация играет лишь относительную роль, ибо чрезмерная индивидуализация угрожает отрывом от окружения и потому гибелью. Наоборот, уравновешенность, выраженная уже в самой (второй – центральной) позиции, – равновесие между старым и вновь приобретенным знанием – вот то, что здесь особенно необходимо. Достижение такого спокойствия должно давать человеку полное удовлетворение; и он не нуждается в оценке и признании его деятельности извне, со стороны других людей. Оно как отшельник в одиночестве продолжает свое наступление на вновь приобретаемое познание, в тексте мы видим следующее:

Сильная черта на втором месте.

Путь, по которому ты ступаешь, – совершенно ровный.

Скрывшемуся человеку стойкость – к счастью.

3

В наступлении более, чем где-либо, необходимо гармоническое сочетание познания и действия. Мало знать сущность наступления, надо еще знать и метод его. Недостаточно ценить одно знание, но надо еще больше ценить его осуществление. Без последнего получается некая неполноценность и односторонность. Она именно и выражена в образах текста. Но часто бывает, что в такой период кризиса люди тщетно рассуждают об истинно сущем, не корректируя свои действия этим знанием. От этого даже их ограниченное знание окончательно огрубевает и становится мертвой схемой. Но именно такие окосневшие люди действуют безуспешно во время кризиса. В тексте это облечено в следующие образы:

Слабая черта на третьем месте.

И одноглазый может видеть; и одноногий может наступить.

Но если так наступить на хвост тигра, то он укусит этого человека.

Несчастье.

Воин действует вместо великого государя.

4

Переживание предыдущего кризиса имеет своим положительным результатом то, что в нем познается неполноценность одностороннего развития и появляется стремление ее преодолеть, которое и осуществляется здесь. Конечно, это не совершается просто, и на этой ступени человек еще лишен полного осознания правильного пути своего действия, и поэтому он еще полон страха. У него еще вырываются восклицания ужаса, но если он доведет до конца начатый процесс гармонизации, то его ожидает счастье. В таком случае он уже будет двигаться вперед не отступая. В тексте это выражено так:

Сильная черта на четвертом месте.

Наступить на хвост тигра… ох-ох!

– В конце концов – счастье.

5

Весь накопленный в предыдущем опыт наступления превращается в такую силу, что уже становится необходимым наступление. Нужно на него решиться. Иначе человек остановится в тот момент, в который особенно благоприятны условия для наступления, для познания в практике истинно сущего. Поэтому в тексте здесь лаконически, без отвлекающих образов говорится прямо:

Сильная черта на пятом месте.

Решительное наступление.

Будь стойким в опасности.

6

Ввиду опасности переразвития, свойственного последней позиции, здесь было бы неблагоприятно искать новые пути. В основном ведь все касающееся наступления уже достигнуто, и, исходя из приобретенного знания и умения, необходимо все вновь и вновь действовать, имея перед глазами свой прежний опыт и обращая внимание на то, что приводило к самому благому исходу. Кроме этой основной мысли, здесь излишни все иные рассуждения, поэтому и в тексте сказано только:

Наверху сильная черта.

Рассматривай наступление и вникай в то, что счастливо в нем.

При его возврате – изначальное счастье.

№ 11. ТАЙ. РАСЦВЕТ

Пожалуй, ни в одной гексаграмме не встречается столь гармоническое соотношение основных категорий – Света и Тьмы, как это дается в данной гексаграмме; хотя обе силы – Свет и Тьма – признаются равноценными, но все же теоретическое предпочтение отдается активной, центробежной силе Света перед пассивной, центростремительной силой Тьмы. Это выражается в том, что сила Света называется иногда (как и в данном случае) великим, а сила Тьмы – малым. Силе Света присуще стремление ввысь, тогда как сила Тьмы тяготеет вниз. Но в мире события происходят во благо лишь при гармоническом сочетании обеих сил, которые идеально предрасположены к взаимодействию. Одностороннее переразвитие одной из них за счет другой приводит к пагубным последствиям. В данной гексаграмме вся сила Света сосредоточена внизу, а сила Тьмы – наверху. Поэтому если принять во внимание указанные выше направленности их движения: Свет – вверх, а Тьма – вниз, то ясно, что здесь более, чем где-либо, они приходят во взаимодействие, имея самый широкий доступ друг к другу. Можно это рассматривать и с другой стороны: внутреннее здесь заполнено чистой силой творчества, а вовне ему предстоит исполнение, т. е. полная возможность осуществления творческого замысла, которому ничто не оказывает сопротивления, а внешняя среда в полнейшей податливости подчиняется ему. Поэтому неудивительно, что эта максимальная возможность созидания в традиции ицзинистов приурочена к весне как к периоду максимального развития творчества в природе. По мифологическим воззрениям Китая, весной активная сила Света действует изнутри, от корня растений, обусловливая их рост, а сила Тьмы, как материя, обрастает ее и сообщает внешнюю видимость, реализованность творящей силе Света, как бы облекает ее, и она получает возможность полнейшего развития, ибо в данной ситуации приходит все великое, а ничтожное – отходит. Однако это не может длиться вечно, это лишь временная ситуация, которая, как весна – осенью, должна смениться противоположной ситуацией, выраженной в следующей (12-й) гексаграмме. В их чередовании выражается природный ритм, в котором разрушение столь же необходимо, как и созидание. Тут невольно вспоминаются слова Гёте: «Природа изобрела смерть, чтобы иметь много жизни». – В переводе на понятия, касающиеся процесса познания, – это та ситуация, когда после наступления достигается полная гармония между накопленным прежде знанием и познанием, приобретенным вновь, до такой степени, что грань между ними стирается и они представляют собой единую сумму знания, стоящего к тому же в полной гармонии к его осуществлению. Такое понимание возникает в произведениях комментаторов больше из общей теории и из образа самой гексаграммы, чем из весьма лаконичного текста:

Расцвет.

Малое уходит, великое приходит.

Счастье. Развитие.

1

Здесь начинает свое действие сила Света, идущая снизу вверх, изнутри наружу. Ее действие не ограничивается одной этой позицией, но распространяется и на следующие, занятые той же силой Света. Она здесь увлекает за собой все, органически связанное с ней. Если каждой силой и вызывается к жизни противодействие, то здесь – тот момент, когда оно подчинено. Но противодействие может быть как внутренним, выступающим, например в сфере этики (как соблазн, действующий внутренне), так что, пока он не разоблачен, он предстает как собственное волеизъявление деятеля, так и внешним, не увлекающим деятеля, а подавляющим его. Увлечение и насилие – вот два, так сказать, искусителя, отклоняющие деятеля от его нормального пути. На данной позиции, представляющей наибольшую глубину внутренней сферы деятеля, в ситуации победы над сопротивлением и гармонического единства противоположностей, это победа в первую очередь над внутренним искушением. В результате ее и внешнее давление становится вполне преодолимым, и поход против него должен увенчаться успехом. Поэтому центральное стремление вовне здесь закономерно и приносит лучшие плоды.

В тексте это облечено в следующий образ:

В начале сильная черта.

Когда рвут тростник, то [другие стебли] тянутся

за ним, так как он растет пучком.

Поход – к счастью.

2

В кульминации внутреннего раскрытия творческой силы Света она должна простираться решительно на все. Ею должна быть охвачена даже периферия, даже самые упадочные элементы должны быть приняты ею так же, как и те, что полны решимости и силы, те, которые отваживаются «всплыть на реке» – выбиться в жизни. Здесь недостаточно ограничиться содействием близким, родственным силам, как это было на предыдущей ступени. При универсальности действия силы творчества на данной ступени ее развития не должны быть оставлены и «дальние», ибо здесь гибнет самое понятие личных привязанностей, как и все, ограничивающее личными интересами универсальность и объективный размах творчества. Такая личная дружба лишь помешала бы целеустремленности – качеству, которое здесь заслуживает особого поощрения, ибо целью здесь является творческое воздействие на все, окружающее деятеля. При таких условиях уже ничто вовне не может оказать подавляющего действия на него, и тем самым и внутренний аспект сил сопротивления не может совратить его, ибо вся его устремленность направлена вовне. Текст развивает эти мысли следующей формулой:

Сильная черта на втором месте.

Охвати и окраины. Примени всплывающих на реке.

Не оставляй дальних.

[Личной] дружбе – конец. Удостоишься похвалы

за целеустремленные действия.

3

Даже в такой удачной ситуации кризис все же остается кризисом, ибо здесь впервые совершается реально переход от внутреннего к внешнему. Здесь творчество соприкасается с окружающей средой, в которой оно должно проявиться. Это не может быть лишено трудностей, и, как напоминание об ограниченности во времени всякого творчества, звучат первые слова текста, ясные и без комментария. Но стойкость самой силы творчества дает здесь возможность перенести трудности. Внутренняя правдивость творчества здесь столь органически присуща ему, что оказывается излишним заботиться о ней, ибо недостатка в силах, питающих ее, не будет. В этом смысле понимается текст:

Сильная черта на третьем месте.

Нет глади [,которая осталась бы] без выбоин; нет

ухода без возвращения.

Если в трудностях будешь стойким, – то хулы не будет.

Не печалься о своей правде: в пище будет благополучие.

4

Мы видели, что в данной гексаграмме выступают во взаимном движении навстречу сила Света и сила Тьмы. Последней присуще стремление вниз. Здесь, на четвертой позиции, начинает впервые действовать сила Тьмы. Поэтому здесь особенно выражается ее стремительный полет вниз. Сущность исполнения – совершенно податливая и пластичная материя стремятся облечь творческий импульс, поднимающийся снизу. Только совместно с ним может действовать сила Тьмы. Сама по себе она не насыщена действительностью, она «не богата». Но если деятельность творчества не встречает никаких препятствий и все его силы могут действовать совместно, начиная с первого же импульса (как это показано в тексте первой черты данной гексаграммы), то и сила Тьмы здесь не задерживается ничем в своем стремлении к творческой силе Света. «Соседи» силы, действующей на данной позиции, – такие же силы Тьмы на двух верхних позициях – совершенно согласованы с ней. Поэтому и здесь, как и на первой позиции, не требуется никакого предупреждения, например, о необходимости искренних отношений с окружающими. Они здесь охвачены тем же стремлением, и правдивость отношений здесь разумеется сама собой. Благодаря этому здесь возможна столь полная победа над противоборствующими силами, что они, будучи здесь подчинены полной гармонии достигнутого прежде и приобретенного в настоящем, из противника превращаются в союзника. Преодоленное сопротивление становится движущей силой. – Здесь имеется в виду тот момент в процессе познания, когда знание, накопленное прежде, превращается из суммы идей, отличных от содержания нового познания, в сумму идей, включенных с ним в единую систему и поэтому поддерживающих его. Необходимо оговориться, что такое понимание текста свойственно лишь комментаторам избранной нами приватной, критической школы (особенно Вань И-чжи и Дяо Бао. Такие столпы официальной ортодоксии, как Чэн И-чуань и Чжу Си, понимают это место совершенно иначе, деля фразы текста иными знаками препинания, расставленными в иных местах. Но, как справедливо указал уже Дяо Бао, оба они совершают грубую филологическую ошибку, не учитывая древнейшего комментария «Сяо сян-чжуань»).

Все эти мысли выражены в тексте так:

Слабая черта на четвертом месте.

Стремительно летящие вниз небогатые, [но все они]

из-за своей близости не [нуждаются]

в предупреждении о правдивости[312].

5

Уже на предыдущей ступени сила данной ситуации расцвета сказывается в том, что все тормозящие воздействия могут быть претворены в благотворные. На данной позиции это достигает еще большей интенсивности благодаря тем качествам, которые символизированы здесь. Это, во-первых, качество податливости, отсутствия косности (слабая черта) у того, кто занимает (пятую) позицию внешней, выявленной (верхняя триграмма) кульминации. Во-вторых, это качество взаимопонимания высших и низших (выраженное в «соответствии»). Такими качествами характеризуется, например, правитель, не отрывающийся от управляемых им подданных, а, наоборот, вступающий с ними в самое тесное общение, роднящийся с ними. Это выражено в легенде о царе И[313], отдавшем дочерей замуж за своих подданных, которым они, как жены, должны были подчиниться, несмотря на свое происхождение. – Как бы ни было возвышенно вновь приобретенное познание – как бы ни были глубоки заблуждения в прежде накопленном опыте, – здесь между ними происходит такая гармонизация, что заблуждения уже не оказывают отрицательного действия, и сама их ошибочность может быть использована для положительного опыта, поскольку здесь полностью познана их ошибочность. Это возможно лишь при конечной беспристрастности субъекта. В тексте здесь даны следующие образы:

Слабая черта на пятом месте.

Царь И выдал замуж своих дочерей

и так благословил [их] на изначальное счастье.

6

Уже указывалось, что даже этот максимальный расцвет есть лишь одна из ситуаций. Как временная ситуация, он не может длиться вечно, а естественно должен кончиться, т. е. перейти в свою противоположность – в упадок, которому посвящена следующая гексаграмма. В самом деле, если каждая гексаграмма изображает развитие данной ситуации во времени, а пятая позиция выражает максимум этого развития, то шестая позиция уже может выражать только упадок, только снижение достигнутых результатов. Кроме того, это верхняя черта триграммы, исполнению которой свойственна как раз не сила, а слабость (слабые черты), поэтому здесь интенсивнее, чем где-либо, проявляется слабость субъекта. Все, что было ему подчинено на предыдущих ступенях, начинает выходить из подчинения, приобретает самостоятельность, и начинается распад. Он происходит с необходимостью, и к этому надо отнестись как, например, к естественному и необходимому наступлению осени в круговороте года. Во всяком случае, при слабости субъекта попытка применить войско не приведет его к добру. Его воля не будет принята к исполнению, а, наоборот, всё ему подчинявшееся начнет изъявлять свою собственную волю: «из городов будет изъявлена воля». Но не только активное вмешательство силой здесь не приводит к благим последствиям. Даже одно косное и пассивное желание сохранить достижение прошлого – здесь безрезультатно, ибо время упадка уже наступает, а косное сохранение прошлого лишь задерживает в этом периоде склонения к упадку. Будет лишь потеряно непроизводительно время, о котором придется пожалеть. Текст это выражает так:

Наверху слабая черта.

Городской вал [падает] обратно в ров.

Не применяй войско.

Из мелких городов будет изъявлена [собственная их] воля.

Стойкость – к сожалению.

№ 12. ПИ. УПАДОК

Пожалуй, ни в одной паре гексаграмм их противоположность не выступает столь заметно, как в данной гексаграмме и в предшествующей. Это ощущалось всегда настолько, что названия данных гексаграмм создали идиоматическое выражение в китайском языке, соответствующее нашему «как небо и земля», т. е. «совершенно несхожи». Это выражение засвидетельствовано уже в поэме «О жене Цзяо Чжун-цина», крупнейшем китайском эпосе, который сложился на рубеже II и III вв. н. э. Но конечно, возможно, что этот идиом существовал и раньше. Полное несходство выражено здесь не в пространственной статике, а в динамике развития, где Расцвет и Упадок – наибольшая противоположность. Там – единение и взаимодействие сил Света и Тьмы, Неба и Земли. Здесь – полное отсутствие связи между ними. Небо (триграмма «творчество») здесь наверху и стремится все выше; Земля (триграмма «исполнение») здесь внизу и не может подняться вверх. Между ними взаимодействия здесь нет. Свет – великое – здесь отходит, а Тьма – малое – приходит: картина, противоположная предыдущей. Если там речь шла о весне, то здесь она может идти лишь об осени. Это, конечно, не значит, что здесь приостанавливается всякая деятельность. Наоборот, здесь могут быть весьма активны некоторые силы, но это силы низшего порядка. Выражаясь языком комментаторов, здесь действуют ничтожества, которых сам текст называет «негодными людьми». Чтобы понять закономерность возникновения данной ситуации после предыдущей, надо лишь принять во внимание, что там в содержание понятия «Расцвет» входило полное принятие отрицательных элементов. Когда же силы творчества в конце предыдущей ситуации начинают иссякать и повышается укрепление самостоятельности этих отрицательных элементов, то при логическом развитии данного процесса ситуация необходимо приходит к той, которая выражена в настоящей гексаграмме. В ней выражается то положение, при котором после достижения высот познания происходит срыв и все тормозящие силы, все реакционное начинает действовать, не подчиняясь активному познанию. Причиной тому то, что часто случается в практике познания: во время высшего напряжения познания при недостаточной ясности мысли действительностью признается иллюзия, весьма мало отличная от истины. Так сказать, «почти истина» бывает причиной величайшего падения познания. Этот процесс нарастающего заблуждения выражен в данной гексаграмме. Он протекает, как и все другие процессы, двумя последовательными волнами. Но в афоризмах отдельных черт не столько указывается характеристика ситуации, сколько действия, качества и т. д., необходимые для преодоления данной ситуации. На этой гексаграмме заканчивается процесс самостоятельного развития личности. Для дальнейшего плодотворного развития ей необходимо погрузиться в общество, прийти к ей подобным личностям для совместной деятельности. Это выражено в названии следующей гексаграммы: Единомышленники. Афоризм настоящей гексаграммы отражает лишь самое существенное из приведенных мыслей, но они находят свое подтверждение и в афоризмах отдельных черт, и в общей системе. Афоризм данной гексаграммы следующий:

Негодные люди упадка не благоприятствуют стойкости

благородного человека[314]. Великое отходит; малое приходит.

1

Здесь процесс упадка лишь в самом начале. Он еще легко преодолим. Еще не дает себя почувствовать индивидуальная обособленность и возможна совместная деятельность единомышленников. Именно такая коллективность может здесь спасти положение. Нужно только стойкое сохранение ее. Тогда еще возможно развитие, ибо совместными усилиями еще можно понять вред «почти истины» и вовремя прекратить его, сразу же устремившись к тому, что вполне истинно. В тексте это выражено так:

В начале слабая черта.

Когда рвут тростник, то [другие стебли] тянутся

за ним, так как он растет пучком.

Стойкость – к счастью. Развитие.

2

Данная ситуация – ситуация упадка. Но текст – не только описание, здесь дается совет, как преодолеть упадок. Именно здесь это возможно, ибо данная позиция, как центральная, занятая слабой чертой, нормально имеет правильное соответствие в активной пятой позиции. Здесь еще «ничтожества», символизирующие все реакционное, могут примкнуть к идущему вперед человеку. Именно ему указывается на необходимость принять их. Для них это счастье, ибо в таком принятии намечается возможность их правильного роста. Но для такого великого человека, ведущего за собой меньших, все же ситуация остается ситуацией упадка. Однако из нее он в состоянии найти выход в том, что с полной активностью принимает к себе тех, кто примыкает к нему. Если он решается на это, то никто уже не может смутить его в его развитии. Однако, с другой стороны, приверженность к «почти истине» здесь усиливается настолько, что ситуация благоприятствует деятельности одних ничтожеств. Деятельность подлинного искателя истины здесь испытывает громадные ограничения. Однако они лишь служат импульсами к их преодолению для того, кто по праву может называться искателем истины, т. е. человеком, живущим познавательной жизнью. Текст выражает это так:

Слабая черта на втором месте,

Охвати примыкающих к тебе.

Ничтожным людям – счастье.

Великому человеку – развитие в упадке.

3

Кризис, представляющий собой всегда крайне затруднительное положение в ситуации упадка, становится особенно острым. В постепенном обострении упадка именно третья позиция представляет собой наибольшую глубину его, ибо следующие за ней позиции уже выражают известное освобождение от упадка. В символике Книги это выражено тем, что они заняты триграммой «творчество», полной активности для преодоления упадка. Здесь же максимальное развитие сил Тьмы. В познании они приводят человека к тому, что он принимает подобие истины за самую истину. Такое положение здесь приобретает наибольшую силу. Ничто здесь не может изменить положение, никакое активное вмешательство самого человека невозможно. При осознании этого положения человека охватит чувство стыда, и оно может целиком смутить его. И активность его может быть направлена лишь на то, чтобы мужественно перенести это чувство[315]. В этом самое важное, и «Книга Перемен» указывает здесь в предельно лаконичной формуле лишь эту сторону процесса:

Слабая черта на третьем месте.

Будешь полон стыда.

4

Самостоятельное спасение положения недостижимо еще и здесь. Только как милость может быть оказана помощь от того, кто занимает следующую, более благоприятную позицию.

Это возможно потому, что период, охваченный характеристикой триграммы «Исполнение», уже миновал и наступает другой период, отличенный триграммой «творчество». Она символизирует также и небо, которое мыслилось в Древнем Китае как инспиратор судьбы. По этим воззрениям (отраженным в самом языке), воля неба и судьба совпадают. Вступление в период данной триграммы «творчество» обозначает «наличие воли неба», благодаря которой ситуация улучшается и положение становится безупречным. Это еще находит поддержку и в том, что все силы Света здесь действуют совместно, как объединенные в одну триграмму. Так же совместно они действовали и на первой позиции предыдущей гексаграммы. Все это характеризует положение, в котором дается впервые возможность исправить ущерб от ложных убеждений, от убеждений, в которых подобие истины было принято за истину. Эта возможность исправления должна быть импульсирована со стороны наиболее прогрессивных элементов познания или от человека, ушедшего в своем развитии вперед.

Текст облекает это в такие слова:

Сильная черта на четвертом месте.

Будет веление свыше – и хулы не будет.

Все, кто с тобою, придут к благословению [неба].

5

Максимальное развитие сил творчества, наступающее на данной позиции, дает возможность, несмотря на общую ситуацию упадка, проявить такую деятельность, благодаря которой процесс упадка может быть приостановлен. Но это не совершается автоматически, само собою, а требует энергичного и бдительного вмешательства самого человека. Эта энергия выражена и в том, что это пятая (активная) позиция и что занята она световой (деятельной) чертой, средней (кульминирующей) в триграмме «Творчество». Такая сила здесь в согласии с нормой занимает позицию великого человека и имеет правильное соответствие – резонанс во второй слабой, податливой черте. Поэтому и в афоризме выражено счастье, ожидающее такого великого человека, который в состоянии приостановить процесс упадка. Однако это положение еще не таково, чтобы на нем была допустима благополучная бездеятельность. Упадок ведь все еще наличен, и непрерывно надо следить за тем, чтобы не погибло это начало ликвидации упадка. Его следует сильнейшим образом укрепить – словно привязать к буйно растущей шелковице, которую невозможно вырвать с корнем. Так познание, постепенно очищаясь от господства иллюзий, должно быть бдительно укреплено для того, чтобы избежать состояния упадка.

В тексте это облечено в стихи (ради точности содержания переводимые нами прозой):

Сильная черта на пятом месте.

Приостанови упадок.

Великому человеку – счастье. Не погибло бы,

не погибло бы [оно]!

Укрепи [его] у буйно растущей шелковицы.

6

На этой последней позиции кончается ситуация упадка. Вся предыдущая деятельность была направлена к ликвидации его. Вот почему наступает момент, когда процесс упадка должен быть не только приостановлен, как на предыдущей ступени, но и низвергнут. Однако даже здесь он дает себя чувствовать со всеми присущими ему чертами, с его подменой истины «почти истиной» и т. п., так что на первых порах и данная позиция характеризуется упадком. Но все же дело обстоит так лишь в начале. После этого наступает радость преодоления упадка. Эта радость ведет к следующей ситуации, охарактеризованной коллективностью работы. Так, окончание процесса упадка выражено следующими словами:

Наверху сильная черта.

Низвергнутый упадок.

Сначала упадок, а потом радость.

№ 13. ТУН ЖЭНЬ. ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ. (РОДНЯ)

Ход личного развития закончился на предыдущей гексаграмме. Он привел к упадку, но и к преодолению этого упадка. Какой бы высоты ни достиг расцвет предыдущего процесса, здесь, после упадка, приходится начинать подъем сначала. Но на сей раз это делается уже совместно с другими. Для такого совместного действия необходимо, чтобы эти люди обладали тождественным положением и тождественным целеустремлением. Так наступает пора действия единомышленников. Они все начинают с совершенно необработанной почвы, с «пустоши», на которой именно и может начаться их дальнейшее развитие. Оно в случае такой совместной деятельности может охватывать крупные и опасные действия, переходить вброд через великую реку, но для таких серьезных действий нужна стойкость, полная благородства, «стойкость благородного человека».

Может возникнуть вопрос, почему здесь процесс должен начаться с совершенно невозделанной, сырой почвы, заброшенной всеми. На это отвечает комментатор Су Мэй-шань: «Пустошь – это земля, которой никто не добивается. Если я стою на такой земле, то все, кто последуют за мной, действительно будут со мной едины, ибо без такого действительного объединения разве же они могли бы последовать за мной на пустошь?..» Символически, образно это единение выражено уже и в самой гексаграмме, где верхняя триграмма символизирует небо, а нижняя – солнце – свет. – Образ мира, построенный в познании, хотя и отображает его правильно, но никогда не отображает его с абсолютной исчерпывающей полнотой. Поэтому под термином «мир» обычно подразумевают лишь познанный мир; на данной же ступени, на которой начинается новая познавательная волна, безусловно, требуется исходить из чистой данности, включающей в себя как познанное, так и еще не познанное; последнее в такой мере, что его присутствие способно изменить привычные очертания мира, ибо это – начало нового познавательного процесса. Так равновесие образа мира нарушено настолько, что не установлены еще никакие грани, разделяющие объекты, и все познается заново в контекстах новых окружений. Эта необходимость пройти через весь мир заново символизирована в образе брода через великую реку. Но на этот раз человек проходит весь этот путь уже не один, а со своими единомышленниками. Поэтому хотя и остается необходимой его личная стойкость, тем не менее ему еще необходимо и другое: умение действовать не из личных желаний, хотя и не без них, но, главное, в ритмическом созвучии с другими. В точной и краткой формулировке это выражает комментатор Вань И: «Человек, желая познать сущность элемента единодушия, должен воспользоваться силой нового акта познания и знания, приобретенного прежде. Но особенно ему нельзя добиваться этого со страстностью; однако и оставаясь бесстрастным, он ничего не обретет. Как говорится, когда ритмически придет время, то и идея сама собой проявится. В этой душевной работе самая важная заповедь – это не забывать и не помогать». Такие мысли высказываются в комментаторской литературе по поводу текста:

Единомышленники находятся на пустоши. Развитие.

Благоприятен брод через великую реку.

Благоприятна стойкость великого человека.

1

На пути единодушия совершенно необходима полная общность и недопустима личная обособленность. Нельзя оставаться в собственном доме, а надо выйти из него. Но этот процесс здесь только начинается, человек стоит в воротах. Однако, выйдя из ворот, он может пойти на пустошь, с которой начинается построение нового развития в данной ситуации. В тексте мы находим здесь следующие слова:

В начале сильная черта.

Единомышленники находятся в воротах.

Хулы не будет.

2

Правильное соответствие второй и пятой черт выражает здесь единодушие. Однако еще большее влияние на данную позицию оказывает прошлое, выраженное предыдущей чертой. Человек в таком состоянии охвачен прошлым. Он точно пребывает в «храме предков». Но там он пребывает на месте – иными словами, задерживается на месте. Эта задержка оказывается причиною сожаления, которое должно наступить. – Причины такой ошибки на данной ступени в том, что, несмотря на правильное новое познание, личный накопленный опыт прошлого оказывается слишком слабым (вспомним об Упадке в потоке ситуаций минувшего личного развития), поэтому человек бывает слишком сильно охвачен непосредственным созерцанием и не может выйти за пределы прежде сложившегося образа мира.

В тексте здесь сказано:

Слабая черта на втором месте.

Единомышленники находятся в храме предков.

Сожаление!

3

То, чего не хватало на предыдущей ступени, – накопленный прежде опыт и разум – получает импульс к более интенсивному развитию. Но время, в котором может проявиться благотворное действие единодушия, еще не наступило. Оно настанет лишь с переходом с пятой позиции, имеющей «единомышленника», на вторую. Так, в момент кризиса, несмотря на полное желание сложить оружие и мирным путем подняться на высокий холм – на высшую по значению пятую позицию, это остается недостижимым на протяжении длительного срока. Три года безуспешного ожидания предшествуют желанному достижению. Для достижения необходима полная гармония прежних знаний и новых познаний. Здесь же, в реакции на недостаточность опыта, последний применяется чрезмерно, так что есть опасность подменить им новое знание, как оружие спрятать его в зарослях. Такое положение в кризисе текст облекает в следующие образы:

Сильная черта на третьем месте.

Скроешь оружие в зарослях. Станешь восходить на высокий

холм, но три года не возвысишься[316].

4

Так как кризис уже миновал, то, казалось бы, здесь именно должно наступить достижение намеченной цели – единение с людьми. Но оно символизировано соответствием второй и пятой позиций. Поэтому четвертая позиция обозначает момент, непосредственно предшествующий самому единению. Если это не понято, то возможны попытки интенсивной и незрелой (а потому и безуспешной) агрессии. Необходимо понять это и в момент, когда, кажется, возможность наступления совсем близка, задержаться и дать ситуации назреть совершенно закономерно. Это выражено в достаточно ясном образе текста, суть которого в приложении к познавательной жизни Вань И-чжи толкует так: «Новый акт познания и прежнее знание совершенно гармонизированы, но, хотя сначала человек охвачен чувством настойчивости, впоследствии он узнает, что из-за этой настойчивости он не может достичь истины, и в конце концов в состоянии, полном бесстрастия, он проникает в нее и находится в счастии». Текст это выражает так:

Сильная черта на четвертом месте.

Поднявшись на городской вал, не решайся на атаку.

Счастье.

5

Единодушие – основная цель данной ситуации – не достигается просто. Это видно из затруднений, очерченных на предыдущих ступенях. Сначала путь, полный трудностей, отчаяния и отрешенности, и лишь потом – удовлетворение. Это дает себя чувствовать даже здесь, где возможно максимальное выявление единодушия, в кульминации внешнего проявления процесса (пятая позиция с ее правильным соответствием второй). Но здесь больше всего выступает требование победы над собой, отмеченное еще на пятой позиции. По поводу этого комментатор Чжэн Хай-жу говорит: «Победа над великими войсками – это не победа над третьей и четвертой позициями (которыми отграничена от пятой вторая), а это победа над этими позициями в собственной душе. Как только личные помыслы возникают внутри, так благородные люди оказываются разграниченными девятью заставами. Какая это громадная трудность – победить себя. Без великих войск справишься ли с ней?» А другой комментатор, Ян Чэн-чжай, замечает: «Нет большего войска, чем твое сознание. Оружие и щиты перед ним – мелочь». Так отрешившись от своей личной ограниченности, можно рассчитывать на встречу с единомышленниками. Текст говорит об этом так:

Сильная черта на пятом месте.

Единомышленникам – сначала возгласы и вопли,

а потом смех. Великие войска побеждены, и будет встреча.

6

Все положительно действующее в переразвитии оказывается дурным. Бесстрастность, столь необходимая для достижения единодушия, здесь, когда цель уже достигнута, оказывается уже безразличием. Процесс уже не в центре внимания, а на окраине. Поэтому не будет ни раскаяния, ни другой эмоции. Но в безразличии намечается антитеза данной ситуации: оставленность. Су Мэй-шань по этому поводу пишет: «Нет того, к чему тяготеешь в единении, поэтому нет и раскаяния. Никто не стоит рядом, поэтому и стремление еще недостижимо». Можно было бы здесь ожидать раскаяния. Однако безразличие снимает его, но это не понятно само собою, поэтому текст прямо указывает на отсутствие раскаяния:

Наверху сильная черта.

Единомышленники на окраине. Не будет раскаяния.

№ 14. ДА-Ю. ОБЛАДАНИЕ ВЕЛИКИМ

После уничтожения упадка и совместного действия единомышленников все оказывается в их руках. Они сообща обладают великим. Поэтому никакие препятствия на их пути развития невозможны, и развитие идет так, как оно изначально задумано. Это выражено и в символике гексаграммы, где пятая, слабая черта является центром тяготения всех остальных черт. Она обладает ими всеми. Это и есть обладание великим, т. е. всеми элементами света. Они действуют все сообща, поэтому, как и в предыдущей ситуации, совместимость действия здесь особо подчеркивается. Но здесь рассматривается лишь самый момент такого великого обладания, без указания на силы и качество, возникающие и необходимые на данной ступени. Одно из таких качеств, как этически необходимое, – «уступчивость», – будет рассмотрено отдельно в следующей гексаграмме. Здесь же идет речь лишь о том, что в данной ситуации, несмотря на ее благоприятность, все же необходима полная активность. Она необходима как со стороны обладателя, так и со стороны его великих владений. Только тогда в конкретных условиях отдельных позиций может происходить то, о чем говорит основной текст гексаграммы:

Обладание великим. Изначальное развитие.

1

Владение многим вызывает опасение в том, что это потребует слишком больших и разносторонних связей, между которыми могут оказаться и связи с тем, что наносит ущерб. Конечно, такое отсутствие общения с вредным не заслуживает порицания, но полная безупречность и на будущее достижима лишь в том случае, если поставить препятствия даже самой возможности общения с вредным. Осуществление зависит от развития того, кого это касается. На первых ступенях создание таких препятствий сводится к системе запретов. Но они отпадают по отношению к тому, кто уже достиг идеальной чистоты.

Вредное влияние на него не может быть оказано, даже если он общается с самым низким и переразвитым. Эти влияния ограниченны уже в силу его чистоты. Однако текст без разграничений говорит об этом:

В начале сильная черта.

Отсутствие связей с вредным – не хула.

Поставь им затруднения, и тогда хулы не будет.

2

Во внутреннем апогее обладания великими достижениями на первый план выступает возможность самого широкого усвоения воспринимаемого материала. Символически это выражается в правильном соответствии внутреннего (вторая черта) и внешнего (пятая черта). Этим определяется и возможность экспансии действия. Конечно, это не дается автоматически, а требует развития некоторой культуры сознания для недостаточно развитого человека так же, как для человека, ушедшего в своем развитии вперед, необходима деятельность, направленная на благо остальным людям. Только при этом достижимо то, что выражено в следующем образе текста:

Сильная черта на втором месте.

Большая колесница – для того, чтобы ее нагрузить.

Ей есть куда отправиться. Хулы не будет.

3

Общность действия, о которой говорилось во введении, здесь особенно необходима. Символом такого обобщения многих людей в Древнем Китае мыслился князь. Даже само слово «князь» – гун – сохранило не менее частое значение «общий». Только при наличии этого качества возможно здесь движение вверх. Но при таком восхождении человек недостаточно развитой – этически ничтожный – может из-за радости и эгоистического наслаждения подъемом отклониться от намеченной цели. В этом сказывается положение кризиса, заметное даже в столь благоприятной ситуации. Только вполне совершенный человек может здесь не погибнуть от этой надвигающейся на него радости. Для рядового человека здесь нужна особая тренировка ума, которая не под силу этически отсталому человеку. В этом смысле приходится понимать слова текста:

Сильная черта на третьем месте.

Князю надо проникнуть к Сыну Неба.

Ничтожным людям это невозможно.

4

Если третья позиция, как правило, выражает кризис перехода от внутреннего к внешнему, то четвертая позиция выражает уже погружение во внешнее, в «иное». С этим необходимо связано некое настроение самоотрешенности, которое можно усмотреть при внимательном изучении всех текстов четвертой позиции. Это достигается, следовательно, лишь герменевтически, а не из комментаторской литературы. Однако и лучшие комментаторы смутно сознавали эту закономерность текста и на своем языке соответственно выражали ее. Наиболее выпукло это в применении к данной гексаграмме у Вань И, одного из самых вдумчивых истолкователей. В общем разграничивая приложимость данной гексаграммы к человеку, лишь начинающему свой познавательный путь, и к человеку, достигшему на этом пути совершенства, он здесь, несмотря на их различие, по-разному говорит об одном: о том идеале, который в истории буддийской философии выразился в основном учении Махаяны – в мотиве самоотдачи во имя других. Это противопоставляется эгоцентрическому развитию школы шраваков и пратьекабудд. Допускается, что и эти школы приводят к познанию истины, но лишь через самоотрешение возможно подняться к истинному познанию ее. Эта мысль нашего комментатора напоминает формулу Гёте: «Das Was bedenke, mehr bedenke Wie». В ситуации обладания великим, конечно, возможно достичь пышности в личных владениях, но на позиции самоотрешенности, – необходимо отказаться от личного обладания ради общности обладания. Только так здесь достижима безупречность, о которой говорится в тексте, и ясность, которой она парафразируется в четвертом слое. В тексте читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

Отрицай свою пышность. Хулы не будет.

5

Данная позиция выражает положение, в котором свободно, без принуждения себя к чему-либо человек проявляет с наибольшей очевидностью существо всей ситуации. Это положение, в котором он в полной правдивости владеет многим. Именно здесь ему доступно также и самое интенсивное общение с людьми. Но они могли бы злоупотреблять этим, если бы не другое, совершенно необходимое для человека в таком положении. Это суровая строгость его. Так, направляя людей, он выдвигает лучших из них и подавляет все дурное в них. Такое очищение необходимо для достижения следующей ступени, на которой должны исчезнуть грани социальной иерархии. В краткой формуле выражает это текст:

Слабая черта на пятом месте.

В такой правдивости [будь] общителен и строг.

Счастье.

6

Тяготение всех предыдущих позиций к пятой было окрашено общим тоном подъема к высшему. Но и шестая позиция представляет здесь силу, которая, несмотря на высоту своего положения, склоняется перед низшей, но в данной ситуации главной силой пятой черты. «Трудно дается это человеку, поэтому небо должно непременно помочь ему в этом», – восклицает по поводу данного текста Итō Тōгай. И текст почти до многословия, чуждого Книге, подчеркивает удачность данного положения, в котором уже намечается зачаток ситуации, выраженной в следующей гексаграмме Смирение. Текст здесь следующий:

Наверху сильная черта.

Само небо благословляет на это.

Счастье. Ничего неблагоприятного.

№ 15. ЦЯНЬ. СМИРЕНИЕ

Обладание великим достоянием, всей полнотой мира, могло бы быть конечной целью, если бы в мире допускалась возможность остановки. Но основным положением является учение об изменчивости, о непрерывной подвижности мира и о том, как должен человек гармонически включаться в это движение. Поэтому остановка в развитии является не остановкой, а отставанием, вызывающим конфликт с мировым развитием. Поэтому если остановиться даже на высоте величайших достижений, то и в такой остановке не будет правильного отношения к миру. Но двигаться прямолинейно дальше уже нельзя, ибо на предыдущей ступени достигнуто все, чего надо было достигнуть. Следовательно, только полный отказ от уже достигнутого может гарантировать возможность дальнейшего развития, идущего в ногу с развитием мира. Такой необходимый отказ от личных достижений называется «смирение» и выражается в образе самой гексаграммы, в которой под знаком земли помещен знак горы. Гора должна вообще возвышаться над землей, и если она находится под землей, то в этом с предельной лаконичностью выражен образ смирения. Такое положение не должно отпугивать человека, ибо только в нем здесь возможно дальнейшее развитие, причем это развитие должно быть плодотворным: оно должно быть доведено до конца, до завершения. В этом смысле в тексте говорится:

Смирение. Развитие. Благородному человеку предстоит завершение.

1

На первой ступени смирение показывается в самой интенсивной, но и в самой общей форме. Поэтому невозможно конкретизировать его в специфическом образе. Возможно лишь указать на то, что человеку, обладающему данным свойством, предстоит необходимость преодоления громадных трудностей, ибо благодаря этому свойству он предрасположен к такому преодолению. Это понятно, потому что здесь данное свойство рассматривается в его невыявленном состоянии, а потому не указывается его практическое приложение; с другой стороны, оно, судя по композиции «Книги Перемен», присуще человеку, который на предыдущих этапах достиг уже громадных результатов и потому способен на преодоление самых больших трудностей. Текст выражает это так:

В начале слабая черта.

Смиренный из смиренных благородный человек.

Ему надо переходить вброд через великую реку.

Счастье.

2

На второй позиции возникает нечто вроде конфликта между спецификой всей гексаграммы (смирения, т. е. невыявленности, отступления в тень и т. п.) и характером второй позиции, смысл которой состоит в том, что на ней выявляются внутренние качества. На разрешение этого противоречия оказывает влияние и то, что данная позиция предваряет следующую, на которой самым интенсивным образом проявляется содержание понятия смирения. В результате оказывается, что выявление внутреннего свойства здесь все же происходит, но это свойство – смирение, т. е. то, что не может выражать себя самого, а выражается лишь в самоотдаче, в созвучии с тем, что выражает себя. При этом гармоничность развития здесь может быть легко нарушена тем, что внимание, уделяемое выражению собственного свойства, будет сильнее самого свойства – смирения: невыражения себя в первую очередь. Поэтому к счастливому исходу здесь приводит лишь стойкое и непоколебимое смирение, или, как об этом говорит текст:

Слабая черта на втором месте.

Созвучное смирение. Стойкость – к счастью.

3

Момент кризиса здесь выражен уже в самом образе триграммы. В образе «гора» третья черта, как самая вознесенная, изображает специфику возвышающейся горы. Но на этой позиции именно происходит соприкосновение «горы» с «землей», и именно высшей точки горы с низшей областью земли. Так, содержание смирения здесь выступает с особенной силой; но именно благодаря этому и для обладания таким смирением необходимо наибольшее напряжение. Только интенсивным трудом достигается смирение; оно подлинно может быть выражено в образе горы (смысл ее – возвышаться), но склонившейся ниже земли, которая должна быть ниже всего. И только человек, обладающий таким выработанным смирением, может довести свое дело до конца и, выполнив все, что требуется временем и положением, встать в правильное отношение к мировому свершению, т. е. достигнуть счастья. Такой человек если для себя и достиг уже в прошлом полной победы над всяким злом, то здесь он вторично вступает с ним в борьбу, для того чтобы своей борьбой подать пример другим. Поэтому и в тексте говорится:

Сильная черта на третьем месте.

Смиренному от трудов своих благородному человеку

предстоит завершение [его дел].

Счастье.

4

Мы видели, что свойство предыдущей позиции оказывает влияние на свойство второй позиции. Но на третьей позиции это свойство вырабатывается лишь путем определенных усилий. На четвертой позиции оно уже выработано, и если на предыдущей ступени смирение оказывалось действующим вовне вследствие усилий (что стоит в соответствии с символом сильной черты), то здесь (где позиция занята слабой чертой) воздействие силы и принуждения уже невозможно. Но на четвертой позиции само наличие выработанного свойства может оказывать воздействие на иное. Это свойство действует как увлекающий пример. Поэтому все действие здесь свободно и не встречает никаких препятствий. Вот почему и в тексте сказано:

Слабая черта на четвертом месте.

Ничего неблагоприятного.

Манящее смирение.

5

Свойства, выраженные на третьей позиции, находили поддержку в своем окружении. Изнутри там действовало «созвучное смирение», создающее резонанс, извне действовало «манящее смирение», которое является лишь дальнейшим развитием свойств третьей ступени. Здесь же, на пятой позиции, обстоятельства иные: изнутри действует четвертая позиция, лишенная собственных сил, а вовне – шестая, которая, как правило, символизирует уже утрату свойств данной гексаграммы. Поэтому здесь невозможно ожидать поддержки из окружения, от «соседей». Деятельность здесь возможна лишь как совершенно самостоятельная. Но в силу всего предыдущего процесса качество смирения доведено уже до такой полноты и совершенства, что даже для действий, противоположных действию смирения, последнее все же является наиболее характерным, и поэтому даже такая деятельность не вступает в конфликт с общей ситуацией и не встречает ничего неблагоприятствующего ей. Это находит в тексте следующее выражение:

Слабая черта на пятом месте.

Не разбогатеешь от соседей своих.

Благоприятна необходимость совершить карающее нападение.

Ничего неблагоприятного.

6

На шестой позиции ситуация и ее характерные черты подходят к концу, теряют свою специфичность. Так и здесь, смирение остается лишь как отзвук прошлого, тех трудов, которые упоминаются на третьей позиции. Зато агрессивность, начавшаяся на предыдущей, пятой позиции, здесь получает еще большее развитие, особенно как необходимость подчинить себе то, что вышло из повиновения, ибо здесь уже не действуют ни мощь усилий, как на третьей позиции, ни заманчивость примера, как на четвертой. Здесь основной тон смирения уже только звучит, но не действует, и ограничение, исходящее от смирения, отступает, ибо оно должно уступить место дальнейшей ситуации Вольность, для которой характерно отсутствие ограничений. Поэтому здесь обстановка благоприятствует действиям, далеким от смирения. В тексте это выражено следующим образом:

Наверху слабая черта.

Звучащее смирение. Благоприятствует необходимости

двинуть войска и пойти на города и царства.

№ 16. ЮЙ. ВОЛЬНОСТЬ

Смирение, которое описано в предыдущей гексаграмме, дает прежде всего возможность сближения высших с низшими, уравнивает их. Поэтому оно и обеспечивает равные условия для всех, и с него может начаться новый цикл развития. Оно лишь почва, на которой начинают снова действовать силы развития, идущие из глубины вовне. Это положение выражено в настоящей гексаграмме, где внизу мы видим знак земли, однородность черт которой выражает равенство. Над землей, вовне, расположен знак молнии, сущность которого – активность, проявляющаяся изнутри вовне. Ничто не предстоит и не препятствует этой активности. Она находится в условиях полной свободы – вольности. Но если такая вольность ничем и не ограничена извне, то она все же должна быть ограничена сама собой, ибо иначе она рискует превратиться в хаос. (Так и подлинный художник, свободный в своем творчестве, должен сам для себя выбрать законы творчества и подчиниться им, иначе не гармония будет в его произведениях, а произвол.) Такое необходимое самоограничение должно развиваться как на пути утверждения положительных элементов (представителей того, что действует из центра вовне), так и на пути поражения отрицательных сил, на пути их завоевания. «Книга Перемен» сложилась в условиях феодального общества и в среде носителей феодальной власти. Поэтому неудивительно, что эти мысли здесь облечены в следующие образы:

Вольность.

Благоприятствует возведению на престол феодалов

и движению войск.

1

Вся эта ситуация должна рассматриваться под знаком учения об изменчивости мира, а именно: «когда расцвет достигает полноты, то необходимо наступает упадок». Поэтому и вольность ни на минуту не должна отстранять бдительность. Это особенно применимо к первой позиции, которая, согласно традиции, обозначает того, кто, не обладая еще развитыми силами, сам действовать еще не может и, ничего не предпринимая к своему усовершенствованию, только вторит силам, задающим тон. Естественно, такая деятельность не приводит к счастью. Поэтому в тексте мы читаем:

В начале слабая черта.

Созвучие вольности.

– Несчастье.

2

Вольность, угрожающая превратиться в хаос, более всего нуждается в самоограничении, которое может исходить из сосредоточенного покоя. Он именно выражается на этой второй позиции (центральной – «сосредоточенность»; триграмма «земля», «покой»). И именно эти качества дают возможность совершенно отчетливого рассмотрения мира, при котором собственное движение не искажает его перспективы. Поэтому именно здесь возможно моментальное восприятие его, включающее в себя и предвидение наступающих, но еще не сложившихся событий. Здесь совершенно излишне ждать целый день, пока не будет достигнуто познание. Поэтому и в тексте мы находим соответствующие образы, достаточно выразительные, несмотря на их спорадичность:

Слабая черта на втором месте.

Крепче, чем камень…

Не до конца дня.

Стойкость – к счастью.

3

На третьей позиции характеризуется ситуация кризиса при переходе от сосредоточенного покоя к действию вольности. Последняя здесь настолько близка, что заслоняет собою все остальное, всю необходимость самоограничения и бдительности. Здесь легко «заглядеться» на вольность, а тем самым допустить задержку развития, «промедлить». Но всякое промедление есть отставание и упущение, в котором придется раскаяться. Поэтому и текст предостерегает:

Слабая черта на третьем месте.

Заглядишься на вольность – раскаешься.

(Ибо) промедлишь, и будет раскаяние.

4

Эта позиция, единственная занятая сильной чертой, является главной во всей гексаграмме Вольность. Все остальные позиции относятся к ней лишь как подсобные. Все их силы группируются вокруг нее, как волосы, «покрывающие шпильку», группируются вокруг нее в прическе. Это особенно возможно потому, что именно здесь может проявиться вольность (активная сильная черта в триграмме «молния»), лежащая на подготовленной почве (в триграмме «земля» – покой и стойкость). Здесь возможно достижение самых широких целей и неуместно никакое сомнение. Поэтому и в тексте мы находим афоризм, полный бодрости:

Сильная черта на четвертом месте.

Исходи из вольности. Обладание великим – доступно.

Не сомневайся. Друзья [соберутся вокруг тебя, как волосы],

покрывающие шпильку.

5

Как уже было указано, в данной гексаграмме главная позиция – четвертая, и ей подчинены остальные. Но пятая и шестая – расположены над ней, это выражает их переразвитие, чрезмерность качеств, что рассматривается как отрицательное явление; так и стойкость, развитая чрезмерно, доводит до болезненности. Положение это было бы совершенно несчастливым, если бы не сосредоточенность, сохраняемая навсегда и выраженная пятой, центральной и, как правило, благоприятной позицией. Поэтому и в тексте читаем:

Слабая черта на пятом месте.

Стойкость – к болезни.

Постоянное не умрет.

6

На верхней позиции, как мы уже неоднократно видели, наступает конец данной ситуации. Она омрачается еще и тем, что эта верхняя позиция представляет собою увлечение в «пустую абстракцию», как результат переразвития данного процесса. Поэтому и в тексте здесь сказано:

Наверху слабая черта.

Омраченная вольность.

В становлении будет чрезмерность. [Но] беды не будет.

№ 17. СУЙ. ПОСЛЕДОВАНИЕ

Вольность, очерченная в предыдущей гексаграмме, создает те условия общего равенства, в которых господствует настроение радости. Поэтому она подготовляет данную ситуацию свободного и радостного последования за ведущим человеком, ибо здесь имеются в виду прежде всего те обстоятельства, при которых низшие добровольно подчиняются более развитому человеку и следуют за ним, охваченные его идеями. – Так же и в сфере познания: когда наступило не только само познание объекта, но и радость познания, то ничего не остается больше, как только в познании объективно существующего обрести свободу в подчинении объективной истине. Так наступает то развитие познающего, которое коренится в изначальной объективности мира. Однако при таком развитии необходимо для благоприятного исхода стойкое владение собой, ибо если здесь сам познающий управляет собою через объективное познание, то, чтобы последовать за истиной, он должен сам подчинить себя ей и стойко соблюдать это подчинение. Только тогда он может избежать надвигающейся порчи, о которой будет речь в следующей гексаграмме. Лишь при соблюдении указанного поведения можно рассчитывать на благополучный исход последования. Поэтому и в тексте читаем:

Последование. Изначальное развитие.

Благоприятна стойкость. Хулы не будет.

1

В ситуации последования существенна полная согласованность с требованиями времени. Потому самое важное здесь – это неизменно следить за изменениями ведущего и правящего и следовать за ними. Однако это не должно быть доводимо до крайности, до беспринципного подчинения правителю, наоборот, только стойкость дает правильное и счастливое начало процесса последования, суть которого в том, чтобы человек сдвинулся с косно занимаемой им позиции и вне своих владений достиг успеха.

Исходя из этих мыслей, мы можем понять текст:

В начале сильная черта.

В правящем предстоит перемена.

Стойкость – к счастью. Выйдешь за ворота,

в твоих связях будет успех.

2

Каждая ступень, следующая после предыдущей, представляет собою более развитые и совершенные силы. В данной ситуации особенно приходится подчеркнуть, что все менее развитое должно для своего развития следовать за более развитым. Поэтому конкретно, в условиях, описываемых второй позицией данной гексаграммы, особенно необходимо последование за высшими, более развитыми силами. Но именно здесь есть опасность отдаться лишь одному импульсу последования, очерченному на предыдущей ступени, ибо это сильный импульс (символизирован сильной чертой, единственной в нижней триграмме, суть которой – движение). Поэтому текст предупреждает:

Слабая черта на втором месте.

Если свяжешься с младенцем, то утратишь возмужалых.

3

Невозможно одновременно движение вперед и назад. Нельзя последовать одновременно и за развитым, и за отставшим. На этой позиции кризиса должен быть произведен решительный выбор. Но всякий выбор, по сути своей, связан с утратой отвергнутого. Эта утрата может заслонить собой все переживание и сбить человека с правильного направления. Но оно должно быть в полной стойкости соблюдено тем, кто его выбрал.

В пояснение такой ситуации текст говорит:

Слабая черта на третьем месте.

Если свяжешься с возмужалым, то утратишь младенца.

Но впоследствии будешь искать и обретешь!

Благоприятно пребывать в стойкости.

4

Если в ситуации последования и обретается что-либо, то суть не в обретении, а в самом последовании. Однако легко может случиться, что обретенное настолько занимает человека, что он стремится лишь стойко сохранить его, забывая о том, что в данной ситуации его задача лишь последование за более развитым. Поступив так, человек попадает в конфликт с требованиями времени, поэтому его ждет несчастье. Если же, наоборот, обладая правдой, он не сойдет со своего правильного пути, то никакая хула не может угрожать ему. В этом смысле говорится в тексте:

Сильная черта на четвертом месте.

Если в последовании будет захват и пребудешь стойким,

то будет несчастье. Если же, владея правдой, пребудешь на

пути и от него будет ясность, то какая может быть хула?

5

Если то, что представлено пятой позицией, и является тем высшим, за чем следует все остальное в данной ситуации, то и во всех предыдущих позициях (по комментаторской литературе, во всех, кроме третьей) есть нечто положительное и прекрасное, что присуще им. Поэтому на данной ведущей позиции необходимо найти совершенно правильное отношение к этому подлинно прекрасному. Тогда данная позиция будет выражать специфическую черту последования – гармоническое включение личного в общественное, т. е. то, что в терминологии «Книги Перемен» называется счастьем. Для этого нужна громадная сила доверия и правдивости, которой не могут поколебать сомнения. Эта сила символизирована сильной чертой, занимающей по норме пятую, наиболее деятельную позицию. Поэтому в лаконическом тексте мы находим:

Сильная черта на пятом месте.

Будь правдив по отношению к прекрасному.

Счастье.

6

Если на данной позиции и необходимо соединиться с тем, что добыто на предыдущей, но это уже нельзя считать простым последованием, ибо предыдущая позиция ниже, чем данная. Впрочем, эта именно невозможность последования совершенно понятна, если принять во внимание то, что на этой позиции кончается ситуация последования. Однако в пройденных этапах многое достигнуто, и нецелесообразно рвать с ним. Поэтому здесь рекомендуется восстановить связь с ним. Восстанавливаемая связь с прошлым образно выражается в необходимости жертвоприношения у западной горы (т. е. горы Цзи, которая для племени Чжоу, в котором сложилась Книга, была на западе). У этой горы племя Чжоу начало свою жизнь. Поэтому жертвоприношение у западной горы равнозначно восстановлению отношений с предками, т. е. связи с достигнутым развитием в предыдущем. В тексте мы читаем:

Наверху слабая черта.

Свяжись с тем, что добыто, соединись с тем, за кем следуешь.

Царю надо совершить жертвоприношение у западной горы.

№ 18. ГУ. ИСПРАВЛЕНИЕ [ПОРЧИ]

Идеограмма, которой обозначается данное понятие, изображает собою чашку, в которой, оттого что ею давно не пользовались, завелись черви. Так изображается понятие порчи. Но оно понимается и в переносном значении слова. Так мир и спокойствие, которые слишком долго сковывали косной спячкой страну, приводят к процессам порчи и разложения в ней. Так и атмосфера радостного исследования допустима лишь на время. Когда же она затягивается, то даже и в ней начинается процесс разложения. – Так и в познании, когда ощущаются первые результаты достигнутого познания, то человек, с легкостью остановившийся на них, может и не заметить, что дальнейший познавательный процесс искажается влиянием прежних привычных, но неправильных представлений. В конце концов их примесь начинает сказываться с такой силой, что для всей ситуации становится характерной эта порча познания, а не оно само. Но все вышеизложенное лишь одна сторона дела. Другая же состоит в том, что данная ситуация – это не только порча, но и исправление доведенного отцами до порчи. Эта порча лишь начальная исходная точка для исправления порчи – исправления, которому предстоит развитие. Условия благоприятствуют этому делу, хотя оно и трудно, и опасно, как «брод через великую реку». Но несмотря на это, здесь нужна полная обдуманность действий и активное укрепление достигнутых результатов. Здесь, как говорит Вань И, «нужны три дня для предварительной подготовки себя [к действию] и три дня для последующего закрепления [его результатов]». Поэтому и в тексте мы находим:

Исправление порчи. Изначальное развитие.

Благоприятен брод через великую реку. [Будь бдителен]

за три дня до начала и три дня после начала.

1

Всякая порча – это результат не одного дня, она появляется после многих поколений, если они были нерадивы в каком-нибудь отношении. Поэтому здесь, на протяжении описания всего процесса, постоянно говорится о том, что испорчено предками и исправляется потомками. Такая мысль могла получить особенное развитие в классической стране культа предков – в Китае. Весь смысл бытия сына – исправить то, что испорчено отцом. Но на первой позиции имеется в виду еще не глубокая порча, поэтому, несмотря на опасность положения, исход можно ожидать счастливым. Вот почему в тексте сказано:

В начале слабая черта.

Исправление испорченного отцом.

[Для этого] есть сын.

Предкам не будет хулы.

Опасность, но в конце концов – счастье.

2

Вторая позиция – это уже более глубокая порча, более интенсивный процесс. Исправление здесь осложнено тем, что вторая позиция, как четная, предрасположена к пассивности, а для исправления нужна активность. Кроме того, здесь при исправлении проступков матери встает внутренне противоречивая проблема: чувство долга требует исправить проступок матери, но чувство любви к ней не допускает вмешиваться в то, что ею оставлено. И все-таки это положение небезвыходно. Для него только необходима большая активность. Ее наличие символизировано тем, что эта позиция занята активной, сильной чертой.

Если эта активность приведена в действие, то исправление возможно – исправление, которое было бы невозможным, если бы человек остался стойким, остался косным. Поэтому и в тексте читаем:

Сильная черта на втором месте.

Исправление испорченного матерью.

Нельзя быть стойким.

3

Здесь положение отличается от предшествующего только тем, что при нем уже невозможна та мягкость и осторожность, с которой можно было действовать на предыдущей позиции. Поэтому и действие может привести к некоторому раскаянию в нем. Однако необходимость исправления порчи, основное содержание всей ситуации – здесь самое важное, и, несмотря на некоторую осложненность процесса, он не будет иметь дурного исхода. Поэтому в тексте говорится:

Сильная черта на третьем месте.

Исправление испорченного отцом.

В мелочах будет раскаяние.

Не будет большой хулы.

4

Основной смысл четвертой позиции – это самоотдача, ибо здесь уже совершен переход от внутреннего к внешнему, от себя к иному. Поэтому в данной ситуации это значит отказ от своей деятельности: от исправления и отдачу себя окружению; но в нем – порча. Поэтому здесь лишь увеличивается порча, допущенная предками, и лучше здесь воздержаться от деятельности и переждать время, ибо если, наоборот, выступить, т. е. проявить свою деятельность, лишь усугубляющую порчу, то об этом придется пожалеть, когда наступит пора, более предрасположенная для деятельности. Поэтому текст предостерегает:

Слабая черта на четвертом месте.

Усугубление испорченного отцом.

Если выступишь, то увидишь сожаление.

5

Пятая позиция – позиция максимального раскрытия внутренних сил и способностей вовне. Здесь объединяются все положительные достижения предыдущих позиций. С этой позиции легче всего управлять всеми носителями положительных сил. Именно в данный момент возможна похвала им. Поэтому лаконичный текст говорит только:

Слабая черта на пятом месте.

Исправление испорченного отцом.

Необходима хвала.

6

Верхняя позиция – это момент, когда отступает на задний план специфика данной ситуации. Если все черты, бывшие прежде, символизируют то или иное участие в исправлении порчи, то данная позиция не имеет отношения к самой порче и в силу этого не участвует в ее исправлении. Здесь человек не участвует в жизни других людей, что на языке «Книги Перемен», памятника феодальной эпохи, называется «не служить государю». Он – выше жизни государства. Он сам может прославить и оценить свои дела. Поэтому и в тексте читаем:

Наверху сильная черта.

Не служи царю и князю.

Возвеличишь и оценишь свое дело.

№ 19. ЛИНЬ. ПОСЕЩЕНИЕ

В результате процесса, описанного в предыдущей гексаграмме, устраняются элементы дисгармонии, т. е. того, что, как нечто унаследованное от предков, чуждо данному времени и, не находя в нем применения, обречено на разложение. Но когда эти пережитки устранены, то возможно взаимное сближение оставшихся элементов, которому уже ничто не мешает. – Так и в познании, когда удается освободиться от пережиточных предвзятых мнений, то возможно сближение с объектом, т. е. его познание. Это называется «Посещением». Однако сближаться следует небезразлично с чем угодно. Ибо ситуация, прямо противоположная данной – бегство, – такова, что сближение с ней принципиально обречено на неудачу. Гексаграмма, выражающая это бегство, приурочена к восьмой луне китайского календаря. Потому «восьмая луна» метафорически обозначает «бегство». Вот почему в пору Посещения, если даже развиваются изначальные импульсы, которым благоприятствует здесь стойкое свойство данной ситуации, все равно человека приводит к несчастью, когда он приближается к восьмой луне, или, словами текста:

Посещение.

Изначальное развитие: благоприятна стойкость.

При достижении восьмой луны будет несчастье.

1

Как для исправления порчи необходима твердая решительность, так для сближающего посещения нужна мягкость и человечность. Как для искоренения одичалого варварства нужно вмешательство силы, так для дальнейшего культурного развития необходима любовь и сострадание к тому, кого надо развивать. – Так же и в познании: как для устранения ошибочных и предвзятых мнений нужна сила знания, приобретенного в прежнем опыте, так для того, чтобы проникнуть в новую идею, «посетить» ее, еще неизвестную, необходима созерцательная сила нового акта познания. Но так как на данной позиции напряженность, охарактеризованная сильной чертой, все больше и больше возрастает, то возможно посещение всего без различия. Но это – переразвитие. Потому текст напоминает о стойком соблюдении рамок и мер, говоря:

В начале сильная черта.

Всеобщее посещение.

Стойкость – к счастью.

2

На данной позиции условия в основном остаются такими же; только правильное прохождение предыдущей ступени гарантирует уравновешенность сил, характерную для серединной, второй позиции. В этом положении сама ситуация обеспечивает продвижение вперед, для которого излишне предостережение, указанное на предыдущей ступени. Поэтому в тексте мы находим только:

Сильная черта на втором месте.

Всеобщее посещение.

Счастье.

Ничего неблагоприятного.

3

Опять наступает момент активного действия, но в нем действующими оказываются податливые способности, характерные для данной ситуации вообще и выраженные тем, что нечетная позиция занята слабой чертой. Так, если здесь и возможна активность, то она все же не выходит за пределы личных переживаний. Ими можно наслаждаться, но ничто не благоприятствует им вовне, где они и не проявляются. Однако это положение кризиса небезвыходно, ибо при достаточной заботливости можно избежать порицания за свои действия. В тексте здесь сказано:

Слабая черта на третьем месте.

Сладостное посещение.

Ничего благоприятного.

Но если уж озаботишься об этом, то хулы не будет.

4

Как мы уже не раз видели, смысл четвертой позиции – это самоотдача. Но не всегда она совершается беспрепятственно. Здесь же для нее условия особенно благоприятствуют, ибо по содержанию Посещения ее смысл – приход к иному, который тем более возможен, потому что для данной позиции в этой гексаграмме существует правильное соответствие с первой чертой. Здесь достигается то, что намечалось на первой позиции. Там действовало еще знание, сложившееся в прошлом опыте, здесь же достигается знание, приобретаемое вновь. Поэтому в тексте мы находим:

Слабая черта на четвертом месте.

Достигающее посещение.

Хулы не будет.

5

Как и на предыдущей ступени, здесь действует благотворно соответствие со второй чертой. Оно дает гармоническое познание, ибо для второй позиции здесь характерно действие нового акта познания в пределах накопленного опыта, здесь же обратно: действие накопленного опыта в новом акте познания. Такое знание господствует над познаваемым, вполне овладевает материалом познания. Об этом синтезирующем познании в тексте читаем:

Слабая черта на пятом месте.

Познанное посещение.

Подобающее великому государю.

Счастье.

6

После того как при наличии подлинного знания совершено посещение, то в последнем уже ничего нового не предстоит узнать. Уже известно, что все известно, а следовательно, невозможно и не нужно скрывать что-либо, т. е. возможна и необходима полная искренность в посещении. Собственно активный процесс в посещении уже завершился и может лишь углубляться, но углубляться настолько, что в новом акте познания достигается такая полнота его, что непосредственно в нем содержится и весь прежде накопленный опыт, и знание. Им может удовлетвориться человек, ибо процесс посещения здесь кончается, и вне познаваемого ничего не остается. Но это не обозначает еще остановки, за которую может грозить хула. Поэтому и в тексте говорится:

Наверху слабая черта.

Искреннее посещение.

Счастье.

Хулы не будет.

№ 20. ГУАНЬ. СОЗЕРЦАНИЕ

Созерцание, которое подразумевается здесь, рассматривается в комментаторской литературе с двух сторон. Во-первых, со стороны созерцаемого и, во-вторых, со стороны созерцающего. Когда благодаря высочайшим положительным качествам уже достигнуто единение, охарактеризованное в предыдущей ситуации, то человек, обладающий этими качествами, не может оставаться незамеченным другими людьми. Так же и философская концепция, которая благодаря процессу приближения, описываемому в предыдущей гексаграмме, сделана доступной для людей, она также становится объектом их умозрения. В таком смысле и данный человек, и данная концепция выступают как объекты созерцания. С другой стороны, когда наше познание в его новом акте приближено к объекту познания и вполне покоится на правильно подготовленном основании мышления и воли, когда оно освобождено от сомнений, то для него наступает момент созерцания. Если это даже только момент, все-таки он тоже имеет свои специфические черты. Это момент, противоположный деятельности во внешнем. Все для нее уже подготовлено, но человек на мгновение (а в некоторых случаях на известный промежуток времени) отстраняется от деятельности вовне и концентрирует свои силы на самом познавательном созерцании, которое является тоже деятельностью, но деятельностью познания. Последнее, конечно, подготовлено предшествующей деятельностью. Кроме того, этот момент со стороны его содержания характеризуется полной правдивостью внутри и ее внешним проявлением – строгостью и искренностью. В тексте эти характеристики выражены следующим образом:

Созерцание.

Умой руки, но не приступай к жертвоприношению.

Владея правдой, будь нелицеприятен и строг.

1

Если на языке «Книги Перемен» «ничтожные люди» и противопоставляются «благородному человеку» с этической точки зрения, то их низкий моральный уровень здесь рассматривается как функция их познавательной недоразвитости. Поэтому их нельзя обвинять в познавательной близорукости, ибо в отношении познания они юны, а от юноши невозможно требовать дальновидности. Но дело обстоит иначе, если недальновидностью созерцания обладает «благородный человек». Для него она есть результат недомыслия, т. е. проступка перед своей собственной познавательной жизнью. Наличие недальновидности может привести благородного человека только к сожалению. Здесь, на первой позиции, лишь начало процесса созерцания, это созерцание юноши, о котором в тексте сказано:

В начале слабая черта.

Юношеское созерцание.

Ничтожному человеку не будет хулы.

Благородному человеку – сожаление.

2

Недальновидность созерцания – это его замкнутость в узкой сфере своего эгоистического бытия. Но созерцание должно расширяться и расти. Поэтому созерцание должно пробиться сквозь эту ограниченность. Сначала лишь в некоторых отношениях оно может выйти за эти пределы. Они точно стена, окружающая человека, и на этой ступени он получает лишь незначительную возможность выглянуть вовне, точно посмотреть сквозь щель забора. Если на этой ступени еще возможно стойко оставаться женщине, которая, как полагали в Древнем Китае, предрасположена к тому, чтобы пребывать внутри, далеко от внешней деятельности, то эта ступень никак не может удовлетворить человека, стремящегося к прогрессирующему развитию созерцания. Поэтому в тексте мы находим:

Слабая черта на втором месте.

Созерцание сквозь щель.

Благоприятна стойкость женщины.

3

Когда наступает выход из внутреннего во внешнее, то внутреннее тоже становится внешним и доступным для объективного рассмотрения. Здесь собственная жизнь предстает человеку как обширная панорама, и в ней человек созерцает отливы и приливы, выступления к активности вовне и отступления вовнутрь для собственного усовершенствования. Эту широкую созерцательную мысль текст облекает в лаконическую формулу:

Слабая черта на третьем месте.

Созерцай наступления и отступления собственной жизни.

4

Созерцание должно расшириться еще более. Уже и рамки целой жизни для него должны стать тесными, ибо хотя это и целая жизнь, но все же лишь индивидуальная жизнь одного человека. Здесь созерцание должно выйти и за эти пределы. Объектом созерцания здесь должны стать «блеск всей страны», лучшие стороны жизни общества, то, что в нем выработано как ценности, перерастающие ограниченность эпохи. Такой человек, который способен на это расширенное созерцание, был достоин, по древнекитайским представлениям, быть принятым как гость у царя. Текст об этом говорит следующим образом:

Слабая черта на четвертом месте.

Созерцай блеск страны.

Благоприятно тому, чтобы быть принятым как гость у царя.

5

При правильном развитии после созерцания, объектом которого становится жизнь общества в целом, человек должен своей жизнью совершенно слиться с созерцаемой жизнью общества. На нее он должен смотреть, как на собственную жизнь, и ее недостатки принимать на свою ответственность. Поэтому текст опять говорит:

Сильная черта на пятом месте.

Созерцай собственную жизнь.

Благородному человеку не будет хулы.

6

На высшей ступени созерцания достигается полная внутренняя свобода. Человек уже ни с чем и ни с кем не связан в своих восприятиях и суждениях. Пройдя весь опыт, очерченный в предыдущем, он свободно может наблюдать и понимать переживания и действия других людей. Но, достигнув освобождения такого рода, он был бы лишен содержания, стал бы внутренне пустым, если бы он воспользовался возможностью отделиться от жизни людей. Поэтому и ему, не связанному в силу необходимости с людьми, следует свободно, по собственному решению связаться с ними, созерцая их жизнь и служа объектом их созерцания. Хотя это и кажется некоторым снижением уровня собственного развития, однако это только кажется на первый взгляд. Поэтому и текст говорит:

Наверху сильная черта.

Созерцай их жизнь.

Благородному человеку не будет хулы.

№ 21. ШИ-ХО. СТИСНУТЫЕ ЗУБЫ

Казалось бы, предыдущая ситуация такова, что все силы, участвующие в ней, стоят в таком гармоническом взаимоотношении, что невозможно ничему нарушать это «созерцание». Однако как полное совершенство едва ли достижимо, так даже эта ситуация подвержена закону изменчивости. Она меняется в том отношении, что начинают приобретать значение оппозиционные элементы. Для того чтобы выправить их разрушительную деятельность, необходимы совершенно активные мероприятия. Как совершенно чуждые, эти элементы, вклиниваясь в органическое целое данной ситуации, могут быть восприняты двояко: или как нечто чуждое данной ситуации и поэтому с точки зрения ее – пустое, несуществующее, но нечто своей пустотой нарушающее и мешающее соединению элементов, исконно присущих данной ситуации. Как бы то ни было, чуждое мешает единству и должно быть уничтожено. Образ «стиснутых зубов» выражает, во-первых, восстановление нарушенного единства и, во-вторых, разрушение того, что попадает между зубами. Только такое активное очищение от чуждого приводит развитие к продвижению вперед. И если здесь еще нельзя говорить об окончательном уничтожении чуждого, то все же ситуации благоприятствует ограничение свободы вредно действующих элементов. В переносном смысле это приложимо и к процессу познания, к тому именно моменту, когда к нему примешиваются ненужные и чуждые понятия, коренящиеся в прошлом опыте и недомыслии, в тот момент, когда от непосредственного созерцания нужно перейти к самому познавательному акту. Эти мешающие понятия должны быть подавлены. И в тексте сказано:

Стиснутые зубы.

Развитие.

Благоприятно применение тюрем.

1

При подавлении отрицательных и чуждых элементов следует стараться приметить их уже в самом начале, когда их воздействие еще незначительно. Это одинаково и для практики, и для познания. В познании эти чуждые элементы – прежде усвоенные понятия, не имеющие отношения к познаваемому вновь и лишь отвлекающие от него, не могут быть корректированы из еще не завершенного нового акта познания, но могут быть устранены благодаря разуму, выработанному, как и они, в прошлом. Все чуждое должно быть сразу же устранено, прежде чем оно приобретет силу, достаточную для активного сопротивления. Эта позиция лишь начало всего процесса, здесь чуждые элементы еще не окрепли. Кроме того, как это символически выражено световой линией, правильно занимающей подобающую позицию (нечетную), человек в таком положении обладает достаточными силами и возможностями для того, чтобы вовремя удержаться от отрицательного поступка, «надеть на ноги колодки и придавить пальцы на ногах», чтобы не пойти по неверному пути. Именно в этом образе данную мысль выражает текст:

В начале сильная черта.

Надень колодки и придави пальцы на ногах.

Хулы не будет.

2

Хотя чуждое еще и не окончательно окрепло, но оно уже может оказывать сопротивление. Пусть оно еще слабо и выражено в образе мягкого мяса, но сквозь него необходимо уже прогрызаться – «вцепиться зубами в мягкое мясо». Однако, хотя это и нетрудно, т. е. нетрудно подавить зло, лишь начинающее действовать, оно все же оказывает неожиданное сопротивление: если вцепиться зубами в большой кусок мягкого мяса, то оно придавит нос, и дышать (жить) будет трудно. Однако и здесь дело еще поправимо, ибо выступает уже гармонически действующее новое познание, а проступок еще недостаточно оплотнел. Символически это выражено тем, что вторая, четная позиция занята слабой, податливой чертой; в тексте это выражено так:

Слабая черта на втором месте.

Вцепишься зубами в мягкое мясо:

Оно придавит твой нос.

Хулы не будет.

3

Если на предыдущей ступени податливость и слабость еще и допустима, то здесь, на напряженной позиции кризиса, она, символизированная слабой чертой, неправильно занимающей нечетную, световую позицию, уже недостаточна для преодоления зла. Если на первой позиции положение могло быть спасено прежде накопленным разумом, то здесь он выступает уже как нечто устаревшее, как яд. Изменившееся положение выражено в соответственно измененных образах. Однако эта позиция лишь позиция кризиса, но еще не гибели, и в тексте указано на небезвыходность положения следующим образом:

Слабая черта на третьем месте.

Вцепишься зубами в окосневшее мясо:

Встретишь яд.

Небольшое сожаление.

Хулы не будет.

4

Воздействие чуждого становится все сильнее, оно смешивает грани между добром и злом. Нужны большая внутренняя стойкость и сила (ее наличие символизировано сильной чертой), для того чтобы привести положение к счастливому исходу. Здесь не столь трудно напасть на зло, сколь трудно остаться незатронутым им. Не так трудно охотнику, выстрелив в добычу, ранить ее до кости, как трудно тогда извлечь стрелу. Нетрудно прокусить мясо, наросшее на кости, но не будет ли с зубами того же, что было со стрелой охотника, ранившей добычу до кости? Чтобы этого не случилось, нужна уже указанная стойкость. Поэтому в тексте сказано:

Сильная черта на четвертом месте.

Вцепившись зубами в мясо при кости,

[чтобы] добыть металлическую стрелу.

Благоприятна стойкость в затруднениях.

Счастье.

5

Отрицательные воздействия здесь окрепли уже настолько, что в контексте других образов они выражены в образе засохшего мяса: то, что должно бы быть податливо мягким, – мясо – стало иссохшим и жестким. Но надо учесть, что пятая позиция, благоприятнейшая в гексаграмме для внешнего проявления всего процесса, символизирует самый благоприятный момент всей ситуации. Поэтому достижения здесь возможны, и они выражены в образе «желтого золота». О символике желтого цвета уже было сказано во второй гексаграмме, поэтому здесь ее объяснять излишне. Надо еще только упомянуть, что в этих условиях активного преодоления зла весьма затруднительно стойкое сохранение достигнутого.

Однако здесь может хватить сил и на преодоление этих трудностей, о чем свидетельствует и наш текст:

Слабая черта на пятом месте.

Вцепившись зубами в засохшее мясо,

Добудешь желтое золото.

Стойкость – ужасна.

Хулы не будет.

6

Эта позиция – максимальное развитие зла, отсталости. Оно охватывает всего человека доверху. Точно колодка надета сверху на шею и прижимает уши так, что человек уже не услышит никаких увещеваний. Единственный выход из положения – это пресечь зло на более ранней ступени. Если же ситуация доведена до данной позиции, то в ней человек уже не будет склонен к исправлению. И текст говорит со строгой категоричностью:

Наверху сильная черта.

Наложат колодку [на шею],

И придавит она уши.

Несчастье.

№ 22. БИ. УБРАНСТВО

Если искус предыдущей ступени пройден правильно, если уже завоевано сравнительно мирное положение, то внимание может быть обращено и на следующий за таким завоеванием этап культурного развития. Отрицательные элементы, паллиативы познания здесь уже подавлены, и можно установить новые критерии, проявить блеск познаний, приобретенных вновь. Все это – путь развития. Однако это развитие ограничивается лишь незначительными, чисто внешними нововведениями и не вносит ничего нового по существу. Эти нововведения лишь блестящее украшение, уже потерявшее свою прежнюю ценность. Даже само название свидетельствует об этом, если мы проведем пиктографический анализ термина «би». Если принять во внимание, что в данном иероглифе детерминатив «раковина», то не напрашивается ли мысль, что когда-то в Китае раковины служили разменной единицей и лишь впоследствии они были заменены деньгами? (Современное слово «деньги» пишется с детерминативом «металл».) Раковины, потеряв значение денег, сохранили все же значение «ценность», «украшение», что нетрудно усмотреть в комплексе иероглифов, имеющих «раковину» в качестве детерминатива и относящихся к предметам, связанным с понятиями ценностей и украшений. Хотя здесь и имеется в виду украшение, но это украшение лишь внешнее, и ему нельзя придавать большого значения, что засвидетельствовано отрицательной оценкой, данной Конфуцием этой гексаграмме, как сказано в энциклопедии «Люйши Чуньцю» (цитирую по Нагаи Кимпу «Сюэкисити»). Таким образом, для крупных и значительных дел данная гексаграмма неблагоприятна. В такой ситуации можно предпринимать лишь не важные дела, о чем говорится и в тексте.

Убранство.

Развитие.

В малом благоприятно иметь куда выступить.

1

Стремление украсить себя с известной точки зрения есть стремление скрыть свои недостатки и казаться не тем, чем человек является в действительности. Поэтому в данной ситуации лучше не украшать себя, хотя все обстоятельства и способствуют этому. На первой ступени тенденция к украшению еще не очень сильна, ибо процесс лишь в начале, а так как начало гексаграммы внизу, то и в тексте дается образ украшения на пальцах ног. Но наряду с этим то, что надо украшениям противопоставить что-то реальное, выражено в конце афоризма, где напоминается, чем должны служить ноги; поэтому и в тексте говорится:

В начале сильная черта.

Украсишь эти пальцы на ногах.

Оставь колесницу и иди [пешком].

2

Украшение не оказывает дурного действия, если оно не поглощает человека целиком, если он может относиться к нему с полной отрешенностью. Вторая черта данной гексаграммы – слабая, или в терминологии «Книги Перемен» – «пустая». Эта пустота символизирует здесь необходимую отрешенность, благодаря которой допустимы украшения. При этом человек не относит украшения к самому себе, а лишь к своему окружению. Если лицо есть наиболее индивидуализированное выражение личности, то баки, усы и борода лишь обрамляют лицо и символизируют не самого человека, а его ближайшее окружение. Принимая это во внимание, можно понять текст:

Слабая черта на втором месте.

Украсишь эти бороду и усы.

3

Кризис этого отрицательного процесса выражается в том, что здесь он действует не столь интенсивно, и даже наибольшая пышность убранства не является здесь опасной. Однако это лишь ослабление отрицательного влияния данной ситуации, но не его исчезновение. Поэтому здесь все же необходимо активное сохранение стойкого отношения к, может быть, и соблазнительной красоте наряда – для достижения счастливого исхода всего процесса.

Вот почему в тексте мы читаем:

Сильная черта на третьем месте.

Разубранность. Разукрашенность.

Вечная стойкость – к счастью.

4

Хотя данная позиция – это позиция самоотрешения, которое, как мы видели, столь необходимо для преодоления пустого стремления к украшению, тем не менее это стремление уже успевает возрасти настолько, что здесь оно оказывает на самоотрешение свое сильное влияние, лишая даже само это самоотрешение сущности и превращая его лишь в украшение. Эта позиция, правда, восприимчива к благотворным воздействиям остальных позиций данной гексаграммы, которые по отношению к ней символизируют (по мнению Вань И) просветленных учителей и добрых друзей, но здесь достижимо познание значения белого цвета («белый конь»), понимаемого как противопоставление чистой самоотрешенности пестроте украшений. Этот «брак» здесь невозможен из-за действия «разбойника» – указанного выше стремления к украшению, отнимающего действительность даже у самоотрешения. «Разбойник» этот появляется здесь, по мнению Вань И, из-за недоверия к себе, свойственного человеку в таком жизненном положении, какое описывается на данной позиции.

Текст облекает это в следующие образы:

Слабая черта на четвертом месте.

Разубранность. Белизна.

Белый конь точно крылат.

Если бы не разбойник, был бы брак.

5

Сама по себе пятая позиция благоприятна, но здесь она представлена слабой чертой, имеющей перед собой препятствие (верхнюю сильную черту). Поэтому она символизирует такого человека, который в процессе отказа от внешнего блеска во имя существенного, несмотря на свое положение, не развил достаточных сил для привлечения к себе помощи от более развитого человека. Хотя он и может раздавать дары (парча), но дары его скудны и убоги. Поэтому его ожидает сожаление. Однако уже само стремление хотя бы такими дарами призвать себе помощь не оказывается бесплодным и рано или поздно приводит к счастью, как об этом говорит и текст:

Слабая черта на пятом месте.

Украшение в саду на холме.

Связки [подносимой] парчи – убожество.

Сожаление.

В конце концов – счастье.

6

Полное замещение мишуры украшений чем-либо по существу ценным невозможно в ситуации, описываемой в данной гексаграмме, ибо в противном случае она должна смениться другою. Самое большое, что возможно здесь во время, когда кончается данная ситуация, – это подлинный отказ от пестроты украшений и допущение украшений белого цвета, символизирующих чистоту и непорочность. Текст лаконично выражает это так:

Наверху сильная черта.

Хулы не будет.

Белое украшение.

№ 23. БО. РАЗРУШЕНИЕ

Если в предыдущем рассматривалась ситуация, которая называется Убранство, то в ней имелось в виду убранство лишь как внешнее украшение, при котором и речи нет о самой сущности. Естественно, что в периоды, когда все внимание сосредоточено на чем-то внешнем, все связанное с самою сущностью отступает на задний план. На нее не обращают внимания, и она, предоставленная произволу случайностей приходит к упадку. Начало же всякого упадка – это разрушение существенного. Наиболее общий случай такого разрушения символически выражен в самой гексаграмме. В символике гексаграмм верхняя триграмма считается «уходящей», отходящей в прошлое, а нижняя триграмма – «приходящей», наступающей. Это движение снизу вверх сохраняет свое значение даже в пределах отдельных триграмм, где верхняя черта – отход в прошлое, а нижняя – представляет наступающий момент ситуации. В данной гексаграмме «наступает» триграмма «исполнение», состоящая только из черт тьмы. Единственная черта света – верхняя в верхней триграмме – и в пределах этой последней, и в контексте всей гексаграммы отходит в прошлое и влияния на всю ситуацию не оказывает. Так выражена ситуация, в которой последние остатки света, активности, положительного отходят в прошлое, а надвигается только тьма. И надвигается она изнутри, из самой сущности. К чему бы ни была применена картина, изображенная данной гексаграммой, она остается в силе. Так и в практической деятельности она обозначает то положение, когда существенное повергается в мрак и упадок, ибо на предыдущей ступени все внимание было обращено лишь на мишуру внешнего убранства. – И в познании дело обстоит так же. После того как все внимание было на протяжении некоего отрезка времени обращено лишь на внешнее оформление познанного, сам процесс познания отступает на второй план и, не развиваясь прогрессивно, приходит к разрушению. Однако было бы ошибочно думать, что невозможность действовать в такой ситуации должна приводить к полной пассивности и отдаче себя произволу случайностей на все будущее время. Ситуация разрушения лишь необходимый временный этап в общем развитии. Но это, как все остальные этапы, лишь временный этап[317]. Не пассивная отдача себя условиям времени требуется здесь, а активное и напряженно-выжидательное воздержание от деятельности. Только об этом говорит текст:

Разрушение.

Неблагоприятно иметь куда выступить.

1

Перед лицом надвигающегося разрушения особенно надо иметь в виду то, что хотя оно и готово вырвать всякую почву из-под ног, лишить человека его спокойного «ложа», однако это процесс, развивающийся во времени последовательно, как и иные процессы, отмеченные в Книге. Поэтому, пока данный процесс еще не получил достаточного укрепления, ему еще возможно противостоять со всей стойкостью. Ею на данной ступени отнюдь не следует пренебрегать, даже если разрушение и не сильно, если оно лишь начинается. Ложе – образ спокойствия человека. Здесь этот образ применен в тексте с целью показать, что в самой основе спокойного существования человека началось разрушение. Оно касается лишь «ножек ложа». Но и это уже начало процесса разрушения, от которого пока еще может сохранить стойкость. Поэтому и текст предостерегает:

В начале слабая черта.

У ложа разрушены ножки[318].ЕСЛИ пренебречь стойкостью, будет несчастье.

2

Процесс движется в том же направлении дальше. «Ножки ложа» уже разрушены. Разрушение достигает уже перекладин, каркаса самого ложа. Еще раз напоминает текст о внимании и стойкости, без которой невозможно сопротивляться нарастающему процессу разрушения. Это последняя ступень, на которой такая стойкость может помочь. Дальше наступает уже момент кризиса. Поэтому, пока не поздно, текст предупреждает:

Слабая черта на втором месте.

У ложа разрушены перекладины.

[Если] пренебречь стойкостью, будет несчастье.

3

В момент кризиса тщетно стремиться своей стойкостью удержать процесс разрушения. На данной позиции он уже приобрел инерцию, в силу которой остановить его невозможно. Чтобы не вступить в конфликт с такой ситуацией в мире, необходимо найти в себе достаточную решимость для того, чтобы ринуться в разрушительный ход событий и пройти через него. Следует помнить, что в такой период ломки прежних достижений нельзя оставаться стойко-неизменным, а надо через само разрушение пробиться к возможности нового созидания. Поэтому и текст говорит только:

Слабая черта на третьем месте.

Разрушай это.

Хулы не будет

4

Участие в процессе разрушения хотя и необходимо в такой ситуации, однако от этого участия положение самого участвующего не становится менее опасным. Действуя внутри процесса разрушения, он способствует тому, чтобы развить этот процесс до возможной высоты, но это может оказать влияние и на самого разрушающего, ибо здесь он стоит лицом к лицу с самыми разрушительными силами. Текст разными комментаторами понимается несколько различно: основным образом считается «кожа», понимаемая одними как верхняя обивка ложа, тогда – это образ разрушения, доведенного до высшего предела, или полагают (например, Вань И), что «кожа» – это кожа человека, лежащего на ложе, т. е. самого разрушающего, т. е. видят в тексте образ обратного действия на самого разрушителя. Пожалуй, не будет чрезмерным риском усмотреть в данном тексте игру слов, приняв одновременно обе интерпретации, ибо они обе характеризуют данный момент ситуации, не противореча по существу одна другой. Для допущения возможности понимать текст двояко приходится конструкцию его передать в переводе менее дословно, чем в предыдущих афоризмах данной гексаграммы:

Слабая черта на четвертом месте.

Ложе разрушено до кожи.

Несчастье.

5

Две первые позиции в данной гексаграмме изображали положение, в котором, крепко держась за свою стойкость, можно добиться того, что процесс разрушения не коснется самого человека. Две вторые черты говорят о том положении, когда человек не имеет выбора и должен с достоинством пробиться сквозь весь процесс разрушения. Наконец, две верхние черты характеризуют ослабление данного процесса, его отлив и выход из данной ситуации. Но серьезное и активное вмешательство со стороны самого человека здесь еще невозможно. Он будет проводить время за развлечениями и из данной ситуации может выйти лишь благодаря протекции. Однако здесь все будет благоприятствовать ему, как это выражено в тексте:

Слабая черта на пятом месте.

Рыбная ловля.

Милость благодаря придворной женщине.

Ничего неблагоприятного.

6

Разрушение – плод воздействия проступков, совершенных в прошлом. Это «огромный плод», который вкусить до конца невозможно. Здесь, где данная ситуация подходит к концу, уже не может действовать она с прежней силой, ибо и она в конце концов будет преодолена. Но для того чтобы преодолеть разрушение, необходимы активные, созидающие моральные силы человека. При их наличии благородный человек извлечет из пережитого опыта весьма значительный урок. Ничтожный же человек, тот, кто не развил в себе мужества, необходимого для преодоления этой разрушительной ситуации, не сможет сам противостоять ей и будет вынужден пережить всю полноту разрушения. Текст характеризует это положение следующим образом:

Наверху сильная черта.

Огромный плод не съеден.

Благородный человек обретет воз.

У ничтожного человека будет разрушено жилье.

№ 24. ФУ. ВОЗВРАТ

Уже в самом начертании данной гексаграммы символически выражено ее основное значение. Известно, что движение отдельных черт гексаграммы считается снизу вверх. Когда гексаграмма Исполнение, состоящая только из теневых черт, кончает свое действие, то ее замена происходит оттого, что к ней «приходит» (т. е. вступает в нее снизу) одна световая черта. Вновь полученная гексаграмма символизирует то время, когда после самого темного времени в году, после времени, предшествующего зимнему солнцевороту, свет вновь начинает прибывать и наступает возврат к светлой половине года. В начале это возвращение света едва заметно: и в графике единственная световая линия находится в самом низу; она покрыта всеми силами тьмы. Но именно ей суждено дальнейшее ее развитие. При этом ее развитие настолько неизбежно, что силы тьмы не могут ей препятствовать. Наоборот, они лишь всемерно способствуют развитию света. Все его действия протекают в дальнейшем без малейшей торопливости, ибо торопливость была бы только признаком неестественности развития. Все силы, как друзья, приходят здесь на помощь свету, который возвращается на свой собственный путь развития. Рано или поздно (хотя бы через «семь дней», что на языке «Книги Перемен» означает – «не сразу») свет возвращается к своему действию, прерванному на время действием тьмы, и перед началом его развития все благоприятствует его выступлению. Концепция, лежащая в основе данной гексаграммы, да и в основе того, что она помещена непосредственно после гексаграммы Разрушение, – это то, что всякая ситуация, в том числе и Разрушение, – процесс, протекающий во времени, рано или поздно приходящий к концу. Пожалуй, в момент, когда Разрушение кончается, ничто не может стоять к нему в более тесной связи, чем Возврат. Ибо если бы даже вслед за Разрушением допустить любой иной процесс, то все же его исходной точкой будет прекращение разрушения и возврат к неразрушению, к созидательной деятельности. Вот почему в тексте данной гексаграммы читаем:

Возврат. Свершение.

В выходе и входе нет торопливости.

Друзья придут, и хулы не будет.

Обратно вернешься на свой путь.

И через семь дней – возврат.

Благоприятно иметь куда выступить.

1

Когда дело испорчено еще незначительно, то и возвращение на верный путь не требует больших усилий. Рассматривая процесс возвращения, мы прежде всего можем указать на такое возвращение не издалека. Для него может и не потребоваться особый и новый акт познания. Достаточно и прежде накопленного опыта, ибо ошибки еще не зашли настолько далеко, чтобы вызывать раскаяние. Несмотря на такую малую затрату сил для возвращения на верный путь на данном этапе, это возвращение все же совершенно полноценно и может до конца искупить совершенную прежде ошибку. А раз она будет погашена сполна, то и «изначальное счастье» не может быть ею омрачено ни в какой степени. Вот почему в тексте сказано:

В начале сильная черта.

Возвращение не издалека.

[Дело] не доведено до раскаяния,

[и поэтому] изначальное счастье.

2

Но если заблуждение было и более глубокое, все же и от него возможно вернуться на правый путь. Однако для этого уже необходимо нечто большее, чем усилия, описанные на предыдущей ступени. Гармоническое единство разума, приобретенного в прошлом, и нового акта познания может здесь привести к прекрасно проведенному возвращению. Оно прекрасно именно в силу этой гармонии. Она символически выражена в контексте данной гексаграммы и тем, что это вторая, центральная позиция, и тем, что она, четная, занята слабой чертой, что означает гармоническое соответствие сил и положения. Поэтому лаконичный текст гласит только:

Слабая черта на втором месте.

Прекрасное возвращение.

Счастье.

3

Данная гексаграмма – одна из благоприятных. Поэтому момент кризиса здесь протекает благополучно, однако даже здесь он оказывает до некоторой степени свое влияние. Здесь уже невозможна та гармония, которая была указана на предыдущей ступени. Графически это выражено и третьей, не центральной позицией, и дисгармонией между нечетной позицией и слабой чертой. Поэтому здесь описание такого возвращения, которое не проходит как простой, мгновенный процесс. Здесь возможно лишь постепенное[319], колеблющееся возвращение. И если даже всякое колебание лишь усиливает опасности, делая положение ужасным, то все же, в силу благоприятности данной ситуации в целом, дурного исхода ожидать здесь не следует. В тексте мы читаем:

Слабая черта на третьем месте.

Постепенное возвращение.

Ужасно. Но хулы не будет.

4

Эта позиция в данной гексаграмме описывает последнее положение, в котором еще возможна поддержка от активно действующего светлого начала первой позиции. Оно здесь еще возможно, и это выражено правильным соответствием первой и четвертой черт, световой и теневой, тяготеющих друг к другу. Однако здесь из прошлого лишь поддержка, но не соединение действий. Даже можно сказать, что на этой ступени впервые может ощущаться одиночество действия, но тем самым и самостоятельность в нем. При этом тому, кто так действует, прежде всего надо иметь в виду полную необходимость того, о чем предупреждает текст с самого начала данного афоризма:

Слабая черта на четвертом месте.

В верных поступках.

Одинокое возвращение.

5

Возвращение, как погашение ошибки, может быть полноценным лишь после того, как пройдена предыдущая ступень: только после нее можно допустить непринужденность, а тем самым и полноценность отказа от ошибки и свободного возвращения к истине. Здесь это полноценное возвращение совершается даже без поддержки из прошлого (ибо соответствия между слабыми чертами – второй и пятой – здесь нет). Поэтому можно было бы, по крайней мере, сомневаться в успехе такого возвращения. Однако благоприятность гексаграммы и самой пятой позиции отвергает сомнения, и текст здесь заверяет:

Слабая черта на пятом месте.

Полноценное возвращение.

Раскаяния не будет.

6

После того как достигнута ступень полноценного возвращения, никакое иное возвращение уже невозможно, ибо оно здесь уже перестает быть самим собой и превращается в мертвую и механическую реставрацию. Она же безжизненна с самого начала и может привести лишь к бедствию. При этом такое бедствие, вызванное не естественным ходом развития мира, а собственной деятельностью реставратора, влечет наряду с собой и бедствия стихийного порядка, по мнению древнекитайских авторов данного текста. Представление о воздействии моральных качеств на процессы природы – исконное для Китая представление. Оно отмечено еще в главе «Великий план» («Хун фань») из «Шуцзина». По этой главе именно моральные качества государя отображаются в метеорологических явлениях. Но не только в них, в политической жизни реставраторство не может вызвать ничего, кроме поражения, которого не восстановить на протяжении долгих лет. Об этом с полной определенностью говорит текст:

Наверху слабая черта.

Заблуждающееся возвращение.

Несчастие.

Будут стихийные бедствия и личные беды. Если и применишь действующие войска, то в конце

концов будешь наголову разбит.

Несчастие для государя данной страны.

До десяти лет поход не будет возможен.

№ 25. У-ВАН. БЕСПОРОЧНОСТЬ

Подлинное возвращение, которое было рассмотрено в предыдущей гексаграмме, если оно не является механической реставрацией, приводит к столь же полному погашению вины, к совершенному исчезновению какой бы то ни было опороченности. Совершенно естественно поэтому, что вслед за ситуацией Возвращение следует непосредственно Беспорочность – как первый результат снятия погрешности. Однако было бы большой ошибкой полагать, что данная ситуация – это то время, когда может быть ослаблена бдительность, внимательнейшее отношение к своим мыслям, словам и действиям. Именно здесь все это особенно нужно, ибо из беспорочности данной ситуации возможно и необходимо дальнейшее правильное развитие. Оно еще не наступило, и эта ситуация – момент перед ее наступлением – не предрасположена к тому, чтобы сразу же предпринимать какие-нибудь действия. Поэтому и в тексте мы читаем:

Беспорочность. Изначальное развитие.

Благоприятна стойкость.

Если кто не прав, [у того] будет беда.

Неблагоприятно иметь куда выступить.

1

Если предыдущий текст и указывает на необходимость «не выступления», пребывания на месте, то это не обозначает полной бездеятельности и неподвижности. Движение и развитие в пределах данной ситуации, движение, руководимое бдительностью к поступку, отмеченное выше, движение, сохраняющее специфику данной ситуации, здесь гармонически включено в общее развитие мира. Не соблюсти такое требование бдительности – это значит выйти из данной ситуации в нечто иное, т. е. в порочность того или иного рода. Это положение, вытекающее из общего содержания текстов данной гексаграммы, необходимо иметь в виду при интерпретации лаконичного текста:

В начале сильная черта.

Беспорочное выступление.

К счастью.

2

Интерпретация данного момента особенно затруднена тем, что по поводу соответствующего текста существуют совершенно различные мнения в комментаторской литературе, что указано уже нами в примечании к переводу данного текста в филологическом рассмотрении. Комментатор Вань И, которого мы придерживаемся главным образом при идеологической интерпретации, дает понимание текста, которое в начале не отличается от понимания этого места у Р. Вильгельма. Однако было уже указано, что здесь лучше отдать предпочтение пониманию Ван Би. Весь смысл данной гексаграммы в совершенстве беспорочности, в ее естественности, при которой излишни подготовительные действия. Дело не в том, чтобы, «запахав поле, не думать об урожае…», как полагает Р. Вильгельм, а в том, чтобы «собирать урожай, не запахав поле», т. е. чтобы удовольствоваться тем (малым?), что дается в данной ситуации само собой. Последнее понимание предпочтительнее и потому, что в древнейшем комментарии четвертого слоя «Книги Перемен» [ «Сяо сян-чжуань»] здесь говорится только: «[это] еще не богатство». Такое именно понимание данного места у Ван Би особенно подчеркивает один из лучших комментариев. Я имею в виду субкомментарии к комментарию Ван Би, которые были созданы целой комиссией начётчиков под руководством Кун Ин-да при Танской династии. Фраза Ван Би: «собирать урожай, не запахав поле» по данному субкомментарию значит: «…сделать все, что необходимо на пути подданного, не сметь создавать того, что стоит в начале, а только сохранять то, что (оказывается) в конце. Так, например, земледельцу: не сметь, полагая начало, – запахать, а только стоя на втором месте – собрать урожай…» и т. д. Однако и наш комментатор Вань И приходит в конце отрывка комментария к данному месту к пониманию, которому положил начало Ван Би: «…не пахать, не разработать поле по первому году – это значит совершенно не рассчитывать на сбор урожая, на применение поля на третьем году»[320]. Но как же можно тогда достичь того, чтобы и урожай собрать, и применить на третий год поле? Конфуций говорил о «живущих в тени и так добивающихся своих стремлений, осуществляющих должное и так достигающих своей правды»[321]; кроме того, он говорил: «В пахоте, уже в ней заключен голод (как то, что стимулирует к целеустремленной деятельности); в обучении, уже в нем заключено жалованье (как объект стремлений)»[322]. Слабая черта на второй позиции обладает пассивной податливостью, уравновешенностью и правотой, она наверху имеет соответствие с государем – сильной чертой на пятой позиции, которая обладает активной напряженностью, уравновешенностью и правотой. В такой ситуации следует только думать о том, как добиться стремлений и достигнуть правды, и ни на волос не мечтать о богатстве, знатности, выгоде и жалованье. И тогда будет «благоприятно иметь куда выступить» и не изменить своей основы (позиции). Так как и это место комментария Вань И может быть все же истолковано в духе Р. Вильгельма, а не в духе Ван Би, то было необходимо дать объяснение, несколько превышающее размеры наших вводных замечаний, для того чтобы оправдать перевод текста:

Слабая черта на втором месте.

Если, не запахав, собираешь урожай,

не разработав поля [в первый год], воспользуешься им

[на третий], то будет благоприятно иметь куда выступить.

3

В положении беспорочности существуют три качества: непреклонность, умение быть всегда на своем месте и так называемое отсутствие корреспонденции, т. е. отсутствие отзвука в ином, которое может быть понято как отсутствие личных связей. Беспорочность объективна и потому лишена личных связей. Естественно, что наличие последних привело бы только к несчастью. Так как третья позиция представляет собою выход вовне, то здесь этот выход вовне затруднен еще тем, что подлинного знания здесь не накоплено. Тем не менее при выходе вовне человек может почувствовать желание поучать других. Для них, для других, эти поучения, может быть, и будут на пользу, но сам человек не сможет достичь ничего. Собственно говоря, такой человек стал бы только топтаться на месте. Кто-то другой может завладеть его имуществом, но он, зашифрованный в данном тексте в виде человека, живущего в своем городе, не получит ничего. Поэтому в тексте мы читаем:

Слабая черта на третьем месте.

Беспорочному – бедствие.

Он, может быть, привяжет своего быка, а прохожий

завладеет им.

Для него, живущего в этом городе, бедствие.

4

Четвертая позиция, как мы знаем, представляет собою позицию, тяготеющую к пятой. Пятая, как центральная, занимает самое главное, доминирующее положение во всей гексаграмме. Суть данной гексаграммы беспорочности – это подготовительный период, о котором сказано во введении ко всей гексаграмме. Поэтому четвертая позиция, тяготеющая здесь к пятой, охарактеризована весьма лаконично. Здесь нужна только стойкость, стойкое соблюдение своей беспорочности, – больше ничего. Поэтому и текст весьма лаконично в этом случае говорит только:

Сильная черта на четвертом месте.

Если сможешь быть стойким, хулы не будет.

5

Пятая черта – главная в данной гексаграмме. Все существует для человека, но человек, переживающий такую ситуацию, где все он осознает существующим для себя, невольно может склониться к ошибке, к эгоистическому восприятию мира. Для ситуации беспорочности такое состояние человека может быть названо только болезненным. Но такую болезненность лечить чем-то внешним было бы совершенно неправильно. Внешнее здесь символизировано шестой чертой. Как мы знаем, шестая черта представляет собою выход из данного положения, т. е. выход из беспорочности, превращение беспорочности в иное, т. е. в порочность. Поэтому шестая черта символизировать исцеляющую силу никак не может. Следовательно, выход из данного положения – исцеление болезней – может быть только внутренний, только теми силами, которые были указаны во второй черте. Поэтому в тексте говорится:

Сильная черта на пятом месте.

Болезнь беспорочного.

Не принимай лекарств – будет радость.

6

Шестая черта характеризует переразвитие данного процесса. Характер всей этой гексаграммы беспорочности, которая требует полной бдительности в исполнении ее, указывает нам на то, что здесь наибольшую роль играет сознание собственной ответственности за все свои действия. Поскольку мы здесь имеем конец ситуации, постольку и конец этой бдительности, конец собственной, личной ответственности. Отсюда образ беды, которую человек накликал по своей вине на себя, появляется в тексте, в котором мы читаем:

Наверху сильная черта.

Беспорочность уходит.

Будет беда, вызванная по своей вине.

Ничего благоприятного.

№ 26. ДА-ЧУ. ВОСПИТАНИЕ ВЕЛИКИМ

Предыдущая ситуация беспорочности является тем временем, когда человек вырабатывает в себе свои лучшие качества и накопляет свои заслуги. Если она проведена правильно, то и человек может приобрести громадные моральные силы. Они-то, собственно говоря, и являются тем великим, которое дальше может воспитывать. Но для этих великих моральных сил необходим и великий объект их действия. Объект этот должен быть настолько широк, чтобы можно было выйти за пределы только личного. Поэтому самое существенное в данной ситуации – это выход из своей узкой сферы. В предыдущей ситуации уже был достигнут известный синтез того, что познано, и познаваемого вновь. Но если этот синтез человек обратил бы только на свою собственную пользу, то он обозначил бы только преодоление своих пороков. Здесь надо действовать так, чтобы это действие простиралось и на других людей, только тогда оно может быть названо великим. С этой стороны можно сказать, что здесь имеется в виду не только воспитание великим, но великое воспитание, хотя эта интерпретация и расходится с интерпретацией, данной нами в филологическом переводе. Поэтому в тексте мы видим следующее:

Воспитание великим.

Благоприятна стойкость.

Кормись не только от своего дома.

Счастье.

Благоприятен брод через великую реку.

1

Основная опасность, которая может быть перед человеком на данной позиции, – по-прежнему, как было в предыдущей ситуации, все дальше и дальше работать над накоплением своих моральных достоинств, ради самого себя. Это особенно сильно заметно на первой позиции, потому что первая позиция характеризует пребывание человека в самой глубине своей внутренней жизни. Здесь больше всего опасность остаться в самом себе и не выйти к окружающим людям. Но этому необходимо положить конец, только тогда возможно достигнуть положительных результатов.

В тексте мы читаем:

В начале сильная черта.

Будет опасность.

Благоприятно остановить[323] [свою деятельность].

2

Если первая позиция есть только начало процесса в его развитии внутри, то вторая позиция – максимальное развитие процесса в его внутреннем аспекте. Но в данной ситуации, как мы видели из общего введения, это как раз лишнее, ибо для внутренней жизни все сделано в предыдущей ситуации. Потому стойкое пребывание в ней приводит только к беспомощности. Оставаться только в себе значило бы не идти вперед. В кратком, но выразительном образе «Книга Перемен» выражает это:

Сильная черта на втором месте.

У воза выпали спицы.

3

Третья позиция, обыкновенно указывающая на выход из внутренней жизни к деятельности вовне, как нельзя более гармонирует с общим смыслом данной гексаграммы, где мы видим как самое существенное выход вовне. Обыкновенно третья позиция, именно в силу этого своего качества, бывает позицией кризиса, и в большинстве случаев в «Книге Перемен» на третьей позиции мы находим весьма строгие предупреждающие афоризмы. Однако здесь, где выход вовне, характеризующий третью позицию, гармонически сочетается с выходом вовне, необходимым по смыслу данной ситуации в целом, он является чем-то благоприятным. Он, так сказать, по-своему гармонирует со всей гексаграммой.

Поэтому и в тексте мы находим:

Сильная черта на третьем месте.

Погоня на хорошем коне.

Благоприятна в трудности стойкость.

И вот, если будешь упражняться в применении боевых

колесниц, то благоприятно иметь куда выступить.

4

Вся данная ситуация предрасположена для деятельности вовне. Поэтому эта деятельность вовне все время подчеркивается успокоительными образами. Если бы она и представляла собой некую опасность, то «Книга Перемен» спешит предупредить, что здесь в ситуации воспитания великим опасность действия вовне не существует, она может только казаться. Для того чтобы понять образ, в котором зашифрована эта мысль в нашем памятнике, надо вспомнить, что в Древнем Китае был обычай: для того чтобы сделать безопасными рога быка, надевали ему особым образом устроенную доску на рога. Доска эта надевалась на самое острие рогов, и после этого они не были так страшны. «Книга Перемен» здесь не говорит даже о быке. Она говорит о теленке, который и без защитной доски не страшен, тем более он является чем-то совершенно безопасным, если на него надета защитная доска. Поэтому в тексте, не лишенном известного остроумия, мы читаем:

Слабая черта на четвертом месте.

Защитная доска теленка.

Изначальное счастье.

5

Верхняя триграмма, символизирующая внешнее, в свою очередь, делится на два типа черт: первый – четвертая и шестая черты, которые, являясь наружными, характеризуют только внешнюю сторону деятельности вовне, и другой тип – пятая черта, которая характеризует внутреннюю сторону той же деятельности вовне. Поэтому для того, чтобы опять подчеркнуть здесь безопасность действия вовне, выбран несколько иной образ. Если рога могут быть поняты как нечто торчащее вовне, то клык больше может быть понят как оружие, спрятанное внутри животного. Поэтому здесь говорится о клыках. Но чтобы подчеркнуть безопасность этих клыков, «Книга Перемен» говорит о выхолощенном вепре. Если вепрь может быть страшен, то выхолощенный вепрь лишен ярости.

Вот почему в тексте мы находим образ:

Слабая черта на пятом месте.

Клыки выхолощенного вепря – счастье.

6

На предыдущей позиции, собственно говоря, может быть достигнуто все, что достижимо в данной ситуации, и шестая позиция является лишь переразвитием. Если для всей гексаграммы характерен выход вовне, то чрезмерное продолжение такого выхода вовне было бы, собственно говоря, выходом в небо, но там нет никаких дорог. Поэтому предполагается только дальнейшее развитие тех путей, которые были уже намечены в предыдущем, и тех путей, которые намечаются в следующей гексаграмме – 27-й. Поэтому и в тексте мы находим:

Наверху сильная черта.

Какие могут быть дороги на небе?!

Развитие.

№ 27. И. ПИТАНИЕ

Для того чтобы понять данную ситуацию, нам необходимо обратить внимание на составляющие ее триграммы. Верхняя триграмма, так называемая Гэнь («гора»), являет качество стойкости, неподвижности. Нижняя триграмма чжэнь, которая образно выражается в молнии, представляет, наоборот, полную подвижность. Итак, нечто неподвижное – наверху и нечто движущееся, действующее – внизу. Это именно видно в действии челюстей: верхняя челюсть неподвижна во время еды, а нижняя челюсть движется. Но этот образ действующих челюстей был переосмыслен согласно технике мышления авторов «Книги Перемен». Поскольку нижняя триграмма является символом внутренней жизни или личной жизни, а верхняя – внешней деятельности или совместной общественной жизни, где возможна помощь одного другому, то здесь, где во внешнем дан символ неподвижности, всякая помощь друг другу отпадает. Собственно говоря, все, что должно было бы быть сделано для помощи друг другу, уже выполнено на предыдущем этапе. Здесь возможно действие только каждого на свой риск и страх. Поэтому текст предлагает:

Питание.

Стойкость – к счастью.

Созерцай челюсти.

Они сами добывают то, что наполняет рот.

1

Данная ситуация рассматривается не только со стороны образа челюстей, но рассматривается и со стороны их деятельности, их участия в питании. Вот почему на первой позиции прежде всего рекомендуется человеку обратить самое большое внимание на питание. Оно должно быть для человека в данной позиции ценней, чем что бы то ни было. Мы имели уже случаи видеть, что, по воззрениям авторов «Книги Перемен», самое ценное – это предсказание оракула. Для некоторых целей оракулы в Китае пользовались черепахой. Здесь ради питания должна быть отброшена даже такая ценность, как черепаха, нужная для оракула. Но и другое, то, что было уже указано в общем введении, – самостоятельность действий каждого человека, – здесь продолжает играть не менее значительную роль. Поэтому алчное стремление к имуществу другого человека не может привести ни к чему хорошему. Вот почему в тексте мы читаем:

В начале сильная черта.

Ты забросишь свою волшебную черепаху и,

смотря на мое [добро], раскроешь рот от алчности.

Несчастье.

2

Уже указано, что прежде всего здесь речь может идти о питании, но о самостоятельном питании. Поэтому рассчитывать на какую-нибудь помощь извне здесь совершенно излишне. Так как вторая черта стоит в соответствии с пятой, то помощь извне если бы и была оказана, то только со стороны того, кто занимает пятую позицию. Но пятая черта здесь охарактеризована слабостью. Поэтому в образе самой гексаграммы вполне указана невозможность помощи извне. Рассчитывать на помощь в крайнем случае можно было бы только при обращении вспять к первой позиции, которая во всей данной гексаграмме является главной. Пятая же позиция, выраженная в образе песчаного холма в данном тексте, настолько слаба, что не может даже найти удовлетворительного выхода для самой себя. Песчаным холмом она названа потому, что она слабая (некрепкий песок), и холмом она именно названа потому, что она наверху. Движение (предполагается движение вверх к пятой черте) может привести только к бедствию, к несчастью. Поэтому всякий выход вовне, всякий поход может быть здесь только неблагоприятен. И текст говорит:

Слабая черта на втором месте.

Питание навыворот.

Отклонишься от основы, чтобы питаться на песчаном холме.

Поход – к несчастью.

3

Тема выхода вовне, намеченная в предыдущем, здесь повторяется еще раз, что вполне соответствует третьей позиции – позиции выхода из внутреннего во внешнее. Но как мы видели уже по сути данной гексаграммы, выход вовне – собственно, значит сбиться с пути. Если человек даже понял это, но все-таки продолжает двигаться вперед, только сохраняя прежнее направление, то такое движение не может увенчаться успехом. Наоборот, он должен возможно дольше (как говорит «Книга Перемен», 10 лет) не действовать, ибо в действии он не может найти ничего благоприятного. Поэтому и текст говорит:

Слабая черта на третьем месте.

Сбившееся питание; стойкость – к несчастью.

Десять лет не действуй.

Ничего благоприятного.

4

Нормальное движение в развитии ситуации, как оно выражено в символах гексаграмм, это – движение вверх. Но здесь такое движение было бы неэффективным. Причины этого уже указаны при объяснении второй черты. Здесь прежде всего нужно понять, что основная деятельность для данной ситуации выражена в том, что было сказано о первой черте. Движение вниз – движение ненормальное для «Книги Перемен», но оно как раз должно быть на этой позиции. Однако четвертая черта тяготеет к пятой, ибо является лишь вступлением к ней. Но в этом как раз опасность, которая угрожает в данной ситуации. Опасность со стороны пятой черты выражена в образе тигра. Этот «тигр» только угрожает и не бросается потому, что здесь возможен выход вниз, к первой черте. Текст говорит о том, что хулы не будет. Полностью в образах текста это выражено так:

Слабая черта на четвертом месте.

Питание навыворот – к счастью.

Тигр смотрит, вперясь в упор.

Его желание – погнаться вслед.

Хулы не будет.

5

На пятой позиции мы видим слабую черту. Она должна выразить то, что здесь не хватает сил даже для собственного развития. Однако основная норма для пятой позиции – это оказывать помощь другим. Поскольку здесь это невозможно, постольку здесь говорится об отклонении от основы. Единственно, что может посоветовать «Книга Перемен» человеку, стоявшему в данной ситуации, – это только переждать время. Всякое предпринятие большого дела не поведет здесь к благоприятному исходу. Поэтому текст предупреждает:

Слабая черта на пятом месте.

Отклонишься от основы.

Но если пребудешь в стойкости – счастье.

Невозможен брод через великую реку.

6

И вот наступает конец этого времени. Человек его уже переждал. Он выходит из данной ситуации – ситуации питания. Если выход из внутреннего во внешнее уже может быть рассмотрен как кризис, то тем более выход из одной ситуации в другую представляет собой кризис, более того, даже опасный кризис. Но, несмотря на всю его опасность, он необходим, ибо мир движется, проходя через ряд ситуаций, и человек должен переходить от одной к другой. Поэтому в конечном счете она приводит к счастью, нужно только вынести из всей данной ситуации на будущее то, что в ней было сделано положительного. Как мы видели, единственная положительная черта в данной гексаграмме – первая, где, собственно говоря, сделано уже все для питания. Поэтому и в тексте мы находим:

Наверху сильная черта.

Исход из питания.

Хотя и опасно, но будет счастье.

Благоприятен брод через великую реку.

№ 28. ДА-ГО. ПЕРЕРАЗВИТИЕ ВЕЛИКОГО

Для того чтобы понять данную гексаграмму, небесполезно обратить внимание на ее внешний вид. Нижняя и верхняя черты в ней слабые, все остальные – сильные. Она точно указывает на какой-то предмет, у которого сила сосредоточена на всем протяжении, кроме концов, которые лишены этой силы. Это, согласно комментаторской литературе, образ балки стропил, прогнившей на обоих концах. Предыдущее положение могло быть охарактеризовано известным застоем, ибо все черты там тяготели вспять к первой. Всякий застой приводит к тому, что даже в самой мирной обстановке рождаются зачатки будущей смуты. Будет ли это взято в чисто внешнем образе или будет перенесено на деятельность завоевателей – везде мы будем видеть одно и то же: порок, зарождающийся от бездеятельности, от застоя. Этот застой отображен в образе концов балки. Поэтому в тексте здесь не раз встречается образ стропил. По существу, данная ситуация является неблагоприятной, и поэтому единственное, что может рекомендовать «Книга Перемен», – это как можно скорее выйти из нее. В этом – смысл того, что здесь благоприятно иметь куда выступить. Текст говорит:

Переразвитие великого.

Стропила прогибаются.

Благоприятно иметь куда выступить.

Свершение.

1

Комментаторы обыкновенно рассматривали гексаграммы и со стороны их пространственного расположения. Поэтому во многих случаях нижняя черта символизирует что-нибудь находящееся внизу. Так, например, подстилка ложа может быть символизирована нижней чертой, фундамент тоже может быть отнесен к нижней черте. Здесь нижняя черта – слабая. Поэтому в переводе на язык образов «Книга Перемен» говорит о мягком белом камыше, который берется для подстилки. Само собой понятно, что слабая черта – мягкий белый камыш – не может быть прочным и основательным фундаментом. Если человек пребывает в данной ситуации и занимает именно эту позицию, то его может охватить испуг, что вся его деятельность построена на недостаточно твердом основании. Но все здесь сводится к тому, чтобы выступить из данной ситуации, выйти из нее. Поэтому здесь излишне строить благополучие, не основанное на крепком фундаменте. Вот почему здесь текст «Книги Перемен» стремится успокоить тревогу:

В начале слабая черта.

Для подстилки пользуйся белым камышом.

Хулы не будет.

2

Вся гексаграмма, выражающая переразвитие великого, напоминает характерные качества верхней черты. Это образ старости, которая достигла всего и которая ждет только покоя. Здесь в образах «Книги Перемен» отражено сочетание такой старости с чем-то несущим новые импульсы. Именно эти новые импульсы, которые выражены в почках на старом тополе, могут привести к выходу из данной, в общем неблагоприятной ситуации. Поэтому «Книга Перемен» говорит в достаточно ясных образах:

Сильная черта на втором месте.

На иссохшем тополе вырастают почки.

Старый человек получает эту девушку в жены.

Ничего неблагоприятного.

3

Выход из данной ситуации наступить должен, но он должен наступить во благовремении. Третья черта характеризует здесь кризис выхода во внешнее, который несколько преждевременен. С другой стороны, образ, данный в «Книге Перемен», может быть понят и так, что выход из данной ситуации для человека является ломкой – ломкой старого. Для ситуации это – несчастье, гибель. Но это не значит, что данная ситуация является гибелью и для человека, проходящего ее. В «Книге Перемен» выражена лишь часть этих мыслей, сохраненных комментаторской литературой. Текст говорит только:

Сильная черта на третьем месте.

Стропила прогибаются, – несчастье.

4

Четвертая позиция, целиком тяготеющая к пятой, которая представляет максимальное развитие данных качеств гексаграммы, вся озарена силами пятой. Поэтому и текст здесь говорит о «великолепии». Однако нельзя думать, что это великолепие может быть понято как нечто положительное, ибо именно оно может приковать внимание человека настолько, что он остановится, тогда как самое основное требование «Книги Перемен», обращенное к человеку, находящемуся в данной ситуации, это – выход из нее, т. е. выход из застоя. Если человек отдастся чему-нибудь иному, кроме выхода из ситуации переразвития великого, то он остановится на месте, не выйдет из нее, и ему придется пожалеть об упущенном времени. Исходя из этих несколько противоречивых мыслей, текст говорит:

Сильная черта на четвертом месте.

Стропила великолепны.

Счастье.

А если что-нибудь другое, то будет сожаление.

5

Тот процесс, который был намечен во второй позиции, поскольку она стоит в соответствии с пятой, здесь показывается в его завершении. Если там был образ почек, то здесь дан образ цветов. Но сама пятая позиция не тяготеет никуда. Поэтому здесь выступает образ безразличной старухи. Правда, она находит своего старого мужа – служилого, который дряхл и поэтому выражен слабой шестой чертой, – и они замыкаются в своей личной жизни, не обращая внимания на окружающих их. Это – удовлетворение, замкнутое в себе. Правда, удовлетворение это заработано всем, что было сделано на предыдущих ступенях. За него никто не будет хулить, но и похвалы человек, стоящий в такой ситуации, не заслуживает, ибо он замыкается в себе. Вот почему в тексте мы можем прочитать:

Сильная черта на пятом месте.

На иссохшем тополе вырастают цветы.

Старая женщина получает этого служилого мужа.

Хулы не будет.

Хвалы не будет.

6

Всякая чрезмерность приводит к гибели. Гибель может быть понята и как несчастье. Но поскольку ни одна из ситуаций, выраженных в гексаграммах, не может длиться вечно, то эта гибель возникает совершенно естественно. Здесь шестую позицию занимает слабая черта, и это символизирует отсутствие сил, необходимых на переход, который нужно сделать, т. е. на переход к новой ситуации. Поэтому здесь особенно подчеркнута гибель. Сама динамика перехода может захлестнуть переходящего человека. Но, как уже было указано, это совершенно естественное положение. Поэтому «Книга Перемен» говорит, что никто не осмелится хулить человека, погибшего в этом положении. Иными словами, в тексте мы видим:

Наверху слабая черта.

При переходе вброд исчезнет темя.

Несчастье.

Хулы не будет.

№ 29. СИ-КАНЬ. ПОВТОРНАЯ ОПАСНОСТЬ

Данная гексаграмма имеет название, которое может быть переведено и понято двояко: это или опасность, или бездна. Поэтому если комментаторы уделяют некоторое внимание пониманию ее через слово «опасность», то сам текст приводит образы бездны на каждом шагу. Появление ее в данном месте текста объясняется тем, что предыдущее состояние, указанное в ряде ближайших гексаграмм, дает образ сравнительно мирного существования человека. Но самое мирное пребывание, если недостаточно обращено внимание на подготовку к будущим затруднительным положениям и бедствиям, приводит к некоторой распущенности. На гносеологических путях комментаторы отмечают здесь замену акта познания запоминанием уже накопленного опыта. Но если бы главное внимание было обращено на констатацию самого факта опасности пребывания в бездне, то это не соответствовало бы характеру «Книги Перемен», которая ставит своей целью давать человеку предупреждение и указывать на пути преодоления тех или иных положений жизни. Поэтому совершенно естественно, что здесь дается указание на то, как можно найти выход из создавшегося положения. Яркий образ триграмм, составляющих данную гексаграмму, представляет собою бескомпромиссное движение среди отставшей косной среды. Между прочим, Р. Вильгельм дает интересную расшифровку образа триграммы Кань. Здесь все сильные черты помещены между двумя слабыми. Но слабые черты выражают не столько слабость, сколько нечто противоположное силе, т. е. инерцию, косность. И Р. Вильгельм говорит об образе потока, который мчится меж обледенелых берегов. Так же должна быть направлена моральная деятельность человека сквозь окружающие его привычные взгляды, традиционные представления и т. п. Из этого уже намечается основной тон, взятый в данной гексаграмме, состоящей в стремительном призыве к исканию истины, т. е. внутренней правдивости, о которой говорит текст. Ибо только внутренняя правдивость может в конце концов привести к тому, что действия человека будут гармонически включены в мировое развитие и поэтому вызовут одобрение. Так, в тексте мы читаем:

Повторная опасность.

Обладателю правды – только в сердце свершение.

Действия будут одобрены.

1

Поскольку данная ситуация указывает на искания внутренней правды, постольку нельзя предполагать ее наличие уже в самом начале. Поэтому первая позиция говорит о том, что внутреннюю правду еще только можно найти. Здесь человек пребывает еще целиком в бездне, качественно иной, чем то, что в результате данной ситуации может быть достигнуто, т. е. в бездне незнания, в бездне лжи, неправоты. Поэтому здесь «Книга Перемен» только констатирует:

В начале слабая черта.

Двойная бездна.

Войдешь в пещеру в бездне.

Несчастье.

2

В той бездне, о которой говорится здесь, как уже было указано, старые привычки, опыт, накопленный прежде, могут подменить содержание нового акта познания. Поэтому хотя вторая черта в общем благоприятна в символах «Книги Перемен» (и благоприятна именно потому, что она представляет собой качество уравновешенности), хотя здесь эта черта и символизирует сравнительно благоприятную позицию в отношении внутренней правды, но все же внутренняя правда еще не достигнута. На каждом шагу человеку еще грозит опасность. Только активное завоевание внутренней правдивости может привести к каким-нибудь результатам.

Поэтому и текст говорит здесь:

Сильная черта на втором месте.

В бездне есть опасность.

Добиваясь, кое-что получишь.

3

Выход из внутреннего во внешнее, из той среды, в которой человек находится в данный момент, характерен для третьей позиции, как мы знаем из многочисленных предыдущих примеров. Но качество данной ситуации в целом оказывает свое воздействие здесь в том смысле, что выход из бездны еще не гарантирует окончательного ухода от нее, ибо за одной бездной может быть вторая, как это показывает уже самое заглавие гексаграммы. Поэтому и текст дает указание на возможность новых бездн, в которые проваливается человек в своем действии – искании истины. Самое важное здесь – не слишком полагаться на себя. Поэтому действие, исходящее только из личной инициативы и не считающееся с помощью извне, не может быть благоприятно. Вот почему в тексте сказано:

Слабая черта на третьем месте.

Придешь или уйдешь – будет бездна за бездной.

Пусть и опасно, но все же есть поддержка.

Войдешь в пещеру в бездне – не действуй.

4

То, что еще не познано, в известном смысле лежит за пределами сознания, вовне. Поэтому при переходе к внешней верхней триграмме может быть речь о новом акте познания как таковом. Этот новый акт познания может и должен возбудить в человеке прежде накопленный опыт, для того чтобы впоследствии быть гармонически синтезированным с ним. Новый акт познания возбуждает человека, как возбуждает его вино. Но новый акт познания, с другой стороны, должен быть сам, в свою очередь, облечен в некоторую форму из прежде накопленного опыта. Точно еда, лежащая в чаше, он должен быть облечен в форму этой чаши. При этом необходимо помнить, что в конечном счете истина сама в себе проста, и эта простота истины выражена в образе простого глиняного кувшина, о котором говорит текст. Если это понято так, тогда человек может прибегнуть ко всему тому, что помогает ему на пути синтезирования нового акта познания, и в этом синтезе перед ним должно открываться окно для прозрения в истину. Приблизительно такую интерпретацию этих образов можем найти в комментарии Вань И. Однако эти образы интерпретировались и иначе, о чем можно прочитать в нашем филологическом переводе. Существуют различные интерпретации, построенные по поводу одного и того же текста:

Слабая черта на четвертом месте.

Всего кружка вина, миска еды, и в придачу

нужен лишь глиняный кувшин.

Принятие обязательств через окно.

В конце концов хулы не будет.

5

Здесь, несмотря на всю благоприятность пятой позиции, еще нельзя говорить о ликвидации данной ситуации. И необходимо помнить, что вся ситуация – ситуация опасной бездны. Здесь, собственно говоря, только начало процесса выхода из бездны. Она еще не может быть наполнена, т. е. не может исчезнуть. Но бездна – вода, взволнованная бурей, – здесь уже отходит на второй план. Бурную поверхность заменяет водная гладь. Это единственное, что может быть достигнуто здесь. Но если это достигнуто, то положено начало правильного выхода из данной ситуации. Так, в тексте мы читаем:

Сильная черта на пятом месте.

Бездна не наполняется.

Когда уже выровняешь ее, хулы не будет.

6

Поскольку шестая позиция – позиция переразвития, постольку тот новый акт познания, о котором говорилось в предыдущих этапах, акт познания правды, необходимой для выхода из бездны, является здесь тоже переразвитием, т. е. он доминирует над опытом, накопленным прежде. Но опыт знания, приобретенного прежде, является тем, что может систематизировать познанное вновь, тем, что может и должно связать его и укрепить. Следовательно, знание, накопленное встарь, должно быть прочно, надежно и крепко. Без этой связи прежнего и нового человек может только запутаться, заблудиться в дебрях несистематизированного опыта, приобретенного вновь. Если человек попал бы в такое состояние, то из него, именно в силу его качества, выбраться было бы не так просто. Поэтому текст предупреждает здесь так:

Наверху слабая черта.

Для связывания нужен канат и аркан.

Заключение в чаше терновника.

И в три года ничего не получишь.

Несчастье.

№ 30. ЛИ. СИЯНИЕ

Данная гексаграмма состоит из двух триграмм, одноименных с названием гексаграммы. По символике образов «Книги Перемен», триграмма Ли является знаком огня. Отсюда и название, которое указано выше. С другой стороны, с древнейших времен комментаторы указывают на то, что огонь не существует сам по себе, а он цепко держится за горящий материал. Поэтому слово ли имеет также значение «крепко держаться за что-нибудь». Поэтому комментаторская литература подчеркивает обозначение этого термина и говорит о том, что в предыдущей ситуации, где все окружение действующего человека напоминало опасность, бездну, где ничто не поддерживало его, нужно было добиться и найти внутреннюю правду. Здесь уже все это сделано, и нужно только научиться крепко держаться найденной внутренней правды. Это умение держаться, которое в предыдущей ситуации выступает лишь как побочное качество действующего человека, здесь выделено как особая самостоятельная ситуация. Поэтому здесь говорится об умении придерживаться той истины, которая найдена в предыдущем. Придерживаться необходимо с полной стойкостью, ибо только это может гарантировать правильное развитие и свершение того, что должно быть свершено в данном положении. Кроме того, для понимания данного текста необходимо принимать во внимание, что по символике животных в «Книге Перемен» корова является символом податливой исполнительности, но исполнительности, не лишенной силы, а, наоборот, исполненной большой мощи. Кроме того, то, что корова может родить теленка, указывает на возможность из данной ситуации перейти к чему-то новому, иному. Только принимая это во внимание, можно понять несколько неожиданный и бессвязный образ, данный в тексте:

Сияние.

Благоприятна стойкость.

Свершение.

Разводить коров – к счастью.

1

Когда наше познание направлено на приобретение новых сведений, то, несмотря на наличие знания, накопленного прежде, наши поступки и наши познавательные акты могут быть еще лишены систематичности. Здесь еще вполне возможна путаница, о которой говорит текст. Даже напряженная наша деятельность в данном состоянии может привести нас к некоторой неудовлетворительности ее, но эта неудовлетворительность, как и ошибки предыдущего опыта, должны быть уничтожены в самый момент их появления. Нужно бдительное и строгое отношение к себе, чтобы предупреждать ошибки, чем исправлять их после того, как они уже совершены. Так, текст говорит об этом следующее:

В начале сильная черта.

Путаница поступков.

Но если отнесешься к ним с серьезностью, хулы не будет.

2

Во второй гексаграмме мы уже видели на других ступенях, что желтый цвет является символом уравновешенности и серединного положения черты, которая, как известно, идет изнутри вовне. Так и качество данной позиции из внутреннего центра исходит вовне. Качество второй позиции как нельзя более совпадает с качеством данной гексаграммы в целом. Поэтому текст здесь чрезвычайно лаконично говорит только о благоприятности ситуации вокруг человека:

Сильная черта на втором месте.

Желтое сияние.

Изначальное счастье.

3

Поскольку третья позиция является концом нижней триграммы и переходом к следующей, постольку в ней совершенно естественно появление образа заката, будет ли это закат, понимаемый реально, или закат, понимаемый в переносном смысле. Как было указано в нашем филологическом переводе, только средняя фраза о песне, по всей вероятности, является позднейшей вставкой в текст, и поэтому ее довольно трудно пояснить рациональным образом. Но песня-аккомпанемент такого «постукивания по глиняному кувшину», очень может быть, является также мотивом, который встречаем уже в притчах Чжуан-цзы, где говорится о том, как на закате своих дней, похоронив жену, Чжуан-цзы распевал под такой аккомпанемент. Итак, текст говорит здесь:

Сильная черта на третьем месте.

Сияние солнечного заката.

Если не песня под постукивание по глиняному

кувшину, то вздохи глубокого старца.

Несчастье.

4

В первой гексаграмме мы рассматривали четвертую позицию как сильный, внезапный порыв от прошлого к будущему. Здесь та же динамика звучит в афоризме данной черты. Все, что было, все, что найдено на предыдущих ступенях, должно сгореть и быть отвергнутым. Здесь говорится только о материале, который горит, ибо все здесь для того, чтобы было само горение – горение, выраженное во второй черте. Поэтому текст только констатирует:

Сильная черта на четвертом месте.

Внезапно наступает это!

Сгорание, отмирание, отверженность.

5

Если нижняя триграмма рассматривает огонь с точки зрения его сияния, то верхняя, скорее, рассматривает его с точки зрения сгорания, ибо оно не внутреннее качество огня, не сам он, а лишь условие его существования. И поскольку пятая позиция больше других выражает подлинные качества верхней триграммы, постольку здесь с особенной силой дан образ сгорания. Но для наличия огня необходимо сгорание. Можно только сочувствовать тому, что сжигается. Так, можно только сочувствовать опыту предыдущего познания, который служит лишь топливом, материалом для нового познания. В общем же ситуация, взятая в контексте со второй позицией, дает утверждение счастливого исхода. Об этом говорит и текст:

Слабая черта на пятом месте.

Выступившие слезы льются потоком.

Но будут сочувственные вздохи близких.

Счастье.

6

С одной стороны, сиянию свойственно излучение вовне, уничтожение окружающей тьмы. С другой стороны, верхняя черта символизирует выход за пределы, вне данной ситуации. Поэтому совершенно понятно, что текст, сложившийся в условиях раннего феодализма, по-своему выражает это настроение:

Наверху сильная черта.

Царю надо выступить в карательный поход.

Будет радость.

Ему надо казнить главаря и переловить тех, кто не предан ему.

Хулы не будет.

Вторая часть

№ 31. СЯНЬ. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

Здесь начинается вторая часть «Книги Перемен». Поэтому комментаторская литература обращает внимание и на те гексаграммы, которые начинают первую часть и кончают ее, и на те гексаграммы, которые начинают вторую часть и кончают ее. Если в первой части мы имели сначала творчество как первый импульс к бытию и вслед за ним была гексаграмма исполнения как осуществление этого творческого замысла, то в конце первой части мы встречаем две гексаграммы. Первая из них бездна – опасность, стоящая перед вновь созданным предметом, и дальше, как преодоление этой опасности, – сияние. В отличие от первой части, которая занимается главным образом процессом творчества в космосе и является в переводе на язык гносеологии отношением уже познанного и нового акта познания, вторая часть, в отличие от этого, занимается вопросом практики, главным образом общественной практики человека, при которой предполагается, что уже достигнута известная гармония между новым актом познания и накопленным прежде опытом знания. Здесь самое существенное – синтез. Это исходная точка для всей практической деятельности. Поэтому неудивительно, что вторая часть начинается с гексаграммы, которая называется «Взаимодействие» и может быть также переведена нашим словом «брак» в самом широком смысле этого слова. Дальше – переход в гексаграмму Постоянство, трактуемую как постоянный закон действий, исходящих из синтеза, указанного выше. И, что замечательнее всего, вторая часть кончается двумя гексаграммами, из которых первая называется «Уже конец», т. е. уже достигнуто полное завершение и единство всего, что должно было быть достигнуто на протяжении ситуаций, охарактеризованных во второй части, и эта гексаграмма переходит в гексаграмму, которая называется «Еще не конец». Этим «Книга Перемен» указывает на то, что тот цикл ситуаций, который рассмотрен в ней, является лишь одним кольцом развития, идущего все дальше и дальше.

Интерпретация данной (31-й) гексаграммы как брака объясняется еще и следующим. Дело в том, что составляющие ее триграммы, если рассмотреть их со стороны символики триграммы в семье, символизируют младшую дочь и младшего сына. Здесь сочетаются младшая дочь одной семьи и младший сын другой семьи. Это брак. Он должен быть плодотворным и ненарушенным. Поэтому в тексте здесь мы встречаем:

Взаимодействие.

Свершение.

Благоприятна стойкость.

Брать жену – к счастью.

1

Для того чтобы понять образы афоризмов данной гексаграммы, необходимо принять во внимание то, что, как указывалось в нашей монографии, всякая гексаграмма может быть рассмотрена как символика человеческого тела, где верхняя черта символизирует голову, а нижняя черта – ноги. Этим, собственно говоря, можно объяснить постепенное развитие образов, которые даны в афоризмах данной гексаграммы. Так, в первой черте мы имеем указания на взаимодействие, которое только еще начинается. Поскольку начало гексаграммы находится внизу, постольку в образе человеческого тела мы здесь встречаем указание на ноги. Так, на символическом языке, вместо того чтобы сказать о первом начале процесса взаимодействия, в «Книге Перемен» говорится:

Взаимодействие.

Оно коснется лишь твоего большого пальца на ноге.

2

В данной гексаграмме говорится только о процессе взаимодействия, а еще не о том, что может быть достигнуто в результате такого взаимодействия. Поэтому непосредственно приступить к какой-нибудь деятельности здесь было бы преждевременно, ибо взаимодействие еще не доведено до конца. Поэтому, указывая на следующую ступень развития этого процесса взаимодействия, «Книга Перемен» предостерегает от поспешной и необдуманной деятельности. Вот почему здесь говорится:

Взаимодействие.

Оно коснется лишь твоих голеней.

Несчастье.

Но если пребудешь на месте, то будет счастье.

3

Здесь мы имеем лишь дальнейшее развитие того, что было намечено во второй черте. Однако кризис, характерный для третьей черты, дает себя чувствовать. Поэтому здесь особенно не могут быть рекомендованы самостоятельные действия и выступления. Только совершенная пассивность и отдача тому, кто достиг уже полного развития процессов взаимодействия, т. е. тому, кто символизирован последней, шестой чертой, может привести к благополучному исходу ситуации. Образ, данный в афоризме, объясняется тем, что уже было указано как символика тела в объяснении первой черты. Поэтому в тексте говорится:

Сильная черта на третьем месте.

Взаимодействие.

Оно коснется лишь твоих бедер.

Держись того, за кем следуешь.

Если выступишь – будешь сожалеть.

4

Четвертая черта характеризует ту ситуацию, которая несамостоятельна и тяготеет больше к тому, что символизировано пятой чертой. Здесь совершенно необходимо общение, ибо здесь процесс взаимодействия начинает выявляться вовне. Это взаимодействие должно быть вполне непрерывным, ибо только такое взаимодействие может привести к правильному положению в жизни. При этом чрезвычайно важно помнить о том, что взаимодействие имеет своей целью дальнейшую деятельность человека в мире, т. е. деятельность не только для себя, но и для других. Если эта деятельность в том смысле, который указан здесь, проводится с полной стойкостью, то она может гарантировать благоприятный исход ситуации. Поэтому необходимость общения указывается в тексте так:

Сильная черта на четвертом месте.

Непрерывное общение.

Друзья последуют за твоими мыслями.

Стойкость – к счастью.

Раскаяние исчезнет.

5

Здесь уже намечается та тема неподвижной стойкости, того постоянства, которое как частный момент данной ситуации будет развито в следующей гексаграмме. Поэтому как образ чего-то неподвижного, того, что является как бы стержнем всей ситуации, здесь выбирается образ спины, ведь спина характеризуется триграммой Гэнь, которая сама по себе в «Книге Перемен» имеет афоризм, указывающий на неподвижность. Это постоянство приводит к тому, что если в предыдущей деятельности и были какие-нибудь упущения, которые могли бы вызвать раскаяние, то они здесь могут быть исправлены. Поэтому и текст говорит:

Сильная черта на пятом месте.

Взаимодействие.

Оно коснется лишь твоей спины.

Раскаяния не будет.

6

Взаимодействие, которое намечено здесь, имеет своей целью дальнейшую деятельность. Эта деятельность может быть прежде всего проявлена в обращении к окружающим людям, в речи, но при этом «Книга Перемен» не говорит о благоприятности или неблагоприятности исхода такой проповеди, обращения к окружающим людям, ибо здесь символизируется лишь взаимодействие приобретенного вновь знания и опыта, накопленного прежде. Как этот синтез будет использован человеком, зависит уже не от данной ситуации, а от деятельности самого человека, который символизируется в следующих гексаграммах. Поэтому «Книга Перемен» молчит о благоприятности или неблагоприятности исхода данной ситуации и говорит только:

Наверху слабая черта.

Взаимодействие.

Оно коснется лишь твоих зубов, щек и языка.

№ 32. ХЭН. ПОСТОЯНСТВО

Уже в предыдущей гексаграмме, когда мы говорили о пятой черте, наметилась тема постоянства. Если бы взаимодействие не было подчинено каким-нибудь определенным ненарушимым и постоянным законам, то оно не могло бы приобрести своего качества единения. Поэтому как частный момент предыдущего процесса рассматривается ситуация, имеющая название постоянства. В переносе на символику семьи это – то постоянство брака, о котором было сказано в предыдущей гексаграмме при рассмотрении ее в целом. Однако постоянство имеет своей целью подготовку к дальнейшей деятельности человека. Поэтому здесь надо иметь в виду не только само постоянство, но и будущий выход вовне. Это состояние символизировано самим образом триграмм, которые составляют данную гексаграмму. Внизу в ней помещается триграмма, которая имеет своим качеством проникновение, даже взаимопроникновение. Здесь указано на то, что было приобретено как результат взаимодействия на предыдущей ступени. Верхняя триграмма, которая обозначает выход вовне, молния, которая имеет своим качеством активнейшую деятельность, т. е. выход вовне, который проявляется в этой активнейшей деятельности. Но именно в этой деятельности необходимо особенно строго соблюдать закон постоянства. Вот почему в тексте данной гексаграммы говорится:

Постоянство.

Свершение.

Благоприятна стойкость.

Хулы не будет.

Благоприятно иметь куда выступить.

1

В предыдущей ситуации важнее всего было обратить внимание на то, чтобы было взаимодействие, т. е. известная деятельность. Здесь же, наоборот, акцентируется момент неподвижности. Но эта неподвижность, как указывается в общем вступлении, не должна быть замкнутой исключительно в себе. Если нижняя триграмма выражает внутренний мир, то первая черта выражает наибольшие глубины этой внутренней жизни, те глубины, в которых человек замкнут исключительно в себе. Поэтому данная позиция является символом как раз того замкнутого пребывания в себе, стойкое соблюдение которого может привести только к неблагоприятному исходу. Вот почему в «Книге Перемен» мы читаем:

В начале слабая черта.

Углубленное постоянство.

Стойкость – к несчастью.

Ничего благоприятного.

2

Как уже указано в филологическом переводе, здесь, по-видимому, испорчен текст, ибо не хватает самого афоризма, а есть только гадательный вывод из него, который говорит:

Сильная черта на втором месте.

………………………….

Раскаяние исчезнет.

3

Третья позиция, представляющая собою переход к внешней деятельности, в ситуации, где речь идет о соблюдении постоянства именно во внешней деятельности, может иметь своим дурным последствием нарушение советов, т. е. утрату своего постоянства – пребывание стойко на месте. Поэтому текст здесь звучит предупреждением:

Сильная черта на третьем месте.

Не будешь постоянным в своих достоинствах.

А может быть, попадешь с ними в неловкое положение.

Стойкость – к сожалению.

4

Одно из качеств охотника, которое для него совершенно необходимо, – это выдержка и умение выждать. Только тогда он может рассчитывать добыть на охоте дичь. На четвертой позиции, которая является первой в триграмме, обозначающей действие, именно постоянство, т. е. выдержка, может быть утрачено. На языке охотника это может обозначать неудачную охоту. Все шансы здесь за то, что человек может потерять свое постоянство при первом переходе к реальной деятельности. Поэтому лаконичный образ «Книги Перемен» здесь говорит:

Сильная черта на четвертом месте.

На поле нет дичи.

5

Если на третьей позиции речь шла об утрате постоянства, то в пятой позиции, которая является самым интенсивным выявлением данной ситуации, постоянство достигнуто и существует во всей своей полноте. Но с точки зрения китайской традиции постоянство и пребывание на месте в доме является по преимуществу деятельностью жены, тогда как муж призван действовать вовне. Поэтому в данном тексте есть следующие указания:

Слабая черта на пятом месте.

Будешь постоянным в своих достоинствах.

Стойкость.

Для жены – счастье.

Для мужа – несчастье.

6

Поскольку шестая позиция представляет собою конец данной ситуации и переход к следующей, постольку здесь основное качество, охарактеризованное в данной гексаграмме, т. е. постоянство, нарушается. Но это нарушение, собственно, не должно идти по линии утраты постоянства, ибо, как сказано было в начале данной гексаграммы, постоянство должно быть соблюдено в самой активной деятельности. Поэтому утрата постоянства, о которой говорит текст, может привести только к неблагоприятному исходу, вот почему в тексте сказано:

Наверху слабая черта.

Нарушенное постоянство.

Несчастье.

№ 33. ДУНЬ. БЕГСТВО

Если постоянство намечалось как свойство человека, который, исходя из синтеза всех своих предыдущих достижений, переходит к деятельности, то думать, что эта деятельность может наступить сразу после достижения синтеза, не приходится, ибо мир и деятельность человека гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Существует известный момент, который разделяет готовность к действию и само действие. Этот момент, поскольку он существует, должен быть осознан, и ему «Книга Перемен» посвящает особую гексаграмму. Если человек и способен к действию и обладает всеми необходимыми для этого действия силами, то все же он должен поступать обдуманно. Для того чтобы поступать обдуманно, необходимо на некоторое время задержаться, т. е. «бежать» от возможной деятельности. Поэтому данная гексаграмма говорит о бегстве, об известном сознательном отходе от деятельности на время. Здесь происходит нечто подобное тому, когда мы предварительно отступаем на несколько шагов назад перед тем, как прыгнуть с разбега. Если абстрагированно рассматривать момент этой задержки, то естественно, что в нем, в его пределах, никакая деятельность крупного размаха невозможна. Поэтому лишь малому, лишь тому, кто действует в малом, здесь может быть предсказана благоприятность исхода его ситуации. Вот почему текст здесь говорит:

Бегство.

Свершение.

Малому – благоприятна стойкость.

1

Как в шестой черте намечается переход к следующей гексаграмме, т. е. к следующей ситуации в жизни, так первая черта является своего рода реминисценцией – воспоминанием предыдущей ситуации. Это воспоминание символически выражено в образе хвоста. Предыдущая ситуация была охарактеризована отчасти и деятельностью. Здесь, если в момент необходимости воздержаться от действия воспоминания о предыдущей ситуации, по инерции будет продолжаться какая-то деятельность («хвост»), то благоприятного исхода не может быть. Здесь важнее всего стойко пребывать на том месте, на котором данная ситуация застает человека в жизни. Лишь постепенно может развиться дальше эта ситуация, перейдя в следующую, и лишь постепенно человек может получить возможность действовать. В этом смысле приходится понимать:

В начале слабая черта.

Не надо, чтобы предстояло кому-нибудь выступать.

2

При рассмотрении пятой черты второй гексаграммы уже указывалась символика желтого цвета – цвета середины. Здесь, на второй позиции, позиции центральной для нижней триграммы, совершенно естественно появляется желтый цвет. Далее эта вторая позиция занята слабой чертой, которая символизирует податливость, мягкость, а эти качества по символике животных в «Книге Перемен» выражены коровой. Поэтому для того, чтобы удержать бегущего на месте, т. е. помочь человеку воздержаться от деятельности, здесь нужно качество пребывания в середине, т. е. недействия. Поэтому и текст говорит:

Слабая черта на втором месте.

Чтобы удержать бегущего, нужна кожа желтой коровы.

Тогда никто не сможет выпустить его.

3

Кризис, характерный для третьей позиции, здесь понимается несколько своеобразно. В общем для данной ситуации необходимо пребывание на месте, бегство от деятельности. Но в переводе на язык ситуации кризиса это бегство может быть рассмотрено как известная обуза, как то именно, что вызывает само бегство, т. е. данное качество переходит в свою противоположность. Само собою, в этом состоянии невозможно предпринять какую-либо широкую общественную деятельность. Поэтому здесь может привести к благоприятному исходу только ограничение себя, действия в пределах своей вотчины, своего дома. Таким образом, связанный своим бегством беглец невольно попадает в опасное положение, и ему лучше не выходить никуда за пределы своих, может быть и ограниченных, владений. Это выражено в тексте следующим образом:

Сильная черта на третьем месте.

Связанному беглецу будет болезнь, опасность.

Держащему слуг и служанок – счастье.

4

Четвертая позиция стоит в соответствии с первой. Основные качества, необходимые для данной ситуации, развиваются при правильном соблюдении того совета, который дается в первой. Поэтому на четвертой позиции, где есть поддержка от того человека, который символизирован первой чертой, можно ожидать благоприятного исхода. Но для этого надо уметь самому остановиться, и остановиться как раз тогда, когда налицо вся полнота творческих сил, а то, что здесь эта полнота творческих сил есть, символизировано верхней триграммой, которая начинается четвертой чертой, триграммой творчества. На такое самоограничение способен лишь человек большой внутренней культуры и большой воли. Человеку рядовому, само собой, такое ограничение невозможно. Вот почему текст говорит здесь:

Сильная черта на четвертом месте.

Хорошее богатство.

Благородному человеку – счастье.

Ничтожному человеку – несчастье.

5

В пятой черте символизируется обыкновенно максимальное проявление данной ситуации вовне, но именно здесь внешняя деятельность вся сводится к отходу от проявления вовне, к тому, чтобы не проявлять все свои лучшие силы вовне. Поэтому здесь можно говорить о том бегстве, которое вполне удовлетворено, о том бегстве, которое может быть с этой точки зрения признано счастливым. В нем, само собой, необходима полная стойкость. Поэтому в тексте говорится:

Сильная черта на пятом месте.

Счастливое бегство.

Стойкость – к счастью.

6

Последняя позиция, представляя собой некий отрыв от всей ситуации, может быть символизирована неким полетом. Поскольку в ней намечаются определенные качества данной позиции, постольку ее можно рассматривать как бегство от самого бегства, т. е. переход к деятельности. Здесь он вполне уместен. Поэтому краткий текст говорит:

Наверху сильная черта.

Летящее бегство.

Ничего неблагоприятного.

№ 34. ДА-ЧЖУАНЬ. МОЩЬ ВЕЛИКОГО

За время предыдущего периода человек может выработать все силы, которые нужны ему для дальнейшей деятельности. Весь смысл этой временной задержки в деятельности, которая была намечена в предыдущем, состоит именно в том, чтобы в спокойствии выработать возможно бо`льшую силу, необходимую для какого-нибудь крупного дела, которое может быть осуществлено в дальнейшем. Во время этого спокойствия вырабатывается великая мощь, которая является темой данной ситуации, но при этом всегда надо иметь в виду, что великая мощь может быть только тогда, когда человек не полагается исключительно на одного себя, а действует совместно с коллективом. В этом отношении нужно с полной стойкостью соблюдать свои связи с окружающими людьми. Поэтому весьма краткий текст говорит:

Мощь великого.

Благоприятна стойкость.

1

В общем вступлении мы уже указали на стойкость. Здесь для дальнейшего рассмотрения нужно принять во внимание, что стойкость (чжэн) интерпретируется постоянно и как правота. И именно с этим значением правоты, верности приходится здесь считаться. Для понимания образа данной черты необходимо вспомнить то, что говорилось в 32-й гексаграмме относительно символики тела в «Книге Перемен». В первый момент проявления великой мощи, о которой говорит данная ситуация, прежде всего необходимо принять во внимание, что стойкость (она же – правота) должна быть понята как объективная правота, как та, которая подтверждена всем окружением человека. Ибо если бы, наоборот, человек рассчитывал на стойкость как на свое собственное качество, он впал бы в ошибку так же, как впал бы в ошибку, если бы успокоил себя тем, что мощь его велика. Поэтому всякое выступление к деятельности здесь еще не может быть благоприятным, ибо на данной ступени, ступени первого момента ситуации мощи великого, нужно только собрать силы к развитию данной ситуации по дальнейшим этапам Поэтому текст «Книги Перемен» говорит здесь:

В начале сильная черта.

Мощь в пальцах ног.

Поход – к несчастью.

Так будет подлинно!

2

Стойкость, понимаемая как правота, является в данной ситуации подлинным внутренним качеством занимающего ее лица. Именно на второй позиции мы всегда встречаем максимальное выражение внутренних качеств. Поэтому лаконичный текст здесь только напоминает:

Сильная черта на втором месте.

Стойкость – к счастью.

3

Третья позиция, как позиция кризиса, характеризуется тем, что за деятельность человек берется, не обладая достаточным количеством сил. Хотя здесь в ситуации мощи великого предполагается наличие больших сил, однако подлинно большие силы у человека могут быть лишь в том случае, если он опирается на окружение, т. е. если он в этическом плане связан с другими людьми и с их деятельностью. Поскольку третья черта представляет собой замыкание в себе как противоположность выхода вовне, постольку не сможет здесь человек рассчитывать на поддержку окружающих его людей. Если бы он все же стал действовать вопреки нормальной ситуации, то он проявил бы себя как человек, лишенный этических качеств, т. е. неблагородный человек. И все же, если бы такой человек стал действовать, то настойчивость его в этом действии была бы ужасной. И это «Книга Перемен» выражает в образе, полном юмора:

Сильная черта на третьем месте.

Ничтожному человеку придется быть мощным.

Благородному человеку придется погибнуть.

Стойкость – ужасна.

Когда козел бодает изгородь, то в ней застрянут его рога.

4

Для того чтобы понять афоризм данной черты, необходимо вспомнить, из чего состоит данная гексаграмма. В ней внизу «творчество», т. е. творческие силы, которыми полна внутренняя жизнь человека: вовне триграмма «Молния», т. е. активнейшая деятельность. Само по себе творчество, поскольку оно только внутри, может быть понято как творчество в потенциальном состоянии. Верхняя же триграмма действия характеризует уже проявления этой творческой мощи вовне. Поэтому нижняя черта верхней триграммы, т. е. первый выход вовне, обусловлен самой ситуацией, выраженной здесь в образе пробитой изгороди, которую можно понять, лишь сопоставив ее с образом предыдущего афоризма. Здесь имеется в виду выход к деятельности большого размаха. Такая деятельность может охватить большие пространства. Поэтому здесь появляется образ колесницы как средства передвижения. И в этом стремлении к действию вовне должна быть соблюдена полная стойкость, которая в данном контексте понимается и как правота этого действия. В тексте мы здесь читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

Изгородь пробита.

В ней не застрянешь.

Мощь – в осях большой колесницы.

Стойкость – к счастью.

Раскаяние исчезнет.

5

На третьей позиции встретился образ козла, бодающего изгородь. Этот козел – символ необузданной силы, которая бросается к внешней деятельности, не соразмерившись с препятствием. Поскольку пятая позиция представляет собою самое гармоничное проявление вовне качеств данной ситуации, постольку качества, символизируемые этим козлом, должны быть здесь отражены. Более того, они должны отойти от человека настолько и быть заменены своей противоположностью, что должно наступить исправление совершенных прежде ошибок. Вот почему текст говорит здесь:

Слабая черта на пятом месте.

Утратишь козла даже в легких обстоятельствах.

Раскаяния не будет.

6

Параллельно с мощью, о которой говорилось в данной гексаграмме, в ней говорилось о стремлении проявить эту мощь. В момент переразвития, который символизируется верхней чертой, положительное качество, т. е. мощность, отступает на задний план, и необдуманный поступок, и стремление к проявлению вовне без достаточных сил выступают как характеристика данного момента. Но если на третьей позиции, которая представляет собою лишь переход к внешней деятельности, это уже приводило к неблагоприятным результатам, то здесь это качество может привести к совершенно безвыходному положению. Собственно говоря, здесь нельзя ожидать ничего благоприятного. Но если человек в этих самых неблагоприятных условиях будет ими спровоцирован на напряжение своих сил, а тем самым и на развитие их, то в конце концов он может найти благоприятный выход из создавшегося положения. Эта мысль выражена в тексте в следующих образах:

Наверху слабая черта.

Козел бодает изгородь и не может отступить,

не может и продвинуться.

Ничего благоприятного.

Но если будет трудно, то будет и счастье.

№ 35. ЦЗИНЬ. ВОСХОД

Образ, данный в этой гексаграмме, расшифровывается из образов триграмм, ее составляющих. Здесь внизу триграмма, обозначающая землю, а наверху – сияние, которое иногда интерпретируется как солнце, т. е. перед нами картина солнца, восходящего над землей, что обозначается и самим названием гексаграммы, которое мы переводим соответственно с этим словом – Восход. Если сопоставить эту гексаграмму с предыдущими, то намечается следующая линия развития ситуации. Нужно начать с 31-й гексаграммы, которая представляет собой синтез всех приобретенных ранее качеств и сил в их полном слиянии, в браке. Дальше говорилось о необходимости подчинения этих сил какому-нибудь постоянному закону, после чего этот постоянный закон должен быть проверен и углублен в уединении человека, на время отошедшего от деятельности. Это уединение приводит к развитию в человеке той великой мощи, которая в дальнейшем может гарантировать благоприятную деятельность вовне. Только после всех этих ситуаций может наконец появиться та, которая представляет собою реальный выход вовне, символизированный в образе солнца, восходящего над землей.

Но, как было видно из комментариев предыдущих гексаграмм, в таком выходе вовне совершенно необходимо направлять свою деятельность не только на пользу для самого себя, но и на пользу окружающим людям. Здесь больше, чем где бы то ни было, должна проявиться полная щедрость. Как солнце щедро раздает свои лучи всему окружению, так и деятельность человека должна быть направлена на пользу всех окружающих его людей. Так деятельность может быть расшифрована, конечно, в различных масштабах, ибо окружение человека может простираться на большее или меньшее количество людей. Но Вань И здесь говорит даже о развитии щедрости до космических размеров. Однако это на совести данного комментатора, ибо текст в «Книге Перемен», сложившийся в конкретных условиях раннего феодального общества в Китае, выразил это в образах, не имеющих еще отношения к космическому размаху мыслей, которые характеризуют указанного сейчас комментатора.

В тексте эти мысли выражены следующим образом:

Восход.

Сиятельному князю надо жаловать коней

в великом обилии и в круговороте дня

трижды принимать подданных.

1

На первой позиции, где еще только начинается данный процесс, выступление вовне, восход еще не намечен с полной очевидностью. Он до известной степени еще нерешителен, так что иногда он напоминает даже отступление. Поэтому возможно, что менее чуткие люди не смогут заметить самого выступления. И поэтому человек, который охарактеризован в данной ситуации, может и не встретить доверия со стороны окружающих. Однако он должен научиться смотреть на такое непризнание своего восхода со стороны окружающих как на нечто само собой понятное и отнестись к окружающим с полным великодушием. Тогда минет данная ситуация, и человек все же получит возможность блестящего проявления деятельности своей вовне. Поэтому текст говорит здесь (незначительные расхождения по сравнению с переводом, данным выше, объясняются тем, что здесь интерпретация с точки зрения Вань И):

В начале слабая черта.

Если, выступая и отступая, пробудешь в стойкости, будет счастье.

Не будет доверия.

Но если отнесешься к этому великодушно, то хулы не будет.

2

Вторая позиция, как апогей внутреннего развития гексаграммы, указывает на пребывание человека в самом себе. Для такого человека, который находится в ситуации восхода, пребывание только в себе неразрывно связано с некоторой подавленностью. Однако, поняв, что эта подавленность является временным состоянием, человек может продолжать стойко стремиться к своему восходу. Во всяком случае, его стойкость в конце концов приведет к благоприятному исходу, и это особенно потому, что здесь человек может рассчитывать на поддержку извне. По символике «Книги Перемен» эта поддержка может исходить из того, кто обозначен пятой позицией данной гексаграммы. Поскольку пятая позиция здесь занята слабой чертой, которая характеризует женщину, и поскольку пятая позиция в социальном разрезе символизирует государя (слово «вождь» в филологическом переводе восстановлено палеографически, здесь дается более позднее понимание слова), постольку здесь говорится о поддержке матери государя. В тексте это выражено в следующих словах:

Слабая черта на втором месте.

Если в выступлении и в подавленности пребудешь стойким,

то будет счастье.

Обретешь такую великую милость от матери твоего государя.

3

Если в большинстве случаев третья позиция связана с кризисом, предшествующим выходу вовне, то здесь, где вся ситуация представляет собой выход вовне, третья позиция лишена своей характерной черты кризиса как чего-то отрицательного. Наоборот, здесь наконец выступает такое проявление человека во внешнем, которое воспринимается окружающими его людьми, и поэтому-то доверие со стороны других людей, которое не оказали человеку, стоящему в данной ситуации на первой позиции, здесь наличествует полностью. Поэтому текст говорит здесь только:

Слабая черта на третьем месте.

Доверие многих.

Раскаяние исчезнет.

4

Ошибка, которая может быть совершена на четвертой позиции, состоит в следующем. Четвертая позиция лишь подготовительная к пятой, ибо центр гексаграммы – в пятой. Четвертая позиция поэтому при ошибочном использовании ее может стать чем-то вроде подделки, замены настоящего ненастоящим. Это выражено в образе хомяка. Между прочим, Вань И, чтобы сделать этот экзотический образ понятным, рассказывает следующее:

«Некогда я, только что прибыв в область Минь, увидел человека, продававшего белого зайца. Люди, споря друг с другом, хотели купить его за 100 золотых монет, но это им не удавалось. Купец выкормил очень много зайцев, и тогда цена на них постепенно упала до одной денежки с чем-то. Любители странностей попробовали убить их и сварить, но они были так зловонны, что есть их было нельзя. И стало так, что ни один человек не покупал их. Можно сказать, что это не белый заяц, а просто хомяк. Увы! По существу, он – ничтожная крыса, и обманным порядком ему было присуждено имя белого зайца. Это значит, что он, не имея нужных достоинств, занял высокое место. Так с людьми такого рода».

После этого рассказа, может быть, нам не покажется странным образ, данный в тексте:

Сильная черта на четвертом месте.

Если выдвинешься, как хомяк, то стойкость будет ужасна.

5

Пятая черта, представляя собою самое совершенное проявление вовне, больше всего ассоциируется с тем образом, который дан в символике триграмм, составляющих данную гексаграмму. Это солнце, взошедшее над землей, так полно сил и так щедро, что никакая утрата и никакое приобретение не могут его огорчить. И человек, занимающий данную позицию, исправляя все ошибки, допущенные им в прошлом, в полной щедрости дает свои силы окружению. В тексте это отражено в следующих словах:

Слабая черта на пятом месте.

Раскаяние исчезнет.

Не принимай близко к сердцу ни утрату, ни приобретение.

Ничего неблагоприятного.

6

Поскольку третья черта верхней триграммы сильная (как максимальное проявление этого сияния вовне), больше всего характеризует качества сияния, постольку в обществе неблагоприятная шестая позиция здесь лишена этого качества. Но это лишь внешнее проявление сияния, совершенно лишенное существа, как нечто самое крайнее, наиболее вышедшее вовне, оно выражено в образе рогов. Они могут быть проявлением вовне, но только внешним проявлением. И вот здесь дан образ ясности вовне при отсутствии ясности внутри. Поэтому сил, присутствующих у человека, здесь может хватить, конечно, на какое-нибудь дело, но оно не столь велико, сколь велико дело щедрости, выраженное на предыдущей позиции. Все же в общем благоприятный характер данной позиции (конечно, только в контексте данной гексаграммы) выражен в тексте так:

Наверху сильная черта.

Выставляй свои рога лишь для того, чтобы покарать свой город.

Это положение ужасно, но оно – к счастью.

Хулы не будет.

Стойкость к сожалению.

№ 36. МИН-И. ПОРАЖЕНИЕ СВЕТА

При чтении «Книги Перемен» нетрудно заметить, что гексаграммы следуют друг за другом по противоположности. Так, если первая гексаграмма сплошь состояла из сильных черт и обозначала чистое творчество, то вторая гексаграмма состояла только из слабых черт и представляла чистое исполнение. Предыдущая гексаграмма, была изображением солнца, восходящего над землей, а эта, 36-я гексаграмма представляет собою образ солнца, опустившегося под землю. Этим, собственно говоря, указывается на следующий момент: на умение не только выступать, а на умение также в нужную минуту отступить, ибо если бы человек только выступал вовне, то был бы нарушен правильный ритм деятельности человека, перед нами была бы угроза поражения его сияния. Поэтому данная ситуация носит название Поражение света. Здесь свет должен опуститься во тьму, в толщу земли. Кроме того, существует еще другая интерпретация названия гексаграммы, ибо второе из слов, обозначающих ее, обозначает также варвара. Если исходить из этого значения, то название Мин-и может быть переведено «просвещение варваров», т. е. нисхождение с культурной высоты большого уровня к людям низкой культуры. Оба варианта существуют в комментаторской литературе, хотя Вань И настаивает только на первом. При таком нисхождении человек, естественно, встречает трудности. Но именно в трудностях, в частности в потускнении, он должен пребывать стойким, т. е. всегда выступать, исходя из своей правоты. Поэтому и краткий текст говорит здесь:

Поражение света.

Благоприятна в трудностях стойкость.

1

Поскольку исходной позицией для данной ситуации было восхождение света, т. е. солнца, на его высоты, постольку первая позиция данной гексаграммы начинает с образа полета, ибо с высот своих свет здесь опускается вниз. Эта гексаграмма является образом поражения света. Поэтому здесь лучше не действовать для самого себя. Здесь нужно иметь мужество на прекращение своего восхождения и нужно иметь мужество на то, чтобы в своих действиях, направленных в пользу другим людям, переносить лишения, ибо именно в преодолении трудностей здесь может быть достигнуто то, что является целью деятельности данной ситуации. Только при деятельности, направленной таким образом, человек может рассчитывать на то, что лицо, стоящее выше его, обратит на него внимание. Поэтому текст говорит здесь:

В начале сильная черта.

Поражение света.

У него в полете опускаются крылья.

Благородный человек в пути три дня не ест,

но ему есть куда выступить, и его

господин будет говорить о нем.

2

Поражение, которое характерно для данной ситуации, здесь начинает действовать все дальше и дальше. И нужна очень большая мощь того, кто оказывает поддержку, чтобы ситуация имела благоприятный исход. Лошадь в символике животных по «Книге Перемен» обозначает большую мощь, активную силу. Поэтому в тексте мы читаем:

Слабая черта на втором месте.

Поражение света.

Он поражен в левое бедро.

Нужна поддержка мощная, как конь.

Счастье.

3

В древних китайских воззрениях юг рассматривался не как область, наиболее озаренная солнечным светом, но, ввиду динамичности этого мировоззрения, как область, где солнце начинает постепенно клониться к закату. Поэтому третья позиция, где больше всего дает себя чувствовать общая характеристика данной ситуации, – поражение света – дает образ именно южной охоты. Но в это время может быть победа над большим злом, ибо свет, вознесенный над землей, здесь нисходит обратно к земле для того, чтобы озарить отставших, т. е. уничтожить их зло незнания. Конечно, при таком нисхождении человек может отойти от своего собственного величия, в известном смысле утерять его, но именно об этом он не должен печалиться, ибо такова его миссия – нисхождение к отставшим. Эти мысли выражены в тексте следующим образом:

Сильная черта на третьем месте.

Свет поражен на южной охоте.

Но будет получена большая голова.

Нельзя болеть о стойкости.

4

Настроение самоотдачи, жертвенного отхода от своей высоты очень чувствуется в афоризме четвертой черты. Здесь из своего собственного бытия человек уже выходит к иному. Ибо здесь начинается уже верхняя, т. е. внешняя, триграмма. Это – настроение человека, покидающего свое присущее ему место. И оно все пронизано чувством поражения света. Это поражение касается самой середины и глубины, выражено в образе левой части живота. Поэтому в тексте написано:

Слабая черта на четвертом месте.

Поражение вонзится в левую часть живота.

Сохранишь чувство поражения света, когда

выйдешь за ворота дома и двора.

5

В арсенале китайских национальных героев есть знаменитый царедворец Цзи-цзы. Это – человек, живший в XI в. до н. э., если верить традиции, и бывший главным советником при дворе тогдашнего царя. В это время произошла смена династий. Цзи-цзы, несмотря на то что правитель новой династии всячески старался его, как человека, достигшего искусства в управлении государством, склонить на свою сторону, все же предпочел удалиться от всякой политической деятельности и, как говорит предание, поселиться на краю страны, где-то на территории современной Кореи. Он предпочел полное уединение и жизнь среди людей чужой и менее развитой культуры, чем службу тому, кого он считал узурпатором. Предание говорит о том, что он написал так называемый «Великий план» («Хун фань»). Это произведение впоследствии получило весьма широкую известность. Даже для нас, как первые зачатки философствования в Китае (хотя вряд ли верно авторство Цзи-цзы), оно представляет большой интерес. И китайские авторы рассматривают Цзи-цзы как образ человека, отошедшего сознательно от своей возможной славы, отдавшего свои знания менее развитым людям, но тем не менее впоследствии прославленного и вознесенного на высоту. Пятая позиция представляет собой максимальное выражение данной ситуации в целом. Поэтому здесь выявлен образ, связанный с именем Цзи-цзы. (Относительно иной интерпретации слова Цзи-цзы см. выше.) Текст говорит здесь:

Слабая черта на пятом месте.

Поражение света Цзи-цзы.

Благоприятна стойкость.

6

Окончательное завершение процесса приводит к тому, что все силы света, которые были приобретены в предыдущей ситуации, здесь должны померкнуть. Тут только возможно воспоминание того, что было в прошлом славой данного человека, но именно здесь возможно самое интенсивное сопоставление того, что было достигнуто в прошлом, и того, к чему привела необходимость в настоящем. Поэтому текст говорит здесь:

Наверху слабая черта.

Не просияешь, а померкнешь.

Сначала поднимешься на небо, а потом погрузишься в землю.

№ 37. ЦЗЯ-ЖЭНЬ. ДОМАШНИЕ

Отход от широкого проявления вовне, которое было охарактеризовано в предыдущей гексаграмме, приводит к ситуации, в которой человек ограничивается деятельностью в пределах только своей семьи. Он занят целиком только своими домашними. Поэтому здесь рассматривается среда домашних. Однако не следует забывать, что устройство дома, которое базируется на усовершенствовании домоправителя в Древнем Китае, как это, например, отражено в «Великом учении» («Дасюэ»), является основой для приведения в порядок всего мира. В семье значительную роль играет женщина – так, по крайней мере, полагали комментаторы «Книги Перемен». Здесь говорится о том, какой должна быть женщина в семье. Афоризмы отдельных черт еще больше развивают это. Здесь же сказано только:

Домашние.

Благоприятна женщине стойкость.

1

На первой позиции человек целиком погружен в это замыкание в пределах своей собственной семьи. Это и должно быть здесь. Ему не придется ни в чем раскаиваться, если он, оставшись в этой узкой среде, займется его устройством. Поэтому текст говорит здесь только следующее:

В начале сильная черта.

Замкнись и заведи свой дом.

Раскаяние исчезнет.

2

Деятельность женщины, жены и хозяйки, замкнута интересами семьи, причем главным образом интересами питания. Этот образ замкнутости в пределах семьи характеризуется в данной позиции. Никуда не требуется выступать, да и не за кем идти. Нужна только та стойкость, о которой было сказано в общем введении. Поэтому текст здесь говорит простыми словами следующее:

Слабая черта на втором месте.

Ей (жене) не за кем следовать.

А дело ее в том, чтобы сосредоточиться на продовольствии.

Стойкость к счастью.

3

Человек, находящийся в данной ситуации, если и должен действовать, то только в пределах своей семьи. Однако в этих пределах ему необходимо принять на себя ответственность за свой дом, реально управлять им. Для того чтобы управлять своей семьей, он должен быть суровым, не жестоким, но суровым. Хотя его суровость может быть воспринята как нечто ужасное, однако она приводит к тому, что дом подчинен ему и он, приняв на себя ответственность за успешную жизнь своей семьи, ведет ее по вполне осознанному пути. Наоборот, распустить своих домашних, предоставить им возможность своевольных поступков – это значит повести дело так, что впоследствии придется о многом пожалеть. Поэтому в данном случае текст говорит:

Сильная черта на третьем месте.

Когда среди домашних суровые окрики,

то будет раскаяние в строгости,

но будет и счастье.

Когда же жена и дети болтают и хохочут,

то в конце концов будет сожаление.

4

В результате той деятельности, которая планомерно руководится главой семьи, и если эта деятельность проходит правильно, в доме наступает достаток. Правильность такой деятельности подчеркивается близостью данной позиции к пятой крайней черте. Поэтому текст здесь говорит только:

Слабая черта на четвертом месте.

Богатый дом.

Великое счастье.

5

Человек должен настолько уйти в дела своей семьи, что ожидание каких бы то ни было благ со стороны вышепоставленных людей для него является чем-то неестественным и несвойственным. Однако если человек не учитывает правильно свое положение, то ему может импонировать милость, оказанная свыше. Это привело бы к известной заинтересованности в общественной жизни за пределами его дома, т. е. дисгармонировало бы с данной ситуацией. Поэтому текст здесь предупреждает:

Сильная черта на пятом месте.

Царь приближается к обладателю семьи.

Не принимай это близко к сердцу.

Счастье.

6

Здесь опять выступает тема суровости, намеченная уже в третьей черте, которая стоит в соответствии с шестой. Но прежде всего нужно подчеркнуть, что имеется в виду суровость, а не жестокость. Жестокость лишена правдивости, тогда как суровость может быть вполне правдивой. Поэтому текст советует:

Наверху сильная черта.

В обладании правдой – суровость.

В конце концов – счастье.

№ 38. КУЙ. РАЗЛАД

Если семья устроена неправильно, т. е. если прежде всего глава ее не развивает в себе необходимых для этого моральных качеств, если семья предоставлена самой себе, то в ней с необходимостью возникает разлад, т. е. та ситуация, которая рассматривается здесь. Данная гексаграмма комментируется еще со следующей стороны. Триграммы, ее составляющие, по семейной символике «Книги Перемен» обозначают среднюю дочь и младшую дочь, т. е. двух женщин. Как говорят китайские комментаторы, в одном доме две женщины не могут жить в мире, между ними с необходимостью возникает разлад. Само собой, и в такой обстановке кое-что может быть сделано, но это только незначительные, мелкие дела. Поэтому и текст говорит здесь о мелких делах, которые могут быть благоприятны. С другой стороны, этот образ, независимо от символики семьи, рассматривается еще комментаторами и так: верхняя триграмма здесь огонь, могущий подняться, двигаться вверх; нижняя триграмма здесь водоем, для него характерно движение в глубину, т. е. вниз. Таким образом, между верхней и нижней триграммой происходит разрыв, который самым ярким образом выражен был в 12-й гексаграмме. Как там был распад, так здесь – разлад. Поэтому в тексте мы читаем:

Разлад.

В незначительных делах счастье.

1

Во время разлада самое лучшее – не принимать в нем участия, предоставив событиям течь самим по себе и, не вмешиваясь в них, ждать, когда данная ситуация минет и можно будет что-нибудь сделать. Достаточно увидеть этот разлад, и самое созерцание его и понимание его качества дадут возможность направить свою деятельность так, что она не приведет к дурному результату. Так, достаточно увидеть злого человека как именно злого, для того чтобы понять, как следует себя вести по отношению к нему, и тем самым обезопасить себя от его действий. В этом смысле текст говорит:

В начале сильная черта.

Раскаяние исчезнет.

Когда потеряешь коня, не гонись за ним.

Он и сам вернется.

Увидишь злого человека – хулы не будет.

2

Пассивная выжидательная позиция, которая должна быть занята здесь, не исключает возможности встречи с высшим, ибо оно может оказаться и в таком захолустье, которое представляет собою атмосфера разлада. То, что здесь эта встреча возможна, объясняется комментаторами через образ соответствия второй позиции и пятой, которой свойственно качество мягкости и податливости в контексте данной гексаграммы, т. е. качество милостивой снисходительности. В этом смысле приходится понимать афоризм текста:

Сильная черта на втором месте.

Встретишь господина в закоулке.

Хулы не будет.

3

Третья позиция, расположенная между второй и четвертой, склоняет человека к тому, что он обращает на них больше внимания, чем это следует. Здесь именно не следует обращать внимания на действия окружения, т. е. вторую и четвертую позиции, которые, конкурируя друг с другом, представляют собой этот разлад. Наоборот, если бы человек обратил внимание на воздействие извне, на спорящие стороны, то это значило бы, что он остановился на данной позиции, тогда как именно с нее нужно сойти. Это значило бы, что он лишился возможности движения вперед, или, иными словами, он сам подверг себя казни. Для того чтобы преодолеть это, надо думать, что в данной ситуации сам человек невиновен, не в его власти начало этой ситуации, и только правильным поведением своим он может достигнуть того, что конец этой ситуации будет сделан таким, каким это необходимо для него. Текст это облекает в следующие образы:

Слабая черта на третьем месте.

Увидишь, что воз оттягивает вспять и его вола задерживают.

У человека в нем обрезаны волосы и нос.

Не в твоей власти начало, но в твоей власти конец.

4

Первая позиция характеризовалась стремлением предоставить событиям течь, как они протекают. Поэтому силы первой позиции не оказывают никакого влияния на остальные события. И четвертая позиция, которая по закону соответствий могла бы быть поддержана только первой, указывается символом того, кто оставлен в полном одиночестве. Кроме того, это одиночество во время разлада. Здесь следует рассчитывать не столько на поддержку со стороны первой позиции, сколько на связь с тем, кто символизирован на следующей позиции. Само собой, это положение может быть названо ужасным, но если связь с вышестоящим будет правдивой, то даже в одиночестве будут найдены необходимые силы для преодоления разлада. Текст говорит здесь:

Сильная черта на четвертом месте.

Разлад и одиночество.

Если встретишь великого мужа и если

связь с ним будет правдивой, то, хотя

это и ужасное положение, хулы не будет.

5

Пятая позиция наконец приводит к тому, что намечается выход из ситуации разлада. Поэтому при правильном действии на ней не в чем будет раскаиваться. Кроме того, пятая позиция здесь может найти поддержку в том человеке, который представлен второй чертой. Если она отстоит от данного человека на некотором расстоянии и две черты их разделяют, точно перегородка, «кожа», о которой говорит текст, то все же в силу соответствия это препятствие может быть устранено. И самое лучшее здесь при полном развитии сил, нужных для преодоления разлада, – выступить из данной ситуации. В этом случае приходится понимать текст:

Слабая черта на пятом месте.

Раскаяние исчезнет.

Этот сообщник прокусит кожу.

Если выступишь, то какая же может быть хула?

6

На шестой позиции, т. е. в апогее разлада, перед человеком предстает разлад во всей своей силе, во всей своей грязи и безобразии. Если человек здесь и предпринимает какие-нибудь действия против него, то вскоре может убедиться, что действия эти тщетны, ибо разлад, как ложное отношение между людьми, лишен субстанциональности. Такой человек увидит, что это не подлинные, а потому и непостоянные отношения между людьми. Поэтому если он предпринимает против разлада какие-нибудь действия, то вскоре поймет, что эти действия излишни, ибо ситуация сама собой должна миновать. Здесь могло бы быть полное воссоединение враждующих сторон. Но все же сам разлад, олицетворенный в образе разбойника, здесь еще продолжает действовать. Но действие его таково, что в силу окончания данной ситуации напряженная атмосфера должна разрядиться, точно грозовая туча должна пролить дождь. В этом смысле в «Книге Перемен» сказано:

Наверху сильная черта.

Разлад и одиночество.

Увидишь свинью, покрытую грязью.

Увидишь, что бесы наполняют всю колесницу.

Сперва натянешь лук против этого, а потом отложишь

его в сторону.

Если бы не разбойник, был бы брак.

Если, выступая, встретишь дождь, то будет счастье.

№ 39. ЦЗЯНЬ. ПРЕПЯТСТВИЕ

Разлад сам по себе является препятствием всякой деятельности, и поэтому момент препятствия характеризуется как следующая ситуация. Такие случаи раскрытия одной из сторон предыдущей ситуации в последующей уже встречались, и потому здесь не приходится удивляться гексаграмме, которая носит название «Препятствие». Для того чтобы интерпретировать афоризм данной гексаграммы, надо вспомнить, что существует определенная пространственная символика триграмм, по которой на юго-западе помещается триграмма Дуй – «разрешение», т. е. разрешение какого-то в предыдущем напряженного состояния; наоборот, северо-восток символизируется триграммой Гэнь, которая обозначает остановку, т. е. «сохранение». Поэтому в ситуации Препятствие все благоприятные воздействия могут идти от разрешения этой напряженной обстановки, в особенности от обстановки разлада, очерченной в предыдущей гексаграмме. Кроме того, само присутствие сил, воздействующих извне, сил разрешения, символизируется здесь в образе великого человека. Поэтому в данной гексаграмме, где внутренняя жизнь охарактеризована неподвижностью, а внешняя – опасностью, единственный выход из положения указывается афоризмом:

Препятствие.

Благоприятен юго-запад

Неблагоприятен северо-восток.

Благоприятно свидание с великим человеком.

Стойкость – к счастью.

1

Движение от первой позиции к шестой на техническом языке «Книги Перемен» называется уходом. Наоборот, погружение от шестой позиции к первой называется приходом, т. е. приходить – это значит углубляться в самого себя. В данной ситуации во внешнем символизирована опасность. Следовательно, уход в самого себя может быть понят как известный обход препятствия, обход опасности. В этом смысле понимается текст:

В начале слабая черта.

Уйдешь – будут препятствия.

Придешь – будет хвала.

2

По общественной символике гексаграмм вторая черта – это изображение царского слуги. Поэтому речь здесь идет именно о нем. Он на данной позиции находится в ситуации препятствий. Однако поскольку эти препятствия, как было сказано выше, являются одним из слагаемых предыдущей ситуации, постольку человек, символизированный данной чертой, не является сам виновником этих препятствий. Поэтому текст говорит здесь:

Слабая черта на втором месте.

Царскому слуге препятствие за препятствием.

Это не из-за него самого.

3

Поскольку третья черта символизирует выход вовне, постольку здесь «Книга Перемен» еще раз напоминает в данной ситуации о необходимости ухода в свою замкнутость, которая была уже указана на первой позиции. Поэтому текст здесь говорит только:

Сильная черта на третьем месте.

Уйдешь – будут препятствия.

Придешь – вернешься [на правый путь].

4

На четвертой позиции, где происходит выступление вовне, в верхнюю триграмму, которая является бездной, опасностью, опасность препятствий дает себя чувствовать с особой силой. Поэтому здесь дальнейшее движение встречает особенно сильное препятствие. Наоборот, уход от этого препятствия для того, чтобы его обойти каким-нибудь иным путем, приводит к возвращению к первой черте, с которой стоит в соответствии четвертая. И благодаря этому, т. е. благодаря полному погружению в самого себя, человек достигает возможности, во-первых, найти себе помощь соответственно с теми силами, которые имеются в виду в основном афоризме гексаграммы, во-вторых, такой человек имеет возможность найти выход из данной ситуации препятствий. Поэтому в тексте сказано:

Слабая черта на четвертом месте.

Уйдешь – будут препятствия.

Придешь – будет связь с близкими людьми.

5

Поскольку пятая позиция представляет собою максимальное выявление качеств данной гексаграммы, постольку здесь препятствие особенно сильно. Это – великое препятствие, ибо оно находится в самой середине бездны, т. е. опасности, т. е. того, что символизировано верхней триграммой. С другой стороны, так как пятая позиция вообще является позицией благоприятной и с ней в теснейшей связи стоит вторая позиция, помогающая ей, «ее друг», то текст здесь говорит только следующее:

Сильная черта на пятом месте.

Великое препятствие.

Друзья придут.

6

Здесь еще раз звучит напоминание необходимости погрузиться в самого себя, для того чтобы, временно остановившись на месте, обойти предстоящее препятствие. Еще раз напоминается о помощи, приходящей извне. Но это уже звучит только как напоминание. Поэтому в тексте говорится:

Наверху слабая черта.

Уйдешь – будет препятствие.

Придешь – будешь великим.

Счастье.

Благоприятно свидание с великим человеком.

№ 40. ЦЗЕ. РАЗРЕШЕНИЕ

Тема освобождения, разрешения, затронутая в предыдущей гексаграмме, здесь является основной. Здесь имеется прежде всего в виду то разрешение, которое приходит с юго-запада, о котором было сказано во введении к предыдущей гексаграмме. Разрешение напряженной обстановки должно наступить, ибо ни одна из ситуаций не может оставаться вечной. Таким образом, конечный исход данной ситуации представляется все же благополучным. Вот почему в тексте говорится:

Разрешение.

Благоприятен юго-запад.

Если некуда выступить, то когда оно

[разрешение] наступит, опять будет счастье.

Если же есть куда выступить, то уже

заранее предуготовано счастье.

1

Можно предполагать, что текст здесь неполный. В нем только одно успокоительное изречение:

В начале слабая черта.

Хулы не будет.

2

Поскольку данная ситуация является разрешением, постольку нужно довериться именно ей. Всякое сомнение в возможности разрешения напряженной обстановки могло бы послужить только задержкой этого разрешения. Сомнение, как результат хитрости, идущей извне, символизируется в образе лисицы. Против этого образа поставлен другой – образ стрелы, который символизирует прямоту и неуклонность, стойкое проведение предпринятого плана. Поэтому текст, с одной стороны, указывает на возможность сомнений, с другой стороны, говорит о прямоте и неукоснительности предпринятого движения. То, что стрела, упоминаемая здесь, названа желтой, обусловлено тем, что данная черта – вторая, т. е. срединная, а желтый цвет – цвет середины. Это указание на сопротивление сомнениям выражено в тексте следующими образами:

Сильная черта на втором месте.

На охоте поймаешь трех лисиц.

Получишь желтую стрелу.

Стойкость – к сожалению.

3

Третья черта должна была бы быть подготовкой к четвертой, но поскольку в общем эта позиция неблагоприятная, постольку здесь есть возможность не последовать правильному пути, т. е., вместо того чтобы помочь дальнейшему, может появиться стремление воспользоваться тем, что было выработано на предыдущей ступени. Вместо того чтобы выступать как носильщик, человек может постараться стать седоком. Но так он может накликать на себя сам беду. И если, даже поняв это, он будет продолжать действовать так же, т. е. если он будет стойким в своем стремлении воспользоваться приобретенными прежде силами и опытом, то в дальнейшем ему предстоит только сожаление. Поэтому текст говорит:

Слабая черта на третьем месте.

Носильщик, а едет на другом.

Сам привлечешь приход разбойников.

Стойкость – к сожалению.

4

В данном случае четвертая позиция в развитии данной ситуации главным образом указывает на сочетание необходимой здесь деятельности, на ликвидацию тех вредных влияний, которые могут исходить из предыдущей, третьей позиции. Это вряд ли было бы возможно, если бы данная позиция была взята в изолированном ее состоянии. Но поскольку имеется в виду указание на помощь соседней, пятой позиции, постольку в тексте говорится:

Сильная черта на четвертом месте.

Разреши путы на больших пальцах твоих ног.

Друг придет, и в нем будет правда.

5

На предыдущей ступени уже было намечено, что от лица, занимающего пятую позицию в данной ситуации, исходит помощь предыдущей ситуации. Эта помощь прежде всего является поступком, лишенным всякого эгоизма, т. е. представляет собой моральный поступок. Моральный поступок свойствен благородному человеку, и его деятельность здесь может привести к счастью. Он может поступать со всей правотой, на которую он способен, с правотой и правдивостью, которая простирается даже на людей, отставших от него в своем развитии. В этом смысле текст говорит:

Слабая черта на пятом месте.

Благородный человек, – лишь для него есть разрешение.

Счастье.

Он обладает правдивостью по отношению к ничтожным людям.

6

Шестая позиция здесь характеризует полное активности стремление к тому, чтобы окончательно уничтожить те путы, которые связывали человека в предыдущей ситуации. Так намечается переход к следующей гексаграмме, которая называется «Убыль» и понимается двояко, т. е. не только как убыль накопленного прежде, но и как убыль всего отрицательного, что еще есть на данной ступени. Это отрицательное выражено в образе ястреба, в которого стреляет человек. Он поставлен в благоприятные условия. Он стоит на высокой стене, как говорит текст, а высокая стена символизирует здесь высокое положение шестой черты. Этот выстрел, однако, может быть как удачным, так и неудачным, т. е. переход к следующей ситуации может быть совершен с большей или меньшей успешностью. Поэтому здесь говорится о благоприятном исходе только в гипотетическом смысле, а именно:

Наверху слабая черта.

Князю надо стрелять в ястреба на высокой стене.

Когда он попадет в него, то не будет

ничего неблагоприятного.

№ 41. СУНЬ. УБЫЛЬ

Разрешение, достигнутое на предыдущей ступени, приводит к некоторой свободе. Но эта свобода, если она не сдержана надлежащими импульсами, может привести лишь к произволу, т. е. к хаосу. Для того чтобы избежать этого, совершенно необходимо внести известные ограничения.

Но лучше всего ограничения могут вноситься в том случае, если человек сам от себя вносит их. В этом отношении он должен провести некоторые убавления достигнутого на предыдущей ступени. Это возможно лишь в том случае, если человек обладает в достаточной мере внутренней правдивостью и остается стойким. Образно в афоризме «Книги Перемен» убавление, имеющееся здесь в виду, выражено в совете во время жертвоприношения сделать его более ограниченным. Дело в том, что в некоторых случаях при жертвоприношении полагалось восемь жертвенных чаш. Здесь «Книга Перемен» советует ограничиться хотя бы двумя. При этом имеется в виду то, что важно не количество принесенных жертв, а важно то настроение, с которым они приносятся, т. е. опять-таки та внутренняя правдивость, которая имеется в виду в начале афоризма. Так, в тексте это выражено следующим образом:

Убыль.

Обладателю правды – изначальное счастье.

Хулы не будет.

Возможна стойкость.

Благоприятно иметь куда выступить.

Что нужно для жертвоприношения?

И двух [вместо восьми] чаш достаточно для

жертвоприношения.

1

Всякая личная деятельность, т. е. деятельность, направленная на свою собственную пользу, здесь должна быть особенно строгим образом отведена на задний план, ибо самое правильное ограничение себя – это ограничение своего эгоизма. Альтруистические действия здесь направлены главным образом на пользу того, кто занимает четвертую позицию, ибо это требуется законом соответствия позиции. Но деятельность, направленная на угашение своего эгоизма, должна быть опять-таки не чрезмерной: это должно быть весьма взвешенным и продуманным убавлением тех или иных качеств. Важно только возможно скорее прекратить свой личный произвол и двинуться по намеченному выше пути. Поэтому текст советует:

В начале сильная черта.

Прекрати свои дела и скорее выступай.

Хулы не будет.

Разобравшись в деле, убавь то, что должно быть убавлено.

2

Уравновешенность, которая свойственна второй позиции, здесь выступает как ведущая тема. Но здесь же намечается и нечто другое, то, что вся эта ситуация убыли в известном смысле предвосхищает следующую ситуацию – ситуацию прибавления, ибо, поскольку убавились одни качества, нарастают другие. Уравновешенность этой второй позиции приводит к тому, что всякое выступление из нее может привести к неблагоприятному исходу. В этом смысле приходится понимать текст:

Сильная черта на втором месте.

Благоприятна стойкость.

Поход – к несчастью.

Прибавь к тому, чего не убавляешь.

3

На третьей позиции в известном смысле прекращается свободный выбор деятельности, ибо она сильно определена действиями, приближающимися извне. Поэтому здесь афоризм в «Книге Перемен» звучит скорее как простая констатация факта, а не совет. Чтобы расшифровать образы, данные в этом афоризме, необходимо принять во внимание следующее. Первые две черты в данной гексаграмме сильные, третья и пятая – слабые, т. е. по пятой позиции в известном смысле меняются качества предыдущих. Таким образом, среди трех людей, которые имеются в афоризме, один качественно отличный. В этом смысле и говорится, что трое убудут на одного человека. С другой стороны, в силу соответствия между третьей и шестой позициями здесь возможно благотворное влияние шестой. Если принять во внимание вышеизложенное, то будет понятен афоризм:

Слабая черта на третьем месте.

Если идут трое, то они убудут на одного человека.

Если идет один человек, то он найдет своего друга.

4

Та торопливость, о которой говорилось на первой позиции, поскольку первая позиция представляла стремление к четвертой, здесь уже отступает на задний план, она перестает быть, исчезает. И дурного влияния она не оказывает, ибо убавление эгоистического начала в деятельности человека не может привести к дурному исходу, пока это не идет по линии уменьшения достоинств самого человека. В этом смысле можно понять текст:

Слабая черта на четвертом месте.

Убавь свою торопливость.

Но даже если и будешь спешить – будет веселье.

Хулы не будет.

5

Прежде всего для понимания данного текста необходимо принять во внимание то, что первые его афоризмы представляются позднейшим включением в текст, попавшим сюда по ошибке. Подлинное место этого афоризма – во второй позиции следующей гексаграммы, где он существует и где он находит отражение в древнейшей комментаторской литературе. Здесь же, поскольку этот текст утвердился и позднейшими комментаторами был принят, постольку приходится его рассматривать лишь как предвосхищение того, что будет развернуто на следующей позиции. В Древнем Китае существовало гадание при помощи черепахи: черепаха, как священное культовое животное, рассматривалась как нечто весьма ценное. Поэтому в данном тексте, где говорится об автоматическом появлении лучших сторон деятельности человека, они символизированы в образе такой черепахи. Но появление этих лучших сторон здесь может быть рассмотрено лишь как результат планомерной деятельности по угашению эгоистических черт характера человека. Таким образом, лишь условно может быть допущен существующий ныне текст пятой позиции, гласящий следующее:

Слабая черта на пятом месте.

Можно и увеличить то, в чем недостаток,

черепахой – оракулом ценой в 10 000 связок монет.

От его указаний невозможно уклониться.

Изначальное счастье.

6

Угасание эгоистического начала приводит к тому, что целый ряд разрозненных и самостоятельных людей может воссоединиться вокруг единого центра. Конечно, в известном смысле они теряют свою самостоятельность, но зато они приобретают силу совместного действия. Здесь опять выступает афоризм, бывший уже на второй позиции. Но, кроме него, указана еще и необходимость воссоединения многих, хотя бы ценою частичной утраты их самостоятельности. Таким образом, намечается переход к следующей ситуации, и здесь особенно заметно, что убыль, которая имеется в виду во всей этой гексаграмме, служит лишь переходной ступенью к приумножению, о котором будет толковать следующая гексаграмма. Так, в тексте мы читаем:

Наверху сильная черта.

Прибавь к тому, чего не убавляешь.

Хулы не будет.

Стойкость – к счастью.

Благоприятно иметь куда выступить.

Обретешь столько подданных, что уже

не будет самостоятельных домов.

№ 42. И. ПРИУМНОЖЕНИЕ

То, о чем будет говориться в данной гексаграмме, уже было частично намечено в предыдущей. Убавление отрицательных сторон приводит к приумножению положительных. Но, само собой, такое приумножение положительных сторон возможно лишь в том случае, если злу противопоставляется активное создание добра, а не простое выжидание. Поэтому в ситуации Приумножения чрезвычайно важно сохранение и действие той внутренней правдивости, которая намечалась уже из предыдущей ситуации. Здесь сама ситуация предрасполагает к тому, чтобы, исходя из внутренней правдивости, предпринять какое-нибудь серьезное и большое дело, ведущее к крупным переменам. В этом смысле говорит текст:

Приумножение.

Благоприятно иметь куда выступить.

Благоприятен брод через великую реку.

1

Многое из того, что происходит в этой ситуации, было уже намечено в предыдущем. Первая позиция, которая представляет собою преемницу всей предыдущей ситуации, особенно предрасположена к тому, чтобы совершить те великие действия, о которых говорит основной афоризм. Произведение великих действий здесь является уже чем-то необходимым. И только при наличии такой деятельности, которая идет по пути приумножения не только своих собственных достоинств, но и всего окружения, осуществится тот благоприятный исход, который идеально может быть мыслим здесь. В этом смысле говорит текст:

В начале сильная черта.

Благоприятствует необходимости вершить великие дела.

Изначальное счастье.

Хулы не будет.

2

Тот афоризм, который был нами рассмотрен на пятой позиции предыдущей гексаграммы, здесь находится на подобающем месте. Поэтому, не повторяя объяснения образов данного афоризма, которое было сделано выше, непосредственно переводим самый афоризм. Он, правда, осложнен здесь еще указанием на жертвоприношение, но оно является лишь развитием основного образа, уже рассмотренного выше. Текст здесь следующий:

Можно и умножить то, в чем недостаток, черепахой –

оракулом ценой в 10 000 связок монет.

От его указаний невозможно уклониться.

Вечная стойкость – к счастью.

Царю надо проникнуть – жертвами к богам.

Счастье.

3

На пользу человеку может быть не только помощь, которую ему оказывает кто-нибудь другой. Но, как это ни странно, и противодействие, оказываемое человеку, может быть направлено ему на пользу и на приумножение его достоинств и сил, ибо в борьбе с препятствиями человек может закалить и укрепить свои, уже присущие ему, силы. Здесь сказывается влияние шестой позиции, которая не столько способствует и помогает третьей, сколько противоборствует ей, ибо в ней процесс приумножения уже заканчивается. Но при наличии необходимой внутренней правдивости, при умении совершать нужные и верные поступки именно это противодействие может привести человека к благоприятному исходу. Он не должен скрывать свои силы, приобретенные на других путях. Он должен их выявить совершенно открыто. Но в своей деятельности он должен иметь перед собой некий руководящий образец, ибо его собственной силы для определенной своей деятельности здесь еще не хватает, так как здесь процесс приумножения еще не доведен до предельной высоты. Поэтому довольно пространный текст говорит следующее:

Слабая черта на третьем месте.

Приумножай и при посредстве несчастных событий.

Хулы не будет.

Если сам, обладая правдой, пойдешь верным

путем, если заявишь об этом князю и

поступишь по его мановению, то хулы не будет.

4

Те крупные события и действия, о которых говорилось в общем афоризме ко всей гексаграмме, здесь могут быть доведены до их реализации. Одним из образов крупных действий, значительных и отмечавшихся в истории, в Древнем Китае, рассматривалось перенесение столицы. При нем царь должен был, конечно, считаться с голосом своих вассалов, и, только найдя в них поддержку, он мог решаться на перенесение столицы. Так расшифровывается данный текст, в образах которого, по существу, говорится лишь о предприятии какого-нибудь серьезного и крупного дела, которое затрагивает не только самого деятеля, но и его окружение. В тексте здесь мы читаем:

Слабая черта на четвертом месте.

Если, идя верным путем, заявишь об этом

князю, то все за тобой пойдут.

Благоприятствует необходимости, создав

себе поддержку, перенести столицу.

5

Верхняя триграмма символизирует внешнее, равно как и деятельность, направленную вовне, поэтому приумножение, которое имеется в виду здесь, не может быть направлено исключительно на свою собственную пользу. Здесь более, чем где бы то ни было, выступает необходимость направить приумножение на окружающих людей, в особенности на людей, стоящих ниже в каком бы то ни было смысле. Здесь необходимо, как говорит текст, облагодетельствовать людей. Но помощь, оказываемая извне, была бы лишь искажением этой помощи, если бы оказывавший милость спрашивал людей, которые получили что-нибудь от него, о том, хорошо ли им стало. Такая помощь производила бы впечатление, в конце концов, корыстного действия. Если человек может воздержаться от этого и производит великие действия для окружающих бескорыстно, то в конце концов это повышает и его собственные моральные качества. В таком смысле текст говорит здесь:

Сильная черта на пятом месте.

Обладая правдой, облагодетельствуешь сердца

людей, но не спрашивай их об этом.

Изначальное счастье.

Обладание правдой облагодетельствует и

твои собственные достоинства.

6

Характер действия этой позиции уже был отмечен нами при рассмотрении третьей позиции. Это тоже оказание пользы и помощи другим, но оказывается эта помощь своеобразно, не столько непосредственным приумножением их достоинств, сколько оказанием препятствия их действиям. Однако если бы человек, действующий исходя из этой позиции, стремился исключительно ставить препятствия, то он не был бы на верном пути. Косность в этом отношении была бы пагубной для него самого, ибо окружающими была бы воспринята не столько его своеобразная воспитательная деятельность, сколько его суровость, граничащая с жестокостью. Поэтому текст говорит здесь:

Наверху сильная черта.

Ничего не приумножит это, а пожалуй – разобьет это.

При воспитании сердец не будь косным.

Иначе – несчастье.

№ 43. ГУАЙ. ВЫХОД

Для того чтобы понять эту гексаграмму, необходимо обратить внимание на ее структуру. Здесь все черты, кроме последней, шестой, сильные, и шестая, слабая черта, графически выраженная прерванной чертой, представляет собой возможность некоего прорыва, возможность вырваться, выйти, т. е. решаться на что-нибудь. Пять сильных черт, расположенных снизу и до пятой позиции, представляют собою большое скопление творческих сил, перед которыми расступаются препятствия. В этом смысле название гексаграммы, которое условно переведено словом «Выход», должно быть понято еще и как решимость и как прорыв, ибо дальнейшие тексты показывают данный термин и с этих сторон. Почему здесь может появиться прорыв? Потому что всякое приумножение, которое было указано в предыдущей ситуации, если оно продолжается все дальше и дальше, может привести к переразвитию, т. е. к известному переходу через край. Как вода в сосуде поднимается до краев и дальше уже переливается через них, так и здесь речь идет о большом подъеме, но таком, который не задерживается уже в прежней форме, а вырывается из нее. Для того чтобы не потеряться в такой ситуации, необходимо большое напряжение внутренней правдивости. Всякое высказывание должно быть обосновано на ней. Только тогда в этом опасном положении можно найти правильный путь. Для того чтобы найти эту внутреннюю правдивость, необходимо исходить из самого себя, говорить от своего собственного лица. Наоборот, если человек стал бы, только пользуясь своими силами, своим оружием, агрессивно наступать на других, не заботясь совершенно о самовоспитании, то это привело бы его к самым отрицательным последствиям. В этом смысле может быть понят текст данного афоризма:

Выход.

Поднимаешься до царского двора.

Правдиво возглашай.

А если и будет опасность, то говори от своего города.

Неблагоприятно браться за оружие.

Благоприятно иметь куда выступить.

1

Мы видели, что первые пять позиций заняты здесь все сильными чертами. Конечно, они символизируют большую мощь, но на первой позиции эта мощь еще только в самом начале своего проявления, и здесь возможен как благоприятный, так и неблагоприятный исход. Во всяком случае, если предпринять какие-нибудь действия, только потенциально владея большой творческой силой, то, может быть, победа и не будет достигнута, хотя при малом действии она могла бы быть достигнута. Если человек такой не обеспечит себе победы, то это послужит поводом для того, что его будут хулить. Поэтому в тексте сказано:

В начале сильная черта.

Мощь в передней части пальцев на ногах.

Если выступишь и не победишь, будет хула.

2

Вторая позиция предшествует окончанию первого этапа, которое намечается в третьей. Поэтому для второй позиции уместен образ сумерек и ночи, который упоминается в тексте данного афоризма. Но если даже эти сумерки и ночь вызывают настроение страха, то все же здесь в самом гармоничном образе сочетаются творческие силы, которые уже указывались выше. Они, собственно говоря, и являются тем орудием, которым человек мог бы действовать. Однако выше было указано, что действие оружием не может привести к благоприятному исходу. Это может сильно испугать человека. Поскольку данная позиция представляет собой уравновешенность и гармоничность, постольку «Книга Перемен» ободряет здесь указанием на излишность страха. В тексте здесь мы читаем:

Сильная черта на втором месте.

Опасливо возглашай.

В сумерки и ночь будет действие оружия, – не бойся.

3

То, что было хорошо на предыдущей позиции, уже становится неблагоприятным на следующей, ибо время миновало. Кроме того, если первая позиция, как нижняя в первой триграмме, связывалась с образами пальцев на ногах, то верхняя в первой триграмме, т. е. третья, связывается с образом скул. По ходу самой ситуации здесь действия не могут быть благоприятными. Однако вся ситуация должна быть исполнена сил, решимости. И поэтому, даже предвидя опасность и несчастливость исхода, благородный человек, т. е. этически полноценный человек, должен решиться на действия здесь. Пусть он будет совершенно одинок, он должен пройти через период известного разрушения, ломки прежних обстоятельств и создания новых. Мы уже встречались с образом дождя как разрешения нависших туч. Здесь опять упоминается этот образ, но упоминается не как плодотворный дождь, а как дождь, от которого человек промокнет, ибо здесь окружающие благородного человека люди, недоразвитые в этическом отношении, могут оказывать на него воздействие, и эти действия могут быть ему неприятны. Однако поскольку он понимает возможность и необходимость такого положения и тем не менее действует так, как велят его моральные убеждения, то никто не осмелится сказать о его неправоте. Текст высказывает это в следующих словах:

Сильная черта на третьем месте.

Мощь в скулах.

Будет несчастье.

Но благородный человек решается на выход.

Он одиноко идет и встречает дождь.

Если он и промокнет, то будет досадно, но

хулы не будет.

4

Четвертая черта имеет своим основанием первую в силу закона соответствия позиций. Поскольку первая черта расположена значительно ниже четвертой, постольку она символизирована в нашем тексте в образе крестца. Первая позиция занята была сильной чертой. Сила рассматривается в символике «Книги Перемен» иногда (как, например, в данном случае) как твердость, т. е. в применении к человеческому телу как кости, лишенные мускулов. Это уже поможет нам понять своеобразный афоризм, приписанный данной позиции. Он дан только для того, чтобы указать на трудность действия на данной позиции. Человек здесь сам действовать вряд ли сможет, потому что четвертая черта представляет собою лишь переходный период к следующей, на которой, собственно говоря, достигается возможность решиться на тот выход, который указывается в общем афоризме гексаграммы. Кроме того, для понимания последней фразы данного афоризма надо принять во внимание, что неверное положение человека, свойственное данной позиции, вряд ли может гарантировать доверчивое отношение к нему со стороны окружающих. В тексте здесь мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

У кого на крестце нет мускулов, тот идет с большим трудом.

Пусть лучше его тянут, как барана, тогда раскаяние исчезнет.

Если услышишь эти речи, то не поверишь им.

5

Пятая, высшая черта среди сильных черт, стоит непосредственно перед тем, что символизирует прорыв, решимость и выход. Она – эта пятая черта – должна быть вознесена на каком-то холме. Поверхность его покрыта шестой, слабой чертой, которая символизирована в образе мягкой травы – шпината. Для того чтобы совершить правильно этот выход, нужно только сохранить то качество, которое свойственно было и в предыдущем, а именно умение идти неуклонно по правому пути. Тогда только вся ситуация может быть направлена на благоприятный исход. Об этом текст говорит:

Сильная черта на пятом месте.

Холм, поросший шпинатом.

Решись на выход.

Действующему неуклонно хулы не будет.

6

Верхняя триграмма здесь – разрешение. Графический анализ знака дуй приводит к выводу, что здесь первоначально был изображен человек с раскрытым ртом. Потому этот знак в некоторых контекстах имеет значение «говорить», «возглашать». Этим, конечно, объясняется и то, что речь указывалась в общем афоризме, и здесь, в самой характерной черте верхней триграммы, опять говорится о речи. Однако говорится о ней не так, как говорилось в начале, потому что здесь весь процесс решимости и выхода (а речь является тоже известным откровением себя, т. е. выходом вовне) приходит к своему завершению. Потому здесь никакого возглашения уже не может быть. С этой стороны данная позиция стоит в противоречии со всем ходом данной ситуации. И можно сказать о неблагоприятности ее, кроме того, в ней именно намечается следующая ситуация – ситуация противоречия, перечения. Поэтому сравнительно краткий текст говорит здесь:

Наверху слабая черта.

Безгласность.

В конце концов будет несчастье.

№ 44. ГОУ. ПЕРЕЧЕНИЕ

То противоречие, которое намечалось на последней позиции предыдущей гексаграммы, здесь рассматривается как основная тема данной ситуации. Поэтому она и названа «Перечение». Но для того чтобы ее правильно понять, а в особенности для того, чтобы понять присущий ей лаконичный афоризм, необходимо иметь в виду, что очень часто, как и в данном случае, название гексаграмм имеет не один, а несколько смыслов. Так, данное слово гоу имеет значение не только перечения, но означает еще – «царица», понимаемая как нечто иное по отношению к царю. Поэтому и афоризм говорит о женщине. Это – время, когда, вопреки обычаю, действует не царь, а царица, на ее стороне сила. Всякая попытка подчинить ее себе может привести к опасным последствиям. В переносном смысле слова здесь намечается возможность концентрации всего того зла, которое было на предыдущих ступенях еще не окончательно побеждено. На время это зло получает возможность действовать вновь. Никакой компромисс со злом, по существу, недопустим. Поэтому здесь не следует брать жену, которая именно только в данном контексте понимается как образ этого перечащего зла. Так расшифровывается текст:

Перечение.

У женщины сила.

Не надо брать жену.

1

Для понимания данного и дальнейшего афоризмов следует принять во внимание структуру всей гексаграммы. Она представляет собою обращение предыдущей. Здесь только нижняя черта слабая, все остальные сильные. Первая позиция, представленная слабой чертой, при своем движении вверх встречает препятствие в виде сильной второй черты, и препятствие это подтверждено силами всех дальнейших черт. Движение здесь остановлено, точно привязано к крепкому тормозу. Само собой, в таких обстоятельствах действия не могут быть благоприятны. Наоборот, спасти положение может только стойкое пребывание на месте. Однако тупой и неразвитый человек, хотя бы он был и слаб, все же в силу закономерностей движения, отмечавшегося в движении черт гексаграмм, будет стремиться к действию. Это выражено в образе, далеко не лестном для такого человека. Так, в тексте здесь мы находим:

В начале слабая черта.

Привяжешь к металлическому тормозу.

Стойкость к счастью.

Если будешь куда-нибудь выступать, то встретишь несчастье.

Но тощая свинья непременно будет рваться с привязи.

2

Во время всякого перечения действуют одновременно и противоречиво по крайней мере два слагаемых. Между ними, поскольку они различны, проходит грань. Но всякая грань является одновременно как разграничением, так и соединением. Таким образом, на второй позиции, где самым интенсивным образом выступают гармоничность, уравновешенность как внутренние качества, может быть сказано и о том синтезе, который намечается как противоположность в периоде противоречия. Рыба – это образ чего-то, чему несвойственно быть в руках. Здесь говорится о том, что рыба поймана. Так впервые намечается синтез перечащих сторон. В таких обстоятельствах крайне неблагоприятным может быть всякое отчуждение. А так как гость понимался в Древнем Китае как чужестранец, то положение гостя, т. е. чего-то чуждого в данной позиции, было бы неблагоприятно. Вот почему в тексте мы читаем:

Сильная черта на втором месте.

В охапке есть рыба.

Хулы не будет.

Неблагоприятно быть гостем.

3

Если на предыдущей позиции была под нею слабая первая черта, т. е. не было препятствий изнутри, то здесь, под третьей чертой, помещается вторая, сильная черта, которая оказывает изнутри сильное сопротивление. Здесь, когда время действия второй позиции уже миновало, продолжение ее действия могло бы быть понято лишь как косность, которая символизирована в образе, уже знакомом нам, – в образе кости, лишенной мяса. Однако третья позиция, как позиция кризиса и перехода, не может быть длительным временем. Поэтому через нее сравнительно быстро может пройти развитие ситуации. Вот почему в конечном счете афоризм данной черты гласит:

Сильная черта на третьем месте.

У кого на крестце нет мускулов, тот идет с большим трудом.

Опасно, но большой хулы не будет.

4

Четвертая позиция гораздо дальше от первой, чем вторая, поэтому здесь повторяется образ второй позиции, но взятый с противоположной стороны. Здесь все больше и больше развивается перечение, характерное для всей ситуации, и поэтому все меньше и меньше возможность синтеза. Всякое самостоятельное выступление, поскольку оно подчеркивает исключительно свою правоту, здесь могло бы лишь мешать делу воссоединения. В тексте мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

В охапке нет рыбы.

Восставать – к несчастью.

5

Пятая позиция расположена высоко над первой, но действие ее должно простираться до самого низа. Это действие, в силу уравновешенности центральной, пятой позиции, должно быть мягким, лишенным всякого насилия. Автор дает афоризмы в образе ивовых веток, которые гибки, нежны и длинны. Им противопоставляется тыква, как плод, лежащий на земле. Ветки ивы должны покрывать, свешиваясь сверху, тыкву. В этом образе действие, идущее с пятой позиции, т. е. от максимального выявления данной ситуации вовне, до самых глубин ее содержания.

Но особенно важно при действии, исходящем из этой позиции, во имя преодоления добиться гармоничного включения своей деятельности в среду, окружающую действующего человека. Если пятая позиция склонна к выявлению себя вовне, то здесь это внешнее проявление должно быть затаено, спрятано. Не следует думать, что скрывание своих собственных достоинств может здесь привести к дурным последствиям – к неизвестности данного человека. Его слава проявится хотя бы в том, что, как говорит «Книга Перемен», он получит благословение свыше. В таком смысле приходится понимать образы текста:

Сильная черта на пятом месте.

Ивой покрыта тыква.

Затаи свой блеск, и будет тебе ниспослано от неба.

6

Завершение всего процесса перечения выступает как нечто совершенно непримиримое. Это – движение в разные стороны, окончательно окосневшее в самом себе. Как рога торчат в разные стороны, так перечащие идут по разным направлениям. Человеку, занимающему данную позицию, может быть стыдно, и он может сожалеть о том, что на предыдущих, более благоприятных позициях не было достигнуто синтеза противоречия. Но поскольку вся ситуация перечения здесь приходит к концу и намечается переход к следующей, к ее противоположности, постольку «Книга Перемен» дает здесь успокоительный афоризм:

Наверху сильная черта.

Перечение – это рога.

Сожаление.

Но хулы не будет.

№ 45. ЦУЙ. ВОССОЕДИНЕНИЕ

Мы имели случай неоднократно убедиться в том, что гексаграммы в «Книге Перемен» одна за другой следуют по принципу противоположности. Так и в этом случае после перечения как разрозненности идет гексаграмма, обозначающая воссоединение. Это воссоединение, собственно говоря, намечалось уже как внутреннее качество в предыдущей ситуации. Здесь оно является основной темой данной ситуации. В Древнем Китае царь рассматривался как живой представитель всех отцов, т. е. предыдущих царей. В этом отношении антитеза живого и мертвого использована в данном афоризме. Но афоризм говорит не только об антитезе, но также и о воссоединении этих противоположностей. В этом же смысле приходится понимать и встречу с великим человеком, о которой говорит текст. Так как здесь говорится о воссоединении в целом, во всех его возможных вариантах, то дается указание на воссоединение как на серьезное и крупное дело, для которого необходимы великие жертвоприношения. Если все это соблюдено человеком, то благоприятность его действия, хотя бы оно было и крупным, гарантирована сама собой. В тексте здесь мы читаем:

Воссоединение.

Свершение.

Царь подходит к обладателям храма (к духам предков).

Благоприятна встреча с великим человеком.

Благоприятна стойкость.

Необходимо великое жертвоприношение, тогда – счастье.

Благоприятно иметь куда выступить.

1

Правда как отражение действительности рождается в синтезе. Поскольку здесь, на первой позиции, лишь намечается возможность синтеза, постольку правдивость здесь не может быть доведена до конца. Благодаря этому и результат деятельности, построенной на такой неполной правдивости, может быть как гармоничен, так и негармоничен. Если результат деятельности приведет к хаосу, то человек может лишь скорбно воскликнуть об этом. Наоборот, если результат приведет все-таки к воссоединению, то оно и будет достигнуто. Во всяком случае, страх в такой деятельности мог бы только повредить человеку. Поэтому «Книга Перемен» советует:

В начале слабая черта.

Если будешь правдивым, но не до конца,

то может быть как растерянность, так и воссоединение.

Тогда воскликнешь, но все сразу соберутся, и будет смех.

Не бойся.

Если отправишься, то хулы не будет.

2

Воссоединение может наступить и при пассивности одной из соединяющихся сторон. Она может быть лишь увлечена. Но даже и это может гарантировать благоприятный исход. А если этот исход будет благоприятным, то он потребует затраты лишь небольших жертв, ибо не в количестве жертв дело, а в той правдивости и благоговении, с которыми приносится жертва. В этом смысле текст говорит:

Слабая черта на втором месте.

Дашь себя увлечь, и будет счастье.

Хулы не будет.

Если ты правдив, то это благоприятствует

необходимости принести даже малую жертву.

3

Процесс воссоединения может идти и неправильно, он может привести к сожалению. И именно эта возможность отражена в третьей позиции кризиса. Поскольку на ней не заканчивается процесс, постольку из нее нужно выступить. Это лучшее, что может быть сделано, но даже и тогда человек может пожалеть, что пропустил более благоприятный момент – предыдущую вторую позицию.

Так, в тексте сказано:

Слабая черта на третьем месте.

Воссоединение и вздохи.

Ничего благоприятного.

Если выступишь, то хулы не будет, а будет лишь

небольшое сожаление.

4

Но вот момент кризиса миновал, и впервые перед человеком появляется возможность подлинного воссоединения. Само собою, что этот момент охвачен переживанием счастья. Поэтому лаконичный текст говорит:

Сильная черта на четвертом месте.

Великое счастье.

Хулы не будет.

5

То счастье, которое переживается на предыдущей ступени, может быть силой, которая притягивает к себе всех окружающих. Поэтому в данной ситуации все могут стремиться не к тому человеку, который занимает главную, пятую позицию, т. е. к тому, кто является носителем воссоединения по преимуществу, а к его предтече – человеку, символизированному четвертой чертой. Поэтому к главному носителю принципа воссоединения может быть проявлено некоторое недоверие. Однако это недоверие не должно его смущать. Он должен от самого начала и навеки оставаться стойким, ибо ему, как прошедшему через опыт предыдущей ступени, известно, что тяготение к предтече является лишь переходным этапом, лишь частью пути, который проходят все, стремящиеся к воссоединению именно с ним, стоящим на пятой позиции. Поэтому «Книга Перемен» здесь только констатирует:

Сильная черта на пятом месте.

Воссоединение у того, кто занимает престол.

Хулы не будет.

Если все же нет доверия, то будь от начала и

вовеки стойким, тогда раскаяние исчезнет.

6

Ситуация воссоединения является благоприятной, но на шестой позиции она приходит к своему концу, это может быть пережито человеком как большое горе. Он может отдаться плачу, описанному в «Книге Перемен» в самых реалистических чертах. Но дальнейшая ситуация является тоже благоприятной. Поэтому «Книга Перемен» утешает здесь так:

Наверху слабая черта.

Жалобы, и стоны, и слезы – до насморка.

Хулы не будет.

№ 46. ШЭН. ПОДЪЕМ

На предыдущей ступени было достигнуто воссоединение всех сил. Здесь сказывается результат этого воссоединения. Сам образ гексаграммы указывает на рост, являющийся результатом воссоединения всех сил, ибо здесь внизу гексаграммы мы имеем триграмму Сунь, которая символизирует дерево, вверху мы имеем триграмму Кунь, которая символизирует землю. Так указывается образ дерева, которое, собрав весной все свои силы, пробивается сквозь толщу земли и растет. Уже в этом движении дерева дано указание возможности развития и указано направление этого развития, т. е. вверх. Кроме того, благодаря такому движению вверх здесь достигается возможность проявления, но тем самым и возможность увидеть более развитого и высокостоящего человека. Поэтому беспокоиться здесь о возможности быть покинутым не приходится. И текст, предупреждая об отсутствии всякой опасности, упоминает еще только о том, что поход на юг – к счастью. Юг рассматривается как место, где солнце достигает своего максимального проявления, а поэтому место проявления вообще.

Так, в тексте мы читаем:

Подъем.

Изначальное свершение.

Благоприятно свидание с великим человеком.

Не скорби!

Поход на юг – к счастью.

1

В самом начале процесса подъема, который является, конечно, важным моментом, необходимо только одно – строго отдавать себе отчет в том, каковы будут условия подъема и как можно его осуществлять. Поэтому текст здесь, отмечая лишь безусловно положительный ход процесса, говорит:

В начале слабая черта.

Как подобает, подымайся.

Великое счастье.

2

Умение подыматься правильно – это самое главное свойство, которое является иной формой внутренней правдивости, отмечаемой на второй позиции. При подъеме совершенно несущественно, сколько жертв человеком будет вложено в этот подъем. Существенно только правильное его проведение и движение неуклонно вверх. Текст говорит здесь:

Сильная черта на втором месте.

Будь правдивым, и тогда это будет

благоприятствовать приношению

незначительной жертвы. Хулы не будет.

3

Уже сам образ верхней триграммы, предстоящей перед третьей позицией, может быть ключом к расшифровке образа, данного в афоризме этой третьей черты. Все три линии верхней триграммы прерваны посредине. Это символизирует пустоту. С другой стороны, эта триграмма обозначает город, ибо город является одним из слагаемых земли, т. е. триграммы Кунь. Поэтому здесь говорится о пустом городе. Но образ пустого города понимается и в переносном смысле, косвенно указывая на тщетность подъема, если ограничиться подъемом только на этой ступени. Это ясно само собою, если принять во внимание все сказанное в предыдущем о третьей позиции как позиции кризиса. Вот почему в тексте мы находим только:

Сильная черта на третьем месте.

Поднимешься в пустой город.

4

На этой позиции верхняя триграмма, по существу обозначающая землю, рассматривается при помощи другого образа – образа горы Ци. Само название «гора Ци», несмотря на критические замечания Наитō, нас смущать не может, ибо мы относим составление «Книги Перемен» не к традиционной дате, а к более поздней, когда уже образ знаменитой горы Ци мог попасть в текст. Здесь образ подъема выражается также при помощи горы, но этот подъем вполне благополучен; о нем текст «Книги Перемен» говорит дважды как о приносящем счастливый исход. Может показаться странным появление на четвертой позиции образа царя, ибо скорее можно было бы ожидать этот образ на пятой позиции. Однако здесь, как указывает Вань И, имеется в виду деятельность царя, поскольку она проявлена в его приближенном. Действует, собственно говоря, не приближенный, но для окружающих вся деятельность сосредоточена в нем. В таком смысле можно понять текст:

Слабая черта на четвертом месте.

Царю надо проникнуть к горе Ци.

Счастье.

Хулы не будет.

5

На пятой позиции достигается максимальная точка подъема. Здесь необходимо, как внутреннее качество, только стойкое сохранение своей позиции, и уже это одно может привести к благоприятному исходу. Но ограничиться им значило бы не выполнить всего того морального долга, который стоит перед человеком, занимающим эту позицию, ибо деятельность, направленная на свое собственное благо, никоим образом не рассматривается в «Книге Перемен», говорит о тех людях, которые стоят, может быть, на более низких ступенях, но и для них также ситуация подъема вполне действенна. Поэтому надо понимать, что подъем идет по ступеням, и, несмотря на все различие этих ступеней, тот человек, который в силу жизненных условий оказывается на пятой позиции ситуации подъема, должен оказывать максимальную помощь всем тем, которые, может быть и не замечая его, движутся вверх. В этом смысле расшифровывается в комментаторской литературе текст:

Слабая черта на пятом месте.

Подъем по ступеням.

Стойкость – к счастью.

6

Воссоединение всех сил, охарактеризованное в предыдущей ситуации, по-видимому, рассматривается настолько полным, что даже на шестой позиции данной ситуации не перестает сказываться подъем (мы видели неоднократно прекращение характерных черт ситуации на шестой позиции). Правда, характерная черта шестой позиции сказывается только в том, что внешняя проявленность качества данной ситуации в целом здесь стоит на заднем плане. Кроме того, высота шестой позиции, представляющая собой максимальную высоту всякой гексаграммы, проявляется в образе подъема, уходящего из виду, но все-таки это подъем. И в силу указанной выше совокупности мощи, приобретенной на предыдущей позиции, здесь текст говорит даже о непрерывно стойком сохранении этого подъема. Так, в тексте мы читаем:

Наверху слабая черта.

Скрывающийся из виду подъем.

Он будет благоприятен от непрерывной стойкости.

№ 47. КУНЬ. ИСТОЩЕНИЕ

Сколько бы ни было проявлено сил в предыдущей ситуации, но все-таки это какое-то ограниченное количество, ибо эти силы не бесконечны, рано или поздно в подъеме они будут исчерпаны. Вот почему подъем с полной необходимостью приводит к истощению. Но в этом истощении необходимо не столько констатировать самый факт истощения сил, сколько необходимо указать возможный выход из данной ситуации, ибо, как и всякая другая, она не может быть вечной. Уже это одно указывает на возможность развития, которое на техническом языке «Книги Перемен» называется свершением. Конечно, для преодоления данной ситуации человек должен быть достаточно развитым, как называет «Книга Перемен», великим человеком; только для него возможен благоприятный исход. Пусть его деятельность в данном состоянии и вызовет толки, ибо не всем в его окружении будет понятна его деятельность, – этим толкам все же придавать значения не следует, ибо здесь человек должен полагаться только на самого себя. Поэтому текст здесь говорит:

Истощение.

Свершение.

Стойкость.

Великому человеку – счастье.

Будут речи, но они неверны.

Хулы не будет.

1

В данной ситуации все окружение предрасполагает к тому, чтобы стойкости, указанной в общем афоризме, были поставлены препятствия. На первой позиции это начинает уже давать себя чувствовать. Чтобы указать, что эта позиция не способствует стойкой деятельности, исходящей от самого человека, здесь говорится о том, как неудобно сидеть на пне. Более того, здесь указывается и путь, проходящий через сумрачную долину, и, кроме того, указывается на одиночество, на которое обречен в данной ситуации человек. Если здесь текст говорит о трех годах такого одиночества, то образно он указывает на три первые позиции, которые заняты триграммой – бездна или опасность. По-видимому, на этом же основании здесь появляется образ сумрачной долины, понимаемой как бездна. В этом смысле можно понять текст:

В начале слабая черта.

Сидение затруднено на пне.

Войдешь в сумрачную долину.

Три года не будешь ничего видеть.

2

Уравновешенность, характерная для второй позиции, представляется здесь в известной стойкости пребывания на ней. Кроме того, ее связь с пятой позицией обнаруживается в образе дара, идущего от пятой позиции, т. е., по существу, от человека, занимающего пятую позицию, – дара, приносимого посланцем его. В таком положении, когда человек может в своей уравновешенности не сходить со своего места, в положении, когда ему ниспослано от вышестоящего, ему, конечно, не следует предпринимать никаких крупных дел и выждать время, пока не изменится вся ситуация. Здесь он может лишь служить чему-то, что он считает выше самого себя. Эта служба мыслится авторами «Книги Перемен» как некое культовое действие – жертвоприношение. Поэтому текст данного афоризма звучит так:

Сильная черта на втором месте.

Затруднение с вином и пищей.

Внезапно придет человек в алых наколенниках.

Благоприятно необходимости приносить жертвы.

Поход – к несчастью.

Хулы не будет.

3

На третьей позиции сказывается влияние предстоящей четвертой, которая занята сильной чертой. Эта сильная черта, как своего рода крепость, выражена в образе камня, загораживающего путь. Поэтому движение дальнейшего развития на этой позиции затруднено. Если бы человек на этой позиции повернул вспять, то он натолкнулся бы на стойкие, непреклонные силы первой позиции, которая, конечно, не способствует такому возвращению. Таким образом, человек здесь поставлен в крайне затруднительные обстоятельства, он не может двигаться ни вперед, ни назад. Кроме того, отсутствует соответствие с шестой позицией. Это выражено в образе одиночества человека, который, вернувшись домой, не находит своей жены. В тексте здесь мы читаем:

Слабая черта на третьем месте.

Преткнешься о камень.

Будешь держаться на терниях и шипах.

Войдешь в свой терем, но не увидишь своей жены.

Несчастье.

4

Стойкость, которая была отмечена как характерная черта первой позиции данной гексаграммы, приводит к тому, что если человек, занимающий первую позицию, и движется на помощь к тому, кто занимает четвертую, то все же его приход, несущий с собой помощь, медлителен. Далее, третья черта, которая охарактеризована достаточно мрачно, может служить той металлической повозкой, о которой говорит текст и которая вызывает затруднение. Однако тяготение четвертой черты к пятой, т. е. стремление вперед, здесь настолько сильно, что, несмотря на сожаление об упущенном времени, все же дело может быть доведено до своего завершения. Вот почему в тексте мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

Приход медлителен-медлителен.

Затруднишься из-за металлической повозки.

Сожаление.

Но дело доведешь до конца.

5

Движение вперед на пятой позиции в данном случае затруднено истощением сил, которое характеризует шестую. Двигаться вперед здесь нельзя. Человек, который захотел бы двигаться вперед, здесь подвергся бы казни, у него отрезали бы нос как ту часть тела, которая впереди. Стоять на месте здесь тоже нельзя, ибо конечный фундамент – первая позиция была охарактеризована как позиция, неудобная для пребывания на ней. Если бы человек все же хотел остановиться на этом фундаменте, то это было бы то же самое, как если бы он подвергся казни отсечения ног. Рассчитывать на помощь второй позиции здесь тоже не приходится, потому что она такова, что ей самой должна быть оказана помощь. Мы видели, что человеку, занимающему вторую позицию, отправлен на помощь посланник в красных наколенниках. Таким образом, положение выглядит безвыходным. Единственное, на что можно здесь рассчитывать, – это то, что пятая позиция уже близка к окончанию всего процесса, и, таким образом, может постепенно наступить радость от его окончания. Эта радость указана уже в самой верхней триграмме, которая обозначает именно радость. Но здесь можно только рассчитывать на помощь извне, как полагали комментаторы «Книги Перемен», и потому здесь говорится о необходимости жертвоприношений. В общем текст здесь говорит:

Сильная черта на пятом месте.

Казня, отрежут нос и ноги.

Будет трудность от человека в красных наколенниках.

Но вот понемногу наступит радость.

Благоприятствует необходимости возносить жертвы и моления.

6

Шестая позиция здесь занята слабой чертой. Она выражена в образе зарослей. Если заросли и могут быть восприняты как нечто слабое, мягкое, то все же, когда их набирается достаточное количество, они могут быть сильным препятствием к движению вперед и могут привести человека в самое затруднительное положение. Увидя, что не сила, а слабость мешает ему двигаться вперед, человек может попасть в полное недоумение. Он может решить, что всякое движение приведет его к дурному исходу положения. Однако такое мнение было бы лишь заблуждением, ибо здесь наконец нужно найти в себе силы для того, чтобы окончательно освободиться от данной ситуации истощения. Поэтому в тексте здесь сказано:

Наверху слабая черта.

Будет затруднение в запутанных зарослях.

В неустойчивости воскликнешь: «Движение к раскаянию».

И будет раскаяние.

Но поход – к счастью.

№ 48. ЦЗИН. КОЛОДЕЦ

В предыдущей ситуации все иссякшие силы должны были быть вновь найдены. Но находить их в окружении было невозможно, ибо само окружение, сама ситуация характеризовалась истощением этих сил. Поэтому выход из предыдущей ситуации (т. е. то, что происходит на данной ситуации) может быть найден только в том случае, если поиски сил будут направлены внутрь самого ищущего. Только в самом себе в данном случае он может найти силы для выхода из предыдущей ситуации. Он не должен никуда за ними отправляться, а должен искать их в себе. Иными словами, это положение должно быть облечено в образ, который, с одной стороны, неподвижен, с другой стороны – обладает лишь внутренней подвижностью. И авторы «Книги Перемен» нашли этот образ, когда говорили о колодце. Действительно, колодец не переносится с места на место, но в нем может прибывать и убывать вода, дающая жизнь. Вот почему здесь мы видим ситуацию, которая называется «Колодец». Однако образ колодца таков, что в нем никогда нельзя быть уверенным в возможности приобретения тех сил, которые были утрачены в прошлом. Имеется много разных обстоятельств, благодаря которым вода в колодце может быть или не быть, а если она и есть, то бывает непригодной для питья. Словом, далеко не всегда в нем может быть нужная вода. Далее, если даже колодец полон воды, иными словами, если человек находит в себе эти силы, то перед ним еще вопрос, как выявить вовне эти силы, говоря образно, как достать воды из колодца. Уже на само выявление сил, в свою очередь, нужны силы, иными словами, нужны веревка и бадья для того, чтобы зачерпнуть воды из колодца.

В этом образе для человека также могут быть затруднения. Поэтому назидательный текст говорит здесь следующее:

Колодец.

Меняют города, но не меняют колодец.

Ничего не утратишь, но ничего и не приобретешь.

Уйдешь и придешь, но колодец останется колодцем.

Если почти достанешь воду, но еще не хватает веревки, или если

разобьешь бадью – несчастье.

1

Низшая первая позиция образно выражается в самом дне колодца. Дно покрыто илом, мягкость которого символизируется слабой чертой. Если в колодце нет ничего, кроме ила, а на первой позиции ни о чем другом говорить еще нельзя, то ясно, что такой колодец не может быть питьевым колодцем, – это старый, запущенный, высохший колодец. Но на этой позиции продолжается еще влияние предыдущего. У такого старого колодца не только нет людей, но и животные обходят его. Вот почему в тексте здесь сказано только:

В начале слабая черта.

В колодце ил – им не прокормишься.

При запущенном колодце не будет живости.

2

На второй позиции колодец еще недостаточно глубок; если в нем и есть вода, то она упала настолько, что вряд ли ее можно зачерпнуть, если бы даже хватило веревки. Вода настолько мелка, что рыбы просвечивают сквозь нее. Так текст говорит о том, что силы, которые могут быть здесь восстановлены, еще недостаточны для того, чтобы предпринять действие при помощи их. Кроме того, и подготовка к проявлению этих сил здесь еще недостаточна, т. е. в этой подготовке слишком много от прежнего состояния – от состояния истощения. И это выражено в образе ветхой текущей бадьи. В тексте здесь сказано:

Сильная черта на втором месте.

Вода в колодце падает.

Просвечивают рыбы на дне.

Бадья же ветхая, и она течет.

3

Если на третьей позиции сил уже накоплено столько, что их наличие можно выразить в образе очищенного колодца, то, поскольку данная позиция является лишь переходной и поскольку человек, занимающий ее, не может привлечь к себе внимание других людей, постольку здесь говорится о том, что даже таким очищенным колодцем люди не пользуются. Само собою, тому, кто очищает колодец таким образом, т. е. тому, кто для себя накопил достаточное количество сил, но это количество еще недостаточно для помощи другим, тому это положение доставляет большое огорчение. Действительно, ведь можно было бы воспользоваться его силами, но эти силы должны быть сначала еще выявлены. Если бы они были явны для всех, то, само собою, это могло бы привести к благополучию не только самого человека, но и его окружения. Однако здесь этой проявленности еще нет. Поэтому текст говорит здесь:

Сильная черта на третьем месте.

Колодец очищен, но из него не пьют.

В этом скорбь моей души.

Ведь можно было бы черпать из него.

Если бы царь был просвещен, то все обрели

бы свое благополучие.

4

Но вот миновал кризис, и остается лишь то, что завоевано во время него. Силы собраны, образно говоря, колодец очищен окончательно. Следовательно, можно приступить к тому, чтобы при помощи этих сил оказывать содействие окружающим людям. Поэтому текст «Книги Перемен» здесь говорит лаконично следующее:

Слабая черта на четвертом месте.

Колодец облицован черепицей.

Хулы не будет.

5

На позиции максимального выявления характерных черт данной ситуации, т. е. на пятой позиции, мы находим простое констатирование факта:

Сильная черта на пятом месте.

Колодец чист, как холодный ключ.

Из него пьют.

6

Только на предыдущей позиции было достигнуто то, что является основной целью всей данной ситуации. Поэтому на шестой позиции процесс, несмотря на его тенденцию к угасанию, должен быть поддержан. Если колодец открыт и из него черпают воду, то надо следить хотя бы за тем, чтобы его не закрыли. При этом надо помнить, что образ колодца и его воды есть только образ, а речь идет, собственно говоря, о тех внутренних силах, которые человек должен был собрать в себе на данной ситуации для своего дальнейшего действия. Поэтому здесь только образ колодца, в самом же тексте это расшифровывается как внутренняя правда, т. е. как сила истины, осознанной человеком. Поэтому текст говорит здесь:

Наверху слабая черта.

Из колодца берут воду.

Не закрывайте его.

Владеющему правдой – изначальное счастье.

№ 49. ГЭ. СМЕНА

В предыдущей ситуации мы встречали две стороны одного и того же: неподвижность колодца и движение, происходящее в нем. Это движение, происходящее в самом колодце, иными словами, движение всей накопленной внутренней силы, т. е. внутренней правдивости, о которой говорилось на последней позиции предыдущей ситуации, здесь может служить исходной точкой для дальнейшего рассуждения. Пусть колодец и не меняется, но его полнота меняется. Таким образом, предыдущая ситуация стоит на грани двух: перед ней мы находим истощение как известную остановку в динамике сил; после нее мы находим истощение как известную остановку в динамике сил; после нее мы находим смену, т. е. наконец наступает обновление исчезнувших было сил. Сам образ гексаграммы легче всего расшифровывается из ее названия. Если мы его и переводим «Смена», то это далеко не первое его значение, ибо первое его значение – кожа, которая сброшена змеей. Так, здесь должна быть отменена предыдущая, уже изжившая себя форма и должна быть найдена новая форма для проявления вновь накопленных сил. В известном смысле здесь момент нового начала творчества. Поэтому здесь целиком повторяется тот афоризм, который стоял первым во всей «Книге Перемен» как характеристика творческого процесса. Здесь мы имеем и импульс к бытию, его развитие, т. е. то, что называется «изначальным свершением», и его определение в нем, и стойкое бытие созданной вещи, т. е. то, что разумеется под словами «благоприятна стойкость». Если в предыдущей деятельности и были какие-либо ошибки, то здесь, при повторном и новом акте творчества, наступает погашение всех предыдущих ошибок, ибо все творится заново. В этом смысле не может быть раскаяния о прошлом, здесь оно не может наступить. Но все это может быть человеком осуществлено правильно только в том случае, если до последнего дня он сохранит в себе ту внутреннюю правду, указанием на которую кончились афоризмы предыдущей ситуации. Эти мысли выражены в следующем афоризме текста:

Смена.

Если до последнего дня будешь полон

правды, то будет изначальное свершение

и благоприятная стойкость.

Раскаяние исчезнет.

1

Текст данного афоризма построен на игре слов, которая нами указана была выше. Речь идет, конечно, о смене, но она выражена при помощи образа кожи. Если здесь говорится об укреплении сил, приобретенных на предыдущей ступени, то они должны быть укреплены именно самим фактом смены, по игре слов (непереводимой на русский язык) – при помощи кожи. Но поскольку первая позиция еще не выявляет всех тех сил, которые характерны в нижней триграмме и которые находят свое выражение лишь во второй позиции, постольку на вторую позицию здесь указывает образ, уже неоднократно разбиравшийся нами, – образ желтого цвета. То, что он относится ко второй позиции, подчеркивается еще и тем, что слабая вторая черта выражена в образе коровы. В этом смысле и может быть понят афоризм, который без комментариев у нашего читателя мог бы вызвать лишь улыбку:

В начале сильная черта.

Для укрепления примени кожу желтой коровы.

2

Вторая позиция, представляя собою внутреннее выражение качеств всей ситуации, является своего рода максимальной подготовкой к внешней деятельности, но это еще не сама деятельность вовне. Поэтому здесь упоминается о том, что должно наступить по окончании дня, т. е. указывается на ту правду, которая в течение данной ситуации должна сопутствовать человеку до конца дней. Но если это качество налицо, то дальнейшее движение может быть только счастливым. Вот почему текст говорит здесь:

Слабая черта на втором месте.

Лишь по окончании дня производи смену.

Поход – к счастью.

Хулы не будет.

3

После периода истощения всех сил и лишь внутреннего их накопления их наличие в человеке может быть еще не выявлено вовне, и поэтому вряд ли окружающие люди могут иметь повод к тому, чтобы отнестись с доверием к наличию этих сил, т. е. внутренней правдивости. На первых двух позициях люди не смогут признать наличия этих накопленных в предыдущей ситуации сил. Лишь на третьей позиции, как говорит «Книга Перемен», лишь после того, как трижды речь коснется смены, т. е. обновления, может быть достигнуто известное доверие. Само собою, что такое положение человека, когда после долгих речей он может завоевать доверие к себе, им самим может быть пережито как положение тяжелое, и в таком состоянии депрессии вряд ли он смог бы действовать благоприятно. Поэтому текст здесь говорит:

Сильная черта на третьем месте.

В смене речь трижды коснется ее, и лишь

тогда к ней будет доверие.

Поход – к несчастью.

Стойкость – ужасна.

4

Все то, что сложилось как результат проведенных прежде действий, является предопределенной судьбой, которая действует как некий неизменный закон, но неизменность его лишь относительна, ибо наступает рано или поздно пора активного вмешательства если не в свое прошлое, то в свое будущее, и благодаря ему человек достигает возможности переделать свою судьбу. Конечно, для этого он должен подлинно обладать большими личными силами. Он должен переплавить свою судьбу. И образ переплавки, который здесь упомянут, комментаторами объясняется тем, что верхняя триграмма, в которую мы вступаем на данной ситуации, триграмма Дуй, символизирует металл, под которым действует триграмма Ли – огонь. Благодаря такой переплавке и переделке своей собственной будущей судьбы всякое раскаяние в неправильных поступках, бывших в прошлом, отпадет. Вот почему в тексте мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

Владея правдой, изменишь судьбу.

Счастье.

Раскаяние исчезнет.

5

При максимальном выявлении смены на пятой позиции «Книга Перемен» указывает образ подвижный и сильный в своей деятельности вовне, образ все время движущегося тигра. Но это только образ, ибо, по существу, здесь речь идет о человеке, полном больших внутренних сил, которые для него во всей его деятельности настолько убедительны, насколько они убедительны и для окружающих людей, так что он может во всей своей деятельности исходить из них самих и не ждать каких-либо предсказаний, указаний извне и т. п. Вот почему в тексте здесь сказано:

Сильная черта на пятом месте.

Великий человек подвижен, как тигр.

И до гадания он уже владеет правдой.

6

Переразвитие изменчивости и подвижности приводит лишь к внешнему подтверждению смены. По существу, смена уже достигнута, и лишь по инерции самое внешнее в ней продолжает еще здесь действовать. Если при максимальном выявлении смены речь шла о подвижности тигра, то здесь выбрано животное, похожее на тигра, но лишенное его мощи. Здесь речь только о подвижности барса, но и она, являясь все же движением, возможностью смены, может быть присуща лишь внутренне развитому человеку. Человек же неразвитый в этическом отношении, ничтожный, способен лишь на чисто внешнее подтверждение смены. Он может менять не больше чем «выражение своего лица». Если он предложил бы выступить вовне, по существу никак себя не проявив, то такое выступление привело бы только к несчастью. Лучше ему оставаться тем, что он есть, и работать над подлинным изменением своего качества. Вследствие этого текст говорит здесь:

Наверху слабая черта.

Благородный человек подвижен, как барс.

У ничтожного человека меняется лицо.

Поход – к несчастью.

Стойкое пребывание на месте – к счастью.

№ 50. ДИН. ЖЕРТВЕННИК

Образу динамичной смены противопоставляется здесь нечто статичное. Треножный жертвенник – вот образ данной ситуации. Его треноги гарантируют устойчивость; так после динамического момента наступает статический. Но здесь дело обстоит несколько сложнее, и образ данной гексаграммы надо рассмотреть и с других сторон, чтобы сделать понятным текст. Если в предыдущей гексаграмме мы упоминали в комментариях к четвертой позиции переплавку, то здесь этот жертвенник появляется как орудие переплавки, как тот тигель, в котором плавится металл. Образно это выражено в том, что внизу мы имеем триграмму Сунь, которая символизирует дерево, понимаемое здесь как топливо, а наверху мы имеем триграмму Ли, которая обозначает огонь, возникающий из этого топлива. Здесь показано действие огня на подогреваемый им тигель, и внутри тигля в расплавленном металле проявляется действие огня как жар. В этой переплавке намечаются дальнейшие и новые пути развития всех ситуаций. Но здесь пока берется лишь устойчивый момент самой переплавки. В этом смысле жертвенник понимается как устойчивость. Данный образ выражается в контекстах афоризмов при отдельных чертах. Общий же афоризм здесь крайне краток, он говорит только о начале нового периода и о возможности дальнейшего развития и свершения. Кроме того, необходимо сказать, что текст здесь, по-видимому, подвергся значительной порче, ибо в разных изданиях «Книги Перемен» мы здесь находим разные тексты. Филологически критический выбор текста сделан в критическом переводе. Здесь же, поскольку данные комментарии строятся главным образом на работе Вань И, постольку мы придерживаемся его издания. Так, в его издании мы читаем:

Жертвенник.

Изначальное счастье.

Свершение.

1

Основная особенность первой позиции в данном случае в том, что она, с одной стороны, приходит на смену предыдущей ситуации, которая должна быть целиком отметена, с другой же стороны – в том, чтобы стремиться к высшим позициям, т. е. к дальнейшему развитию ситуации. Поэтому здесь говорится о том, что жертвенник опрокинут вверх ногами. Естественно, что при этом остатки прежних жертв из него выпадают. Так же должно выпасть все, что является остатком от предыдущих ошибок. Но по этим остаткам предыдущего можно судить и о качестве данной ситуации. Так, здесь повторяется мысль, которая неоднократно встречается в древних китайских текстах (например, «Даодэцзин»), что «по сыну узнают мать». Поскольку здесь предполагается дальнейшее развитие, которое возможно именно благодаря очищению от остатков предыдущих ошибок, постольку здесь говорится о благоприятном исходе данной позиции.

Эти образы в тексте выражены так:

В начале слабая черта.

Жертвенник опрокинут вверх ногами.

Благоприятствует изгнанию упадка.

Наложницу берут ради ее потомства.

Хулы не будет.

2

На предыдущей ступени уже были приобретены известные силы. Они являются содержанием данной ситуации. Поэтому на второй ступени ситуации, которая называется Жертвенник, говорится о содержимом жертвенника, здесь он должен быть полным. Если человек занимает данную позицию в этой ситуации, то эта полнота касается именно его. Наоборот, у людей, которые враждебно противостоят ему, т. е. у людей, качественно отличных от него, этой позиции быть не может. В силу антитезы о них может быть сказано как о людях, переживающих нужду. Но эта нужда, в силу разграничения данного человека и его противника, не может коснуться его самого, ибо здесь, на второй позиции, он еще целиком пребывает в себе со своими силами. Поэтому в тексте здесь мы читаем:

Сильная черта на втором месте.

В жертвеннике есть полнота.

У моих противников нужда, но до меня она не достигнет.

Счастье.

3

Образ жертвенника все время упоминается в афоризмах отдельных черт. Третья черта – самая середина жертвенника, представляет собою то место, где у него начинаются ушки. Но поскольку третья черта является переломным моментом, постольку здесь говорится об изменении формы этих ушек. С другой же стороны, образ жертвенника есть только образ – образ переплавки тех сил и качеств, которые остались от прошлого и которые лишь в переделанном виде могут быть использованы в дальнейшем. На третьей позиции эта переплавка еще, конечно, не доведена до своего конца, здесь еще почти нет сил, которые должны быть приобретены. Поэтому «Книга Перемен» здесь говорит о жире фазана. Как известно, мясо фазана имеет мало жира. Поэтому жир фазана – это, собственно говоря, еще почти отсутствие жира. Но все же здесь намечается известное развитие и хотя бы частичный переход к разрежению атмосферы, сгущенной в предыдущем, и поэтому здесь делается упоминание о конечном благополучии, которое может быть достигнуто в том случае, если данная позиция пройдена правильно. В этом смысле приходится понимать текст:

Сильная черта на третьем месте.

Ушки жертвенника изменены.

В действии будут препятствия.

Жиром фазана не насытишься.

Как только пройдет дождь, так он и иссякнет.

Раскаяние.

Но в конце концов – счастье.

4

При выходе вовне в данной ситуации должна была бы быть помощь со стороны того, что уже существует в самом начале ее, ибо ситуация эта статична, в ней нет постоянного накопления сил. Соответствие четвертой и первой позиций здесь давало бы возможность ожидать эту помощь от первой позиции, но она была охарактеризована образом жертвенника, опрокинутого вверх ногами. Поэтому с точки зрения четвертой позиции здесь ноги жертвенника подломлены, т. е., если мы расшифруем этот образ, исходная точка деятельности человека, занимающего эту позицию, лишена всякой устойчивости. Надежность такой позиции «Книга Перемен» выражает путем развития образа жертвенника, у которого подломлена нога. Поэтому в тексте здесь мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

У жертвенника подломилась нога.

Опрокинуты жертвы князей, и снаружи жертвенник выпачкан.

Несчастье.

5

Устойчивость, характерная для данной гексаграммы, достигает своего выражения вовне на пятой позиции. Поскольку четвертая охарактеризована как позиция отрицательная, постольку исправление ее может исходить не от нее самой, а от предвосхищения дальнейшего развития, т. е. того, что выражено на шестой позиции. Сильная черта, характеризующая шестую позицию, здесь воспринимается как дужка, которая соединяет ушки жертвенника. Она здесь названа золотой дужкой, и этот образ – образ твердого металла – и выражает собою сильную черту, т. е. в конечном счете те накопленные силы, которые выразятся на следующей позиции. Эти ушки жертвенника здесь названы желтыми, но, как мы неоднократно видели, только потому, что это средняя черта и ей присущ цвет середины. На данной позиции необходимо только правдивое и верное соблюдение полной стойкости тех качеств, которые являются результатом переплавки, упоминаемой в данной ситуации. Поэтому текст говорит здесь:

Слабая черта на пятом месте.

У жертвенника желтые ушки и золотая дужка.

Благоприятна стойкость.

6

В контексте данной гексаграммы верхняя черта не ощущается как переразвитие, потому что подлинное выявление всех сил, приобретенных на пятой позиции, там еще не дано. Пятая позиция здесь лишь подводит к шестой, а не является самостоятельной. Если с точки зрения пятой позиции сильная верхняя черта была выражена в образе золотой дужки, то в контексте самой шестой позиции, где важно подчеркнуть отсутствие чрезмерности на ней, говорится уже не о золотой дужке, а яшмовой дужке, ибо яшма в арсенале китайской образности является символом гармонической полноты развития всех высших качеств. Поэтому текст здесь говорит следующее:

Наверху сильная черта.

У жертвенника яшмовая дужка,

Великое счастье.

Ничего неблагоприятного.

№ 51. ЧЖЭНЬ. ВОЗБУЖДЕНИЕ (МОЛНИЯ)

Для предыдущей ситуации была характерна статичность. Она сменяется максимальной динамичностью, которая свойственна данной ситуации. Уже само название ее – Возбуждение и ее образ – молния указывают на динамичность данной ситуации. Это самая динамичная из всех ситуаций, указанных в «Книге Перемен». Она символизирует то развитие, которое может наступить после того, как не только накоплены обновленные силы, но и обновлены и переплавлены. Кроме того, данная гексаграмма состоит из повторения триграммы чжэнь, которая по семейной символике обозначает старшего сына. Старший сын – это тот, который, наследуя отцу, вынужден дальше развивать дело, начатое отцом. Поэтому ему именно предстоит действие, и он достигнет того свершения; энергичное вмешательство в жизнь окружающей среды не проходит просто. И потому в начале наступления этой ситуации динамика может показаться человеку чем-то сильно меняющим обстоятельства, чем-то потрясающим их до основ, и лишь в конце, по завершении данной ситуации, если она проведена правильно, может наступить известное удовлетворение. Здесь «Книга Перемен» выражает это в образе молнии. Когда «приходит» молния, она пугает человека. Если он уже услышал и увидел ее, то он сам остается невредимым и испуг сменяется радостью. Кроме того, молния видна издалека. Это символизирует то, что здесь имеется в виду напряженная активная деятельность, захватывающая очень широкие круги. И тем не менее та опасность, которая свойственна молнии, если ситуация проведена правильно, не может оказать дурного влияния даже в мелочах. В таком смысле понимается основной афоризм данной ситуации:

Возбуждение.

Свершение.

Молния приходит, и воскликнешь: ого!

А пройдет, и засмеешься: ха-ха!

Молния пугает за сотни верст.

Но она не опрокинет и ложки жертвенного вина.

1

В данной ситуации первая позиция является главной. Здесь возникает сразу, без всяких предупреждений первый удар молнии. Здесь именно мы застаем тот первый удар, который больше всего пугает. Поэтому здесь опять повторяется афоризм об испуге. Но здесь же дается напоминание о том, что этот испуг, если молния осознана и увидена, не приведет к дурному последствию. Поэтому в тексте здесь сказано:

В начале сильная черта.

Молния приходит, и воскликнешь: ого!

А пройдет, и засмеешься: ха-ха!

Счастье.

2

Вслед за ударом молнии человек может ощутить страх. Само собой, это положение опасно. И поскольку импульс первой черты здесь действует весьма сильно, движение к ней вспять невозможно. Можно только двигаться дальше, вперед. В момент такой динамики, которая имеется в виду в первой позиции, всякое движение вспять было бы полным разрывом с условиями, окружающими человека, привело бы его к утрате всего того, что он имеет. Но здесь, если он будет двигаться неизменно вперед, пусть бы он бесчисленное количество раз терял все, чем он обладает, об этом заботиться не следует, следует неуклонно двигаться дальше. Такое движение может привести к высочайшему успеху. Человек может достигнуть последних высот, которые называются на языке «Книги Перемен» «девятой высотой». Но такое движение должно идти исключительно импульсированное собственными силами человека. Гнаться за чем-нибудь, т. е. видеть перед собой какую-нибудь цель, – это значит уже отстоять от этой цели. Поэтому здесь «Книга Перемен», предупреждая, что в конце концов все будет достигнуто, говорит:

Слабая черта на втором месте.

Когда молния приходит, она ужасна.

Ты можешь сто тысяч раз потерять свои богатства,

но поднимешься на девятую высоту.

Не гонись, – через семь дней и так получишь.

3

Момент перехода от внутренней жизни к внешней является тогда, когда человек может потерять уверенность в своих действиях. В особенности в такой ситуации, как данная, эта растерянность может проявиться с особенной силой; чтобы не оказаться застигнутым врасплох, надо и здесь не изменить принципу неуклонного действия и стремления вперед, ибо в противном случае человек сам может накликать на себя беду, без того чтобы эта беда была предопределена самой ситуацией. В тексте это высказано так:

Слабая черта на третьем месте.

От молнии растеряешься.

Но как молния действуй и не накличешь беды.

4

Самый импульс развивается, с точки зрения авторов «Книги Перемен», волнообразно. За одним ударом молнии следует второй. Но вот второй удар уже является лишь отголоском первого, в котором сосредоточена вся сила. Это удар по тому, что не оказывает достаточного сопротивления и что поглощает в себя силу удара без того, чтобы был налицо эффект этого удара. Молния ударяет в нечто инертное, мягкое, податливое, в чем только теряется сила удара. Такой повторный ослабленный удар «Книга Перемен» облекает в следующий образ:

Сильная черта на четвертом месте.

Молния попадает в ил.

5

Как на второй позиции, так и на пятой говорится о возможности утраты, ибо это соответствующие друг другу позиции, с той только разницей, что вторая характеризует внутреннюю жизнь, а пятая – внешнюю. Но разбег, динамика, которые были уже на предыдущих позициях, приводят к тому, что на пятой позиции развития данной ситуации, несмотря на всю опасность ее, все же есть возможность выйти – и выйти умело – из того положения, в которое поставила человека в данном случае жизнь. В этом смысле «Книга Перемен» говорит:

Слабая черта на пятом месте.

Молния отходит и приходит.

Ужасно!

Хотя бы и в стотысячный раз, не утратишь умения действовать.

6

Как на третьей позиции, так и на шестой, которая стоит в соответствии с ней, человека при повторном ударе может охватить страх и растерянность. Однако там, на третьей позиции, перед ним была возможность дальнейшего развертывания данной ситуации. Удар молнии ощущался еще сильнее, и поэтому испуг человека мог больше найти оправданий. Здесь же такой испуг, когда удар молнии очень далеко от места, занимаемого данным человеком, может быть воспринят лишь как чрезмерная пугливость, что понятно, ибо шестая позиция представляет собой чрезмерность. Поэтому если человек здесь впадает в растерянность и страх, то всякое его дальнейшее действие и выступление могут быть испорчены в полной мере. Чтобы не впасть в этот страх, нужно иметь в виду, что основной удар молнии далеко, что он никак не касается самого действующего человека, а лишь его соседей. Кроме того, здесь мы встречаем ту позицию, на которой динамика всей данной ситуации пронизывает собою уже все окружение человека и касается даже его быта. Если здесь не будет сильных потрясений, то, во всяком случае, будут хотя бы толки и разговоры. Вот почему в тексте здесь мы читаем:

Наверху слабая черта.

От молнии потеряешь самообладание и будешь

пугливо озираться вокруг.

Поход – к несчастью. Но молния не касается тебя, а лишь твоих соседей.

Хулы не будет.

Но даже по поводу брака будут толки.

№ 52. ГЭНЬ. СОСРЕДОТОЧЕННОСТЬ

В одном из своих афоризмов крупнейший сунский философ Чэн И-чуань сказал, что человек, понявший суть данной гексаграммы, тем самым уже понял всю суть буддизма. Чэн И-чуань не был буддистом, но был хорошо знаком с буддийской философией своего времени. По-видимому, он дал правильную характеристику, ибо Вань И, который рассматривал «Книгу Перемен» с точки зрения буддийской философии, этой гексаграмме уделяет совершенно исключительное внимание. Если рассматривать то, что он здесь высказывает, то в кратких словах это может быть сведено к следующему. Движение не отделено от покоя. Это коррелятивное понятие. Кроме того, движение неразрывно связано с покоем, так что движение зависит от покоя, как и покой зависит от движения. Следовательно, как движение, так и покой лишены самостоятельного бытия, а возникают лишь одно от другого. И наконец, остановка движения является покоем, а покой покоя, т. е. остановка покоя, есть движение. Таким образом, эти оба понятия зависимы друг от друга. Если в предыдущей ситуации было показано максимальное движение, то, собственно говоря, в ней самой уже было указано и на покой, и, в силу чисто технических причин, в силу невозможности говорить одновременно двоякое в «Книге Перемен», это рассматривается как два последовательных момента. Таким образом, данная ситуация – ситуация максимального покоя и сосредоточенности – следует за ситуацией возбуждения. Главные органы восприятия, возбуждающие наше познание, – глаза – расположены на передней части лица. Поэтому спина, лишенная зрения, слуха, обоняния, вкуса, представляет собою символ, противоположный органам восприятия. Спина – это то, в чем больше всего человек статичен, если считать вместе с Вань И, что динамика восприятия сосредоточена в самих органах восприятия. В данной ситуации имеется в виду такая сосредоточенность, при которой человек не ощущает даже самого себя, он целиком пребывает в своей неподвижности, в своей спине. Может быть, он даже и будет действовать, но в этом действии он не воспримет ничего из окружающих его вещей и людей. Можно было бы думать, что такая отрешенность, погруженность в себя могли бы привести к полному отрыву от мира. Однако поскольку здесь имеется в виду лишь временная, преходящая ситуация, лишь один абстрагированный момент, постольку в общем данная ситуация не может привести к дурному результату. По поводу этого текст говорит следующее:

Сосредоточенность.

Сосредоточишься на своей спине.

Не воспримешь своего тела.

Проходя по своему двору, не заметишь своих людей.

Хулы не будет.

1

Стойкость и неподвижность, не изменяющиеся в самих себе, гармонически сочетаются со всем смыслом данной ситуации. Поэтому она может быть здесь наиболее благоприятной. Но процесс сосредоточенности здесь только в самом начале своего развития. По символике тела здесь «Книга Перемен» совершенно естественно говорит о сосредоточенности в пальцах ног. Постепенно эта сосредоточенность должна распространиться все дальше и дальше на всего человека. Но здесь текст говорит только:

В начале слабая черта.

Сосредоточенность в пальцах ног.

Хулы не будет.

Благоприятна вечная стойкость.

2

Вторая пассивная позиция занята здесь слабой чертой, и это вдвойне характеризует сосредоточенность, остановку, бессилие, неподвижность и т. п. Однако ситуация должна как-то развиваться. Более того, вторая позиция характеризуется тем, что она должна вести за собой и следующую, должна импульсировать ее к дальнейшему движению. Однако слабость, свойственная ей, приводит к тому, что это импульсирование здесь в высшей степени затруднено. Вот почему в тексте здесь мы читаем:

Слабая черта на втором месте.

Сосредоточенность в икрах.

Не спасешь того, за кем следуешь.

Его сердце невесело.

3

После двух позиций покоя, т. е. первой и второй, наступает третья, которая является сама по себе переломным моментом и которая занята качественно иной, сильной чертой. Перелом здесь особенно ощутим. Вся опасность данной ситуации сосредоточена в этой позиции. Остановка, сосредоточенность охватывает человека все дальше и дальше. Он уже не может шелохнуться, и в нем самом точно происходит раскол. «Книга Перемен» здесь констатирует только ужас данной ситуации и говорит:

Сильная черта на третьем месте.

Остановка в бедрах.

Они отходят от поясницы.

Ужас охватывает сердце.

4

Все дальше развивающаяся статичность данной ситуации приводит к тому, что сосредоточенностью охвачено все тело человека, но поскольку здесь опять, как и на второй позиции, мы встречаем гармоническое сочетание пассивной, четной позиции и слабой теневой черты, постольку здесь это положение хотя и может казаться опасным, однако страх будет напрасен. И «Книга Перемен» успокаивает:

Слабая черта на четвертом месте.

Сосредоточенность в туловище.

Хулы не будет.

5

Наконец максимально выявляется сущность ситуации. Если ее сущность – покой, то, как мы видели в общем введении, покой чередуется с движением, как и движение с покоем. Именно благодаря этому возможно наступление ритмического чередования покоя и движения и их гармоническая последовательность. Больше всего ритмика выражается в речи, главным органом которой является гортань, скрытая в шее. При правильном действии речи может быть достигнута та ритмическая гармония, которая помогает человеку исправить все ошибки, допущенные в прошлом. В этом смысле текст говорит:

Слабая черта на пятом месте.

Остановка в шее.

В речах пусть будет стойкость, и раскаяние исчезнет.

6

Шестая позиция данной гексаграммы является главной в ней. Здесь больше всего достигается остановка, сосредоточенность, покой. Максимальное развитие покоя приводит к тому, что он сам останавливает себя, и так дается выход из всей данной ситуации. Закрепить покой, т. е. приостановить его, – значит перейти к движению. Поскольку шестая черта должна приводить к переходу в следующую ситуацию, постольку здесь имеется в виду благоприятный исход закрепления, о котором говорит текст:

Наверху сильная черта.

Закрепи сосредоточенность.

Счастье.

№ 53. ЦЗЯНЬ. ТЕЧЕНИЕ

В предыдущем силы были накоплены, восстановлены, переплавлены. Им был сообщен импульс. Они были испытаны в стойкости и теперь могут свободно двинуться вперед к деятельности. Они могут, как широкий поток, течь все дальше и становиться все шире. Поэтому данная ситуация называется «течением». Надо также отметить, что главный образ, проходящий почти через вес черты, – это образ лебедя. Он выявлен здесь не напрасно. Это образ водяной птицы, которая гармонирует с названием гексаграммы – Течением. Но для того чтобы понять данный афоризм, необходимо принять во внимание, что это течение не безразличное, а имеет определенную цель, такую цель, как цель девушки выйти замуж. Само собою, для того, чтобы не сбиться с правильного пути, здесь нужна полная стойкость. Поэтому основной афоризм говорит только:

Течение.

Женщина уходит к мужу.

Счастье.

Благоприятна стойкость.

1

Начиная с первого афоризма и далее текст «Книги Перемен» говорит здесь о постепенном продвижении лебедя. Между прочим, образ лебедя Су Сюнь расшифровывает так: «Лебедь принадлежит к птицам Света, но живет в воде (относимой к категории Тьмы. – Ю. Щ.). Когда он находится на воде, то он считает для себя успокоением добраться до суши. Когда же он находится на суше, то он считает для себя радостью добраться до воды».

Двойственный характер данной ситуации, где необходим отрыв от исходной точки, выражен здесь в образе лебедя, который с водяной поверхности, удобной для него и к которой он приспособлен, выходит на берег в обстановку, менее свойственную ему. Тем не менее этот путь возникает как необходимый. И «Книга Перемен» рассматривает лишь постепенные этапы его. На первой позиции лебедь только приближается к берегу. Выступление к деятельности может показаться и страшным, но не человеку, полному сил. Только ребенка могла бы напугать большая и длительная дорога. Поэтому если здесь опасность и вызывает некоторые толки, то в конечном счете, поскольку выход вовне здесь необходим, ситуация развернется благополучно. Поэтому в тексте здесь сказано:

В начале слабая черта.

Лебедь приближается к берегу.

Малому ребенку страшно.

Будут толки, но хулы не будет.

2

Дальнейшее постепенное развертывание сил, выраженное в образе лебедя, добравшегося до прибрежных утесов, должно быть прежде всего построено на гармоническом восприятии того, что помогает человеку и что исходит из окружающей его среды. Пища и питье – это то, что все время проникает в человека извне. И в этой поддержке извне человек должен в наибольшей степени проявить свою уравновешенность. Вот почему текст говорит здесь:

Слабая черта на втором месте.

Лебедь приближается к скале.

В питье и пище – уравновешенность.

Счастье.

3

На третьей позиции намечается выход из внутренней среды, т. е. из той, которая свойственна действующему, а в переводе на образы, данные в «Книге Перемен», – выход из воды, которая так радует лебедя. Таким образом, здесь лебедь достигает суши, он выходит на нее. Но к жизни на суше он не приспособлен так же, как на первых порах человек, приходящий к деятельности и исходящий из своего неизменного покоя, не приспособлен к деятельности. Поэтому здесь может, как угроза, предстать перед человеком неправильное развитие его пути. Если мужчина уходит в поход, то неправильный и неблагополучный исход его предприятия выражается в том, что он гибнет в походе и не возвращается. Древние китайские авторы «Книги Перемен» единственное назначение женщины видели в продолжении рода. Поэтому для женщины неблагоприятный исход ее выражается в образе возможности зачатия, но невозможности рождения. Такая ситуация может привести лишь к действию, но в нем во имя того, чтобы выбиться из данной ситуации, необходимо совладеть со всеми мешающими элементами ее, необходимо справиться с разбойником, который символизирует все отклонения от правильного пути, т. е. от дальнейшего развития. В этом смысле можно понять текст:

Сильная черта на третьем месте.

Лебедь приближается к суше.

Муж уйдет в поход, но не вернется.

Жена забеременеет, но не выносит.

Несчастье.

Благоприятно встретиться с разбойником.

4

Неприспособленность человека к действию, которая ограничивает его возможности здесь ввиду отсутствия опыта, в значительной мере приводит к тому, что, если он и прошел предыдущую ситуацию благополучно, здесь окончательной благоприятности он еще не встречал. Дальнейшее развертывание событий может быть для него как удачно, так и неудачно. Виной всему, конечно, его неприспособленность. Лебедь не приспособлен к тому, чтобы гнездиться на дереве, однако, может быть, он найдет достаточно крепкий сук, на котором он мог бы усесться. Так и действующий человек может найти достаточно крепкую опору для своей дальнейшей деятельности. В последнем случае ситуация может развернуться благополучно. Но это необязательно. Поэтому «Книга Перемен» говорит лишь гипотетически:

Слабая черта на четвертом месте.

Лебедь приближается к дереву.

Может быть, он и достигнет своего сука.

Хулы не будет.

5

Пятая позиция, расположенная высоко в гексаграмме, выражена здесь в образе холма, на который еще дальше проникает лебедь. Но эта позиция уже настолько удалена от второй и отделена от нее опасной третьей позицией, что плодотворность ее ставится под сомнение. Тот, кто неплодотворен и не создает ничего, может развиться ради самого себя и уже в себе самом и для себя может быть сильным. Эта сила, однако, приводит лишь к удовлетворению самого себя, но отнюдь не следует забывать о непродуктивности ее. Поэтому текст говорит здесь:

Сильная черта на пятом месте.

Лебедь приближается к холму.

Женщина три года не беременеет.

В конце концов никто ее не одолеет.

Счастье.

6

Шестая позиция стоит в соответствии с третьей, поэтому здесь опять появляется образ суши, на которую движется лебедь. Но цель уже достигнута, уже возможен по достижении цели выход к дальнейшей ситуации. И достижение цели выражается в ценности данной ситуации. С точки зрения авторов «Книги Перемен», обряд представляет собою действие, в котором с особенной силой выступают на первый план достоинство и ценность. Поэтому, если здесь говорится, что перья лебедя могут быть применены при обрядах, постольку здесь указывается на конечную плодотворность данной ситуации. На предыдущих ступенях «Книга Перемен» предупреждала о замкнутости и неплодотворности, ибо такая замкнутость в себе была бы рецидивом, уже пройденной предыдущей ситуацией и в этом смысле являлась бы злом. Самое важное, таким образом, здесь дать возможность воспользоваться кому-нибудь другому теми результатами, которые получены самим человеком, проходящим данную ситуацию. Перья лебедя, если бы они остались на нем самом, были бы лишены всякого смысла, кроме того, который в них заключен для самого лебедя. Они же, примененные в обряде, являются символом благоприятно достигнутой цели. Так, в тексте мы здесь читаем:

Наверху сильная черта.

Лебедь приближается к суше.

Его перья могут быть применены в обрядах.

Счастье.

№ 54. ГУЙ-МЭЙ. НЕВЕСТА

Если предыдущая ситуация представляла собою только движение вперед и в нем только намечалась цель, то данная ситуация представляет собою уже достижение известной цели. Если там было указано, что жена уходит к своему мужу, то здесь эта тема развита как особая ситуация. Данная гексаграмма называется «Невеста». Здесь опять повторен образ брака, но уже в иных соотношениях сил. Внутри, т. е. внизу, здесь триграмма, символизирующая старшую сестру. Вверху, т. е. вовне, – триграмма, символизирующая младшего сына. Таким образом, здесь опять повторяется тема брака. Соотношение возрастов нас не должно удивлять, если мы вспомним, что в Китае, как правило, жена бывала старше мужа. Здесь говорится главным образом о том поведении, которое должна принять для себя невеста. Став женой, она прежде всего должна быть хозяйкой дома и оставаться в доме. Поэтому всякое выступление, то, что на языке «Книги Перемен» называется Поход, для нее может окончиться лишь неудачей. В тексте читаем:

Невеста.

В походе – несчастье.

Ничего благоприятного.

1

На первой позиции изображен тот момент, когда невеста отправляется к своему будущему мужу. В переносном смысле это тот момент, когда человек только еще приступает к своей работе. Самостоятельно взяться за дело на первых порах, может быть, и трудно, необходима помощь со стороны других. Так, здесь говорится о том, что невесту должны сопровождать ее дружки. Это выступление в мир на первых порах еще может быть весьма неуверенным. Поэтому здесь дается уже знакомый нам образ хромого, который хотя и может наступать, однако его наступление весьма ограниченно. Тем не менее здесь предстоит выйти вовне, и поэтому афоризм первой черты гласит:

В начале сильная черта.

Если отправляют невесту, то с дружками.

Она как хромой, который может наступать.

Поход – к несчастью.

2

Собственно говоря, сама невеста изображена в данной гексаграмме третьей чертой. Первые же две черты изображают сопровождающих дружек. Путь в дом будущего мужа предстоит самой невесте, дружки ее только провожают. Они не могут дойти до конца, ибо, доведя невесту до дома будущего мужа, они должны повернуть назад. Если человек занимает в данной ситуации такую обособленную позицию, то его деятельность является деятельностью своего рода отшельника. Присутствуя в мире, он как бы отсутствует в нем, видя мир, он видит лишь его наполовину. Вот почему в тексте здесь мы находим:

Слабая черта на втором месте.

И кривой может видеть.

Благоприятна стойкость отшельника.

3

Нижняя триграмма в данной гексаграмме обозначает радость как известное допущение любой формы деятельности. Но здесь, поскольку это третья черта, в которой больше всего выражаются свобода и произвол, поскольку она символизирует саму невесту, постольку здесь может сказаться вредное влияние произвола, т. е. распущенности. Поэтому говорится о необходимости выждать, как служанке, обождать некоторое время, пока не будет приказа со стороны мужа, изображенного пятой чертой. Серьезность действий его выражена в том, что если бы даже невеста оказалась недостойной и ее отправляют назад, то все же отправлять ее следует также в сопровождении дружек, т. е. если человек, взявшись за какую-нибудь работу, не может справиться с ней как следует, то, отстранив его от этой работы, необходимо позаботиться о его сохранности. В этом смысле можно расшифровать текст:

Слабая черта на третьем месте.

Если отправляют невесту, то с дружками.

Если, не приняв ее, отправляют назад, то

тоже с дружками.

4

Четвертая позиция представляет собою тот момент, когда подходящий срок для отправления невесты уже миновал. Однако поскольку здесь вся ситуация тяготеет к достижению цели (в переводе на образный язык – к браку), постольку здесь не придется заботиться о том, что срок пропущен. Если не сейчас, то позже, но все же цель должна быть достигнута, и она может быть достигнута. В этом смысле в тексте говорится:

Сильная черта на четвертом месте.

Если при отправлении невесты будет упущен

срок, то позже ее отправят.

Будет время!

5

Существует предание, отраженное в комментаторской литературе «Книги Перемен», что один из древних царей, царь И, выдал двух своих дочерей за своих подданных. Этот мотив в дальнейшем послужил темой для разговоров о его внимании к своим подданным, о том, что он, занимая столь высокий пост, не погнушался породниться со своими подданными. И здесь, на пятой позиции, говорится о том, как этот легендарный царь И отправлял невест. Поскольку он, занимающий более высокое социальное положение, отдал своих дочерей людям низшим, постольку его дочери, хотя и царского происхождения, были одеты не слишком роскошно. Это было заметно, как говорит предание, настолько, что убранство дружек выделялось своей нарядностью. Но, несмотря на это, героинями действия все-таки были сравнительно скромно одетые невесты, ибо они были теми, ради которых и дружки оделись. Поскольку здесь говорится о невестах, т. е. в переводе с образного языка «Книги Перемен» о человеке, еще не приступившем к действию, а только приступающем к нему, постольку здесь дается образ луны, приближающейся к полнолунию. В общем, в данном афоризме сказано:

Слабая черта на пятом месте.

Царь И отправлял невест.

Но царский наряд не сравнится с блеском наряда дружек.

Луна почти в полнолунии.

Счастье.

6

Достижение цели, которое является темой данной гексаграммы, уже было отмечено на предыдущей, пятой позиции. Здесь, на шестой позиции, может быть лишь пустоцвет. Он выражен в образе пустых кошниц или в образе барана, которого режут, но в котором нет крови. Конечно, эти образы уже сами указывают на неблагоприятность данной позиции. В самом деле, когда цель достигнута, то после ее достижения уже следует переходить к чему-то другому, к какому-то иному действию. Здесь же чрезмерная задержка в пределах данной ситуация не может привести ни к чему благоприятному. Поэтому в тексте сказано:

Наверху слабая черта.

Женщина подносит кошницы, но они не наполнены.

Слуга обдирает барана, но крови нет.

Ничего благоприятного.

№ 55. ФЫН. ИЗОБИЛИЕ

В предыдущей ситуации цель достигнута. Брак состоялся. Дом заведен. Если все это сделано так, как этого требовала окружающая жизнь, то дому предстоит изобилие, и данная ситуация изображает собою полную чашу. Даже пиктографический анализ знака фын показывает жертвенную чашу, которая наполнена до краев. Но само изобилие и полнота действительны лишь в динамике. Если бы даже к такому полному дому приближался выше его стоящий царь, то и здесь беспокоиться нечего, ибо дом действительно полон. Но эта полнота не должна быть ограничена одним домом. Ее нужно распространить на всех окружающих людей. Как солнце, стоящее в середине своего пути, отдает свои лучи всему окружающему пространству, так и изобилие, о котором говорится в данной гексаграмме, должно простираться на всех. Поэтому текст говорит здесь:

Изобилие.

Свершение.

Царь приближается к нему.

Не беспокойся.

Надо солнцу быть в середине своего пути.

1

Динамичность изобилия, которая имеется здесь в виду, охарактеризована даже структурой самой гексаграммы. Внутри – это огонь, солнце, свет, излучающийся во все стороны. Вовне – это возбуждение, молния. Как из светового центра разлетаются во все стороны лучи, как молния, так изобилие дома простирается на всех. Поэтому уже на первой позиции здесь возможна встреча с хозяином, но с хозяином, подобным самому действующему человеку. Настолько данный человек богат достигнутым в предыдущем, что всякое выступление здесь продиктовано самим изобилием. Поэтому «Книга Перемен» говорит здесь о выступлении в самом положительном духе. Но для понимания данной позиции и всех остальных необходимо принять во внимание еще следующее. Один из древнейших китайских политических текстов, уже упоминавшийся нами, – «Хун фань» – говорит, между прочим, о том, что среди управляемых людей могут встретиться три типа: во-первых, люди, которые обладают как твердостью характера, так и податливостью его, и эти два качества в них уравновешены; во-вторых, люди, у которых твердость и непреклонность характера преобладают; и, в-третьих, люди, которых по преимуществу характеризует их мягкость и обходительность. Управлять людьми первого типа сравнительно просто, ибо для этого нужна только гармоническая многосторонняя политика. При управлении людьми второго и третьего типа необходимо, как говорится в данном памятнике, принять во внимание, в чем проявляется их сила или слабость. Если сила или слабость таких людей проявляется в сфере воли, то сильным людям надо противопоставить сильную политику, а слабым – слабую. Если же их сила или слабость проявляется в сфере интеллекта, то для управления людьми со слабым интеллектом необходима интеллектуальная сила управляющего, и для управления людьми с сильно развитым интеллектом управляющий должен применить всю мягкость и обходительность политики. В переводе на символику «Книги Перемен», как говорит об этом Вань И, первое, т. е. возможность управления людьми чрезмерно сильными или чрезмерно слабыми в области воли, соответствует только данной гексаграмме, и второе, т. е. управление людьми, у которых сила или слабость проявляется в сфере интеллекта, выражено во всех остальных гексаграммах. Мы обыкновенно видели, что слабая черта находит отзвук и соответствие, если на соответствующей позиции находится сильная, и наоборот. Здесь же, в контексте данной гексаграммы, соответствие между чертами возникает только тогда, когда соответствующие позиции заняты чертами одного и того же рода. Здесь первая сильная черта стоит в соответствии с четвертой, тоже сильной чертой. И поэтому «Книга Перемен» дает следующий положительный афоризм:

В начале сильная черта.

Встретишь подобного тебе хозяина.

Даже если ты равен с ним, хулы не будет.

Если отправишься, то будешь награжден.

2

Поскольку вторая позиция характеризует выявление данного качества внутри, а четвертая позиция выражает первые шаги выявления данного качества вовне, постольку между этими двумя позициями соответствия нет. Кроме того, они заняты разнородными линиями, что в контексте данной гексаграммы лишь подчеркивает отсутствие соответствия. Поэтому сильная четвертая черта для второй черты является своего рода препятствием. Так говорится о тех препятствиях, которые стоят в окружении человека, когда он только еще в себе самом нашел это изобилие, полноту своих сил. Здесь говорится о тех занавесях, которыми окружает себя человек. В переводе с образного языка «Книги Перемен» эти занавеси не что иное, как сомнения в возможности действовать, сомнение в себе самом, а отсюда неуверенность в действии вызывает среди окружающих как результат недоверие, ненависть. Поэтому здесь, в той ситуации, в которой занавеси настолько плотны, что темнота напоминает ночь, когда видна Большая Медведица, необходимо с полной силой и напряжением раскрыть свою внутреннюю правду, ибо это единственный способ преодоления того недоверия, которое встречает здесь человек, еще не приступивший к действию – раздаче своего изобилия. Но если это раскрытие внутренней правды наступит, то исход будет счастливым. Поэтому в тексте здесь находим:

Слабая черта на втором месте.

Сделаешь обильными свои занавеси так, что среди дня

увидишь Большую Медведицу.

Если выступишь, то попадешь под сомнение и ненависть.

Если владеешь правдой, то путь открыт.

Счастье.

3

(Для интерпретации афоризма данной третьей позиции в комментаторской литературе приводятся два мнения. Одно высказывает Вань И, другое высказывают такие комментаторы, как Ван Би и японский комментатор Итō Тōгай. Дело сводится к пониманию седьмого иероглифа данного афоризма. Одни, как например Ван Би, понимают его в чтении мэй, и тогда он значит «еле заметная звезда». Другие же, как, например, Вань И, понимают этот знак как мо, и тогда это значит «пена, брызги». Поскольку мы исходим по преимуществу из комментария Вань И, постольку следовало бы принять его чтение. Но его чтение я нахожу ошибочным, потому что Вань И не заметил здесь рифмы, ибо данное слово до`лжно рифмовать с третьим словом, которое, как известно, читается пэй. Таким образом, чтение седьмого иероглифа мэй, совпадающее не только по произношению, но и по тону со словом пэй, которое предложено еще Ван Би, приходится признать правильным чтением. Поэтому объяснение данного афоризма построено на основании комментария Итō Тōгай.)

Дальнейшее развитие изобилия приводит к тому, что оно становится все полнее и полнее, но все ближе и ближе закрывающая изобилие четвертая черта. Все сильнее и сильнее сомнение, закрывающее изобилие внутренних сил человека. Если на предыдущей ступени эти сомнения окутывали такой темнотой, что она напоминала ночь, во время которой видна Большая Медведица, то здесь ночь еще темнее, так что видна самая незаметная маленькая звездочка. Данное слово, которое мы переводим незаметной звездой, означает, по некоторым версиям, Полярную звезду. И мы останавливаемся именно на этом значении, чтобы приблизить ее к контексту, где говорится о Большой Медведице. В этих условиях полной окутанности сомнениями, когда они, как полог, покрывают человека со всех сторон, самая его деятельность будет сильно затруднена. Ибо чем больше человек мешает своим сомнением возможности действовать дальше, тем больше стеснена возможность раздачи того благосостояния, которое в изобилии есть у человека. Затрудненность его действий выражена в образе перелома правой руки, именно правой, которой человек действует. Если человек примет во внимание все то, что указано здесь о недопустимости сомнений в своих собственных силах, то он может избежать задержки, поставленной им самому себе. И тогда перед ним возможность избежать дурного результата. Вот почему «Книга Перемен» говорит здесь:

Сильная черта на третьем месте.

Сделаешь обильным свой полог так, что

среди дня увидишь Полярную звезду.

Сломаешь правый локоть.

Хулы не будет.

4

Данная гексаграмма состоит из триграммы Ли, которая обозначает солнце, и триграммы Чжэнь, которая обозначает молнию. Но ее значение несколько шире, чем только молния. Это, собственно говоря, гроза. Отсюда и грозовые тучи, которые закрывают солнце, в особенности здесь, где «гроза» помещена над «солнцем». Поэтому здесь, на четвертой позиции, когда мы переходим к верхней триграмме, опять повторяется образ занавеси, которая покрывает человека густой непроглядной мглой, напоминающей темную ночь. Поскольку четвертая черта стоит в соответствии с первой, где упоминался образ хозяина, постольку и здесь упоминается этот образ. В таких образах выражено то, что человек, даже будучи окутан сомнениями, все же должен пробиться сквозь них и встретить другого человека, равного ему. Только тогда исход его деятельности может быть благоприятным, ибо действие одного человека не может привести к плодотворным результатам. Здесь уже подготовляется та поддержка, которая выступит на следующей позиции. Поэтому в тексте здесь мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

Сделаешь обильными свои занавеси, так что

среди дня увидишь Большую Медведицу.

Встретишь равного тебе хозяина.

Счастье.

5

Суть данной ситуации в том, чтобы изобилие, присущее ей, было распространено на людей, окружающих данного человека. Поэтому здесь, на пятой позиции, которой свойственно максимальное выявление вовне, с особой силой выявляется эта суть. Поскольку между данной позицией и сутью данной гексаграммы есть созвучие, постольку здесь «Книга Перемен» говорит о той хвале, которая предстоит человеку. Вообще «Книга Перемен» чаще всего говорит о том, что хулы или хвалы не будет, и только в нескольких местах дается упоминание о том, что наступит хвала или хула. Тем сильнее звучат эти слова. Поэтому они и здесь сказаны не напрасно. Так, в

тексте здесь мы читаем:

Слабая черта на пятом месте.

Придешь с блеском.

Будет поддержка.

Хвала!

Счастье.

6

На последней позиции переразвитие ситуации изобилия в самой себе. Она замкнута в себе. Безусловно, в такой деятельности, в которой человек не делится своим достоянием с другими, а замыкается в себе, его деятельность не может быть благополучной. Он сам отрезал себя от окружающих людей. «Книга Перемен» говорит о его трехлетнем одиночестве. Под тремя годами разумеются, с одной стороны, длительный срок, с другой стороны – те три позиции, которые отделяют шестую позицию от созвучной ей третьей, считая, конечно, и саму третью позицию. По поводу такого переразвития и замыкания человека «Книга Перемен» предупреждает:

Наверху слабая черта.

Сделаешь обильным свое жилище.

Сделаешь занавеси в своем доме.

Взглянешь на свою дверь, и в тиши не будет никого.

Три года никого не будешь видеть.

Несчастье.

№ 56. ЛЮЙ. СТРАНСТВИЕ

Если в предыдущей ситуации рассматривался человек, имеющий большое изобилие в своем доме, и лишь вскользь говорилось о том пути, который предназначен его богатствам, т. е. пути вовне, то здесь рассматривается именно этот путь. Здесь говорится о странствии. Но само странствие, как бы оно ни было далеко, должно начаться с первых шагов#18. Поэтому лишь в малом может быть развитие и свершение, но нужно помнить, что даже первые шаги могут быть первыми шагами длительного странствия, в течение которого должна быть сохранена стойкость. В предыдущей ситуации говорилось о том, что солнце находится в середине своего пути, но именно поэтому оно должно начать склоняться к закату, оно должно зайти. И сам образ гексаграммы представляет собою верхнюю триграмму – солнце, расположенную над нижней триграммой – горой. Так солнце заходит за гору, и в этом движении его дан образ постепенного выхода из «странствия»:

Странствие.

Малому развитие.

В странствии стойкость – к счастью.

1

Странствие, которое представляет собою по преимуществу выход вовне, обязывает человека к наличию мужества. Наоборот, всякая нерешительность обозначала бы здесь только консервацию предыдущей ситуации, в скупом пребывании наедине со своим богатством. Поэтому здесь особенно нужно предостеречь человека от мелочной трусливости. Она может только накликать несчастье на самого же человека. Поэтому здесь текст говорит следующее:

В начале слабая черта.

Если в странствии будешь труслив в мелочах,

то благодаря этому накличешь на себя беду.

2

Движение от позиции, которая проходит во всех гексаграммах, отмечается и здесь. И каждая следующая позиция в контексте данной гексаграммы называется или «порядком», или «местом», или «гнездом». Когда здесь рассматривается странствие, особенное внимание уделено наступающим новым позициям. Если на первой позиции была угроза со стороны мелочной трусливости, то вторая позиция, являясь до известной степени подтверждением первой, говорит о порядке, который восстанавливается, т. е. о движении вперед. Если первая позиция характеризовалась с отрицательной стороны желанием закрепить свое достояние, то здесь это достояние путник кладет себе за пазуху – конечно, в тех размерах, в которых он может с собой захватить. Первая позиция, как и вторая, занята аналогичными слабыми чертами, и в этом сказывается однородность их. Но поскольку первая позиция представляет собою позицию, подчиненную второй, постольку она символизируется как челядь, состоящая при человеке, занимающем вторую позицию, но та челядь, которая сохраняет в стойкости свои положительные отношения к хозяину. Поэтому текст говорит здесь:

Слабая черта на втором месте.

В странствии восстановишь порядок.

За пазуху положишь свое состояние и обретешь

стойкость челяди и рабов.

3

Здесь также учитывается наступающая позиция, но наступающая четвертая позиция уже включена в триграмму Ли, которая обозначает огонь, и действие огня сказывается уже и для третьей позиции, поскольку она, как и все позиции данной гексаграммы, устремлена к своей последующей. Огонь сжигает тот «порядок», который может характеризовать человека, занимающего третью позицию. С одной стороны, следовательно, перед ним до известной степени закрыта возможность продвижения вперед. С другой стороны, связь с челядью, которая имелась в виду на второй позиции, уже не может здесь существовать. Таким образом, отступление назад к поддержке челяди невозможно. Но и стойкое пребывание на месте здесь тоже может внушить лишь чувство ужаса, ибо задержаться на этой позиции – это значит все снова и снова переживать невозможность движения ни вперед, ни назад. Так эта позиция кризиса должна быть преодолена смелым движением вперед, несмотря на то что с этой позиции движение вперед кажется бесцельным, ибо путь впереди разрушен. Тем не менее только решимость может человека вывести из состояния, охарактеризованного в данной позиции. В тексте по этому поводу мы читаем:

Сильная черта на третьем месте.

В странствии спалишь этот порядок.

Потеряешь челядь и рабов.

Стойкость ужасна.

4

Если человек достигает четвертой позиции данной ситуации, то это значит, что на предыдущей он нашел в себе достаточно мужества для преодоления всех переживаний ужаса, которые были охарактеризованы выше. В этом смысле он может двинуться дальше и достичь своего места, т. е. следующей позиции своей цели. Благодаря этому он может восстановить потерянное состояние. Но все-таки поскольку данная позиция еще не является полным достижением цели, постольку радость здесь еще не может наступить. На этой позиции, тяготеющей более, чем какая бы то ни было другая, к своей последующей, необходимость движения вперед сказывается особенно сильно. Поэтому текст здесь говорит:

Сильная черта на четвертом месте.

В странствии пребудешь на месте.

Найдешь свои средства на странствие.

Но в собственной душе нет успокоения.

5

Всякое движение вовне (а в особенности в ситуации странствия) связано с известными затратами. Невозможно двигаться вперед, не затрачивая сил. Эта утрата, конечно лишь частичная, здесь выражена в образе потерянной стрелы. Но если даже такая стрела при охоте на фазана и будет потеряна, то все же это не значит, что охота будет безрезультатной. Именно не надо бояться затрачивать силы при движении вовне, тогда только может быть достигнут результат, и в конце концов оно приведет к тому, что человек найдет похвалу, и эта похвала будет действовать с необходимостью рока. В тексте мы здесь читаем:

Слабая черта на пятом месте.

Выстрелишь в фазана, и одна стрела погибнет.

Но в конце концов благодаря этому будешь похвален свыше.

6

Смысл странствия в том, чтобы двигаться все дальше и дальше. Шестая черта – последняя в гексаграмме – уже не имеет над собой ни «места», ни «гнезда», ни «порядка». Здесь, таким образом, прекращается возможность странствия. Шестая черта, как верхняя, представляет собою то, что названо в «Книге Перемен» образом гнезда. Но поскольку она входит в состав триграммы «Огонь» и представляет собою сильнейший жар этого огня, постольку гнездо здесь сожжено. Оставаться на месте нельзя, но и двигаться дальше некуда, ибо двигаться дальше – это значит выйти за пределы данной ситуации. И с точки зрения самой ситуации конец ее представляет собою утрату. Поэтому если в предыдущем и была возможность движения вперед, соответственного завоевания новых позиций, то здесь остается лишь плач об утерянных возможностях, и эта утрата выражена в образе утраты быка. Ничего благоприятного здесь не может быть, ибо единственный выход из положения – преодоление данной ситуации в целом и переход к следующему. Поэтому текст «Книги Перемен» говорит здесь:

Наверху сильная черта.

Птицам спалили гнезда.

Странник сначала смеется, а потом издает крики и вопли.

Потеряешь быка на площади.

Несчастье.

№ 57. СУНЬ. ПРОНИКНОВЕНИЕ

Во время странствия человек проникает во все новые и новые места. И это содержание предыдущей ситуации – проникновение – рассматривается здесь как самостоятельный момент. Поэтому данная гексаграмма называется «Проникновение». Но проникнуть во что-нибудь, в какую-нибудь инородную среду можно лишь постепенно. Поэтому лишь в малом может быть здесь развитие. Конечно, окрепнув, оно может идти и дальше, и человек может достигнуть своей цели – свидания с тем, что выше его самого, с тем, кто назван на языке «Книги Перемен» великим человеком. Образно и графически это проницание малого выражено в том, что данная гексаграмма состоит из повторения триграммы Сунь, в которой одна теневая черта находится под двумя световыми. Теневые, слабые черты на технической терминологии «Книги Перемен» обозначают малое, а световые, сильные черты – великое. Поскольку движение черт идет снизу вверх, постольку здесь в образе самой триграммы уже указано проникновение чего-то малого и незначительного, которое может быть лишь очень мягким и податливым. А это тоже черты, закрепленные комментаторской литературой за триграммой Сунь. Вот почему в тексте мы находим следующие стандартные афоризмы:

Проникновение.

Малому развитие.

Благоприятно иметь куда выступить.

Благоприятно свидание с великим человеком.

1

Когда нечто малое выступает вперед, то оно не может обладать большой силой для решительного движения. Поэтому первое выступление и первый момент проникновения характеризуются нерешительностью. Человек то наступает, то отступает. Но длительное пребывание в таком колеблющемся состоянии может привести лишь к остановке на данной позиции, или, иными словами, к сохранению качеств, от которых следует отходить. С такими качествами человек ни во что не сможет проникнуть. Когда проникновение требуется всей жизненной обстановкой в данной ситуации, тогда для успешного развития здесь необходимо собрать все силы, которыми располагает человек, и решительно двинуться вперед – двинуться со стойкостью и мужеством, которыми обладает воин. Поэтому в тексте сказано:

В начале слабая черта.

Наступление и отступление.

Благоприятна стойкость воина.

2

Вторая позиция выражается иногда в образе поверхности земли, иногда же, как здесь, в образе ложа, на котором лежит человек. Но поскольку это проникновение началось уже на предыдущей позиции, постольку здесь и говорится о том, что оно находится ниже ложа. Однако на данной позиции, несмотря на то что проникновение уже начато (в переводе на язык мышления – начато продвижение в познаваемое), человек может еще не до конца доверять силам своего познания. С одной стороны, ему необходимо учесть весь свой опыт, нужно записать его для новой необходимой деятельности в память, которая в этом отношении похожа на писца; с другой стороны, ему необходимо предвидение будущих событий, а эта способность у авторов «Книги Перемен» осознавалась в образе волхва. Человек может, таким образом, обратиться только к своей способности памяти и к своей способности предвидения в то время, как ему следовало бы отдаться ясной деятельности познания. Недоверие к своим силам памяти и предвидения приводит все же его к тому, что он может прибегнуть к помощи своих сил познания. И если они связаны с положительным, уже сложившимся знанием, то в результате вся ситуация может быть развернута в положительную сторону. В этом смысле текст говорит:

Сильная черта на втором месте.

Проникновение находится ниже ложа.

Применение писцов и применение волхвов вызовет смущение.

Счастье.

Хулы не будет.

3

Предыдущая позиция характеризовала внутреннюю жизнь. Здесь намечается выход вовне. Если деятельность познания на предыдущей ступени выступала как нечто положительное, то здесь от познания необходим переход к действию. Если бы человек остановился только на одном познании и все снова и снова прибегал бы к нему, то оно, не обогащенное опытом действия, привело бы его к поверхности знаний. Если даже эти акты познания были бы многочисленны, то все же время упущено и человеку пришлось бы пожалеть о том, что силы, которые он тратит на данной позиции, он не истратил на предыдущей. Поэтому лаконичный текст говорит здесь следующее:

Сильная черта на третьем месте.

Многократное проникновение.

Сожаление.

4

Если человек достигает четвертой позиции, то значит он сумел преодолеть все те ошибки, в которых ему нужно было бы раскаиваться. Так он искупает свое раскаяние. Здесь он может двигаться дальше к достижению своей цели. И в этой погоне за целью, в такой «охоте», как говорит «Книга Перемен», он может достигнуть результатов именно в силу погашения своих прошлых ошибок. Если здесь говорится о трояком, то только потому, что все сильные черты (кроме пятой, совершенно самостоятельной) по закону противоположностей тяготеют к данной четвертой, слабой черте. Вот почему текст говорит здесь:

Слабая черта на четвертом месте.

Раскаяние исчезнет.

На охоте добудешь троякое.

Относительно порядка фраз в этом афоризме см. примечание в филологическом переводе. Здесь сохранен традиционный порядок, поскольку и развертывание комментария строится на основании Вань И.

5

Человек достигает здесь завершения процесса проникновения, и его напутствует «Книга Перемен» только указанием на необходимость сохранения стойкости. Уже это гарантирует благоприятный исход. Но при этом важно осознать две вещи. Во-первых, то, что начало процесса (поскольку оно определено причинной связью всех предыдущих поступков) не во власти самого человека. И только здесь активным вмешательством в свою судьбу человек может добиться того, что конец процесса может зависеть от его действия. Прошлое необходимо, будущее свободно. Но когда человек сам берется за построение своей будущей судьбы, требуется глубокое обдумывание поступков. «Книга Перемен» говорит о том, что за три дня до поступка его надо обдумать и, свершив поступок, испытав свою мысль в практике, необходимо еще и еще ее обдумывать, для того чтобы в соответствии с ней направлять свою деятельность. Вот почему в тексте здесь мы находим:

Сильная черта на пятом месте.

Стойкость к счастью.

Раскаяние исчезнет.

Ничего неблагоприятного.

Не в твоей власти начало, но в твоей власти конец.

Но обдумай это дело и за три дня до его

свершения, и через три дня по его свершении.

6

Цель данной ситуации была достигнута уже на предыдущей позиции. Поэтому на шестой мы встречаем нормальный для «Книги Перемен» афоризм, говорящий о ненадежности данной позиции. Здесь опять говорится о том, что проникновение находится под ложем, т. е. делается упоминание о первой черте. Но возвращение к ней совершенно невозможно. Таким образом, силы для дальнейшего развития уже истрачены, истрачены средства на странствие, как говорит «Книга Перемен». И стойкое сохранение этой позиции, которой противопоставляется выход из всей ситуации, может привести лишь к неудаче. Поэтому в тексте здесь написано:

Наверху сильная черта.

Проникновение находится ниже ложа.

Потеряешь свои средства на странствие.

Стойкость – к несчастью.

№ 58. ДУЙ. РАДОСТЬ

Если проникновение приводит к достижению известной цели, то в достижении цели человек находит большое удовлетворение. Это удовлетворение приводит его к переживанию радости. С одной стороны, в радости достигается выражение самодовольства, с другой стороны, в радости легко может наступить рассеяние. Поэтому данная гексаграмма рассматривает процесс, возникающий в переживании человека после того, как им что-нибудь достигнуто и наступает этот процесс радости. Самое существенное – то, что такая радость должна быть не только достоянием самого человека, но и простираться на его окружение, ибо в противном случае, если бы он оставался только замкнутым в себе, это привело бы его лишь к злоупотреблению той радостью, которая была бы им достигнута на предыдущей ступени. Здесь нужно достичь развития радости, расширения ее. Но это возможно только в том случае, если человек не отдается целиком радости, не захвачен ею всем своим существом, а сознательно следит за правильностью своих поступков и отдает свою радость окружению. В этом смысле в тексте здесь мы читаем:

Радость.

Свершение.

Благоприятна стойкость.

1

На первой ступени радость наступает непосредственно от достижения. В достижении можно найти большое согласие между сделанным и результатом действия. Таким образом, здесь можно говорить о гармонии. Это именно гармония приводит человека к переживанию радости. И поэтому в тексте здесь мы находим:

В начале сильная черта.

Радость – от согласия.

Счастье.

2

Во внутреннем аспекте радость является большой правдивостью. Она закончена в самой себе. И на второй позиции, которая характеризует именно внутренний аспект данной ситуации, мы находим краткий, но вполне понятный афоризм:

Сильная черта на втором месте.

Радость от правоты.

Счастье.

Раскаяние исчезнет.

3

Мы уже видели не раз, что движение в гексаграмме предполагается от нижней черты к верхней. Это – движение вовне, уход, как называет это «Книга Перемен». С другой стороны, обратное движение сверху вниз – переход от внешнего к внутреннему – называется приходом. По сути данной гексаграммы, которую мы видели в вводном замечании, радость должна здесь распространяться на других людей. Всякое замыкание в себе того, кто переживает радость, отрывает его от окружающей среды и приводит к неудачным действиям. Поэтому радость, которая возникает и погружена в себя все время, когда следовало бы, наоборот, выйти со своей радостью к людям, не может привести ни к чему иному, как к неудачному исходу. Поэтому в тексте здесь написано:

Слабая черта на третьем месте.

Радость – от прихода.

Несчастье.

4

После того как пережито состояние кризиса, на четвертой позиции уже наступает возможность дойти до известной гармонии. Эта гармония, как мы видели выше, является характерной чертой радости. Но здесь после кризиса она должна быть опять восстановлена. Необходима известная договоренность сторон, пусть даже между ними и нет равенства. Пусть четвертая позиция, с одной стороны, имеет за собой опасную третью позицию, с другой стороны, впереди максимально выявляющую данную ситуацию пятую позицию, все-таки между этими сторонами нет равенства, и тем не менее если возможно достичь примирения обеих сторон, то возможен и благоприятный исход данной позиции. В этом смысле приходится понимать текст:

Сильная черта на четвертом месте.

Радость – от договоренности, но еще нет равенства.

Если же стороны поспешат, то будет и веселье.

5

Когда перед человеком стоит задача с полной положительностью отдать свою радость окружающим людям, то при максимальном выявлении его радости он может не различать положительных и отрицательных типов людей. Он может отдавать ее всем. При таком устремлении своей радости вовне без учета качества окружающих людей и именно из-за того, что эта радость передается даже отрицательным людям, положение может показаться человеку ужасным. Тем не менее этот этап должен быть пережит, и лишь впоследствии может наступить то, что гармонирует его и определяет место того или иного человека в окружающей среде. Пятая позиция по своему характеру предрасположена к тому, чтобы действие, исходящее из нее, не ограничивалось нуждами и интересами самого человека. Здесь именно можно очень многое создать в своем окружении. А как мы увидим дальше, данная ситуация в целом подготовляет ту индивидуализацию, в результате которой возникает не один, а множество отдельных индивидуумов. Поэтому здесь, вопреки опасности, которая все-таки упоминается «Книгой Перемен», необходимо действие, характеризующее данную позицию. В тексте здесь сказано:

Сильная черта на пятом месте.

Если оправдаешь разорителей, то это будет ужасно.

6

Этап творчества ради других, распространение радости на других уже целиком было изжито на предыдущей ступени. Поэтому на шестой позиции речь может идти только о личном переживании своей собственной радости. Человек замыкается со своей радостью в себе. Конечно, по общему ходу данной ситуации это не соответствует задачам, которые ставятся перед человеком его окружением. Тем не менее, поскольку все, что нужно было отдать, уже отдано, человек сам остается со своим переживанием радости, и это не приводит все-таки его к несчастью. Поэтому текст «Книги Перемен» не говорит о предстоящем несчастии, а констатирует только:

Наверху слабая черта.

Влекущая радость.

№ 59. ХУАНЬ. РАЗДРОБЛЕНИЕ

Для понимания данной гексаграммы необходимо вспомнить то, что уже было указано нами в 31-й гексаграмме, – то, что тематика первой части «Книги Перемен» и второй части ее несколько различаются. В первой части мы видели создание деятеля, исходящее из космических сил. Вторая часть – это уже, скорее, практическая деятельность человека в окружающей его среде. Кроме того, во второй части намечается создание личности, возникновение индивидуального. И именно здесь после всей эпопеи развития сил, их накопления, их переплавки, их выявления вовне, реинтеграции в каждом из окружающих людей, после этого сложного пути, который был очерчен в предыдущих гексаграммах, наступает наконец та гексаграмма, которая говорит об индивидуализации, о проявлении полноты самосознания в каждом отдельном человеке. Она носит название «Раздробление». Раздробление здесь указывает на возникновение индивидуальности в частном. Так, единое здесь превращается в единичное. Образ, который авторы «Книги Перемен» выбрали для изображения этого раздробления, заслуживает нашего внимания. Верхняя триграмма здесь – ветер, нижняя – вода. Образ этот указывает на то, что если водная гладь, пока ветер не действует, представляется нам некоторым единством, то при первом же ударе ветра на ней появляется рябь, появляется множество отдельных раздробленных блесток. И каждый человек, каждая личность воспринимается здесь как нечто самостоятельное. Во время этого процесса само собою должно происходить развитие и свершение этого развития. Этот процесс возникает потому, что радость, бывшая достоянием достигнувшего цели человека, распространена и на всех окружающих людей, и каждый, кто воспринял в себя эту радость, осознавая ее, осознает и самого себя как переживающего эту радость. Таким образом, человек, даровавший радость, может ощущать, что он выполнил все, чему его обязывало его бытие. Он может ощущать, что он выполнил свой долг перед людьми, давшими ему это бытие, перед своими предками. Процесс индивидуализации, намечающийся здесь, является процессом важным и серьезным, и поэтому здесь необходимо предпринимать большие и ответственные действия, в которых, само собою, необходимо сохранять полную стойкость, понимаемую в этом случае как подлинная правота в мыслях, в действиях, в словах. В этом смысле следует понимать текст:

Раздробление.

Свершение.

Царь приближается к обладателям храма (к духам предков).

Благоприятен брод через великую реку.

Благоприятна стойкость.

1

Первая позиция характеризует пребывание в самом себе, непроявление вовне; поэтому здесь силами одной первой позиции еще не достигнута необходимая индивидуализация и раздробленность. Здесь нужна помощь, идущая извне. И ее отмечает «Книга Перемен». Помощь эта должна быть сильна. Если здесь выбран образ лошади, то, во-первых, потому, что триграмма Кань, стоящая внизу, в символике животных относится к лошади, и, во-вторых, потому, что здесь помощь исходит даже от второй позиции, которая занята сильной чертой, также символизирующей лошадь. Поэтому в тексте мы здесь читаем:

В начале слабая черта.

Необходима помощь.

Лошадь сильна.

Счастье.

2

Во время процесса индивидуализации самое важное – найти свое собственное место. Оно должно быть именно собственным и прочным, тем, чем, с точки зрения феодальных авторов «Книги Перемен», представлялся престол. Поэтому в процессе индивидуализации каждый человек должен стремиться к своему престолу. Мы бы сказали, каждый должен занять подобающее ему место. Если это выполнено, то сглаживаются ошибки, совершенные в прошлом, и раскаяние исчезнет. Таким образом, текст говорит здесь так:

Сильная черта на втором месте.

При раздроблении беги к своему престолу.

Раскаяние исчезнет.

3

В процессе раздробления и индивидуализации наибольшую опасность представляет безостановочность этого процесса. Когда в процессе раздробления ему подвергается даже сама индивидуальность, т. е. нечто неделимое, то благоприятный исход наступить не может. Человек будет вынужден горько раскаиваться в том, что он вовремя не остановил процесса раздробления. Однако поскольку третья позиция по самому своему смыслу является устремлением вовне, распадом внутреннего, постольку в данном случае человеку не предстоит раскаяния, ибо, проводя все дальше и дальше распад, он действует только в духе той позиции, которую он занимает в пределах данной ситуации. Поэтому здесь в тексте мы читаем:

Слабая черта на третьем месте.

Раздробишь свое тело.

Раскаяния не будет.

4

Процесс раздробления, индивидуализации может быть рассмотрен как двусторонний процесс еще и с другой стороны. Если в известном смысле слова это – раздробление некоего целого и тем самым уничтожение его как целого, то, с другой стороны, здесь вместо многого возникают многие. Их множество в известном смысле слова представляет собою опять-таки некое единство – единство, в котором они представляются целым холмом. Поэтому если единое «стадо» и разбито на отдельные индивидуумы, то, с другой стороны, коллектив этих индивидуумов представляет собой большой холм. По-видимому, авторы «Книги Перемен» осознавали, что такая мысль, по существу диалектичная, трудна для восприятия, если человек недостаточно развит в культурном отношении. Сознавая трудность данной мысли, текст гласит:

Слабая черта на четвертом месте.

Раздробишь свое стадо.

Изначальное счастье.

В раздроблении будет холм.

Это не то, о чем думают варвары.

5

Процесс индивидуализации, раздробления исходит из некоего центра и устремляется к периферии, и на периферии возникают отдельные индивидуумы. Чтобы выразить этот процесс образно, текст говорит здесь о том, как отдельные капельки пота выступают на периферии кожи вследствие того, что внутри человек ощущает жар. Этот процесс индивидуализации должен разноситься повсюду как громкий голос. Но на пятой позиции, которая должна быть руководящей, необходимо поставить себя в центре, что выражается на языке «Книги Перемен» в образе царя, живущего в центре. Это необходимо потому, чтобы внутренне противостоять процессу раздробления и удержаться в нем, не раздробляясь. Только тогда исход может быть благоприятным. В этом смысле в тексте сказано:

Сильная черта на пятом месте.

При раздроблении выступает пот от громких воплей.

При раздроблении, как царь, живи.

Хулы не будет.

6

Чрезмерное развитие процесса раздробления, когда личность отдает себя ради того, чтобы возникли в окружении самостоятельные индивидуумы, приводит к полной отдаче своих сил окружению. Но это так и должно быть. Тут необходим выход за пределы самого себя. В этой жертвенной самоотдаче возможно выправить неудачность шестой позиции, по поводу которой в тексте сказано:

Наверху сильная черта.

При раздроблении твоя кровь уйдет.

Удались. Выйди.

И хулы не будет.

№ 60. ЦЗЕ. ОГРАНИЧЕНИЕ

Во время процесса раздробления и индивидуализации недостатком его может явиться его безостановочность. Он должен быть взят в известные рамки. Если в предыдущем был дан образ ряби на воде, причем никак не было указано, что эта вода ограниченна, то могла появиться мысль: вода эта разольется, иными словами, данный процесс индивидуализации может идти все дальше и дальше, и внутренние противоречия его уже сами могут привести к истощению. Поэтому на смену ему говорится о процессе ограничения. Образно это выражено в гексаграмме тем, что триграмма Вода помещена над триграммой Водоем. Так, вода введена в русло, введена в берега. Таким образом, дано ограничение. Это ограничение служит развитию, потому что развитие предполагает сознание новых ценностей, и если бы не было ограничения, то индивидуализация, не имеющая остановки, не вела бы к созданию новых ценностей, ибо ничто не могло бы в этом процессе устоять, все подвергалось бы распаду все дальше и дальше. Таким образом, то горе, которое могло бы возникнуть в результате безостановочного раздробления, тоже подвержено ограничению, ибо, как и все остальное, оно не может навеки оставаться неизменным. Поэтому в тексте здесь говорится:

Ограничение.

Свершение.

Горе ограниченно.

Оно не может быть стойким.

1

На первой позиции ограничение проявляется в образе максимальной замкнутости. Поскольку первая позиция представляет собою пребывание в самых глубинах индивидуальности, здесь человек никуда не выходит из самого себя, он ограничен в самом себе. Осознав себя как индивидуальность, он остается только наедине с самим собою. Из контекста предыдущих гексаграмм следовало, что такое пребывание в себе самом может привести к неблагоприятным последствиям. Однако поскольку здесь рассматривается как необходимый именно процесс ограничения, постольку «Книга Перемен» говорит о благоприятном исходе, ибо такой процесс здесь необходим. Так, в тексте мы читаем:

В начале сильная черта.

Не выйдешь из внутреннего двора.

Хулы не будет.

2

Если такое пребывание в себе, которое указано выше, и бывает необходимым, то только до известного срока, ибо сохранение предыдущего состояния во время последующего этапа приводит лишь к несчастью. Если бы человек даже распространил свою деятельность несколько дальше, чем было возможно и нужно в предыдущей позиции, но не достиг бы того широкого охвата своего окружения, который требуется в таком периоде времени, то это привело бы лишь к несчастью. В тексте здесь сказано:

Сильная черта на втором месте.

Не выйдешь из внешнего двора.

Несчастье.

3

На третьей позиции выход вовне становится уже необходимым, поэтому о наличии его текст здесь даже и не упоминает, ибо такой выход вовне наступит сам собой, если человек достиг в развитии своей жизненной ситуации до этой третьей позиции. Однако при выходе вовне человек должен сам в себе найти сдерживающие стимулы, должен сам себя уметь ограничивать. Ибо если не будет ограничивать сам себя, то он, безусловно, будет совершать поступки, стоящие в противоречии с такой же необходимостью выхода вовне у других людей. Если это принято им во внимание, то он может выйти с достоинством из создавшегося положения. В таком отношении находится последнее замечание данного афоризма к его первому утверждению. В тексте это сказано так:

Слабая черта на третьем месте.

Если не будешь ограничивать себя, то будет о чем вздыхать.

Хулы не будет.

4

Все, что должно было быть сделано во внутренней жизни, здесь является достигнутым. Человек может приобрести известную уверенность в своих действиях. Если он находит в себе самом умение ставить себе цель и ставить пределы своей деятельности, то человек может достичь того спокойствия, которое возникает благодаря умению ограничить себя, и того развития в дальнейшем, которое наступает в результате самостоятельного ведения своих поступков. Поэтому в тексте здесь говорится:

Слабая черта на четвертом месте.

Успокоишься в ограничении.

Свершение.

5

Характерная черта пятой позиции – это уравновешенность, одинаковая удаленность от обеих крайностей. Такая гармония, которая проявляется и вне, и внутри, приводит к тому, что человек может находить наслаждение в своем ограничении. С другой стороны, пятая позиция предназначена для широкого действия во внешнем. Но человек, действующий на этой позиции, если он исходит из ее сути, может совершить лишь великие дела – такие, которые вызывают похвалу со стороны окружающих людей. Вот почему в тексте здесь сказано:

Сильная черта на пятом месте.

Сладкое ограничение.

Счастье.

Если выступишь, то будет похвала.

6

Уравновешенность, свойственная предыдущей позиции, здесь уже утрачена. Поэтому ограничение воспринимается здесь как нечто внешнее. Символически это выражено уже в самой позиции, которая является самой внешней позицией всей гексаграммы. Поэтому ограничение, которое возникает здесь, может быть пережито как некое давление извне и осознается лишь как нечто горестное и гнетущее. Стойкое пребывание в таком состоянии может вызвать лишь несчастье. Здесь следовало бы принять во внимание переходный характер данной позиции, перейти к следующей ситуации степени процесса ограничения и стремиться к работе над самим собой в пределах тех рамок, которые поставлены уже в предыдущем. Если это принято во внимание, то раскаяние в предыдущих ошибках может отпасть. Потому в тексте здесь следует видеть два афоризма: один, характеризующий объективность данной ситуации, и второй – отсутствие раскаяния как результата правильно понятой и исправленной ситуации. Так, в тексте здесь написано:

Наверху слабая черта.

Горькое ограничение.

Стойкость – к несчастью.

Раскаяние исчезнет.

№ 61. ЧЖУН-ФУ. ВНУТРЕННЯЯ ПРАВДА

В процессе раздробления возникли отдельные индивидуумы. Процесс этот подвергался ограничению. Таким образом, индивидуальное представляло известную стойкость. Но для дальнейшего своего бытия, собственно, для того, чтобы возникнуть в подлинном смысле этого слова, индивидуальное должно быть внутренне самостоятельно, оно должно быть наполнено внутренней правдой. Поэтому данная ситуация, идущая на смену предыдущим, называется «Внутренняя правда». Независимо от того, насколько развит данный индивидуум, эта внутренняя правда должна присутствовать в нем. С точки зрения авторов «Книги Перемен», вепри и рыбы представляют собой существа, наиболее тупые и ограниченные в дурном смысле слова. Конечно, это лишь образ, обозначающий слаборазвитого человека. Но даже такой человек, несмотря на всю его ограниченность, если он обладает этой внутренней правдой, все же является человеком и может действовать в окружающей его жизни. При наличии такой внутренней правды он способен к серьезной и большой деятельности, в которой, само собою, он должен сохранять стойкость, т. е. умение гармонировать внешнее побуждение к действию и внутреннюю реакцию на это побуждение. Именно в гармонии восприятия и реакции должна протекать эта серьезная и большая деятельность, которая имеется здесь в виду. Эту мысль «Книга Перемен» облекает в следующие образы:

Внутренняя правда.

Даже вепрям и рыбам счастье.

Благоприятен брод через великую реку.

Благоприятна стойкость.

1

В самом начале данной ситуации, когда она еще не только не выявлена вовне, но и не найдена внутри, соразмерность и гармоничность, о которой только что было сказано, являются еще проблематичными. Но только при наличии их может быть достигнуто счастье. Всякое отклонение от этого, если не приведет к несчастью, во всяком случае вызовет беспокойство, а оно именно мешает правильному и нормальному ходу всего процесса. Поэтому в предупреждение «Книга Перемен» говорит:

В начале сильная черта.

Если будет соразмерность, то будет счастье.

Если отвлечешься к другому, будет неспокойно.

2

Каждый индивидуум, возникший в ходе творчества, которое было охарактеризовано на предыдущей ступени, представляет собою нечто самостоятельное. И отношение между индивидуумами рассматривается с точки зрения их подлинного внутреннего содержания. Это не их внешнее соотношение, а соотношение их сущностей. Внешне они могут и не видеть друг друга, могут оставаться в тени один по отношению к другому, но в силу их внутреннего созвучия, в силу того, что в каждом из них есть эта внутренняя правда, они могут гармонически вторить друг другу. При таком внутреннем согласии, естественно, в них может возникнуть желание поделиться своим состоянием. Поэтому текст «Книги Перемен» здесь говорит:

Сильная черта на втором месте.

Кричащий журавль находится в тени.

Его птенцы вторят ему.

У меня есть хороший кубок, я разделю его с тобой.

3

При выходе вовне, свойственном третьей позиции, когда уже возникли отдельные индивидуумы, человек встречает равного себе противника. Поэтому успех или неуспех заранее здесь не может быть предопределен, и альтернативность данной позиции «Книга Перемен» выражает следующим образом:

Слабая черта на третьем месте.

Найдешь противника.

То забьешь в барабан, то перестанешь.

То заплачешь, то запоешь.

4

В некоторых случаях гексаграмма рассматривается не как состоящая из двух триграмм, а состоящая из трех пар отдельных черт. В данном случае четвертая и третья черты представляют собою известную пару. Но третья черта была здесь охарактеризована полной неуверенностью. Само собою, сочетание с таким человеком, который совсем не уверен в своих действиях, не может быть благоприятным. Здесь больше следует обратиться вперед к выявлению той внутренней правдивости, которая характеризует всю данную ситуацию. Однако полное выявление ее на позиции, где эта внутренняя правдивость еще недостаточно созрела для того, чтобы распространиться вовне, еще невозможно. Здесь область «почти». Все дело в том, что здесь луна почти достигла полнолуния. И поэтому человеку может показаться данное положение опасным. Однако невозможность связи с предыдущим и устремление к последующему приводит к тому, что исход данной позиции все-таки благоприятен. Поэтому в тексте здесь говорится:

Слабая черта на четвертом месте.

Луна близится к полнолунию.

Пара коней погибнет.

Хулы не будет.

5

Вторая позиция, характеризующая данную ситуацию изнутри, говорила о созвучии сущностей. Пятая позиция, характеризующая тот же процесс извне, говорит о результате такого созвучия – об объединении. Само наличие внутренней правдивости приводит к такому объединению. Поэтому текст здесь говорит только:

Сильная черта на пятом месте.

Обладай правдой.

Она объединяет.

Хулы не будет.

6

Все, что нужно было сделать для развития внутренней правдивости, и все, что нужно было сделать для объединения с другими личностями, также исполненными этой внутренней правдивости, уже было достигнуто. Продолжение той же деятельности привело бы лишь к стремлению чрезмерного подъема самого себя. Однако поскольку в данной ситуации оно еще невозможно, то это было бы равносильно стремлению подняться на небо. Упорное и стойкое сохранение этого желания, само собою, может привести лишь к несчастью, т. е. к тому, что внутренняя правдивость, характерная для данной ситуации, отошла бы от человека. В этом смысле текст говорит:

Наверху сильная черта.

Голоса пернатых поднимаются в небе.

Стойкость к несчастью.

№ 62. СЯО-ГО. ПЕРЕРАЗВИТИЕ МАЛОГО

На предыдущей ступени была выработана внутренняя правда, поэтому ошибки, которые все же тоже могут наступить, не могут быть крупными и серьезными ошибками. Нужно иметь доверие к самой правде, ибо она будет руководить деятельностью человека. Поэтому если и возможно какое-нибудь переразвитие, т. е. нарушение гармонии, то лишь переразвитие малого. Для того чтобы достичь правильного развития, корректирующего ошибочность действий, необходимо стойкое соблюдение честного образа действий как результатов правды. Человек здесь может действовать в малом, но не в великом, ибо здесь только еще начинается деятельность уже созданного и насыщенного внутренней правдивостью индивидуума. Всякое стремление подняться выше положенных возможностей приводит к утрате того, что может быть достигнуто. Точно птица, эта возможность отлетает от человека, и до человека долетает лишь ее голос. Этот голос движется сверху вниз, и погоня за ним привела бы лишь к утрате его. Наоборот, пребывание внизу может привести к тому, что он будет услышан. Образ птицы, который дается здесь, усматривается некоторыми комментаторами в самом образе гексаграммы. В ней посредине две сильные черты. Они изображают туловище птицы. Под ними и над ними мы видим по паре слабых черт, и эти слабые черты, понимаемые иногда как мягкие, изображают мягкие крылья птицы. Поэтому для выражения чего-то отходящего от человека здесь использован образ летящей птицы. Гармоничность самого образа гексаграммы, его симметрия, по мнению Вань И, должна указывать на гармоничность действий человека, на его далекость от обеих крайностей. А это необходимо для того, чтобы найти правильный выход из тех небольших ошибок, которые могут наступить при индивидуальной деятельности отдельного человека. Эта мысль выражена в тексте так:

Переразвитие малого.

Свершение.

Благоприятна стойкость.

Можно действовать в малом.

Нельзя действовать в великом.

От летящей птицы остается лишь голос ее.

Не следует подыматься.

Следует опускаться.

Тогда будет великое счастье.

1

Первый момент возникновения ошибки еще не является тем временем, когда она может быть исправлена. Поэтому здесь, на первой ступени, только характеризуется отход правдивости, исчезновение ее в момент свершения неправильного поступка. В тексте читаем:

В начале слабая черта.

Летящая птица.

И, может быть, несчастье.

2

Незначительность ошибки, которая может возникнуть здесь и от которой предупреждает текст «Книги Перемен», может состоять прежде всего в том, что предыдущая ступень – преддверие цели – может быть принята за последующую ступень, за самую цель. В стремлении к предку человек может сначала встретить свою праматерь и остановиться на этом. Ошибка будет состоять в том, что он может пройти мимо своего предка, он может пройти мимо своей цели и удовлетвориться чем-то, почти заменяющим объект его стремлений. Но поскольку он кое-чего достигает, постольку «Книга Перемен» говорит о результате, который является в общем благополучным. Так, в тексте здесь мы читаем:

Слабая черта на втором месте.

Пройдешь мимо своего праотца и встретишь свою праматерь.

Не дойдешь до своего государя, а встретишь его слугу.

Хулы не будет.

3

Переразвитие является в известном смысле движением, проходящим мимо цели. Если человек проходит мимо цели, не замечая ее, то в известном смысле он не достигает ее, хотя бы он сделал и больше, чем то, что требовалось от него самым положением его в жизни. Так, недостигнутая (т. е. неосознанная и незамеченная) цель, стоящая позади человека, точно предъявляет ему известный счет, нападает на него сзади. Здесь, на третьей позиции, именно это имеется в виду. Если человек будет действовать вовне, не осознав и, таким образом, не достигнув тех внутренних целей, которые должны были быть достигнуты в предыдущем, если человек не защитится от возможного нападения со стороны своей собственной совести, то его ждет несчастье. Вот почему в тексте здесь указано:

Сильная черта на третьем месте.

Если, проходя мимо, не защитишься, то

кто-нибудь сзади нападет на тебя.

Несчастье.

4

Динамика четвертой позиции в ее стремлении к пятой позиции может лишь усилить такое движение, которое проходит мимо своей собственной цели. Безостановочность этого движения может быть пережита как нечто ужасное. Для того чтобы избежать его, необходимо самому себе поставить известные запреты и не слишком напряженно отдаваться деятельности. Вот почему в тексте здесь мы читаем:

Сильная черта на четвертом месте.

Если, проходя мимо, не встретишься, то

выступление будет ужасно.

Необходимы запреты.

Не действуй.

Вечная стойкость.

5

По своему характеру пятая позиция должна была бы изображать деятельность, которая направлена на пользу окружающим людям. Но здесь остаются ошибки, хотя и малые. И эта деятельность, дарующая другим, в этих условиях невозможна. Все силы для того, чтобы оказывать помощь другим, здесь налицо, и тем не менее эта помощь здесь не наступает. Точно плотные тучи, которые приходят с западной окраины, осознаваемой авторами «Книги Перемен» как земля, принадлежащая им самим, не дают дождя. Тем не менее самой этой позиции может быть оказана помощь силами предыдущей. Если пятая позиция в общественной символике изображает царя, то четвертая изображает князя; человек, занимающий пятую позицию в данной ситуации (поскольку он не выходит за пределы самого себя), точно сидит в пещере. Влияние предыдущей позиции на данную выражается в образе выстрела, который попадает в такого сидящего в пещере, т. е. в личной замкнутости, человека. Поэтому в тексте мы здесь видим следующие образы:

Слабая черта на пятом месте.

Плотные тучи, и нет дождя.

Они с нашей западной окраины.

Князь выстрелит и попадет в того,

кто в пещере.

6

Малая ошибка в случае ее переразвития становится уже крупной ошибкой. Переразвитие свойственно верхней позиции. Поэтому ничего благоприятного не может быть на ней. Эта неудачность положения выражена в образах, уже знакомых нам и не требующих особой расшифровки. Так, в тексте мы читаем:

Наверху слабая черта.

Не встретишь, а пройдешь мимо.

Летящая птица удалится.

Несчастье.

Это называется бедствия и беды.

№ 63. ЦЗИ-ЦЗИ. УЖЕ КОНЕЦ

В том ходе творчества, который был охарактеризован во второй части «Книги Перемен», здесь достигнут уже этап, когда индивидуальность создана. В этом смысле процесс завершен, и предпоследняя гексаграмма называется «Уже конец». Она представляет собою гармоническое завершение самого процесса, и это выражено в самой структуре гексаграммы. Дело в том, что по теории «Книги Перемен» на нечетных, сильных позициях гармонически могут находиться сильные черты, а на четных, слабых позициях – слабые. В данной гексаграмме все черты расположены именно таким образом. Первая, третья и пятая позиции заняты сильными чертами; вторая, четвертая и шестая позиции – слабыми. Казалось бы, в этом дается образ такого гармонического развития и результаты его, которые не предполагают возможности дальнейшего развития. Все уже достигнуто. Отдельное, индивидуальное уже создано. Если оно и понимается как нечто малое, то все же ему предстоит развитие вплоть до того момента, когда оно станет великим. В этом смысле говорится о возможности развития малого. Стойкость и устойчивость, охарактеризованные расположением черт данной гексаграммы, здесь благоприятствуют всему процессу. Но именно здесь необходимо принять во внимание другой закон, существующий в теории «Книги Перемен» и состоящий в том, что все имеет тенденцию превратиться в свою противоположность. Каждая сильная черта имеет в себе самой заложенные тенденции превратиться в слабую, и наоборот. Поэтому, как увидим ниже, последняя гексаграмма представляет собою полную противоположность данной. Таким образом, если весь предыдущий процесс, от первого импульса творчества и до достижения полной гармонии, которая выражена в данной гексаграмме, является тем счастьем, которое стоит в начале и которое упоминается данным текстом, то именно это счастье приводит также к необходимости полной и кардинальной смены, приводит к тому хаосу, который стоит в конце и упоминается в данном афоризме. Чтобы правильно пройти через данную ситуацию, называемую в «Книге Перемен» «Уже конец», необходимо предпринять целый ряд предосторожностей. И если предыдущие гексаграммы по позициям рассматривали этапы данной ситуации, то здесь разворачивается целый ряд предупреждений, которые необходимы для правильного переживания всей этой ситуации. Не нужно, однако, понимать движение к хаосу, указанное здесь, как нечто отрицательное, ибо, как увидим ниже, этот хаос, представляя собою нечто аморфное, послужит тем материалом, в пределах которого может развернуться новый цикл, начинающийся с творчества, и т. д. Принимая все это во внимание, можно понять текст, гласящий:

Уже конец.

Свершение.

Малому благоприятна стойкость.

В начале – счастье.

В конце беспорядок.

1

Как бы ни была устойчива в самой себе данная ситуация, она должна быть пройдена, должна быть преодолена, ибо остановка в ней обозначала бы гибель. Поэтому здесь дается указание на то, что остановка привела бы к недостаточно быстрому темпу прохождения через данную ситуацию, и в последнюю минуту эта переправа через данную ситуацию была бы подвержена опасности. Данная гексаграмма теснейшим образом даже самим названием связана со следующей, и для ее объяснения необходимо воспользоваться контекстом следующей гексаграммы, где дается образ молодого лиса, который почти переправился через реку, но в последнюю минуту вымочил хвост. Чтобы не было именно этого, «Книга Перемен» здесь напоминает:

В начале сильная черта.

Затормозишь колеса – подмочишь хвост.

Хулы не будет.

2

В процессе творчества вещь уже создана, она существует как для себя, так и для своего окружения. Скрыться она уже больше не может. Она явно видна всем. Если бы у человека, стоящего на второй позиции, т. е. там, где он пребывает в себе самом, появилось желание быть скрытым, то это было бы для него недостижимо. Это облечено в образ женщины, потерявшей занавес на колеснице. Упорная погоня за своей непроявленностью, поиски потерянных занавесей не могут здесь привести ни к какому результату. Когда в дальнейшем наступит время (а оно, безусловно, может наступить), тогда все будет восстановлено, человек может быть замкнут в самом себе. Здесь это недостижимо, и будущее должно быть предоставлено будущему. В таком смысле в тексте здесь говорится:

Слабая черта на втором месте.

Женщина потеряет занавеси на колеснице.

Не гонись.

Через семь дней получишь.

3

В данной ситуации, в преддверии к хаосу, выход вовне воспринимается как выход для трудной и ожесточенной борьбы. Не с людьми сражаться предстоит здесь, а с чем-то худшим. Здесь имеется в виду поход на страну бесов. Победа над ними должна быть удержана. Но эта победа достижима лишь тому, кто обладает большой силой, а не рядовому человеку. Но даже для такого человека, исполненного и сил, и жизненного опыта, для высокого предка, как его называет «Книга Перемен», эта победа дается не даром. Нужен длительный срок для достижения ее. Тем более понятно, что ничтожному человеку в таких условиях действовать нельзя. Вот почему в «Книге Перемен» здесь сказано:

Сильная черта на третьем месте.

Высокий предок идет в поход на страну бесов.

И в три года победит ее.

Ничтожествам – не действовать.

4

Предвидение хаоса и приближение его чувствуется на каждой ступени данной ситуации, несмотря на то что она сама по себе представляет завершение всего предыдущего. Поэтому здесь необходимо иметь в виду, что никакое достижение не остается навеки в руках достигнувшего. В таком смысле, как напоминание, звучит текст:

Слабая черта на четвертом месте.

И на парче будут лохмотья.

До конца дней соблюди запреты.

5

Все ближе выход из данной ситуации, все ближе к хаосу. Поэтому здесь дается еще раз напоминание о том, что может спасти человека в той среде, в которую он с неизбежностью попадет в следующей ситуации. Не пышность и роскошь жертв, а правдивость, не внешняя полнота, а внутренние силы – вот что может привести его к устойчивости во время стихийного хаоса, в который он неизбежно попадет. Чтобы расшифровать образы, в которых дается данный афоризм, нужно принять во внимание, что нижняя триграмма – огонь – приписана к востоку, а верхняя триграмма – вода – к западу. То, что было достигнуто внутренне, что было достигнуто на первых трех позициях, здесь уже не играет никакой роли. Поэтому если восточные соседи, т. е. три нижние позиции, и приносят значительную жертву, в ней смысла нет. И только то, что человек уносит с собой, устремляясь к хаосу, то, что является его неотъемлемым, ему лично принадлежащим, только это может привести к благополучию. И это незначительное, та малая жертва, о которой говорится в тексте, есть не что иное, как внутренняя устойчивость и правдивость, умение исходить из самого себя. Поэтому в тексте здесь сказано:

Сильная черта на пятом месте.

Корова, убитая у восточных соседей, не

сравнится с небольшой жертвой западных соседей.

Если будешь правдивым, то поистине найдешь

свое счастье.

6

В общем афоризме данной ситуации было сказано о том, что в начале процесса было счастье, в конце его – хаос. Шестая позиция представляет собою переход к этому хаосу. «Книга Перемен» не говорит, что здесь человеку грозит определенное несчастье. Она только констатирует опасность и ужас данного положения. Волна хаоса захлестывает человека. Если в первой позиции говорилось о переправе и о возможности в последнюю минуту испортить свой путь, то на этой позиции говорится о том, как хаос с головой покроет человека. И тем не менее это необходимо, ибо человек должен выйти из своего гармонического развития и, сознательно нарушив эту гармонию, двинуться в хаос, ибо в хаосе он находит свободу для своего творчества. Так, в тексте здесь мы читаем только:

Наверху слабая черта.

Промочишь голову.

Ужас.

№ 64. ВЭЙ-ЦЗИ. ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ!

Ситуации разворачиваются так, что наконец наступает хаос, но хаос рассматривается не как распад созданного, а как бесконечность, как возможность бесконечного творчества все вновь и вновь. Не как нечто отрицательное выступает здесь хаос, а как среда, в которой может быть создано нечто совершенно новое. Безусловно, это новое творчество должно пойти по законам (и с точки зрения авторов «Книги Перемен», по тем же законам, которые были указаны выше). В этом усматривается цикличность в «Книге Перемен». В последнюю минуту в этой последней ситуации «Книга Перемен», точно напутствие, дает указание, что здесь может произойти и чего надо остерегаться. Самое важное здесь – это наличие полноты сил. Лучше, если их будет больше, чем надо, чем если их не хватит в последнюю минуту, ибо если бы их не хватило в последнюю минуту, то ничего благоприятного нельзя было бы ожидать. Вот почему текст говорит здесь:

Еще не конец.

Свершение.

Молодой лис почти переправился.

Если вымочит хвост, то не будет ничего

благоприятного.

1

Первая позиция представляет собой лишь начало данного процесса, т. е. начало выработки необходимых сил, поэтому можно предположить, что их здесь еще мало. В первую очередь текст «Книги Перемен» указывает на то, что человеку придется сильно пожалеть, если в прошлом, до того как ему приходится переходить через хаос, он не выработал достаточного количества сил. Поэтому в тексте здесь сказано только следующее:

В начале слабая черта.

Подмочишь свой хвост.

Сожаление.

2

В то время, когда человек проходит через хаос, единственное, на чем он может держаться, – это на самом себе, ибо в хаосе не на что положиться. Он должен на второй позиции, которая как раз характеризует внутреннюю жизнь человека и его замкнутость, полнейшим образом держаться на самом себе, сохранить самого себя. Поэтому в тексте здесь говорится:

Сильная черта на втором месте.

Затормози колеса.

Стойкость – к счастью.

3

Но вот наступает выход вовне. Он не может не наступить, и третья позиция характеризует именно его. Но здесь, когда «еще не конец», собственно говоря, еще ничего не достигнуто и еще сил не хватает. Поход, который был бы предпринят, исходя из этой позиции, мог бы быть только неудачным. И тем не менее необходимость этого выхода вовне, необходимость предпринять новый цикл творчества здесь выступает настолько сильно, что позиция сама благоприятствует этому. Противоречивость данной позиции выражается в противоречивости афоризма, приписанного к ней:

Слабая черта на третьем месте.

Еще не конец.

Поход – к несчастью.

Благоприятен брод через великую реку.

4

Необходимым условием работы, которая может быть предпринята на данной позиции, является та стойкость, которая свидетельствует о полноте сил. Только она может привести к удачному исходу. Но эта стойкость имеет перед собой не спокойную среду, а возбужденный хаос, и именно против него должен здесь выступать человек. Пусть его ожидают большие труды, пусть долгий срок он будет вынужден бороться, но если он будет, сохраняя стойкость, продолжать свою борьбу, то все в мире, весь мир, зашифрованный в образе великого царства, одобрит его деятельность. Против всех сил тьмы должен выступить он здесь. И «Книга Перемен» советует ему:

Сильная черта на четвертом месте.

Стойкость – к счастью.

Раскаяние исчезнет.

При потрясении надо напасть на страну бесов.

И через три года будет похвала от великого царства.

5

Стойкость, охарактеризованная на предыдущей ступени, здесь является центральной характерной чертой человека. Она сообщает ему благородство. И это благородство, как из некоего центра, может излучаться во все окружение, облагораживая его. Суть этого внутреннего благородства – в той гармонии, которая подчеркивается средней позицией в верхней триграмме. Это внутренняя правдивость. То, что она должна излучаться и сиять, указывается тем, что данная черта является центральной в триграмме сияния. Так, здесь, в пределах мрака и хаоса, внутренняя правда сияет, озаряя все вокруг, и в этом указывается возможность дальнейшего проявления света, т. е. творчества. Иными словами, здесь дается исходная точка для нового цикла, начинающегося опять в первой гексаграмме творчества. В таком смысле может быть понят текст:

Слабая черта на пятом месте.

Стойкость – к счастью.

Не будет раскаяния.

Если с блеском благородного человека будет

правда, то будет и счастье.

6

После того, что достигнуто уже на предыдущей позиции, остается лишь умиротворение старости. Если человек вовремя не успел приступить к творчеству, то перед ним, как возможность, остается лишь найти удовлетворение в спокойном пире. Для того чтобы дойти до такого пира, надо обладать многими силами, надо обладать внутренней правдивостью. За бездеятельность здесь нельзя винить человека, и никто его не будет хулить за это. Он заслужил свой покой. Но если бы он предпринял какое-нибудь действие, когда уже время для этого действия миновало, то он был бы захлестнут силами хаоса с головой. Все было бы им потеряно. Поэтому в тексте сказано:

Наверху сильная черта.

Обладай правдой, когда льешь вино.

Хулы не будет.

Если промочишь голову, то, даже обладая

правдой, потеряешь эту правду.

Во-вторых, что более существенно, вся фраза – «…в карательные походы на [города] и страны», вероятно, вставка из четвертого слоя. В основном тексте третьего слоя ее не было. Основания для такого решения следующие:

1) Если это не так, то в четвертом слое эта фраза не имеет raison d’être, так как «Сяо сян-чжуань» – текст, комментирующий основной текст.

2) Ван Би объясняет эту фразу лишь один раз. В современных изданиях при основном тексте, естественно – при первом, а не при втором появлении этой фразы. Но текст Ван Би таков, что при нем можно иметь в виду скорее «Сяо сян-чжуань», а не основной текст. Но и в основном тексте должен был быть по крайней мере повод к фразе «Сяо сян-чжуань» и тем самым к комментарию Ван Би. Я бы предложил считать оригинальной редакцией основного текста следующее: «Наверху шестерка. Провозгласи смирение. Благоприятно и нужно двинуть войска». В тексте же «Сяо сян-чжуань» вместо современной традиционной редакции: «Провозгласи смирение, ибо твое стремление еще не удовлетворено. Можно и нужно двинуть войска в карательный поход на [города и] страны», приходится предположить следующую редакцию: «Провозгласи смирение, ибо твое стремление еще не удовлетворено. Благоприятно и нужно двинуть войска, ибо можно пойти в карательный поход на [города и] страны».

2. Девятка третья. Сияние солнечного заката – вздохи глубокого старца. – Несчастье! (текст времени Чжань Го, около III в. до н. э.)

3. Девятка третья. Сияние солнечного заката. Не песня под постукивание по глиняному кувшину – вздохи глубокого старца. – Несчастье! (Ранняя Хань – около I в. до н. э.).

4. См. наш перевод. Дальнейшее развитие этого текста в комментаторской традиции приводит к пониманию его у Р. Вильгельма, говорящего о том, что на закате дней, понимаемом аллегорически, человек может или в эпикурейском настроении стремиться использовать остаток жизни для веселья, или отдаться мрачному предвидению конца. Но и то и другое ведет к гибели – к несчастью.

На этом примере с наглядностью выступает постепенный рост текста «Книги Перемен».

Приложение

Чжан Бо-Дуань

Главы о прозрении истины

Введение

Религиозная доктрина даосизма: Учение о бессмертии и путях его обретения

Центральная проблематика религиозной доктрины даосизма – учение о бессмертии, даосская доктрина бессмертия (точнее, ее интерпретация различными теоретиками даосизма) претерпевала определенные изменения на протяжении исторического развития этой религии.

Однако весь основной набор идей и концепций, лежащих в фундаменте данной доктрины, оставался неизменным, будучи инвариантом всех исторически менявшихся вариантов ее интерпретации.

Учение об обретении бессмертия стало сотериологической целью даосизма в силу отсутствия в древней китайской религии сколько-нибудь развитого учения о бессмертии души. То есть оно коренится в тех же специфических чертах китайской культуры, что и натурализм древнекитайской философии. Вместе с тем древнейшие представления о загробном существовании, при всей их зачаточности и аморфности, отразились в определенной мере в даосизме, став одновременно и идейной почвой, на которой формировалась даосская доктрина, и тем, от чего даосизм отталкивался. Двойственность даосизма как национальной религии Китая заключалась в том, что, с одной стороны, он был тесно связан с архаичными верованиями, а с другой – отталкивался от них, отказывался признавать эти верования и представления в их непосредственности, не пропустив их содержание через свою рефлектирующую мысль. В связи с этим следует отметить, что аморфные и расплывчатые представления если не о бессмертии, то по крайней мере о выживании души после смерти тела, существовавшие в древности и сохранившиеся в народных верованиях, не только никогда (по крайней мере, до буддизма, стимулировавшего дискуссии о неуничтожимости духа) не становились объектом философской рефлексии, но и активно опровергались и отвергались авторами философских трактатов.

Уже в силу этого даосизм, выделившийся из тотальности архаической религиозности, не только не пошел по пути развития этих представлений, но, наоборот, противопоставил, с одной стороны, им, а с другой – и им, и просвещенному скептизму мыслителей типа Ван Чуна свою доктрину бессмертия человека как целостного психосоматического органического единства. Однако же и эта специфически даосская доктрина имела корни в архаической религии – в культе долголетия, характерном для чжоусцев, экстатическом шаманизме Чу и культе небожителей царств Ци и Янь.

Чтобы правильно оценить содержательный аспект генезиса даосского учения о бессмертии, необходимо хотя бы вкратце рассмотреть те представления о жизни и смерти, которые или предшествовали даосизму, или же существовали в период его генезиса.

В настоящее время благодаря археологическим открытиям китайских ученых (прежде всего в Чанша–Мавандуе) источниковедческая база для исследования такого рода значительно окрепла, что позволило сделать более надежные, чем в прошлом, выводы по данному вопросу. В настоящее время ряд исследователей (прежде всего М. Лёве и Юй Инши) предложили свои реконструкции религиозных представлений древних китайцев о смерти и бессмертии, что значительно облегчает анализ генезиса доктрины даосизма.

Предварительно подчеркнем еще раз, что даосизм создал свое учение о физическом бессмертии: во-первых, в силу неразвитости учения о духовном бессмертии в Древнем Китае; во-вторых, по причине того, что философская традиция отрицательно оценивала зачатки такового, квалифицируя их как «вульгарные и низменные», что делало для даосизма бесперспективным развитие существовавших зачатков соответствующей веры; в-третьих, в силу наличия предпосылок веры в физическое бессмертие через бесконечное продление жизни, изменение своего статуса в шаманском экстазе или посещение «блаженных островов» с их снадобьями продления жизни; в-четвертых, в силу наличия тесной связи даосской мысли с древним мифопоэтическим мышлением, имеющим ряд особенностей (например, конструирование микро- и макрокосма как изоморфных систем), – все это стимулировало развитие даосской теории бессмертия.

Таким образом, даосскую доктрину бессмертия нельзя ни свести к архаической религиозности, ни противопоставить ей. Даосская религиозная доктрина, как и даосская философия, возникла в период кризиса архаической религии и питавшего ее мифологического мышления. Этот период кризиса, перехода и взаимоналожения архаических и новых идеологических форм и модусов мышления и зафиксирован даосским учением – сложным и многоплановым историко-культурным феноменом. После этих предварительных оговорок обратимся непосредственно к хронологически и типологически предшествовавшим даосизму религиозным верованием и представлениям.

В период Инь и раннего Чжоу, в эпоху господства родовой аристократии существовала вера в то, что после смерти цари (ваны) и, вероятно, главы наследственных домов отправлялись на небо, ко двору Верховного Императора (шанди); возможно – обожествленный предок иньских царей, где пребывали в качестве его придворных. Об этом гласят многочисленные надписи на гадательных костях, чжоуской ритуальной бронзе, а также (относительно чжоусцев) некоторые фрагменты «великих од» (да я) «Ши цзина».

Что касается загробной судьбы простого народа, то о ней в текстах нет никаких свидетельств. Не исключено, что общества архаической аристократии просто отказывали в праве на бессмертие людям низкого происхождения. Вместе с тем наиболее ранние тексты не содержали материала, говорящего о представлениях о душе. Наиболее ранний фрагмент, посвященный этой теме, содержится в «Цзо чжуань» (7-й год Чжао-гуна – 534 г. до н. э.) и представляет собой рассуждение политического мыслителя той эпохи Цзы-чаня. Во фрагменте говорится о душах хунь и по, причем душа (или души) хунь отождествляется с активным началом ян. Интересно, что в рассуждении Цзы-чаня уже эксплицитно говорится о душах хунь и по не только аристократов, но и простых мужчин и женщин (пифу–пифу).

О дальнейшем развитии представлений о душах хунь можно судить по комментарию Кун Ин-да (574–648). Мнение Кун Ин-да отражает, видимо, не танскую, а гораздо более раннюю точку зрения, приближенную ко времени комментируемого им конфуцианского «Пятикнижия». Души по отождествляются им с оформленной «телесностью» (син), плотью, а души хунь – с «пневмой» (ци) в ее модусе жизненной силы (энергии). Кун Ин-да не признает возможности их посмертного существования.

Впоследствии утвердился следующий, «классический» взгляд на души по и хунь. Они отождествляются с пневмами инь и ян соответственно и связываются с жизнедеятельностью (по, «животные души») и ментальностью (хунь, «разумные души») человека, т. е. признается их квазиматериальная природа.

После смерти человека комплекс душ хунь (обычно считалось, что их у человека три) превращается в «духа» (шэнь) и некоторое время продолжает существовать после смерти тела (чем более интенсивной духовной жизнью жил человек, тем дольше сохраняется и его дух), а потом растворяется в небесной пневме. Комплекс душ по (считалось, что их семь) становился «демоном», «призраком» (гуй) и через некоторое время или уходил в подземный мир теней, к «желтым источникам» (хуан цюань), где его призрачное существование могло поддерживаться жертвами потомков, или растворялся в земной пневме. Тело выступало единственной нитью, связывавшей души воедино. Смерть тела приводила к их дисперсии и гибели. Впрочем, изложенный взгляд является достаточно поздним и синхронным даосизму, который активно использовал его в своем учении о бессмертии: ведь, чтобы сделать бессмертным дух, следовало сделать таковым и тело!

Вернемся назад, ко времени «Цзо чжуань». Следует отметить, что воззрение о душах хунь и по является достаточно древним и никоим образом не создано Цзы-чанем, тем более что встречается и в других пассажах летописи, относящихся к еще более раннему времени (593 и 542 до н. э.) О хунь и по говорится в других текстах доциньского периода («Ли цзи», «Чу цы»).

По-видимому, именно в VI в. до н. э. происходит окончательное формирование представлений о двух типах душ: хунь–по. До этого, вероятно, представления о душах хунь и по существовали обособленно [Юй Ин-ши 1986, с. 184–185]. В IV–III вв. до н. э. все большее значение начинает придаваться душам хунь, что отчетливо видно из «чуских строф». Впрочем, не исключено, что это особенности локального, тесно связанного с шаманизмом, чуского варианта.

Интересно свидетельство главы из «Ли цзи» под названием «Ли юнь», датируемой большинством исследователей циньско-раннеханьским периодом (III–II вв. до н. э.). В ней дуализм хунь и по сменился полной (ставшей и общепринятой) корреляцией. Если согласно «Чу цы» самодвижением наделены только души хунь, а души по лишь движимы ими, то в «Ли юнь» о двух типах душ говорится как о равно самодвижущихся и взаимосвязанных началах с контрарными характеристиками.

По существу эта глава «Ли цзи» фиксирует завершение формирования учения о душах хунь и по, которые оказываются квазиматериальными пневменными образованиями, чье существование обусловлено наличием тела, и после его смерти они оказываются неспособными к сколько-нибудь длительному самостоятельному существованию. В таком виде учение о душах хунь и по и войдет в даосизм.

Отметим, что весьма характерна тенденция становления учения о душах: не от натуралистического анимизма к идеалистической психологии, а исключительно развитие, конкретизация и отчасти рационализация исходной натуралистической модели, что практически исключало формирование в Китае учения о бестелесном бессмертии за гробом. В свете вышесказанного становится еще понятней и то, почему и даосизм не пошел путем спиритуализма и формирования учения о неуничтожимой бессмертной душе: для такого направления его эволюции не было никакого основания во всей культуре Древнего Китая.

Трудно сказать и когда появилось в Китае представление о подземном царстве теней наподобие античного Гадеса или древнееврейского Шеола – «желтом источнике» (хуан цюань). Видимо, оно весьма архаично, поскольку вера в нисхождение душ умерших в нижний, подземный мир (аналогичный миру желтого источника) достаточно распространена у различных народов с шаманскими верованиями (например, у народов Сибири), что свидетельствует о глубокой древности подобных представлений, восходящих еще к эпохе родового общества.

Первое же письменное упоминание о желтом источнике относится летописью «Цзо чжуань» к 721 г. до н. э. [Юй Ин-ши 1986, с. 185], однако много о хуан цюань стали писать только начиная с эпохи Хань. Вместе с тем вера в тенеподобное призрачное существование души после смерти, несомненно, была характерна для южной, чуской религиозной традиции периода Борющихся Царств.

Так, в «Призывании души», входящем в корпус чуских строф, говорится не только о путешествии души на небо, но и о схождении ее в наполненный опасностями (как, впрочем, и небесный) нижний мир с его подземным градом Сюань ду (Темный град). В этом же тексте говорится о некоем рогатом подземном божестве Ту-бо (или девяти божествах Ту-бо). Новые археологические находки (особенно в Чанша–Мавандуе) позволили значительно лучше понять содержание «Призывания души». В частности, на шелках не мавандуйских погребений изображены и духи подземного мира Ту-бо. Подземный мир иерархизован: у его правителя есть слуги, помощники и чиновники. Не исключено также, что, подобно небесному, подземный мир делился на девять частей или слоев. В таком случае девять Ту-бо могли быть божествами каждого из этих слоев.

Интересно, что в мавандуйских погребениях бессмертие души хунь на небе и души по под землей, по-видимому, ставится в зависимость от сохранения тела как субстанциальной основы единства душ и условия их существования (что в какой-то степени сближает чуские религиозные представления с древнеегипетскими). Действительно, консервация тела княгини Дай, с помощью которой была достигнута его поразительная сохранность (не исчезла даже эластичность тканей), свидетельствует в пользу этого предположения. Но в таком случае подобные представления являются как бы переходными от архаических верований к даосскому учению об «освобождении от трупа» (ши цзе).

В качестве гипотезы можно предположить и то, что создатели уникального погребения княгини надеялись в последующем при помощи совершения магических ритуалов добиться воссоединения с телом душ хунь и по (в свою очередь сохранившихся благодаря нетлению тела) и воскрешения княгини Дай в трансформированном теле как «бессмертной, освободившейся от трупа» (ши цзе сянь). Но конкретными подтверждениями подобной гипотезы наука пока не располагает (подробнее см.: [Нидэм 1974, т. 5, ч. 2, с. 294–304]).

В довершение обзора древнекитайских представлений о посмертном существовании следует отметить, что еще до проникновения в Китай буддизма там возникли зачатки веры в загробную жизнь. Подавляющее большинство текстов, в том числе и даосских, говорило о «воздаянии» (бао) лишь в земной жизни самому человеку, совершившему те или иные проступки, или о перенесении воздаяния на его потомков (наказанием за проступки считалось, как правило, сокращение срока жизни) (см.: [Ян Лянь-шэн 1957, с. 299–300]). Тем не менее постепенно появляется вера в божество горы Тайшань, вершащее суд над душами умерших, и в подземные обители (расположенные, видимо, под горой Тайшань) Хаоли и Лянфу (см.: [Юй Ин-ши 1986, с. 190–193]) – дальнейшее развитие идеи желтого источника. Позднее эти представления слились с буддийскими учениями о воздаянии, что привело к формированию образа Яньлована (Ямараджа) и постепенному проникновению этого и других сходных образов в собственно даосизм, что становится заметным со времени деятельности Тао Хун-цзина (V–VI вв.).

Сказанным выше, по существу, и исчерпываются представления древних китайцев о посмертном существовании. На основе приведенного материала представляется возможным сделать следующие выводы:

1. Представления древних китайцев о загробном существовании были крайне неразработаны и, по существу, соответствовали уровню архаических религиозных представлений, характерных для ранних форм религии. Представления о душе носили сугубо натуралистический характер и сохранили архаическую примитивность, не став объектом философской рефлексии.

В китайских представлениях о душе и ее существовании после смерти тела фактически не содержалось предпосылок к их последующей религиозной разработке и созданию в рамках развитой институционализированной религии доктрины бессмертия души со всеми вытекающими сотериологическими и акисиологическими последствиями.

2. В силу данного обстоятельства даосизм в разработке сотериологической доктрины, с одной стороны, исходил из сложившегося подхода к проблеме загробного существования, по существу отрицая возможность бессмертия души. С другой – отталкивался как от архаической религиозности, с ее практически отсутствующей сотериологией, так и от философских учений, принципиально отвергавших возможность сотериологического подхода и соответствующей проблематики.

В результате в рамках даосизма сформировалась уникальная доктрина возможности обретения бессмертия как неограниченного во времени существования психосоматической личности, сопряженного с повышением ее статуса через единение с Дао как субстанциальной, нормативной и генерирующей основой космоса.

Следует отметить, что учение об обретении бессмертия возникло задолго до формирования организованного даосизма параллельно с оформлением философии Лао-цзы и Чжуан-цзы и частично было связанно с ней. Во всяком случае, в «Чжуан-цзы» присутствует много указаний на влияние на автора этого текста культа шэнь сяней.

Однако первоначально культ «святых-бессмертных» оставался одним из вариантов народных верований и только постепенно, в процессе интеграции различных типологически близких идеологических течений, привел к формированию собственно даосской организованной религии, стал доктринальным ядром этой религии.

Напомним основные этапы формирования доктрины бессмертия:

1. Наличие в религиозных верованиях магов-фанши царств Ци и Янь представлений о существовании островов, населенных бессмертными существами.

2. Появление веры в возможность продления жизни и обретения бессмертия в результате посещения этих островов и получения там соответствующих снадобий.

3. Признание возможности изготовления людьми эликсира бессмертия.

4. Контаминация циско-яньской традиции с чжоуским культом долголетия, с одной стороны, и экстатической традицией чуского шаманизма – с другой. Формирование двух идеалов бессмертия – «мирского» продления жизни и радикального изменения статуса бессмертного.

5. Соединение веры в обретение бессмертия с религиозной философией школ дао–дэ цзя (учение «Дао-Дэ цзина» и «Чжуан-цзы» и натурфилософов инь–ян цзя. Доктринальное оформление идеи бессмертия и ее религиозные интерпретации.

6. Развитие теории бессмертия и соответствующей практики (алхимический комплекс). Постепенная спиритуализация идеала бессмертного.

При обращении к ранним даосским текстам (здесь наиболее показателен «Чжуан-цзы» как нарратив в отличие от лаконично-афористического «Дао-Дэ цзина») можно заметить два плана рассмотрения оппозиции «жизнь–смерть». Первый план снимает саму проблему смерти, рассматривая ее в качестве фазы жизни бесконечного процесса перемен. Строго говоря, смерть – лишь одна из перемен в континууме существования. Как позднее скажет поэт (Цзя И, ода «Птица смерти»): «Жизнь – как плавание по течению, смерть – всего только отдых в пути». Отсюда и восходящий к «Чжуан-цзы», но развитый у Цзя И образ космоса как гигантской плавильной печи, переплавляющей существа и всю тотальность существования из одной формы в другую, и смерть – только одна из таких переплавок:

Можно Небо и Землю с пылающим горном сравнить. Превращения и перемены свершают работу, уголь силы инь–ян, все на свете – кипящая медь. То погаснет, то вновь разгорится огонь, переплавкам вселенским нет счета, не найти постоянства ни в чем. Мириады метаморфоз, сотни, тысячи превращений, нет предела-конца непрестанному круговороту. Человек появляется в мире невольно, к чему так цепляться за жизнь? После смерти изменится, станет чем-то иным, горем можно ли это назвать? Дорожит своей жизнью глупец, презирая других, лишь собою гордится, но мудрец видит глубже: сущее не обратится в ничто.

[Сяо Тун 1959, с. 278]

Понятно, что смерти как абсолютному небытию нет места при таком подходе. Весь процесс перемен оказывается бесконечным путешествием, «беззаботным скитанием» (сяо яо ю), к которому неприменима категория цели и где нет места целеполаганию. Подобное «снятие» смерти через интерпретацию ее в качестве континуума трансформаций весьма характерно для архаических шаманских форм религиозности, и оттуда, по всей видимости, оно переходит и в даосизм.

Но последний не был лишь преемником архаики, во многом он был ее отрицанием и в качестве такового внес важнейшие идеологические коррективы в разрешение проблемы «жизнь–смерть». Через соединение чжоуского культа долголетия и шаманского экстатического транса, приобщающего к предельной сакральности космоса, даосизм предложил свою доктрину бессмертия, привнеся сотериологическую целенаправленность в мир бесконечных трансформаций. Это проявляется при рассмотрении второго плана «Чжуан-цзы», как бы параллельного первому.

Рассуждения о вечном потоке перемен и соответствующие утешения сменяются мифологизированным повествованием о неких «божественных людях» (шэнь жэнь) с горы Мяогуешань, не гибнущих даже при мировых катаклизмах, о людях, обретших Дао и получивших божественный статус астральных и уранических гениев, притчами о мудрецах, способных к чудотворению через сущностную слиянность с космическими силами. Но только ли параллельны эти два плана, кажущиеся порой взаимоисключающими? Материалы «Чжуан-цзы» и других текстов, рассмотренных как некая фиксированная идеологическая целостность, позволяют отрицательно ответить на этот вопрос.

Действительно, профанические личности (а к ним относятся и конфуцианские авторитеты, и даже близкие к даосизму мудрецы) бессмертны по природе, субстанционально, в качестве элементов единого потока трансформаций, в свою очередь определенного изначальным единством мира «уравненного сущего» (ци у). Но как индивиды, единичные и неповторимые, они неизбежно смертны, переходя в момент смерти в некую иную форму существования (даже в виде «лапки насекомого или печени мыши»). При этом данная трансформация сугубо спонтанна и не регулируется какими-либо причинными отношениями типа индийской кармы.

Так продолжается до тех пор, пока индивид остается лишь объектом трансформаций. Но если он в силу обращения к даосской психотехнической практике, о которой глухо повествует и «Чжуан-цзы», и обретения прозрения достигнет осознанного единства с сущностными механизмами процесса перемен, овладеет ими так, как овладевает опытный пловец бурунами и потоками за счет знания закономерностей течения (образ «Чжуан-цзы»), то из объекта трансформаций он становится субъектом процесса, обретя собственно бессмертие в том его понимании, которое задано соответствующей доктриной, радикально трансформируя свою психофизическую природу и получая способность к чудотворению. Отсюда и идея «воровства» космической энергии, «грабежа» Дао, столь эксплицитно выраженная в «Иньфу цзине».

Дальнейшая традиция лишь переставляла акценты при интерпретации данной доктрины, подчеркивая то аспект продления жизни, то сакральные характеристики бессмертного, минимализируя внимание к проблеме долголетия. В результате буддийское влияние привело к тому, что состояние бессмертного стало почти целиком рассматриваться в аспекте достижения особых просветленных, с позиции доктрины, состояний сознания, тогда как бесконечность физического существования отошла на задний план. И тогда бессмертие этого высшего состояния сознания, вечного по своей природе, реализуется в данной жизни: позднесредневековый даосизм частично усваивает учение о повторных рождениях – смертях, не рефлектируя по его поводу и не пытаясь последовательно привести его в соответствие с фундаментальными постулатами собственной доктрины. Понятно, что подобная интерпретация вообще снимает проблему смерти для просветленной личности.

Вместе с тем учение об универсальности перемен получает и еще одну сопряженность с доктриной бессмертия, опосредованную психотехникой даосизма. Это учение ложится в основу всех методологических принципов даосской алхимии, как внешней, так и внутренней. Начиная с Вэй Бо-яна (II в.?), нумерология «Книги Перемен» постоянно используется в качестве языка описания динамики алхимического процесса.

Из важнейших идеологических предпосылок, а в дальнейшем и конституирующих принципов самой доктрины следует особо оговорить общее для всей китайской традиции представление о гомоморфизме, подобии микро- и макрокосма. Мир и человеческое тело рассматривались как единый комплекс соответствий. Мир и человек находились, по китайским представлениям, друг с другом в соответствии не только количественном (как равномощные множества), но и структурном – как гомоморфные объекты [Кобзев 1987, с. 189].

Из этой порожденной мифологическим мышлением теории, моделировавшей мир в парадигме человеческого тела, даосы сделали важный мировоззренческий вывод: поскольку космос как целое (Небо и Земля) является вечным (его структурные элементы преходящи, но вся система и связи между ее составляющими постоянны), постольку вечным может и должен быть и его уменьшенный аналог – тело человека. Поэтому даосская практика обретения бессмертия во многом ориентировалась именно на восстановление утраченных отступившим от Дао субъектом непосредственных связей и соответствий человека и мира, приводящее к сакрализации и бессмертию человеческого существа и актуальному выявлению в нем всех потенциально наличных характеристик сакрального космоса. Именно поэтому бессмертие зачастую понималось как результат следования «собственной природе» (цзы жань) в ее «первозданности» (пу), а соответственно – и следования Дао.

Вместе с тем следует отметить, что даосская сотериология никогда не достигала уровня универсальности мировых религий. Даосизм не сформировал доктрину всеобщего спасения, бессмертия всех людей, оставляя его уделом отдельных избранных личностей и предлагая всем прочим довольствоваться субстанциальным бессмертием и перспективой продолжить после смерти свое существование в виде печени мыши, лапки насекомого или листа дерева, а перед тем – пережить своего рода промежуточное существование в виде «призрака» (гуи) в подземном царстве теней. Эта сотериологическая ограниченность, несмотря на все предпринимавшиеся даосами попытки (типа введения с XIV в. ритуала предложения духам умерших эликсира бессмертия), ставила даосизм в слабую позицию перед лицом буддийской критики и в конечном счете обусловливала сотериологическое преимущество последнего и растущую популярность буддизма среди самых широких слоев населения.

Следует сказать несколько слов об образе самого бессмертного в контексте религиозной традиции даосизма. В связи с этим необходимо затронуть такие проблемы, как решение вопроса о соотношении духа и тела в собственно даосизме, ценностный аспект учения о бессмертии и персонологию бессмертных. Внимание к этим аспектам центральной даосской доктрины необходимо для правильного ориентирования в системе традиционной китайской идеологии.

Важно, что идеологема «бессмертный» (сянь) вместе с производными от нее (прежде всего сянь дао – «путь бессмертных») является базовой для даосской религиозной традиции. Во всяком случае, она в большей степени характеризует содержание даосской доктрины, нежели категория Дао, представляющая собой одну из наиболее общих категорий китайской культуры вообще и в качестве таковой входящая в самоназвание не только даосизма, но и неоконфуцианства (дао сюэ), а на определенном этапе прилагавшаяся к раннему конфуцианству и даже к буддизму.

Таким образом, уровень спецификации, выраженный данной категорией, весьма невысок и само слово «даосизм» (дао цзяо) ничего не говорит о конкретном наполнении данного учения, скорее подчеркивая его универсалистские интенции и претензию на абсолютную истинность (Дао как синоним именно Истинного Пути), присущую и другим идеологическим образованиям традиционной китайской культуры. Уровень же спецификации, выраженный в идеологеме сянь, значительно выше.

С одной стороны, следовательно, эта идеологема по объему содержания уже категории Дао и функционирование ее ограничено лишь рамками собственно даосизма, а с другой – она оказывается наиболее общей из всех прочих специфически даосских идеологем. Однако различия между двумя вышеназванными категориями носят не только количественный (по различию объема содержания), но и качественный характер, поскольку категория Дао имеет как доктринальную, так и узко философско-дискурсивную нагрузку, тогда как идеологема сянь относится всецело к области религиозной доктрины, составляющей как раз центральное ядро даосской религии и во многом определяющей содержание, характер и направленность философского дискурса.

Обращаясь к концепции сяня, следует прежде всего рассмотреть решение даосскими теоретиками проблемы соотношения духа и тела. Наиболее четко его выразил Гэ Хун в четвертой главе «Баопу-цзы» [Гэ Хун 1954, с. 22], указавший, что они соотносятся как плотина (тело) и вода в запруде (дух): когда воск истает, то и свеча перестает гореть (образ, восходящий к Хуань Таню). Во всяком случае, гибель тела приводит и к гибели духа, как и в архаических верованиях.

В комментарии к позднему (эпохи Мин) трактату «Книга о зародышевом дыхании» («Тай си цзин», автор Ван Вэнь-лу) даос Хуань Чжань следующим образом говорит о соотношении «пневмы» (ци) и «духа» (шэнь):

Дух – это дитя пневмы. Пневма – мать духа. Дух и пневма следуют друг за другом подобно телу и тени… Тело – жилище духа. Дух – господин тела. Если хозяин пребывает в покое, то дух живет в нем. Если хозяин обеспокоен, то дух покидает его. Если дух уходит, то пневма рассеивается (здесь слово «пневма» употребляется в узком значении: жизненная сила-дыхание, аналог индийской праны. – Е. Т.). 〈…〉 Дух внутри пневмы подобен зародышу в утробе матери. Они единотелесны по самой своей сути.

[Ван Вэнь-лу 1984]

Таким образом, здесь декларируется: а) производность духа от пневмы как субстанции; б) ценностное первенство духа перед телом и зависимость жизненной силы от духа; в) единотелесность (единосущность) духа и пневмы. Таким образом, человеческая личность воспринимается здесь в качестве единого психосоматического целого.

В даосской онтологии «Юнь цзи ци цянь» (сочинение «Об изначальной пневме» – «Юань ци лунь») также говорится:

Тело обретает Дао, и дух также обретает Дао:…тело обретает состояние бессмертного, и дух также обретает состояние бессмертного.

[ «Юнь цзи ци цянь», цзюань 56]

Из этого и подобных, весьма многочисленных, фрагментов в даосских текстах современный китайский ученый Тан И-цзе делает справедливый вывод, что «высшая цель даосской религии заключается в продлении жизни и обретении бессмертия, причем прежде всего ценится неразделенность духа и тела» [Тан И-цзе 1981, с. 54]. Тело для даосов выступает условием функционирования духа, «колесницей духа» [Тан И-цзе 1981, с. 55].

Другой китайский ученый Юй Ли-тао, анализируя учение о соотношении тела и духа (син, шэнь) на основе «Чжуан-цзы», «Сюнь-цзы», «Хуан-ди нэй цзин» и других текстов, приходит к аналогичным выводам относительно психофизического единства. Весьма характерна приводимая им цитата из «Хуан-ди нэй цзин»:

Сердце – это чиновник государя, из него исходит свет духа… Если тело повреждено, то дух его покидает; если дух его покидает, то наступает смерть.

[Юй Ли-тао 1982, с. 79–82]

Следует отметить, что натуралистическая модель мира предполагала также восприятие чувственного космоса в качестве совершенного и гармоничного универсума, вследствие чего в рамках китайской культуры не могли появиться такие концепции, как сансара и мокша (нирвана) в индийской культуре, поскольку таковые предполагали эксплицитное обесценивание космоса и эмпирической личности в качестве условия страдания и неведения. Эта же натуралистическая установка в аксиологическом аспекте диктовала, следовательно, ценность индивидуальной жизни и бытия в мире (ср.: «Си цы чжуань»: «Величайшей благой мощью (дэ) космоса (Неба и Земли) является жизнь (способность к порождению – шэн)».

Натуралистический витализм китайской мысли предполагал чрезвычайно высокую оценку жизни, а долголетие с самого начала складывания китайской культуры выступало в качестве фундаментальной ценности. В даосизме эти черты китайской духовной культуры преломились в учении о Дао как источнике жизни и бессмертия:

Дао управляет жизнью. Если бы Дао исчезло, то все сущее не смогло бы жить. Если бы все сущее не смогло жить, то в мире не осталось бы ни одного рода существ и ничего нельзя было бы передать потомкам. Если бы все сущее не смогло жить и передавать жизнь потомкам, то настала бы погибель.

[Ван Мин 1960, с. 701]

Любопытно, что на этой же основе добуддийский даосизм отрицал идею целомудрия и безбрачия, а это в первые века существования буддизма в Китае было важным пунктом полемики между двумя религиями:

Целомудренный мужчина – это тот, кто не распространяет свое семя, а целомудренная женщина – это та, что не превращает его в новую жизнь. Если бы мужское и женское не вступали бы в союз, то все роды живых существ исчезли бы. Так соблазненные ложным и обманчивым названием «целомудрие» два человека нарушают волю Неба и Земли и страдают, будучи лишены потомства. Это безусловно великое зло для мира.

[Ван Мин 1960, с. 37]

Можно отметить, что даже поздняя средневековая даосская традиция, восприняв буддийские добродетели, в том числе и целомудрие, существенно иначе, нежели буддисты, интерпретировала их. Так, в школе Маошань соблюдение целомудрия требовалось для обеспечения «духовного брака» с небесным бессмертным [Стрикман 1978, с. 471]. Таким образом, можно утверждать, что общим условием существования культа бессмертных был натурализм китайской культуры с его жизнеутверждающей аксиологической позицией.

Представление о недуальной двуполярности человеческого существа как органического единства психических и физических характеристик нашло свое отражение в учении о двух аспектах пути бессмертия: совершенствование тела (гимнастические и дыхательные упражнения, макробиотика и т. д.) и совершенствование духа (медитативное созерцание, техника визуализации и т. д.), развившееся к XI в. в доктрину одновременного совершенствования «природной сущности» (сын), выражающей сознательно-рациональное психическое начало, и «жизненности» (мин): син-мин шуан сю. В этой связи, кстати, характерны постоянные упреки даосов в адрес буддистов, психотехника которых была направлена исключительно на «совершенствование сердца» (синь) или «природной сущности» (син) и игнорировала пневменно-энергетическое виталистическое начало в человеке (мин). Это делало буддийскую практику, с позиции даосов, односторонней и недостаточной для обретения полного совершенства и бессмертия.

В средневековых трактатах получила развитие и персонология бессмертных. Наиболее распространенной была их тройственная градация, зафиксированная в «Баопу-цзы» [Гэ Хун 1954, с. 6]: 1) «небесные бессмертные» (тянь сянь), вознесшиеся на небо и поселившиеся в астральных покоях, заняв место в божественной бюрократии небесных божеств; 2) «земные бессмертные» (ди сянь), скрывающиеся в «знаменитых горах» (мин шань) или «пещерных небесах» (дун тянь); часть из них продолжает даосскую практику для вознесения на небо и 3) «бессмертные, освободившиеся от трупа» (ши цзе сянь), обретшие земное бессмертие через смерть и воскресение (подробнее см.: [Робине 1979, с. 37–68]). «Тай пин цзин» [Ван Мин 1960, с. 221] дает иную персонологию, включенную в общую девятеричную классификацию личностей, данную в этом тексте: 1) «рабы» (ну бэй); 2) «народ» (минь жэнь); 3) «добрые люди» (шань жэнь); 4) «мудрецы» (сянь жэнь); 5) «совершенномудрые» (шэн жэнь); 6) «люди Дао» (дао жэнь); 7) «бессмертные» (сянь жэнь); 8) «истинные люди» (чжэнь жэнь) и 9) «божественные люди» (шэнь жэнь). Эти категории соответствуют (по вертикали): траве и деревьям; десяти тысячам вещей; горам и потокам (добрые люди и мудрецы совокупно); инь–ян; пяти стихиям; четырем сезонам; Земле; Небу.

Поздние тексты в качестве нормативной дают пятеричную классификацию: 1) «демоны бессмертные» (гуй сянь), то есть преданные Дао люди, не достигшие, однако, больших результатов в своей духовной практике, – после смерти они не гибнут, а сохраняют жизнь в виде гуй – демона, призрака, но «чистого и духовного» (цин лин) по своей природе; 2) «люди бессмертные» (жэнь сянь) – то есть даосы, накопившие большую силу дэ, творившие благо, избегшие болезней и продлившие до бесконечности свою жизнь; 3) «земные бессмертные» (ди сянь) – люди, взявшие за образец Небо и Землю, действующие сообразно механизму вселенских метаморфоз в соответствии с ритмом небесных светил, вернувшие свои пневменные энергии в «киноварные поля» тела и создавшие из них практикой «внутренней алхимии» (нэй дань) «снадобье бессмертия»; 4) «святые (божественные) бессмертные» (шэнь сянь) – более совершенные, чем «земные бессмертные», уничтожившие в себе пневму инь и создавшие новое тело, состоящее из чистого ян, пришедшие в гармонию с вселенским миропорядком; 5) «небесные бессмертные» (тянь сянь), сила дэ которых полностью соединилась с дэ космоса и которые по призыву Неба стали «небесными чиновниками» (тянь гуань) в божественной иерархии небес [Чжан Бо-дуань 1965, с. 8].

Нетрудно увидеть, что простое продление жизни квалифицируется здесь значительно ниже бессмертия, связанного с изменением статуса бессмертного, его одухотворением и сакрализацией, что вновь указывает на победу в даосизме восходящего к шаманизму представления о бессмертии как спиритуализации бытия, а не просто о продлении физического существования. Во многом победа этого направления в учении о бессмертии стала возможной под влиянием буддизма.

Со временем на бессмертных стали смотреть как на даосских аналогов будд, что привело в XVI–XVII вв. к созданию синкретических школ (с даосской доминантой) сянь-фо (бессмертных – будд), в которых положения буддийской доктрины воспринимались исключительно через призму даосской традиции.

Интересный пример спиритуализации представления о бессмертии и способов его обретения (в данном случае – внутренней алхимии) содержится в сочинении ученика знаменитого даоса XIII в. Бо Юй-чаня («Жаба белого нефрита») по имени Ли Дао-чунь (см.: [Ли Дао-чунь 1971, с. 57–58; Берлинг 1980, с. 102–103]). В этом сочинении Ли Дао-чунь разделяет традицию внутренней алхимии по буддийскому образцу на «три колесницы»: низшую, среднюю и высшую. Для «высшей и единственной» колесницы, тождественной самому Дао, алхимическим треножником служит Великая Пустота, печью – Великий Предел, основанием эликсира – чистота, матерью эликсира – недеяние. Свинец и ртуть – природная сущность и жизненность (син–мин), вода и огонь – сосредоточение и мудрость, соединение воды и огня – воздержание от желаний, взаимодействие металла и дерева – единение природной сущности и чувств (син, цин).

«Купание» эликсира – «омовение» ума от тревог, «сокровенная застава» – центр, рождение «бессмертного зародыша» (сянь тай) – «отсутствие тела вне себя» (шэнь вай у шэнь), то есть отсутствие неодухотворенного тела, воспринимаемого как объект, отличающийся от психики субъекта, и т. д.

Здесь процесс обретения бессмертия описывается в метафизических и космологических символах, указывающих на единосущность нового «я» адепта с реальностью как таковой [Берлинг 1980, с. 103]. Даосская религиозная практика обретения бессмертия окончательно становится психотехникой в полном смысле этого слова.

В завершение хотелось бы еще раз выделить основные черты доктрины бессмертия. Она является центральной доктриной даосизма, тем идеологическим комплексом, который составляет основу, фундамент, идейный стержень всего учения даосизма как развитой институционализированной религии.

Доктрина бессмертия подразумевает веру в то, что человек в результате определенной религиозной психофизиологической практики может достигнуть некоего состояния, предполагающего:

1) бесконечное продление жизни человека как единого психосоматического целого, соотносимого с макрокосмом как его гомоморфным аналогом;

2) обретение нового, сакрального статуса, рассматривавшегося в позднем даосизме как особое, совершенное психическое состояние;

3) получение вследствие этого особых сверхъестественных способностей.

Доктрина бессмертия могла сформироваться в качестве центральной религиозной сотериологической догмы только в рамках натуралистического мировоззрения, сохранившего непосредственную связь с архаическими идеологемами и соответствующим религиозным комплексом, переосмысленным в даосизме и ставшим в нем дериватом исходных представлений.

Изучение доктрины бессмертия имеет важное значение не только для синологии или востоковедения, но и для общего религиоведения, поскольку позволяет поставить и рассмотреть важную проблему о функционировании натуралистического мировоззрения в рамках религиозной идеологии, а исследование даосской агиографии дает возможность решить важный для синологической культурологии и социальной психологии, но не рассмотренный здесь вопрос об идеальном типе нормативной даосской личности (подробнее см.: [Коминами Итиро 1976; Игнатович 1981, с. 115–121]).

Даосская психотехника: Методы обретения бессмертия

Выше уже затрагивались вопросы, связанные с даосской психотехникой. Отмечалось, что она восходит к шаманской «практике экстаза», связанной с представлением о бессмертии как особом экстатическом состоянии, повышающем сам статус адепта. Другая тенденция в интерпретации идеологемы бессмертия как бесконечного продления жизни предполагала развитие методов макробиотики и оказалась тесно связанной с лабораторной алхимией и через нее – с медициной и фармакопеей.

Характерное для всей китайской традиции представление о психосоматической целостности организма предполагало наличие как собственно медитативной техники изменения, перестройки психики адепта, так и различных физиологических процедур, направленных на перемену биолого-физиологических параметров последователя даосизма, причем оба типа упражнений воспринимались в едином комплексе. Под влиянием буддизма бессмертие стало почти исключительно описываться в терминах достижения измененных состояний психики, что способствовало психологизации и спиритуализации доктрины бессмертия.

В результате в развитом даосизме психотехника предстала как сложный комплекс физических, психосоматических и психологических упражнений, включавших в себя гимнастику (даоинь), дыхательные упражнения регуляции пневмы (син ци, цигун), сексуальную практику (фан чжун чжи шу, инь–ян чжи шу) и алхимию (дань, лянь дань). Общим обозначением этих типов практики стало «пестование жизни» (ян шэн). Ниже исключительное внимание в силу ряда причин будет уделено даосской алхимии.

Во-первых, сама традиция утверждала, что только алхимия является подлинным средством обретения бессмертия, тогда как все другие типы религиозной практики являются подготовительными и вспомогательными этапами. Во-вторых, изучение алхимии является важной задачей синологической культурологии, поскольку с неизбежностью ставит такие центральные вопросы, как соотношение науки и религии в традиционном Китае, идеологические импликации традиционной науки, ее отношение к формам научного знания и другие весьма существенные и для культурологии, и для науковедения проблемы. И в-третьих, методы обретения бессмертия в даосизме весьма квалифицированно и полно (особенно это относится к дыхательным и гимнастическим приемам) описаны на русском языке Э. С. Стуловой [Стулова 1984], исследование которой не представляется нужным дублировать здесь, поскольку оно доступно читателю. Итак, обратимся к алхимии как центральному, осевому аспекту даосской религиозной практики.

Китайская алхимия представляет собой традиционную форму науки древнего и средневекового Китая, тесно связанную, с одной стороны, с медициной, а с другой – с философией, религией и социальной мыслью. Это сложный культурный феномен, включающий в себя наряду с лабораторной технологией и идеологические импликации. Цель китайской алхимии также выходит за пределы «протонауки» и заключается в обретении телесного бессмертия посредством создания эликсира бессмертия, под которым обычно понимается или соединение серы с ртутью, т. е. киноварь, или искусственное (трансмутационное) золото.

Главное отличие китайской алхимии от европейской заключается в ее исключительно иатрохимической направленности, тогда как в Европе иатрохимия оформляется достаточно поздно. Чужда китайской алхимии и теистическая окраска европейской алхимии. Для китайского алхимика мир, его развертывание и трансформации регулируются имманентным космосу принципом (дао), тогда как для западного алхимика причиной и направителем вселенской эволюции является трансцендентный Бог Вседержитель, несмотря на характерные для алхимии Запада пантеистические мотивы.

На протяжении всей своей истории алхимия была тесно связана с даосизмом, являясь центральной составляющей его религиозной практики, что не могло не отразиться на ее установках и содержании. Исходными принципами китайской алхимии являются: а) тезис о единстве мира; б) тезис об универсальности перемен; в) учение об алхимическом процессе как о модели космического процесса, о творении адептом-алхимиком космоса в миниатюре; г) вера в полное подобие макрокосма и микрокосма (см.: [Торчинов 1981]).

Учение о единстве мира и универсальности перемен было подробно разработано даосской философией. Трансмутация металлов, с точки зрения китайского алхимика, возможна как вследствие того, что все сущее является модификацией единой энергетической субстанции, «пневмы» (ци), так и вследствие происхождения всех вещей из единой первоосновы всего бытия – Дао-Пути. Алхимический космос, таким образом, предстает целостным единотелесным живым организмом, пронизанным китайским аналогом «вселенской симпатии» – «сродством видов» (тун лэй). Воссозданием, моделированием и усовершенствованием созданной модели и занимается алхимик-даос.

И в макрокосме происходят процессы, ведущие к образованию эликсира бессмертия. Алхимик ускоряет их, ибо если в макрокосме для получения эликсира из растущих в земле, подобно растениям, минералов требуется 4320 лет, то в реторте этот процесс благодаря нагреванию протекает за один год.

Другой фундаментальной для китайской алхимии идеей является признание гомоморфизма, совершенного подобия макрокосма и микрокосма. Макрокосм (Небо и Земля) вечен; следовательно, вечным может и должен быть микрокосм, в котором отступление от Дао-Пути создало гибельную для организма дисгармонию, ведущую к смерти. Однако перенесение на тело всех атрибутов единого Дао-космоса может сделать тело адепта-алхимика преображенно-божественным и вечным.

Но на этом даосы-алхимики не остановились. Раз макрокосм и человеческий организм тождественны, следовательно в моделировании космического процесса в ретортах и тиглях нет необходимости и эликсир бессмертия (или «бессмертный зародыш» – сянь тай, вырастающий в новое божественное тело адепта) может быть создан в самом теле адепта из пневменных энергий, протекающих в нем по «каналам» (ирин), соответствующим меридианам акупунктуры. Эти идеи были положены даосами в основу так называемой «внутренней алхимии» (нэй дань), использующей терминологию лабораторной, «внешней алхимии» (вай дань).

Огромную роль в практике китайской алхимии играет золото, воспринимающееся как совершенный металл, символ нетления (прочие металлы – несовершенное, незрелое золото). Подобно тому как золото не подвергается коррозии и не разрушается, не разрушается и организм адепта, принявшего искусственное алхимическое золото. Оно, по учению даосских алхимиков, не только является панацеей и эликсиром, но и само способно трансмутировать металлы. Не исключено, что китайские алхимики производили так называемое «мозаичное золото» (т. е. сульфат олова), принимаемое ими за алхимическую панацею.

Другим важнейшим алхимическим веществом в китайской алхимии была киноварь (по-китайски даже слова «эликсир» и «киноварь» – дань обозначаются одним и тем же иероглифом). Киноварь выступает воплощением единения двух полярных и вместе с тем единых принципов инь–ян (женского–мужского, пассивного–активного), так как, по мнению даосов, сочетает в себе признаки мужского (спермы, то есть белый цвет ртути) и женского (красный цвет менструальной крови).

Вообще ядовитые вещества (киноварь, мышьяк, свинец и прочие) чрезвычайно часто входят в состав алхимических эликсиров, что зачастую приводило к отравлению этими веществами, причем признаки отравления рассматривались как свидетельство действенности эликсира. Иногда адепт принимал эликсиры малыми дозами в течение всей жизни, что оказывало консервирующий эффект на его тело после смерти, и труп долго не разлагался, а это в глазах даосов доказывало обретение адептом состояния «бессмертного, освободившегося от трупа» (ши цзе сянь). Тем не менее к XII в. внешняя алхимия дискредитирует себя и практически полностью заменяется внутренней алхимией.

Вместе с тем в XI–XII вв. в китайской алхимии создается учение о том, что металлы обладают отрицательными или положительными (инь или ян) характеристиками в зависимости от особенностей металла, вступающего с ними в соединение, что свидетельствует не только о накоплении китайскими алхимиками эмпирического химического материала, но и о развитии теоретического аспекта научной стороны алхимии.

История алхимии в Китае. Вопрос об автохтонности китайской алхимии в настоящее время остается открытым, хотя, по всей видимости, наиболее вероятно положительное его решение. В связи с этим нельзя не отметить кардинальных отличий, существующих между даосским учением о бессмертии тела и стойко-гностическими концепциями, связанными с александрийской алхимией. Вместе с тем нельзя исключить и возможность опосредованного (через арабов) влияния китайской алхимии на западноевропейскую средневековую алхимию.

Предпосылки возникновения алхимии в Китае (как внешней, так и внутренней) появляются, видимо, еще в VII–VI вв. до н. э. Во всяком случае, уже в это время, видимо, практиковались отшельниками дыхательные упражнения и макробиотика. В IV–III вв. до н. э. уже существует вера в возможность изготовления «снадобья бессмертия» (бу сы чжи яо), о чем сообщает, например, Хань Фэй-цзы. Поиски бессмертия ведутся зачастую при покровительстве императоров (Цинь Ши хуан-ди, III в. до н. э.; У-ди, II–I вв. до н. э.).

Первые сведения о попытках трансмутации металлов относятся к II–I вв. до н. э. Попытками создать искусственное золото в это время при дворе У-ди занимались даосы Ли Шао-цзюнь и Луань Да. Во II в. н. э. появляется первое методологическое сочинение по теории алхимии – трактат «О единении Триады» («Цань тун ци») Вэй Бо-яна, – одинаково авторитетное и для внешней, и для внутренней алхимии. В IV–VI вв. алхимия переживает свой расцвет. Крупнейшие ее представителя – Гэ Хун (IV в.) и Тао Хун-цзин (V–VI вв.), один из лидеров даосской школы Маошань.

В это время в алхимии происходит разделение на практическое крыло (склонное признать автоматическое действие эликсира на любого принявшего его человека) и теоретическое (предполагавшее предварительную практику нравственного усовершенствования и дополнявшего алхимию практикой мистического созерцания). Однако, как правило, в чистом виде ни то ни другое направление не встречалось, и можно говорить только о господствующей тенденции к тому или другому. Алхимики-теоретики были склонны вообще отказаться от совершения алхимических операций и заменяли процесс его созерцанием. Ими (в особенности в школе Маошань) активно применялись галлюциногенные вещества (внешнее средство, воздействующее на внутренний мир), что свидетельствует о происходящем в этом направлении переходе от внешней алхимии к внутренней.

В VII–X вв. алхимия пользовалась особым покровительством императоров династии Тан, возводивших свой род к Лао-цзы. Многие императоры умерли преждевременной смертью из-за своего пристрастия к эликсирам. Крупнейший алхимик этого времени – Сунь Сы-мо (VII в.).

К XII в. внутренняя алхимия окончательно занимает доминирующие позиции, а внешняя практически совсем исчезает. Тексты внешней алхимии рассматриваются с этого времени как непонятые прежде сочинения внутренней алхимии, а оппозиция «внешнее–внутреннее» интерпретируется как «экзотерическое–эзотерическое».

Вместе с тем во внутренней алхимии усиливается тенденция к спиритуализации и объяснению своей терминологии через религиозно-философские понятия даосизма (тигель – это Великий Предел, тело – ртуть, сердце – свинец, концентрация внимания – вода, мудрость – огонь и т. д.). Ведущие представители внутренней алхимии – Лю Сюань-ин (Лю Хай-чань, X в.), Чжан Бо-дуань (XI в.), Бо Юйчань (XIII в.), У Чун-сюй (XVII в.). К XVIII в. внутренняя алхимия исчерпывает свой творческий потенциал и приходит в упадок, оставаясь, однако, и в настоящее время составной частью религиозной практики даосизма.

Даосскими алхимиками был собран богатый эмпирический материал в области химии, фармакологии, медицины и психологии. Связана даосская алхимия и со спорадическими научными открытиями. Многие наблюдения китайских алхимиков (особенно в области медицины) представляют интерес и в настоящее время. Алхимия в течение всей своей истории была неотъемлемой частью ортодоксального даосского учения и всего традиционного китайского природознания.

Здесь, таким образом, представлен краткий очерк даосской алхимии. Все дальнейшее изложение будет представлять собой «развертку» содержащихся в этом тезисном изложении положений с их развитием и конкретизацией. Прежде всего обратимся к историографии вопроса.

Китайская алхимия привлекает к себе внимание историков науки в Китае в течение почти ста лет. Однако подлинно научное ее изучение началось лишь около 30 лет назад учеными Дж. Нидэмом[324] и Н. Сивином [Нидэм 1954–1983; Сивин 1968]. До этого не был четко определен даже предмет исследования, западные ученые зачастую смешивали псевдоалхимические тексты внутренней, парафизиологической алхимии с собственно алхимическими, как это произошло, например, при переводе на английский язык «Глав о прозрении истины» («У чжэнь пянь») Чжан Бо-дуаня (983?–1082) Т. Л. Дэвисом и Чжао Юнь-цуном (1939). Сам круг изучаемых текстов был практически ограничен «Баопу-цзы» Гэ Хуна (284?–363?) – трудом, безусловно, первостепенной ценности, однако далеко не единственным, а с точки зрения изучения проблем методологии китайской алхимии и не самым важным.

Однако в настоящее время положение в значительной мере улучшилось благодаря исследованиям вышеназванных ученых. Поэтому представляется необходимым ввиду неразработанности изучения алхимии в отечественной науке обратиться к исследованиям этих ученых (особенно Н. Сивина, как специалиста по истории алхимии по преимуществу), чтобы резюмировать достижения современной синологии в данной области.

Здесь представляется возможным выделение нескольких ключевых проблем: 1) определение алхимии; 2) происхождение алхимии и периодизация ее истории; 3) соотношение алхимии с другими научными дисциплинами и ее связь с даосизмом; 4) китайская алхимия и другие региональные формы алхимии (индийская и арабская). Н. Сивин определяет китайскую алхимию как «континуум с теоретически обоснованным стремлением создать химическую модель космического процесса, с одной стороны, и преимущественно прагматической ориентацией на поиски эликсиров бессмертия, с другой» [Сивин 1968, с. XV]. С точки зрения Н. Сивина, китайская алхимия представляет собой не протонауку, а традиционную форму науки, так как она склонна к систематизации эмпирического материала и химических операций, а также разработала конкретные способы лабораторного эксперимента и соответствующее оборудование. Говоря о досконально исследованном и переведенном им тексте «Основные формулы из алхимической классики» («Дань цзин яо цзюэ») Сунь Сы-мо (VII в.), Н. Сивин пишет, что он ближе всего к современному лабораторному руководству, чем что-либо другое в древней литературе [Сивин 1968, с. 50].

Вместе с тем он подчеркивает, что речь идет именно о традиционном, то есть предшествующем европейской научной методологии Нового времени, типе науки, так как китайская алхимия не ограничивает себя поисками эмпирического или теоретического знания, а, напротив, направлена на обретение практической пользы, причем частично выходящей за пределы прагматики современной науки: это достижение здоровья, лечение специфических болезней, продление жизни, бессмертие и совершенство.

Н. Сивин настаивает также на том, что китайская алхимия является ветвью китайской медицины [Сивин 1968, с. 50, 142] и, с другой стороны, тесно связана с нравственной философией и социальной мыслью [Сивин 1968, с. 19]. Для китайской алхимии характерна также вера в возможность ускоренной, по сравнению с естественной, трансмутации металлов для изготовления алхимических золота и серебра [Сивин 1968, с. 19].

Касаясь вопроса о соотношении внешней и внутренней алхимии, Н. Сивин резко критикует интерпретацию дихотомии этих двух видов алхимии как оппозицию типа «экзотерическая–эзотерическая».

Если это и верно в контексте поздних, исключительно внутреннеалхимических текстов, то в ранних текстах «внешняя алхимия считалась столь же эзотеричной, как и ее йогическое соответствие» [Сивин 1968, с. 15]. В связи с этим М. Элиаде замечает, что здесь Н. Сивин исправляет распространенное заблуждение, ибо эзотерическая, тайная передача традиции характерна на начальной стадии для любого вида техники или науки, будь это гончарное искусство и металлургия или медицина и математика. Таковым было положение вещей и в Китае, и в Индии, и на Ближнем Востоке, и в Древней Греции. Даже такой поздний автор, как Гален, утверждает, что он может передать ученикам свои медицинские знания только после получения ими посвящения в Элевсинские мистерии [Элиаде 1970, с. 179].

В связи с проблемой соотношения внутренней и внешней алхимии Н. Сивин на международной конференции по даосизму в Белладжио (1968) утверждал, что внешняя алхимия относится к верифицируемым лабораторным химическим процессам, тогда как внутренняя алхимия связана исключительно с верой в обретение бессмертия (сянь шу) и применяет язык лабораторной алхимии, но прилагает алхимическую терминологию применительно к процессам человеческого тела.

Н. Сивин, однако, отметил, что ему остается еще неясным, какой вид алхимии появился раньше, особенно если учесть, что древние методы сексуальной практики (фан чжун чжи шу) могут считаться частью внутренней алхимии. В целом участники конференции пришли к выводу, что внутренняя алхимия в большей степени, чем внешняя, связана с магистральной линией развития даосизма, а внешняя алхимия оказалась бесплодной в том смысле, что, исчезнув после династии Сун (т. е. после XIII в.), она не положила начало новоевропейскому типу научной химии. Начиная с правления династии Сун (X–XIII вв.) и вплоть до настоящего времени в Китае утверждается мнение, что все алхимические тексты в действительности относятся к внутренней алхимии, внешняя была лишь профаническим заблуждением. Но это, разумеется, как уже говорилось выше, исторически совершенно неверно, и внешняя алхимия практиковалась даосами совершенно серьезно.

В настоящее время можно разделить алхимические тексты, входящие в «Дао цзан», на три категории: а) чистая внешняя алхимия; б) чистая внутренняя алхимия; в) тексты, призывающие к одновременной практике того и другого. Последователи внешней алхимии зачастую практиковали и внутреннюю, дабы, продлив с ее помощью жизнь, преуспеть в изготовлении дарующего бессмертие эликсира [Уэлч 1969–1970, с. 118–119].

Вообще следует отметить, что алхимия была тесно связана и с даосской литургикой. Так, алхимики часто совершали богослужения и призывали даосских божеств, а предисловие к одной из ранних алхимических книг приписывается основателю литургической по преимуществу школы «Пути истинного единства» (чжэн и дао) Чжан Дао-лину (II в.) (см.: [Уэлч 1969–1970, с. 127]).

Н. Сивин утверждал также на конференции в Белладжио (тема его доклада – «Размышления по поводу теории и практики китайской алхимии»), что все алхимические сочинения, включенные в «Дао цзан», – их около 100 – могут быть расположены в порядке убывания значимости в них теоретического момента. На одном конце этого спектра будет трактат «О единении Триады» («Цань тун ци») Вэй Бо-яна (II в.?) с его абстрактным языком, представляющий собой методологию как алхимии, так и «даосской йоги» или сексуальной практики – в зависимости от угла зрения читателя [Уэлч 1969–1970, с. 115; см. также: Ван Гулик 1961, с. 80–81], а на другом – «Баопу-цзы» Гэ Хуна, содержащий не теорию, а прагматические рецепты для достижения определенных результатов (прежде всего – бессмертия).

Алхимики-теоретики в большей степени связаны с временем, чем с пространством. Они считают, что каждый феномен может быть объяснен из его места в системе циклов, входящих друг в друга или соответствующих друг другу. Так, «пять стихий» (у син) – не столько материальные субстанции, сколько фазы пятеричного цикла, предполагающего двоичный цикл чередования инь–ян. Цель алхимика-теоретика – создать в лабораторных условиях микрокосм Вселенной, временный разумеется, дабы понять принципы универсума и достичь медитативного или интеллектуального единства с Дао природы. Печь (лу) алхимика, таким образом, – работающая модель космоса. Цель практического алхимика скорее создать, чем показать; она заключается в ускорении процессов, формирующих и превращающих, по его мнению, минералы в естественных условиях в эликсир бессмертия.

Для алхимика-теоретика эксперимент имеет исключительно духовную значимость, и поэтому он может быть плодотворным лишь при совершении обрядов, ритуалов и поста. Для алхимика-практика цель эксперимента – химический результат, который будет действовать автоматически на любого человека, в том числе и на не прибегавшего ни к посту, ни к обрядам. Эта установка превратила практическую алхимию в часть медицины. Большинство алхимиков были также медиками, внесшими большой вклад в развитие фармакологии и разделившими все вещества на три категории: лечащие, тонизирующие и обессмерчивающие.

Таким образом, практическая алхимия становится исключительно прагматической, а теоретическая все более интересуется созерцанием и созданием теоретической модели универсума. Однако теоретическая алхимия достаточно много сделала для классификаций химических процессов и создания категориального аппарата алхимии, что могло бы при дальнейшем развитии привести к появлению научной химии. Однако алхимия в Китае оказалась бесплодной [Уэлч 1969–1970, с. 114–116].

Дж. Нидэм отметил по поводу доклада Н. Сивина, что он ставит ряд важных проблем. Так, экспериментальные наблюдения и теоретические выкладки китайских алхимиков нуждаются в интерпретации с позиций и в терминах современной науки. Так как наука едина, то встает вопрос: какой род знания (с позиции современных стандартов) развивался реально китайскими алхимиками? Была ли алхимическая интерпретация теории сил инь–ян зародышем учения о химическом сродстве? В какой степени количественный аспект алхимии определялся нумерологией и в какой – экспериментом, то есть насколько он был реально химическим? Что можно сказать о параллелях между китайской и западной алхимией в плане теории «проекции» (то есть наблюдения того факта, что небольшие порции дополнительных веществ производят значительные изменения в основных ингредиентах)? И наконец, можно ли считать китайскую алхимию бесплодной, если она совершила большие научные открытия, переданные затем на Запад [Уэлч 1969–1970, с. 116]? Эти вопросы во многом остаются открытыми вплоть до настоящего времени.

Однако теория двух типов алхимии, предложенная Н. Сивином, получила дальнейшее развитие. Так, следует отметить, что основными чертами теоретической алхимии являются отождествление двух реагирующих веществ с инь и ян и отрицательное отношение к принятию эликсира внутрь: большинство алхимиков-теоретиков ограничивались созерцанием алхимического процесса, считая, что они поднимаются на новые ступени совершенства вместе с вступлением процесса в новую фазу. Если же съедание эликсира и допускалось, то оно должно было сопровождаться ритуалами и могло обессмертить лишь самого алхимика. Здесь не было места учению о приготовлении эликсиров для других людей из сострадания, которое могло бы объясняться влиянием буддизма.

В практической алхимии, напротив, господствовало представление о механическом действии эликсира. Так, К. М. Скиппер отметил, что в заупокойном богослужении «плавки [во имя благополучного] перехода [в иной мир]» – лянь ду, практиковавшемся даосами X–XIV вв., эликсир предлагался духам усопших, которые должны были обрести бессмертие, хотя не имели никакого отношения к изготовлению снадобья [Уэлч 1969–1970, с. 116–177].

Интересно и замечание Н. Сивина о вере алхимиков в объективную верификацию обретения бессмертия. Доказательством его в глазах алхимиков была длительная сохранность, нетленность трупа умершего алхимика, которая должна была свидетельствовать о создании им нового бессмертного тела и «освобождении от трупа» (ши цзе). В действительности эта «самомумификация» (термин Дж. Нидэма) объясняется прекрасными бальзамирующими свойствами мышьяка, ртути и прочих ингредиентов алхимических эликсиров.

При жизни алхимики, безусловно, страдали от отравления тяжелыми металлами (сыпи, лихорадки, галлюцинаций – ощущение ползающих по телу насекомых и пр.); эти симптомы описаны в текстах как доказательство действенности эликсира.

Останавливается Н. Сивин и на вопросе о соотношении алхимии с даосизмом и последнего – с наукой вообще. Н. Сивин резко выступает против точки зрения Дж. Нидэма, согласно которой даосизм был идеологией, наиболее близкой к научности и благотворно влиявшей на развитие науки [например, Нидэм 1956, т. 2, с. 35]. Н. Сивин категорически отказывается видеть связь, якобы существующую между мистическими обрядами «Небесных Наставников» или философией «Лао-цзы», с одной стороны, и формированием научного метода в традиционном Китае – с другой. Он утверждает, что фактами, в том числе и основанными на статистике, невозможно подтвердить численное преобладание даосских ученых над учеными других направлений. Совершенно невозможно доказать, что естественными науками в Китае занимались только даосы, тем более что совершенно очевидным в настоящее время является факт преобладания в философских взглядах многих крупных ученых конфуцианских или неоконфуцианских идей. Свой тезис Н. Сивин подтверждает на примере Шэнь Гуа (Шэнь Ко) и Ван Си-шаня [Сивин 1978, с. 310]. Алхимия все же является исключением, так как на протяжении всей своей истории она действительно была тесно связана с даосизмом и его учением об обретении бессмертия [Сивин 1978, с. 310].

Вместе с тем Н. Сивин считает, что подавляющее число алхимических, дыхательных и гимнастических методов были не столько даосскими, сколько ассимилированной и преимущественно практикуемой даосами частью общекитайского культурного наследия [Сивин 1978, с. 319]. Иногда о даосской принадлежности того или иного алхимика (например, Сунь Сы-мо) можно судить только по использованию в их сочинениях тайных литургических формул даосских школ, которые не могли быть известны этим алхимикам без предварительного посвящения [Сивин 1978, с. 312].

Определенное внимание Н. Сивин уделяет проблеме происхождения алхимии [Сивин 1978, с. 19–30]. В целом он склоняется к признанию автохтонности китайской алхимии. Он подвергает сомнению и возможность влияния китайской алхимии на эллинистическое Средиземноморье. Однако приоритет китайской алхимии по отношению к алхимии эллинистического Египта более чем вероятен, ибо вера в возможность физического бессмертия в Китае восходит, видимо, приблизительно к VIII в. до н. э., и к IV в. до н. э. широко распространяется вера (о чем свидетельствуют недаосские тексты) в возможность обретения бессмертия посредством употребления различных снадобий. Однако идея предпочтительности искусственных снадобий естественным возникает позднее, и первые попытки трансмутации киновари в золото датируются текстами около 133 г. до н. э. Ко II в. оформляется методология алхимии («Цань тун ци» Вэй Бо-яна), и в IV в. начинается расцвет внешней алхимии, продолжавшийся до XI–XII вв., когда она приходит в упадок и уступает место внутренней алхимии. Несколько позднее (с XIV в.) и сам даосизм теряет прежнее влияние в идейной жизни, уступая место безраздельному господству неоконфуцианства [Сивин 1968, с. 118].

Однако сунский и юаньский даосизм (X–XIV вв.) знал и достижения в области алхимии. Так, именно в это время создается блестящая работа по теории алхимии – «Тайное и необходимое [наставление] о пятизначных родах [согласно] Цань тун ци» («Цань тун ци у сян лэй бияо»), в которой высказаны две весьма интересные для историка науки идеи:

1) реагенты противоположных знаков будут вступать в реакцию только при их отношении к одной категории;

2) вещества, относимые к классу инь при их реакции с одним веществом, будут относиться к классу ян при их реакции с другим, и наоборот [Уэлч 1969–1970, с. 117–118].

Но все же в это время алхимия вступает в период упадка, и при династии Мин не создается уже ни одного произведения по внешней алхимии. Что касается вопроса о типологической общности китайской, индийской и арабской алхимии, то на нем следует остановиться подробнее.

О соотношении китайской и индийской алхимии много писал М. Элиаде. Индийские алхимические тексты (типа «Расанарнавы»; раса – «ртуть», Аль-Бируни переводит это слово как «золото») и трактаты последователей хатха-йоги («Шива самхита», «Гхеранда самхита», «Хатха-йога прадипика»), тесно связанные с тантрическими традициями, говорят о «неразрушимом теле» – сиддха деха, то есть о теле адепта [Элиаде 1958, с. 288 и след.]. Фактически идеал легендарных индийских чудотворцев – сиддхов и натхов – заключался в обретении не только духовной свободы, но также и совершенного здоровья (агара) и бессмертия (омара). Легенды об этих святых подчеркивают их победу над смертью благодаря йоге и алхимии. Небольшой трактат «Йогавиджа» делит тела на «незрелые» (апаква) и «зрелые» (паква). Последние обретаются благодаря йоге и поэтому называются «йогическими телами» (йога деха), то есть используется по преимуществу алхимический мотив «зрелых» и «незрелых» металлов, которым в данном случае уподобляются тела.

В Древней Индии, как и в Китае, практиковались дыхательные упражнения, сексуальная практика (воздержание от эякуляции) и алхимия во имя обретения здоровья, долголетия и бессмертия. В Индии первые упоминания об алхимии (вера в возможность трансмутации металлов в золото посредством снадобий и молитв, изготовление эликсиров, алхимическое использование ртути, употребление «жидкого золота» для продления жизни и т. п.) относятся к III в., а систематически алхимические концепции излагаются еще позднее – в трактатах школы расаяна («колесница ртути»). Но отождествление золота и бессмертия возникает во времена ранней брахманической прозы – в «Шатапатха брахмана» (VIII в. до н. э.).

Однако, безусловно, после упанишад и буддизма поиски физического бессмертия не могли быть целью большинства индийских аскетов. Подчеркивание хатха-йогами, тантриками и алхимиками телесного здоровья, долголетия, паранормальных способностей, физического бессмертия, несомненно, отражает протест народных низов или маргинальных элементов против духовных ценностей и религиозных идеалов (как аскетических и ритуальных, так и метафизических) носителей брахманской ортодоксии [Элиаде 1970, с. 181].

Таким образом, то, что при господстве натуралистического мировоззрения составляло самую суть религиозного мироощущения древних китайцев, в Индии было второстепенным или маргинальным. В целом алхимия никогда не играла в Индии той роли, какую играла в Китае. Но не исключена и возможность взаимовлияния индийской и китайской алхимии. Так, в алхимии Тамилнада, поддерживавшего в VII–VIII вв. тесные связи с Китаем, прослеживается несвойственное для Индии разделение веществ на мужские и женские [Феллиоза 1969, с. 120].

Вместе с тем во многих даосских текстах алхимического характера можно обнаружить влияние тантризма. Элементы тантризма вобрала в себя традиция Маошань. О контактах между даосами и тантриками свидетельствует дуньхуанская рукопись «Чжэнь гао» Тао Хун-цзина с аннотациями на тибетском языке. С периода династии Мин в «Дао цзан» включаются некоторые тантрические тексты (например, «Сутра павлина»). Заметны тантрические влияния и на поздние тексты внутренней алхимии [Уэлч 1969–1970, с. 122].

Влияние алхимии сильно сказалось и на буддийских тантрических ритуалах. Можно предположить, что и весьма незначительное распространение буддийского тантризма в Китае связано с тем, что его «экологическая ниша» в культуре была занята типологически близкой даосской психотехникой.

В известной степени тантрические ритуалы, сохранившиеся в тибето-монгольском буддизме (ламаизме) вплоть до настоящего времени, напоминают алхимический ритуал (то есть алхимическое делание как ритуал) китайских алхимиков-теоретиков. В качестве примера приведем фрагмент из ритуального текста индийского буддиста VIII в. Буддхаджняны, сохранившегося на тибетском языке под названием «Ритуал жертвоприношения при почитании учителя» («Вlаma mchod-p’ai tsogsmchod’ ‘bul-ba’i cho-ga bzhugs-sa» – перевод А. А. Терентьева с ксилографа на тибетском языке, изданного Цугольским дацаном в Бурятии в июле 1871 г.). Этот тантрический текст описывает ритуал, использующий алхимические символы в медитативных целях:

«ХУМ»! Из Дхармакайи, покоящей все исходящее // Над колеблемым ветром пылающим огнем, // На подставке из человеческих голов, в «АХ» – в обозначенном черепе – капале (ритуальный сосуд из черепа. – Е. Т.) // «ОМ» вспыхивает в каждом из [жертвенных] веществ. // Сверху на них стоят «ОМ-АХ-ХУМ» (слоги мантры. – Е. Т.), // Пылающие каждый блеском [своего] цвета (ОМ – белый, АХ – красный, ХУМ – синий. – Е. Т.). // От движения ветра огонь разгорается, предметы плавятся. // От кипения, от сильного испарения, // Из трех слов – снопы лучей света. // Осветив десять направлений, три ваджры (здесь три снопа лучей света, представляемых йогином исходящими из этих слогов «ОМ-АХ-ХУМ». – Е. Т.) // Предстают взору вместе с нектарами. // В каждый из трех слогов вернувшись, // Расплавляясь в нектар, [снопы лучей] смешиваются с соком, // Очищенное постижение вспыхивает, Э-МАХО! // Пылающее великолепие всего желанного превращается в океан.

[с. 1б–2а]

Здесь, как и в ритуальном деянии китайского алхимика-теоретика, важен не реальный процесс плавки (которого просто нет), а его ритуально-медитативное проигрывание, поднимающее адепта на уровень интуитивного постижения сакральной реальности и наполняющее его дарующей бессмертие амритой, которая символизирует просветление.

Также следует отметить, что в связи с возможным влиянием китайской алхимии на индийскую вполне правомерной выглядит гипотеза Дж. Нидэма об опосредованном (через арабов и, добавим, индийцев) влиянии китайской алхимии на становление и развитие западноевропейской средневековой алхимии, особенно ее ятрохимического направления (берущего начало от Арнольда из Виллановы и Роджера Бэкона, XIII в., и расцветшего в XVI в. у Парацельса). Не углубляясь в эту проблему, отошлем читателя к одной из наших публикаций [Торчинов 1981].

Весьма важной проблемой, стоящей перед исследователем даосизма, является вопрос о соотношении алхимии и ритуально-литургического аспекта даосизма. Поскольку даосизм (особенно в традиции Небесных Наставников) обладает ярко выраженной ритуальной богослужебной практикой, то, естественно, возникает вопрос о том, следует ли рассматривать ее в качестве особого уровня функционирования даосской религии, или же она представляет собой элемент даосской психотехники.

Ответить на этот вопрос можно путем рассмотрения взаимодействия собственно психотехнического (и прежде всего алхимического аспекта даосизма) и даосского литургического ритуала. Эта проблема затрагивает еще один вопрос – вопрос о генетической и смысловой связи лабораторной, внешней, и собственно психотехнической, внутренней, алхимии. Цель последующего исследования и заключается в рассмотрении этих аспектов функционирования даосской религиозной традиции.

Если вопрос о связи двух видов алхимии представляется вполне естественным, то проблема соотношения внутренней алхимии и ритуала как такового может вызвать некоторое удивление и поэтому нуждается в некоторых разъяснениях.

К. М. Скиппером обоснованно показана самая тесная и неразрывная связь между внутренней алхимией и даосским богослужением (см.: [Уэлч 1969–1970, с. 123–129]), которая в данном контексте выступает в качестве «внефеноменального ритуала» (см.: [Малявин 1982]), прообраза и парадигмы ритуала явленного, оказывающегося таким образом лишь объективизацией делания внутренней алхимии. Богослужение здесь является как бы вынесением процесса внутренней алхимии во время и в пространство, внеположенные священнослужителю, за счет чего этот процесс приобретает и чувственную осязаемость, и символичность. Верховный вершитель литургии – «высокий достопочтенный» (гао гун), с одной стороны, как бы переводит на язык медитации ритуальные акты, совершаемые священнослужителями (дао ши), а с другой – «овнешвляет», экстериоризирует духов, живущих в его теле, направляя их на небеса. Таким образом, только он оказывается медиатором между верующими и Дао. Даже детали ритуального облачения духовенства легко переводятся на язык внутренней алхимии. Так, головные уборы, увенчанные изображениями язычков пламени, исходящими из центра небольшой диадемы, символизируют пламя, согласно учению внутренней алхимии поднимающееся из «курильницы» в теле гао гуна (парафизиологический центр тела в нижней части живота, нижнем «киноварном поле») по спине вплоть до макушки головы, через которую рождается бессмертный зародыш.

Сокровенный сакральный смысл самой литургии – моделирование ритуальными средствами «зачатия бессмертного зародыша» (цзе сянь тай) в результате иерогамии сил инь–ян. К. М. Скиппер поэтому утверждает, что принципиальное содержание ритуала и внутренней алхимии является одним и тем же [Уэлч 1969–1970, с. 127].

Существует и еще один аспект данной проблемы, о котором здесь будет сказано лишь несколько слов. Это связь, также обнаруженная впервые К. М. Скиппером, между алхимией, ритуалом и космогонией. Этапы созревания бессмертного зародыша в теле адепта соотносятся со ступенями развертывания Дао-космоса, а парафизиологические структуры тела, в которых пестуется зародыш, – с «первозданным хаосом» (хунь юань, хунь дунь), дающим рождение космосу.

Более подробного упоминания заслуживает один аспект этой связи. Согласно большинству даосских космогонических систем (как мы помним, соотносящихся с внутренней алхимией), на определенном этапе космической эволюции единое дотоле первоначало рождает (шэн) три пневмы. Это учение особенно важно для ортодоксальной школы «пути Небесных Наставников» (тянь ши дао, чжэн и дао), так как оно как бы знаменует новую эру, начавшуюся с их откровения [Скиппер 1978, с. 362]. Этим «трем пневмам» (сань ци) соответствуют пневмы трех «прежденебесных» (сянь тянь, подробнее см. ниже) небес.

В литургической традиции школы «духовной драгоценности» (лин бао) пневмы этих трех небес называются «Небесными достопочтенными» (тянь цзунь); гипостазированные для ритуальных целей, они получают широко известное наименование «трех чистых» (сань цин) (см.: [Скиппер 1978, с. 362]). Таким образом, можно сразу же выделить одну важную особенность двуединого даосского ритуала: его неявленное (внутренняя алхимия) в нем объективизируется, но эта объективность, в свою очередь, является лишь объектом медитации и потому вновь снимается священнослужителем и переводится в план внефеноменального. Следовательно, в даосском ритуале наличествуют взаимообусловленность и взаимопревращаемость его субъективной и объективной (собственно ритуальной) сторон.

В основном данное исследование в своей внутренней алхимической части будет основываться на «Главах о прозрении истины» («У чжэнь нянь») выдающегося даоса XI в. Чжан Бо-дуаня, одном из наиболее авторитетных для традиции внутренней алхимии тексте и в настоящее время активно изучаемом адептами различных школ даосизма [Уэлч 1969–1970, с. 131].

Привлечение материалов этого текста тем более оправданно, что он вводит практически в полном объеме терминологию внутренней алхимии, играющую далеко не последнюю роль и в даосских литургических текстах.

Но вначале обратимся к истории формирования отношения «алхимия–ритуал».

Обратимся к алхимическому тексту, весьма далекому от традиции внутренней алхимии, – «Баопу-цзы» Гэ Хуна (определенную близость к традиции внутренней алхимии имеет только глава восемнадцать «внутренней» части трактата с ее учением о «хранении Одного» – шоу и). Тем больший интерес представляют фрагменты «Баопу-цзы», говорящие о ритуализованности даже внешней алхимии и о связи ее с этическим самосовершенствованием. Прежде всего следует обратиться к четвертой главе «внутренней» части трактата – «О золотом растворе и перегнанной киновари» (цзинь дань). Приведем некоторые примеры:

I. Человек, приготовивший одушевленный эликсир (шэнь дань), не только сможет продлить свою жизнь, но сможет с помощью этого эликсира создавать и золото. Когда золото приготовлено, следует взять сто фунтов (цзиней) его и прежде всего совершить великие жертвоприношения великим. Правилам жертвоприношений посвящен один свиток (сочинения, излагаемого Гэ Хуном. – Е. Т.). Ритуал этот отличен от жертвоприношения Девяти Треножников. Для каждого из этих жертвоприношений золото следует приготовить особо, распределяя его так:

– для поклонения Небу – двадцать фунтов;

– Солнцу и Луне – пять фунтов;

– созвездию Северный Ковш – восемь фунтов;

– звезде Великое Первоначало – восемь фунтов;

– созвездию Колодца – пять фунтов;

– очагу – пять фунтов;

– Хэ-бо – двенадцать фунтов;

– общинным алтарям – пять фунтов;

– духам и демонам – охранителям ворот и селения, а также Государю Чистоты – по пять фунтов каждому из них.

Это составит восемьдесят восемь фунтов, и двенадцать останется. Ими следует наполнить хорошую кожаную суму и в подходящий день отправиться с ней на столичный рынок. Когда рынок наполнится народом, нужно с восклицанием «хэй» бросить ее в людном месте и уйти, не оборачиваясь.

Все остальное золото, полученное сверх этих ста фунтов, можно использовать по собственному усмотрению, но не прежде приношения золота в жертву духам, иначе непременно случится несчастье».

[Гэ Хун 1954, с. 16]

II. По словам господина Чжэна (учителя Гэ Хуна Чжэн Сы-юаня; он же Чжэн Инь. – Е. Т.), приготовление этого великого эликсира должно сопровождаться жертвоприношениями. Жертвы следует приносить Великому Первоначалу, Изначальному господину (Юань-цзюню, Лао-цзюню) и Сокровенной Деве. Эти божества тогда явятся и будут наблюдать за деланием адепта. Если совершающий делание приготовления снадобья не оставил мирскую жизнь ради уединения и отшельничества и дал глупцам и обывателям возможность получить канонические книги, знать и видеть совершение алхимического делания, то тогда все духи накажут готовящего снадобье, а если он не последует предостережениям канонических книг и позволит злоумышленникам произносить клеветнические речи, то духи эти не будут впредь помогать такому человеку. Тогда вредоносная пневма войдет в вещество, и снадобье не получится. Непременно нужно уйти в «славные горы», поститься сто дней, не употребляя в пищу пять пряностей и свежую рыбу. Нельзя также позволять людям толпы наблюдать за приготовлениями. Только тогда можно начинать создавать великое снадобье. Когда снадобье готово, можно прекратить поститься. Однако в начале делания поститься нужно обязательно.

[Гэ Хун 1954, с. 20]

Таким образом, без излишних комментариев из этих фрагментов вполне ясно видна весьма значительная степень ритуализации алхимии во времена Гэ Хуна (III–IV вв.). Само алхимическое делание предстает перед нами не только, и даже не столько суммой технологических операций, сколько своеобразным ритуалом, предназначенным в конечном счете принести адепту долгожданное бессмертие. Причем следует отметить, что ритуальность отнюдь не является привеском алхимии, скорее сама алхимия оказывается пресуществленным ритуалом. Ритуал (пост, молитва, поклонение духам, уединение, сохранение тайны от профанов и т. п.) предшествует началу делания и завершает его (поднесение золота божествам и т. д.). Более того, ритуал оказывается самой сердцевиной алхимического процесса: если ритуальные нормы нарушены, то эликсир не получится, пусть даже и технология его изготовления совершенна.

Здесь, впрочем, зримо присутствует и этический момент: человеку аморальному, не совершившему должного количества добрых дел, не создать снадобья и не обрести бессмертия [Гэ Хун 1954, с. 12]. Об этом говорится в широко известном тексте второй главы «Баопу-цзы» («Лунь сянь», «Рассуждение о бессмертных»), где Гэ Хун заявляет о необходимости совершения определенного количества добрых дел как предварительном условии алхимического делания.

Интересно, что один дурной поступок аннулирует все уже накопленные добрые дела, такой же результат ждет и разглашение этих добрых дел. Без их совершения эликсир не подействует, но и одни добрые дела бессмертия не принесут. В шестой главе «Баопу-цзы» («Вэй чжи», «Тонкая суть») Гэ Хун подробно излагает свою практическую этику, анализ которой выходит за рамки поставленной нами задачи. Интересно, что здесь Гэ Хун осторожно затрагивает проблему воздействия (в пределах жизни; наказание – сокращение срока жизни), осуществляемого мировым «духом-энергией» (цзин шэнь), «властителем судеб» (сы мин, сы го чжи шэнь), образ которого через «Тай пин цзин» восходит к «Чжуан-цзы». Вообще же учение о воздаянии не нашло в даосизме достаточного развития (особенно по сравнению с буддизмом).

Таким образом, у Гэ Хуна практически отсутствует представление о механическом бессмертии под воздействием эликсира; оно заменено верой в ритуально-этическую харизму истинного адепта, только лишь и отличающий его от шарлатана-манипулятора.

Эти выводы относительно ритуализованности внешней алхимии наглядно демонстрируют неправомерность приписывания ей Н. Сивином технологичности и механистичности.

Вот еще один пример того же рода, но имеющий отношение к ритуалу передачи эзотерического знания адепта-алхимика:

И пусть воспринимающий этот путь бросит в воды, текущие на восток, золотого человечка и золотую рыбу – но, не имея костей святого бессмертного, он все равно не будет достоин узреть этот путь (здесь Гэ Хун цитирует наставления Хуан-ди, то есть, видимо, утерянную ныне даосскую книгу, написанную в форме поучений Хуан-ди, адресованных некоему Сюань-цзы. – Е. Т.). Смешивать киноварь должно в «славных горах», в месте, где нет людей. Спутников должно быть не более трех человек. Прежде всего следует сто дней поститься и умащаться пятью благовониями, пока не достигнешь полного очищения. Нельзя приближаться к нечистотам и бродить туда-сюда с обывателями. Кроме того, не следует, чтобы не верящие в Дао-Путь узнали об этом деле. Они злословием разрушат одушевленное снадобье, и снадобье не получится.

[Гэ Хун 1954, с. 14]

Данный фрагмент еще раз подтверждает высказанный выше тезис об изначальной ритуализованности алхимии. Действительно, ритуалом сопровождается приобщение к алхимической традиции, ритуальный пост и умащения предшествуют началу «великого делания»; наконец, сама алхимическая практика предполагает соблюдение ряда условий ритуального характера: уединение в узком кругу посвященных, отказ от общения с профанами (см. также выше), соблюдение ритуальной чистоты и т. п. Причем, как уже отмечалось, эти предписания не являются чем-то внешним по отношению к технологии. Скорее наоборот: невыполнение этих условий ведет к разрушению эликсира и полному фиаско. Таким образом, в традиции внешней (лабораторной) алхимии мы ясно можем обнаружить черты ритуального характера. Не останавливаясь более на этом вопросе, обратимся к проблеме перенесения ритуализма внешней алхимии на созерцательность религиозной практики «хранения Одного» – к собственно внутренней алхимии.

Вначале представляется необходимым высказать несколько соображений исторического характера. Формирование традиции внутренней алхимии тесно связано с религиозной традицией школы Маошань (Шанцин – Высшая Чистота). Как показали исследования М. Стрикмана [Стрикман 1979, с. 164–168], ее учение представляет собой, по существу, синтез северных направлений даосизма, прежде всего традиции «Небесных Наставников» и учений, получивших распространение в Цзяннани (в первую очередь оккультно-магического и алхимического характера, отраженных, в частности, в «Баопу-цзы»).

Традиция Маошань отличается как от алхимико-ритуального символизма литургической традиции «Небесных Наставников», где медитация объективируется в ритуале (см. выше), так и от более или менее близкой ей по духу несколько более поздней южной традиции «Духовной драгоценности» (Лин бао), кстати тесно связанной с даосами из рода Гэ, из которого вышел и Гэ Хун. Ее отличительной особенностью как раз является мистическая интроверсия и созерцательность, сводящая литургику лишь собственно к медитации.

Очень важно и то, что в школе Маошань впервые была предпринята попытка, не отказываясь еще от практики внешней алхимии, тем не менее максимально интериоризировать ее. М. Стрикман видит подобные попытки, в частности, и в том, что в состав эликсиров бессмертия традиции Шанцин начинают активно включаться органические вещества, в том числе обладающие галлюциногенным эффектом (хотя само употребление галлюциногенов восходит к II в. и школе «Небесных Наставников» (см.: [Стрикман 1979, с. 168–169]).

На последнем факте следует несколько задержаться, тем более что именно с этой особенностью определенных видов даосской религиозной практики, видимо, тесно связана символика важнейшего предмета даосского культа – курильницы. С курильницей же и ее ролью в даосском ритуале связан и ответ на вопрос о связи ритуала внешней и внутренней алхимии.

В школе Маошань получил весьма значительное распространение один вид мистического созерцания, известный под названием «медитация в чистой комнате» (цин ши). Согласно даосской традиции, этот род созерцания был передан сверхъестественным образом обретшей святость основательницей школы Маошань по имени Вэй Хуа-цунь (прежде виночерпием в школе «Небесных Наставников») через главного медиума этого направления Ян Си.

Согласно К. М. Скипперу, этот тип медитации предполагает вдыхание галлюциногенных запахов от свинца, например поднимающихся из треножников в келье созерцателя. К. М. Скиппер также предположил, что здесь выявляется сама сущность алхимии как таковой. В этом смысле значимо и то, что иероглифом лу обозначается как курильница, так и печь алхимика (следовательно: алхимик как бы обретает единство с Дао через вдыхание запахов от его печи, реторты и т. п.) [Уэлч 1969–1970, с. 119].

Выше уже говорилось о делении Н. Сивином алхимии на теоретическую и практическую. Напомним, что для алхимика-теоретика совсем не нужно съедать снадобье: уже само его приготовление поднимает адепта на высший духовный уровень, причем ступенями этого возвышения будут стадии алхимического процесса. Алхимический ритуал предполагает и собственно ритуал: молитвы, пост и т. п. В этом заключается его отличие от практической алхимии, где наличествует приоритет технологии и присутствует вера в чисто механическое действие эликсира.

Таким образом, алхимическое делание, по существу, подменяется его созерцанием, причем возрастает одновременно и роль ритуала. Постепенно алхимия сама оказывается лишь знаком нового, неявленного интериоризированного ритуала, в котором все атрибуты внешней алхимии снимаются совсем. Пропорционально возрастает удельный вес и роль этики в алхимическом делании.

Но вернемся к курильнице и реторте. Анализируя связь алхимии и ритуала, К. М. Скиппер останавливается на знаменитых курильницах бошань лу периода правления династии Хань [Уэлч 1969–1970, с. 124; Нидэм 1959, с. 582]. Они представляют собой изображения гор, населенных бессмертными и животными, с отверстиями и пещерами, из которых и поднимаются курения. В них сжигались ароматические травы, но имеются упоминания и о галлюциногенных веществах. В современном даосском богослужении совершенно уникальную роль также играет курильница, более того, это самый важный объект в храме. Он символизирует как обретение Дао священнослужителем, так и всю даосскую общину, связанную с данным приходом. Отсюда и названия лу чжу – «старейшина курильницы» и лу ся – «[стоящие] у подножия курильницы».

К. М. Скиппер высказывает в связи с этим предположение, что современный даосский священнослужитель, возжигающий курения и призывающий нефритовых дев и золотых отроков сопровождать его во время священного танца, следует традиции, коренящейся в видениях адепта древности, погруженного в наркотическое забытье, вызванное вдыханием курений священной курильницы-реторты [Уэлч 1969–1970, с. 124]. Это предположение активно поддерживает и Дж. Нидэм, видящий в нем объяснение связи между литургикой, алхимией, медициной и окуриванием помещений [Уэлч 1969–1970, с. 125; Нидэм 1974, с. 128–154]. Подводя итог вышесказанному, можно отметить, что внутренняя алхимия как таковая коренится в теоретико-созерцательном направлении внешней алхимии, в котором:

1) созерцание процесса постепенно подменяет сам процесс;

2) результатом внешнеалхимического процесса является воздействие на внутренний мир адепта, его психику;

3) зреет интерес к натурфилософскому описанию процесса.

Любопытно также, что в традиции Маошань резко возрастает роль этики. Совершение добрых дел и изучение даосских текстов приносят определенные заслуги, передающиеся по наследству. В результате, если один из потомков оказывается способным обрести бессмертие, оно распространяется, в свою очередь, на всех его предков, переводя их из призрачного тенеподобного состояния на «Острове мрака» (Инь чжоу) в состояние членов бюрократизированной иерархии бессмертных (см.: [Стрикман 1979, с. 178–183]). Концепция «воздаяния», «возмездия» (бао) возникает еще в древности (см., в частности, «Тай пин цзин»), но особого развития не получила вплоть до активного взаимодействия даосизма с буддизмом.

Что касается учения о спасительном действии святости потомка на его предков, то оно известно уже Гэ Хуну (см. его «Рассуждения о сяо» [Гэ Хун 1954, с. 11]).

После этого краткого экскурса в историю обратимся непосредственно к сущности внутренней алхимии и описанию ее процесса.

Кратко внутреннюю алхимию можно определить как комплекс психофизических упражнений йогического типа, практикуемый для создания в теле адепта эликсира бессмертия, или бессмертного зародыша, а в перспективе – нового бессмертного тела. Процесс внутренней алхимии описывается в терминах лабораторной алхимии и рассматривается даосской традицией как ее микрокосмический аналог.

Религиозная практика внутреннеалхимического типа всегда, видимо, была более характерной для даосизма, нежели собственно алхимия (после XIII в. она и вообще исчезает).

Более того, из вышесказанного о традиции Маошань ясно, что и сама внешняя алхимия со временем проявляла все большее стремление к интериоризации, интроверсии. В плане практики непосредственно предшествовали внутренней алхимии упражнения медитативного характера, известные как «хранение Одного» (шоу и), хорошо знакомые Гэ Хуну [Гэ Хун 1954, с. 92–94].

Выше уже давалась общая характеристика практики внутренней алхимии как своеобразного внефеноменального, скрытого ритуала и указывалась ее связь с собственно ритуалом, отмечалась близость (иногда тождество) терминологии традиции нэй дань и ритуальной терминологии. Теперь представляется необходимым дать более конкретное описание процесса внутренней алхимии.

В интересах краткости здесь будут опущены некоторые существенные моменты теории внутренней алхимии, как, например, учение о «природной сущности» (син) и «жизненности» (мин), «прежденебесном» (сянь тянь) и «посленебесном» (хоу тянь) – о них еще пойдет речь в связи с анализом самого текста «Глав о прозрении истины», да к тому же о них уже писалось в отечественных трудах по синологии.

Алхимические символы даосской медитации представляют собой как бы две цепи соответствий, причем каждый символ или термин объясняется через каждое иное соответствующее звено цепи и, в свою очередь, предполагает его наличие. Вот примеры подобной синонимической цепи [Берлинг 1980, с. 98]:

1. Цзин (сперматическая эссенция, энергия) = воде (из пяти стихий) = почкам = триграмме КАНЬ (, посленебесная форма) = триграмме КУНЬ (, прежденебесная форма) = свинцу = Земле (ди) = жизненности (мин).

2. Синь (разумность сердца) = огню = сердцу (как органу) = триграмме ЛИ триграмме ЦЯНЬ = ртути = Небу = природной сущности (син). Связывает, видимо, все эти терминологические ряды понятие пневмы.

Первая фаза внутренней алхимии, которой предшествуют упражнения по дыхательной гимнастике и сосредоточению, заключается в сублимации и очищении эссенции, то есть первого ингредиента эликсира. Для этого адепт берет под контроль потоки сексуальной энергии и направляет ее вверх, в нижний парафизиологический центр тела – нижнее киноварное поле (дань тянь). Аккумуляция энергии приводит к ощущению тепла и света, которые начинают вместе с дыханием циркулировать по «каналам» (цзин) тела адепта посредством сосредоточения и медитативного представления (визуализации). Эта циркуляция открывает запертые проходы тела и удаляет из него все шлаки и нечистоты.

Затем жизненная энергия после своего очищения превращается в чистейшую эссенцию, направляемую в «желтый двор» (хуан тин) – второе киноварное поле (в области солнечного сплетения), оттуда исходит свет жизненности. Циркуляция энергии по телу продолжается до тех пор, пока ей не удастся пройти через проход, ведущий к верхнему киноварному полю (головной мозг). Вслед за этим происходит прояснение духа – открытие прохода «сокровенной заставы» (сюань гуань), ощущаемое адептом как появление света в пространстве между бровями.

Таким образом, появились два света – свет жизненности (трансмутированная сперматическая энергия, эссенция цзин) и свет духа (трансмутированное сознание), но лишь в их искаженной, посленебесной форме. В алхимической терминологии эти два света называются свинцом и ртутью (тигром и драконом) и являются двумя основными ингредиентами эликсира, нуждающимися еще, однако, в очищении.

Постепенно адепт оказывается в состоянии опустить свет духа в среднее киноварное поле, где уже находится и свет жизненности. Далее адепт заставляет свет циркулировать по «малому кругу» (сяо чжоу тянь) между сердцем и почками, направляя его внутрь нижнего киноварного поля (так называемую «пещеру пневмы», ци сюэ), служащую как бы утробой для зачинаемого бессмертного зародыша. Здесь искаженные (посленебесные, триграммы КАНЬ и ЛИ, ВОДА и ОГОНЬ) свет жизненности и свет природной сущности (духа) очищаются и обретают свою прежденебесную форму (триграммы – ЦЯНЬ и КУНЬ). В это время адепт как бы возвращается к состоянию нерожденного младенца и превращает свое сознание в разум Дао.

Тогда происходит соитие двух светов, иньных и янных пневм в теле адепта и зачатие бессмертного зародыша (единение воды и огня), причем все энергетические потенции организма сбалансированы в центре тела. Прекращаются и дыхательные упражнения («разжигание огня», «срок огня» – хо хоу), дабы зародыш (эликсир) мог созревать в теле адепта. В это время рекомендуется знаменитое «зародышевое дыхание» (тай си), не требующее никаких усилий и протекающее совершенно естественно, подобно дыханию плода в утробе матери.

Когда зародыш созревает и готов к рождению, адепт видит золотой круг света с белым кругом меньшего диаметра в центре. Адепт удаляется в уединенное место, где приступает к плавному подъему зародыша по каналу в позвоночнике к макушке головы, через отверстие в которой зародыш (новое тело и новое «я» адепта) рождается. Адепт как бы пока наделен двумя телами: прежним, грубым, и новым, утонченным, которое, как считается, может странствовать, по желанию адепта, вне прежнего тела.

Но здесь перед «новорожденным» появляется «демон» (объективация останков скверн психики адепта), готовый «пожрать» его. Но «младенец» побеждает «демона» и укрепляет свое тело. После этого он возвращается в грубое тело адепта для его окончательной трансформации. Наконец происходит полное его превращение, и оба тела сливаются и становятся одним бессмертным и нерушимым телом, в котором нет ничего посленебесного и на которое перенесены все атрибуты божественного Дао-космоса. Путь к бессмертию завершен [Берлинг 1980, с. 98–101].

Внутренняя алхимия, впрочем, не была единым направлением, и ее адепты склонны были выделить в ее рамках высшие и низшие традиции. В качестве примера приведем фрагмент из «Рассуждения, рассеивающего сомнения о совершенствовании в бессмертии» (Сю сянь бянь хо лунь) знаменитого южносунского даосского наставника XIII в. Бо Юй-чаня («Жабы белого нефрита»). Это сочинение представляет собой диалог Бо Юй-чаня и его учителя Чэнь Ни-ваня:

Чэнь Ни-вань сказал: «Хорошо, я расскажу тебе об этом (о пути обретения бессмертия. – Е. Т.). Есть три уровня в учении об обретении бессмертия, есть три свершения в выплавлении эликсира. Обретший путь небесных бессмертных может свершать превращения и метаморфозы и подниматься ввысь. Мужи высших способностей могут научиться ему. Они тело считают свинцом, сердце считают ртутью, сосредоточение считают водой, мудрость считают огнем. Во время вкушения пищи могут они зачать [зародыш бессмертия], за десять месяцев созреет зародыш. Это высший способ выплавления эликсира. В его основе нет триграмм и их черт, нет также фунтов (цзинь) и унций (лян). Этот способ прост и легок, поэтому через сердце передают его. Очень легко в нем достичь успеха.

Обретший путь водяных бессмертных может выходить и входить, скрываться и являться. Мужи средних способностей могут научиться ему. Они пневму считают свинцом, дух считают ртутью, циклический знак у считают огнем, циклический знак цзы считают водой. В течение ста дней они могут смешать все и соединить, через три года свершится образ. Это средний способ выплавления эликсира. Хотя в нем есть триграммы и их черты, тем не менее нет фунтов и унций. Этот способ таинствен, поэтому устно передают его. В нем непременно можно обрести успех.

Обретший путь земных бессмертных может оставить свое тело и пребывать в миру. Мужи толпы могут научиться ему. Они сперматическую эссенцию (цзин) считают свинцом, кровь считают ртутью, почки считают водой, сердце считают огнем. В течение одного года можно произвести [зародыш], через девять лет можно достичь успеха. Это низший способ выплавления эликсира. В нем есть триграммы и их черты, а также есть фунты и унции. Этот способ сложен и труден, поэтому на письме передают его. Боюсь, что в нем трудно достичь успеха.

Высший способ приготовления эликсира считает ингредиентами снадобья (яо цай): сперматическую энергию, дух, земные души по, небесные души хунь и мысль; считает временем нагревания (хо хоу): движение, пребывание, сидение, лежание; считает циркуляцией: чистоту, покой и самоестественность (цзы жань).

Средний способ приготовления эликсира считает ингредиентами снадобья: сердце, печень, селезенку, легкие и почки; считает временем нагревания: годы, месяцы и дни; считает циркуляцией: „объятие Изначального“ (бао и) и „хранение Одного“.

Низший способ приготовления эликсира считает ингредиентами снадобья: сперматическую энергию, кровь, костный мозг, пневму и соки; считает временем нагревания: задержку [дыхания], заглатывание, растирание, нажатие; считает циркуляцией: актуализацию, размышление, подъем и спуск».

[Чжан Бо-дуань 1965, с. 94–95]

Таким образом, вполне очевидно, что низшие, по классификации Бо Юй-чаня, методы внутренней алхимии описывают процесс в терминах физиологических соответствий внутреннего микрокосма, причем «субстанции», вовлеченные в процесс, обладают весьма высокой степенью чувственной конкретности, практически сведенной на нет в высших методах, в которых зато пропорционально возрастает уровень знаковости, символичности, терминологии, приближающейся к символичности ритуала (берущего внутреннюю алхимию в качестве своей парадигмы – см. выше), в котором физиологическая чувственность как таковая или вообще снимается, или чрезвычайно сублимируется.

Собственно, бессмертие во внутренней алхимии обретается посредством контроля над телом и умом, а не вследствие этического совершенствования, однако признается, что злые дела совершаются из-за наличия желаний (в широком смысле слова), и поэтому желания должны быть преодолены (или сублимированы) в процессе созерцания, но тем не менее этика никоим образом не является здесь самодовлеющей и рассматривается в психологическом контексте.

Впрочем, помимо проблем практической этики адепты внутренней алхимии ставили перед собой и теоретические проблемы (но с непосредственным выходом в религиозную практику), прежде всего аксиологического характера. Но об этом лучше говорить уже на примере конкретного текста, которым будут «Главы о прозрении истины» («У чжэнь пянь») Чжан Бо-дуаня (983–1082?), классическое сочинение для традиции нэй дань. Как уже говорилось, «Главы о прозрении истины» представляют собой очень важный памятник средневекового даосизма.

Это произведение, посвященное проблеме внутренней алхимии, находится и сейчас в центре вероучения и религиозной практики последователей даосизма наряду с такими текстами, как «Книга единения сокрытого» («Инь фу цзин»), «Книга желтого двора» («Хуан тин цзин») и «Трактат о единении Триады» («Цань тун ци»). «Главы о прозрении истины», будучи сочинением по теории нэй дань, продолжают традицию трактата «О единении Триады» Вэй Бо-яна (II в.?) как в содержательном плане, так и в системе образов, символов и т. п. Так, в обоих текстах для описания процесса внутренней алхимии используется ицзиновское учение о движении триграмм и гексаграмм, что делает «Ицзин» своеобразным органом теории внутренней алхимии.

Кроме того, это сочинение Чжан Бо-дуаня является произведением чрезвычайно лаконичным, предельно насыщенным и сконденсированным. Оно, по существу, включает в себя весь основной набор терминов, характерных для внутренней алхимии, что делает «У чжэнь пянь» своеобразным компендиумом терминологии средневекового даосизма.

В связи с этим уместно напомнить, что образы и понятия из сферы нэй дань играют существенную роль в даосской богослужебной практике и их понимание в значительной степени является ключом к пониманию даосского ритуала как такового.

«Главы о прозрении истины» состоят из трех неравных, но пропорциональных частей: 1) стихи в стиле люйши (символизируют число унций (лянов) в китайском фунте (цзине); соотношение 2 × 8 станет играть существенную роль во внутренней алхимии); 2) стихи в стиле цзюэцзюй (всего 64, по числу гексаграмм «Книги Перемен») и 3) одно стихотворение в стиле люйши (символизирует изначальное единство сущего), 1 + 12 стихотворений в жанре цы на мотив си цзян юэ (символизируют двенадцать месяцев года и один дополнительный, високосный месяц) и пять стихов в стиле цзю-эцзюй (символ пять стихий китайской натурфилософии), то есть всего девяносто девять стихов.

В настоящее время существует только один перевод «Глав о прозрении истины». Это перевод на английский язык, выполненный Т. Л. Дэвисом и Чжао Юнь-цуном. Перевод этот в настоящее время с полным основанием может считаться фиктивным, так как переводчики, не зная о существовании внутренней алхимии, переводили текст как внешнеалхимический, что привело к значительным недоразумениям, а перевод стал много темнее оригинала. Перевод снабжен минимальными, ничего не проясняющими и достаточно спорадическими комментариями.

Что касается его стиля, то следует сказать, что переводчики, по существу, не переводят, а пересказывают текст, не заботясь даже о минимальном следовании за структурой оригинала. Но этому переводу предпослано весьма доброкачественное предисловие, в котором подробно анализируются биография Чжан Бо-дуаня и источники для ее изучения, комментаторская традиция, дан краткий обзор других сочинений, приписываемых Чжан Бо-дуаню, и т. п. [Дэвис, Чжао Юнь-цун 1939, с. 97–103]. Это предисловие и сейчас сохраняет определенную ценность.

В дальнейшем исследовании представляется обоснованным пользоваться прежде всего комментарием к «У чжэнь пянь», написанным даосом XVIII в. Дун Дэ-нином, так как его комментарий использует материалы и всей предшествующей комментаторской традиции: Вэнь Бао-гуана, Дай Ци-цзуна, Се Дао-гуана и других.

Предисловие

Увы! Человеческое тело трудно обрести[325], свет и тьма с легкостью сменяют друг друга, и нельзя с точностью рассчитать, будет ли жизнь долгой или короткой. Как же избежать последствий совершенных деяний?![326] Если не будешь вглядываться в себя, чтобы быстрее достичь пробуждения[327], то тебе останется только ждать своего конца, и даже если на грани жизни и смерти у тебя возникнет хоть одна предосудительная мысль, то ты попадешь на один из трех путей, ведущих в юдоль зла[328], и бесчисленное число мировых периодов[329] будешь страдать там, не имея даже малой надежды найти избавление. И сколь же тогда будет велико раскаяние! Поэтому Лао-цзы и Шакьямуни[330] своим учением о природной сущности и жизненности преподали людям искусные методы[331], наставляя людей на путь совершенствования и избавления от рождений и смертей. Последователи Шакьямуни при этом считают за наиглавнейшее пустоту и покой[332], которые приходят вслед за мгновенным пробуждением[333] и совершенным проникновением в реальность. Благодаря этому они достигают другого берега[334], а пока следствия прошлых привычек и аффектов[335] еще не исчерпались – заботятся о благе всех живых существ. Последователи Лао-цзы считают истинным методом совершенствования плавку и пестование исконной природы и утверждают, что если обрести их осевой стержень, то немедленно взойдешь на место совершенного мудреца, а если не узришь свою изначальную сущностную природу, то останешься в трясине иллюзий и заблуждений.

Далее, «Чжоуские перемены»[336] исчерпали все возможное знание о принципах и природной сущности и жизненности. «Луские речи»[337] содержат наставления о «незамутненности мысли» и «неподдерживании крайностей»[338]. Это свидетельствует о том, что и Чжун-ни[339] достиг познания тайн природной сущности и жизненности. Но не происходит ли так, что его слова толкуют поверхностно и не понимают во всей полноте их глубокого смысла? А он тем не менее желал исправить человеческие нравы, претворить в жизнь нормы гуманности, долга-справедливости, ритуала и музыки, почему обычно и не раскрывал суть Дао-Пути недеяния[340], предаваясь искусству взыскания воли Неба[341] и рассмотрению образов перемен[342], соединяя воедино в своих доказательно аргументированных речах сущностную природу и закон[343], – вот и все. И так можно говорить вплоть до примеров из Чжуан-цзы[344], возгласившего «необременение сущим», «беззаботное странствие»[345], а также норм Мэнцзы[346], любившего «пестовать безбрежную пневму»[347]. Ведь и речи этих мудрецов хотя и различаются, но близки по смыслу. Когда же пришло время Вэй Бо-яна[348], то он соединил воедино принципы Перемен и Дао-Пути[349] и создал трактат «О единении Триады»[350], чтобы прояснить функции великого киноварного эликсира. Танский[351] Государственный Наставник[352] Хуэй-чжун[353] в своих «Изречениях»[354] использовал слова Лао-цзы и Чжуан-цзы, дабы выявить начала и концы Дао-Пути. Если это так, то хотя и можно выделить три учения[355], тем не менее их пути возвращают[356] к одному и тому же.

Последователи желтого и черного[357] последних поколений обвиняют друг друга в заблуждениях и заявляют об истинности лишь своего учения, что приводит только к тому, что доктрины трех школ вязнут во лжи и сбиваются с истинного пути; подобные взгляды не могут связать их в нераздельном единстве[358] и вернуть их к общему корню. Ныне люди знают о последователях даосизма, что те почитают способы совершенствования жизненности, но не знают, что способы и принципы совершенствования жизненности бывают двух родов: те, которым легко научиться, но с которыми трудно достичь успеха, и те, которым трудно научиться, но с которыми легко достичь успеха.

Например, к способам, которым легко научиться, но с которыми трудно достичь успеха, относятся плавка пневмы пяти ростков[359], поглощение света семи светильников, сосредоточение при выполнении массажа, вдыхание чистого и выдыхание грязного[360], распевание канонов[361] и повторение заклинаний, заговаривание воды и смывание в ней талисманов[362], клацание зубами и собирание духа[363], соблюдение целомудрия и отказ от вкушения злаков, визуализация божеств[364] и задержка дыхания, сосредоточение мысли на пространстве между бровями, практика искусства внутренних покоев и питание мозга за счет возвращения семени[365], а равно и все другие способы, вплоть до приема внутрь переплавленных металлов, минералов и растительных снадобий.

Что касается всех вышеназванных методов, то их действенность проявляется лишь в разрушительном воздействии, и, хотя сил на их практикование затрачивается много, искомого результата совсем не видно. Если утруждать сознание и перенапрягать волю, днями и ночами практиковать все это, то можно достичь исцеления от болезней, но долговременного воздействия на организм не происходит, и если хоть одно утро не заниматься, то все достигнутые результаты пойдут насмарку.

А продления годов и месяцев жизни разве не трудно добиться, исполнения желания обрести долговечность, вернуться к состоянию младенца, отвратить старость, преобразить свою суть и воспарить в небеса, – разве всего этого не трудно достичь?! Все это чрезвычайно мучительно обретается.

Поэтому адепты нынешней эпохи впадают в заблуждения, ложь принимают за истину[366], не достигают постижения[367] истинности таинственного Закона[368], гневно отвергают обманные речи святых-бессмертных[369], боятся проникновения в небесный механизм и прилагают числовые комбинации к именам[370]. Среди них есть придерживающиеся способа задержки дыхания, благодаря которому можно забыть о механизме и отсечь мышление[371], – практика этих людей в основном тождественна сидячей медитации, о которой учат Две Колесницы[372]. Если усердно осуществлять это, то можно вступить в состояние ментальной сосредоточенности и вывести дух за пределы тела. Однако дух сперматической эссекции относится к инь, и благодаря ему трудно укрепить жилище[373], и этим нельзя заменить способ продления телесной жизни. Поэтому, не обретя пути возврата и обращения вспять, основанного на использовании металла и ртути, разве можно вернуть силу ян и сменить бренные кости на кости нетленные, средь бела дня взойти на небо?[374]

Ведь выплавка золотого раствора и перегнанной киновари – это то, чему трудно научиться, но в чем легко достичь успеха. Занимаясь этой практикой, надо проникнуть в суть инь и ян, осуществить глубочайшие трансформации, поднять две пневмы по Желтому Пути[375], соединить три природные сущности в Изначальном Дворце[376], собрать пять первоэлементов[377], соединить и гармонизировать четыре образа[378], сделать так, чтобы дракон шипел, а тигр издавал свист[379], чтобы муж начинал, а жена следовала за ним, чтобы в нефритовом треножнике[380] варилась похлебка, огонь разгорался бы в золотой печи[381]. Вначале сокровенная жемчужина обретает образ, а Великое Первоначальное возвращается к своей подлинности, и все это совершается мгновенно, вечно сохраняется и беспредельно дарует блаженство. И так вплоть до устранения опасностей и пресечения преград мысли следует самым серьезным образом относиться к пестованию извлечения и придерживанию добавления[382], пестованию правильного и схватыванию полноты.

Должны блюсти свою женственность и обнимать единство[383].

Тогда естественно восстановится пневма порождающего ян и будет уничтожена губительная форма инь, пневма всех периодов охватит весь круг[384], зародыш покинет утробу и произойдет божественная трансформация. Имя такого человека будет занесено в списки бессмертных, нарекут его совершенным человеком, и это будет время возвеличивания подвига сего мужа. Ныне ученые таковы, что некоторые из них считают свинец и ртуть двумя пневмами, а на пять внутренних органов указывают как на пять первоэлементов. Сердце и почки они считают триграммами «вода» (кань) и «огонь» (ли), а печень и легкие – драконом и тигром. Они используют дух и пневму в качестве сына и матери, держатся за слюну и сок[385] как за свинец и ртуть и не знают плывущего и тонущего, не могут разделить хозяина и гостя. Зачем же свое собственное богатство считать чужими вещами? К чему чужое имя давать своему родному сыну? Неужели неведомо, как металл и дерево преодолеваются друг другом, – это сокрытая тонкость? Неужели неизвестно, как силы инь и ян взаимодействуют друг с другом, – это глубочайшая тайна? Когда это так, Солнце и Луна теряют свой путь, свинец и ртуть уходят из печи. Те, кто хочет узреть зачатие и формирование перегнанной киновари, не должны удаляться от этого.

С самой юности я любил Дао-Путь и стремился постичь все сочинения и канонические тексты трех учений, вплоть до трудов по законам и наказаниям, математике, медицине и мантике, военному делу, астрономии, географии, искусству определения счастливых и несчастливых дней, сроков смерти и рождения, но ничто не удовлетворяло моего сердца полностью. Лишь ради одного – искусства золота и киновари – я изучал скрупулезнейшим образом все каноны и песни, стихи, трактаты, компендии всех школ мысли. Во всех этих сочинениях содержались сведения о солнечных разумных душах и лунных животных душах[386], тигре-знаке гэн и драконе-знаке цзя[387], водяном серебре и киноварном порошке, белом серебре и черном олове, мужском кань и женском ли и заявлялось, что всего этого достаточно, чтобы полностью сделать золотой раствор и перегнанную киноварь, но совсем не говорилось, какого рода такие вещи, как истинный свинец и истинная ртуть, не говорилось и о том, каковы способы и сроки использования огня, не было указаний на правила питания эликсира телом. Эти сочинения не только своими домыслами сбивали с истинного пути людей грядущих поколений, но и ложно истолковывали наставления священных канонов и разъяснений к ним. Они вносили заблуждение во все и порождали не только путаницу и неразбериху в понимании канонов бессмертных, но и умножали ошибки и заблуждения у будущих учеников.

Я никак не мог встретить достойного человека и получить тайное устное наставление и поэтому не находил удовольствия ни в еде, ни во сне, мой дух был в смятении; и хотя я обошел все горы и долы, прося наставлений и у глупых, и у мудрых, никто из них не был в состоянии ввести меня в истинную традицию и просветить мой ум. Так продолжалось до года цзи-ю девиза правления Си-нин[388], когда ученый из Палаты Драконовых Планов[389] господин Лу[390] прибыл в Чэнду. Его воля была непоколебима, с самого начала он был искренен и уважителен, следовал наставлениям совершенного человека[391], получил наставления относительно снадобий золота и киновари и периода использования огня. Его слова были просты чрезвычайно, он придерживался главного, избегая суеты. Можно сказать, что, указывая на течение, он знал истоки, говорил одно слово, а прозрений в нем была сотня; он отполировал зерцало своего сознания, изучил все каноны о киновари, постигнув, как все взаимозависимо и взаимосвязано. Ведь в мире из десяти людей восемь, а то и девять учатся искусству бессмертных, но поистине постигшими его редко бывают даже один или два человека.

И вот, встретив истинные наставления, разве мог я оставить их под спудом. Поэтому я написал уставные стихи в количестве, равном двойной девятке, то есть восемьдесят один стих[392], и назвал их «Главами о прозрении истины». Из них шестнадцать стихов – семисложные восьмистишия, представляющие число дважды восьми, «оборванных строк» – шестьдесят четыре стиха в соответствии с числом гексаграмм чжоуской «Книги Перемен», один стих – пятисложный, символизирующий «Великое Единое», стихов-романсов на мотив «Луна над западной рекой» – двенадцать, в соответствии с числом месяцев года. Эти стихи повествуют о треножниках и сосудах – о том, что благородно из них, а что – презренно, об измерении снадобий в цзинях и лянах, о начале и конце использования огня, о последовательности (кто раньше, а кто позже) хозяина и гостя, о существовании и гибели, наличии и отсутствии, о счастье и беде, раскаянии и стыде. Вот что содержится в них. А дабы раскрыть то, что считалось не высказанным в этом сочинении о природе изначального и исконного просветления, я создал еще песни, гимны и юэфу[393], а также другие сочинения и приложил их к заключительному разделу. В этих сочинениях я исчерпал все, относящееся к Пути постижения изначальной сияющей природы. И если люди, имеющие общие со мной устремления, прочитают это, то, увидев концы, они постигнут и корень, отбросят заблуждения и приблизятся к истине.

Написано в год и-мао правления под девизом Си-нин[394] тяньтайским Чжан Бо-дуанем со вторым именем Пин-шу.

Часть первая

[1]

Если ты не ищешь великого Дао-Пути, то путь твой ложен;

Если [ты] отбросил талант и мудрость, разве [ты достойный] муж?

Столетие, [проведенное] в праздности, подобно искре, высеченной [из кремня];

Тело [в продолжение] одной жизни [подобно] пузырю, плывущему по воде.

Только жадность к выгоде и счастью [заставляет] людей искать славы.

Не сознавая, что телесный облик зачахнет и сгинет во тьме,

[Все] стремятся собрать кучи золота, [подобные] горным кряжам,

[Но так как они] приобретают лишь непостоянное, то [им] не прийти к отсутствию.

[2]

Хотя жизнь человека и составляет столетний срок,

Никто не в состоянии знать, исчерпает [он годы] в долголетии или в безвременной смерти.

Вчерашним днем [еще] по улице ехал верхом на коне,

А сегодняшним утром лежит в гробу труп, [погруженный в смертный] сон.

Оставлены [одни] жена и богатства, у них [больше] нет господина.

В том, что последствия дурных дел не замедлят прийти, трудно себя обмануть,

[Если] не ищешь великое снадобье, то как же встретишь его?

[Тот, кто надеется], не плавя, встретить его, тот лишь безмозглый дурак.

Первые два стиха «Глав о прозрении истины» представляют собой введение в текст и посвящены обоснованию важности поисков бессмертия. Аргументация, используемая Чжан Бо-дуанем в первом восьмистишии, достаточно традиционна для даосских текстов: это указание на бренность мирской жизни и всех ее благ и ничтожность их по сравнению со смертью – уделом любого существа, не обретшего Дао. Очень традиционна и лексика восьмистишия. Обращает на себя внимание использование Чжан Бо-дуанем буддийских образов и терминов, свидетельствующее о сильном влиянии на автора буддизма. В первом восьмистишии жизнь человека сравнивается с пузырем на поверхности воды. Это образ весьма распространенный в буддийской литературе (см., например, заключительную гатху «Ваджраччхедика Праджня-парамита сутры» – «Алмазной сутры»).

Однако нельзя не видеть уже и здесь отличия даосского подхода к проблеме жизни и смерти от собственно буддийского. Чжан Бо-дуань отнюдь не говорит о бренности и тщете жизни как таковой. Напротив, бездумное времяпрепровождение тем и плохо, что, отвлекая людей от поисков Дао, неминуемо ведет к смерти. Следовательно, здесь жизнь, скорее, уподоблена хрупкой драгоценности, столь же легко разрушимой, как и пузырь на поверхности воды.

Способам ее «укрепления» или «питания» (ян шэн) и посвящено сочинение Чжан Бо-дуаня. Любопытно и то, что состояние, ведущее к бессмертию, Чжан Бо-дуань называет «отсутствием» (у). Это не небытие или смерть, а обозначение особого онтологического статуса Дао как иного, нежели статус наличного бытия вещей, его сверхбытия как самодовлеющего в себе. Вместе с тем это отсутствие является источником бытия и жизни.

Само понимание онтологической первоосновы как источника телесной жизненности, а возвращения к этой основе – как центрального пункта обретения бессмертия (ибо именно из ее небытия, ничто, покоя, мрака адепт будет творить новое бытие, из нее рождается «просветленность» – мин), еще раз подтверждает отличие средневекового даосизма от буддизма, несмотря на все влияния последнего. Дело в том, что общим направлением эволюции даосизма был рост его «спиритуализации» и «психологизации», причем не последнюю роль в этом процессе сыграл буддизм. И все же все медитативные приемы даосизма, направленные на постижение вечной истины Дао, в конечном счете венчались, по представлениям последователей даосизма, одухотворением телесности и обновлением, после которого преображенный адепт вновь возвращается в свой сакрализованный космос, зиждущийся на этой таинственной первооснове, блистающий всеми красками и отнюдь не желающий терять свое многообразие и исчезать ради некоей реальности высшего порядка. В связи с этим уместно вспомнить одну из легенд, связанных с именем Чжан Бо-дуаня.

Согласно «Полному собранию жизнеописания бессмертных» («Ле сянь цюань чжуань», см.: Дэвис Т. Л. Чжао Юнь-цунь. 1939. С. 99), Чжан Бо-дуань был дружен с буддийским монахом по имени Дин-хуэй («Сосредоточенный в мудрости»), который обладал чудесной способностью за несколько мгновений преодолевать гигантские расстояния. Чжан Бо-дуань также овладел этим искусством.

Однажды друзья поспорили, кто из них преуспел больше. Они решили отправиться за тысячи ли в Янчжоу полюбоваться цветущими «яшмовыми гортензиями» (цюн хуа) и сорвать по цветку на память. Погрузившись в медитацию, они вмиг преодолели расстояние, погуляли в парке и вернулись назад, причем Дин-хуэй опередил Чжан Бо-дуаня. Однако ликовал он недолго: в его руках ничего не оказалось, а Чжан Бо-дуань цветок принес.

Ученики спросили даоса о причине. Чжан Бо-дуань ответил: «Когда я изучал путь золота и киновари, я совершенствовал и природную сущность (син), и жизненность (мин). Когда собираю [себя] воедино, тогда имею материальное тело (син), когда рассеиваюсь, то становлюсь пневмой. Когда я прибыл [в Янчжоу], то был лишь истинным духом, но там обрел материальное тело. Таков дух ян. Монах благодаря своей тренировке достиг результата быстро: ведь он не видел его материального тела или тени. Таков дух инь. Дух не может передвигать вещи».

Таким образом, и средневековый даосизм в полной мере сохранил установку на телесность и определенный натурализм.

Здесь же, во 2-м стихе, появляется мотив, постоянно повторяющийся на протяжении всего текста, – о необходимости упорного труда, без которого невозможно обретение «великого снадобья [бессмертия]» (да яо).

[3]

Учиться бессмертию – непременно значит учиться небесному бессмертию;

Только в нем крайний предел золота и киновари.

Две сущности встретились – в это время природа и чувства пришли в гармонию;

Все пять стихий [заняли свои] места, тигр и дракон сплелись.

По этой основной [причине] знаки у цзи стали красавицей-свахой,

Тотчас муж и жена в восторге слились воедино,

Только тогда произошло свершение в Государевой Нефритовой заставе,

В сияние девяти небес умчалась запряженная фениксами колесница.

Это восьмистишие вводит в круг терминологии «Глав о прозрении истины» и знакомит с понятийным аппаратом внутренней алхимии. В нем уже появляются такие важные термины, как «золото и киноварь», «чувства», «природная сущность», «дракон и тигр», «знаки у цзи», «сваха» и пр.

По одной из принятых в позднем даосизме персоналогии бессмертных выделялось пять рангов бессмертных (также см. выше): «демоны бессмертные» (гуй сянь), «люди бессмертные» (жэнь сянь), «бессмертные» (шэнь сянь), «земные бессмертные» (ди сянь) и «небесные бессмертные» (тянь сянь), причем последний ранг считается наивысшим.

Таким образом, Чжан Бо-дуань уже в самом начале текста провозглашает, что его учение имеет своей целью высшую форму бессмертия и содержит высшую тайну. Претензии Чжан Бо-дуаня были признаны традицией, о чем свидетельствует положение его труда в «Дао цзане» (его первый и высший раздел «Дун чжэнь бу»).

Далее следует термин «золото и киноварь». Это два вещества, высоко ценившиеся адептами внешней алхимии за их качества и считавшиеся важнейшими компонентами эликсира бессмертия, причем настолько важными, что даже само слово «киноварь» (дань) стало синонимом слова «эликсир». Собственно, цзинь дань (золото и киноварь) в практике внешней алхимии служило аббревиатурой сочетания цзинь е хуань дань (т. е. «золотой раствор и перегнанная киноварь» – высшие эликсиры бессмертия, см. 4-ю главу «Баопу-цзы» Гэ Хуна)[395].

Здесь у Чжан Бо-дуаня эти термины выступают как равноправные понятия. Золото ценилось как в силу своей исключительной стоимости, так и по причине своих особых качеств и свойств и связанной с ними символики: неподверженность коррозии, сочетание в нем качеств разных первостихий китайской натурфилософии (так, оно мягко и имеет желтый цвет, что для древнего китайца свидетельствовало о его родстве со стихией земли, в которой обе пневмы – инь и ян пребывают в гармонии).

Киноварь же красного цвета, что роднило ее с «совершенно развитым ян» (тай ян), началом жизни и роста, а кроме того, она состояла, будучи красной по цвету, из желтой серы и белой ртути, что опять-таки наделило ее некоторой таинственностью – как вещество-гермафродит, соединившее в себе качества мужского (белый цвет спермы) и женского (красный цвет менструальной крови) начала, а это превращало ее в зародыш новой бессмертной жизни. У Чжан Бо-дуаня «золото и киноварь» – символы эликсира, или бессмертного зародыша (сянь тай), нового тела, творимого адептом из энергии тела старого.

«Две сущности» (досл. «две вещи» – эр у) – в макрокосме – Небо и Земля, тотальности двух пневм: ян (Небо) и инь (Земля), также Солнце и Луна. В человеческом теле, микрокосме, точном подобии макрокосма, согласно закону аналогии, весьма важному для даосизма, – это «чувства» (цин) и «природная сущность» (син). В символике внутренней алхимии они называются «свинцом» (цянь, цянь ша) и «ртутью» или «водяным серебром» (хун, инь хун, шуй инь). По существу, это две пневмы, соотносимые с «природной сущностью» (ян) и «чувствами» (инь) или с «природной сущностью» и «жизненностью» (мин).

Основой практики внутренней алхимии является соединение и гармонизация этих полярных энергий и стремление из их соединения произвести внутреннее снадобье – зародыш будущего бессмертного тела.

Пять стихий – пять стихий древнекитайской космологии: дерево (рождающееся ян, восток, весна, сине-зеленый цвет, дракон), огонь (развитое ян, юг, лето, красный цвет, феникс), металл (рождающееся инь, запад, осень, белый цвет, тигр), вода (развитое инь, север, зима, черный цвет, черепаха-змея) и земля (равновесие инь–ян, центр, 18 дней каждого сезона, желтый цвет). В практике внутренней алхимии особую важность имеют дерево и металл (их символы – дракон и тигр), а также земля. Поэтому «соединить дракона и тигра» – значит на языке внутренней алхимии гармонизировать пневмы инь и ян (т. е. природную сущность и чувства и т. п.), породить из сплава этих пневм бессмертный зародыш.

В этой «иерогамии» (выражение К. М. Скиппера) сил инь–ян роль посредника-свахи (мэй пин) играет стихия земли, т. к. ей «причастны» все прочие стихии, прочих «четыре образа» (сы сян).

Символическое обозначение земли – циклические знаки у цзи, т. е. обозначение тех 18 дней в каждом «сезоне», когда господствует имманентный им всем элемент «земля». Таким образом, мы имеем следующие синонимические ряды:

инь – тигр – металл – свинец – запад – осень – чувства;

ян – дракон – дерево – ртуть – земля – сваха – у цзи.

Завершается это восьмистишие описанием блаженства и восторга возносящегося ввысь бессмертного, создавшего себе нерушимое одухотворенное тело посредством единения полярных пневм тела, «иерогамия» которых и породила зародыш этого бессмертного тела.

[4]

В истинном средоточии этого закона [сокрыта] тайна еще более истинная;

В ней вся причина, [почему] я один отличаюсь от [других людей].

Сам знаю, как перевернуть триграммы «вода» и «огонь»;

Кто [еще] понимает «плывущее» и «тонущее» и утверждает «хозяина» и «гостя»?

Хочу, чтобы в треножнике из металла осталась [содержащаяся] в киновари ртуть;

Но сначала опущу в «нефритовый пруд» серебро, содержащееся в воде.

Свершение духа и «вращение огня» не закончится к рассвету;

Из бездонных глубин [тогда] появится диск солнца.

Начинается 4-е восьмистишие с указания Чжан Бо-дуаня на высшее совершенство его алхимического метода, заключающегося в выплавлении внутреннего эликсира.

Далее Чжан Бо-дуань вводит еще несколько новых терминов. В 4-м восьмистишии впервые в тексте эксплицитно дается символика «Книги Перемен» и общее описание динамики алхимического процесса. Основные составные части эликсира, т. е. субстанции тела, с которыми предстоит работать адепту внутренней алхимии и ранее известные нам как тигр и дракон, инь ци и ян ци, чувства и природа, свинец и ртуть и т. д., теперь обретают новое символическое обозначение: их называют триграммами «вода» (кань,) и «огонь» (ли,). В «Книге Перемен» эти триграммы обозначаются соответственно как две слабые черты (иньные) с одной сильной (янной) в центре и как две сильные черты со слабой в центре.

Первая из них в традиции внутренней алхимии в определенном контексте относится к «положительной» (ян), т. к., несмотря на преобладание слабых черт, она символизирует зарождение силы ян (сильная центральная черта). В пространственном ряду она ассоциируется с севером, а из стихий – с водой (согласно диалектике «Книги Перемен» высшая степень отрицательного является и точкой рождения положительного, и наоборот). Соответственно, триграмма ли (огонь) иногда относится, как уже говорилось, к отрицательным (инь), хотя и ассоциируется с югом и огнем.

В соответствии с общими принципами древнекитайской космологии главным качеством инь (и ее символа – воды) является движение вниз, а ян – движение вверх. Таким образом, гексаграмма, описывающая взаимные отношения воды и огня, инь и ян, триграмм кань и ли, должна иметь следующий вид (гексаграмма 64-я, заключительная, вэй цзи – «еще не конец»).

Как известно, в традиции «Книги Перемен» нижняя триграмма называется внутренней и связана с событиями внутренней жизни и будущим, а верхняя называется внешней и связана с внешней жизнью и уходящим. Но внутреннее и внешнее традиционно ассоциируются с образами «хозяина» (чжу) и «гостя» (бинь); отсюда, кстати, и обозначение философских категорий «субъект» (чжу) и «объект» (бинь или кэ), встречающихся уже у философов буддизма хуаянь, а позднее – у неоконфуцианцев.

Следует отметить, что 64-я гексаграмма обладает полной неуместностью черт: нечетные (янные) позиции заняты иньными чертами, и наборот (счет черт идет снизу вверх). Другими словами, в «профаническом» мире вода и огонь пребывают в своей разделенности, тогда как процесс внутренней алхимии требует их соития для создания бессмертного зародыша. Таким образом, следует поменять триграммы местами, что даст 63-ю гексаграмму цзи цзи – «уже конец» с полной уместностью черт, т. е. нужно отправить огонь с юга на север, воду с севера на юг и т. д., причем земля останется по-прежнему в центре.

Для практикующего адепта это означает изменение направленности и потоков энергии в теле человека: стремящиеся вверх потоки янной пневмы направляются посредством созерцания и дыхательных упражнений вниз, в нижнее киноварное поле, и наоборот. Вообще, весь процесс обретения бессмертия средствами внутренней алхимии как бы переворачивает естественное (условно естественное для даоса, как мы увидим ниже) течение «перемен», работающее на смерть, на противоположное, и таким выворачиванием природы наизнанку предполагается достижение вечной жизни.

С точки зрения даосизма это восстановление извращенного ныне «прежденебесного» (сянь тянь) состояния мира и человека (см. ниже). Отсюда огромная важность иероглифа дянь, здесь означающего «взаимообращаемость», «перемена местами» и т. д. «Треножником из металла» (цзинь дин) здесь названо вместилище положительной (ян) пневмы – Дворец Неба Цянь (цянь гун), один из центров тела согласно традиции внутренней алхимии. В нем хранится снадобье в процессе его приготовления.

Киноварная ртуть – ртуть, восстановленная из киновари. На псевдоалхимическом языке внутренней алхимии так называется «сок дерева» (му е), пневменная эссенция стихии огня (янной пневмы) человеческого организма.

«Нефритовый пруд» (юй чи) – место, противоположное треножнику из металла, там создается снадобье. Серебро, сокрытое в воде, – серебро, скрытое в свинце, который китайскими алхимиками считался «недозревшим серебром», «отцом серебра». Здесь – «семя металла» (цзинь цзин), пневменная эссенция стихии воды (см. выше, по аналогии с соком дерева).

Описываемая здесь алхимическая операция заключается в следующем: янные пневмы (дерево, ртуть и т. д.) остаются в треножнике из металла. В процессе плавки в нефритовый пруд направляются потоки иньной энергии – пневмы металла, свинца и т. д. Там, влекомые взаимной «симпатией» как родственные, но полярно противоположные силы, свинец и ртуть соединяются, причем их сперматические сущности (эссенция – см. выше) опираются друг на друга. Эти процедуры сопровождаются определенными дыхательными упражнениями («вращение огня» и т. п.).

«Бездонными глубинами» здесь назван Дворец Воды Кань (кань гун; шуй чжи гун). «Диск солнца» – образное название очищенной «изначальной пневмы» (юань ци), точнее – ее положительного модуса «изначального ян» (юань ян). Иначе, смысл заключительной строки четвертого восьмистишия в том, что благодаря нагреванию треножника во Дворце Воды Кань родится изначальная янная пневма, субстанция будущего бессмертного тела, состоящего, по даосскому учению, из одной «чистейшей положительной пневмы» (чунь ян).

Один из смыслов части данного стиха заключается в том, что истинный эликсир находится в человеческом теле, в самом человеке, и поэтому не надо искать его во внешних вещах, вдали. Этот мотив, рефреном проходящий по всему тексту, еще раз свидетельствует об интровертивности даосского этического идеала, реализуемого в контексте внефеноменального ритуализма внутренней алхимии.

[5]

Танцует тигр, [ввысь] взмывает дракон –

бушуют ветры и волны;

В середине, в центре – истинное место

рождения сокровенной жемчужины,

Плоды рождаются на ветвях

в конце срока жары,

Младенец находится в лоне –

разве здесь есть различие?

Первоистоки на юге и севере,

образы триграмм сменили [места].

Огонь на рассвете и на закате

соединяется с Небесной осью.

Следует знать, что великое сокрытие [бывает]

и у живущих в шумном городе,

Зачем же непременно углубляться в горы,

чтобы быть в покое одиночества?

Первая строка этого восьмистишия связана с традиционными символами дракона и тигра как отображениями сил инь–ян. Дракон живет на дне моря, его среда – вода, но он образ ян, зарождающегося в глубинах инь (соответствует стихии дерева). Например, тигр живет в горах, в сфере ян (для китайцев гора и камень вообще – корень Неба на Земле – тянь гэнь), но он образ инь, рождающегося в сердцевине ян (соответствует стихии металла). Из триграмм дракону соответствует триграмма кань (вода), а тигру – триграмма ли (огонь), несмотря на противоположность их пространственной символики, т. к. в триграмме кань мы наблюдаем зарождение ян, а в триграмме ли – зарождение инь.

Одновременно тигр и дракон, как уже говорилось, – символы отрицательных и положительных пневм тела. Срединное положение первостихий занимает земля, объемлющая и инь ци, и ян ци. Здесь под серединой, или центром, понимается «котел желтого двора», средний энергетический центр микрокосма, второе киноварное поле, расположенное, по учению даосизма, в районе солнечного сплетения, т. е. в центре человеческого тела.

Желтый цвет – символический цвет стихии земли. Именно здесь адепт внутренней алхимии стремится создать первообраз бессмертного зародыша, будущего бессмертного тела – «сокровенную жемчужину» (сюань чжу), порожденную соитием двух пневм тела, тигра и дракона, чувств и природы, сердца и дыхания.

Бессмертный зародыш зреет в треножнике алхимика, которому уподобляется киноварное поле адепта, подобно плоду на ветвях дерева или зародышу в материнской утробе. Следует обратить внимание, что для даосского алхимика алхимический процесс является моделью процесса космического, моделью усовершенствованной и ускоренной.

Для внутреннего алхимика, в частности, процессы, протекающие в организме, уже сами по себе являются подобием космических (т. к. для него тело является микрокосмом) и, следовательно, подобием внешнеалхимического процесса (хотя сами адепты внутренней алхимии скорее процесс внешней алхимии сочли бы отображением процессов и микро- и макрокосмических). Эта концепция позволила даосам – приверженцам внутренней алхимии облечь описание ее процессов в собственную алхимическую терминологию.

Итак, бессмертный зародыш зреет в треножнике киноварного поля до тех пор, пока, превратившись в бессмертное, новое тело адепта не покинет через макушку головы старое тело, ставшее теперь уже пустой оболочкой, подобно тому как младенец в момент рождения покидает материнскую утробу. Таков смысл третьей и четвертой строки восьмистишия.

Второе четверостишие опять вводит нас в круг символики «Книги Перемен». На этот раз речь идет о триграммах «небо» и «земля» (цянь, кунь). Соответственно, они изображаются тремя сильными (небо) и тремя слабыми (земля) чертами, являясь образами чистого ян и чистого инь. По системе пространственного расположения триграмм, традиционно приписывающейся легендарному Фу-си и впоследствии соотнесенной со «Схемой из реки [Хуанхэ]» (хэ ту), триграмма «небо» располагается на юге, а триграмма «земля» – на севере, что как будто бы полностью соответствует логике чередования стихий (юг – чистое ян, север – чистое инь, юг – огонь (небо), север – вода (земля).

Однако на схеме пространственного расположения триграмм, традиционно приписываемой Вэнь-вану и позднее соотнесенной с другой магической картой – «Письменами [из реки] Лошуй» (ло шу), триграмма «небо» сдвинута на северо-запад, а триграмма «земля» – на юго-запад, т. е. небо как бы приобрело какие-то свойства инь (север), а земля – ян (юг).

Другими словами, такое положение не совсем соответствует традиционной символике триграмм. В соответствии с традицией позднего даосизма схема Фу-си (и следовательно, хэ ту) отображает истинно гармоничный миропорядок идеального («прежденебесного», сянь тянь) космоса, не облеченного еще в грубую телесность и пребывающего в состоянии утонченной пневменности, впоследствии сгустившейся в телесность в рожденном «посленебесном» (хоу тянь), искаженном космосе (искажение выразилось в смещенности триграмм по сравнению с их истинным местоположением) и, соответственно, в ло шу.

Другими словами, первая пространственная система отражает как бы интегрированность, единство, вечную жизнь прежденебесного космоса, а вторая – распад, дезинтегрированность, обреченность посленебесного космоса. Восстановить прежденебесное состояние человека и призвана, по учению даосизма, внутренняя алхимия.

Именно об обмене местами триграмм «небо» и «земля» в посленебесном мире и говорится в начале второго четверостишия. Заметим, что разная пространственная символика триграмм «вода» и «огонь» (кань, ли) – то запад и восток, то север и юг, – которая уже встречалась в тексте и встретится еще неоднократно, связана именно с двумя схемами местоположения триграмм (запад и восток по Фу-си и север и юг по Вэнь-вану).

Сдвинутость триграмм и здесь значима: кань приобретает не соответствующую ей избыточную иньность, а ли – избыточную янность. Соотношение триграмм цянь и кунь, с одной стороны, и ли и кань, с другой, описывается как соотношение субстанции и ее функции, ее действия (ти, юн). В схеме же Вэнь-вана эти отношения также извращены: функция поставлена над субстанцией (ли и кань заняли места цянь и кунь, переместив их на свои прежние местоположения). Эти четыре триграммы в даосской интерпретации «Книги Перемен» считаются основными, остальные – производными. Цянь и кунь как бы порождают шесть прочих триграмм, из которых ли и кань по преимуществу производят 64 гексаграммы.

«Небесной осью» (тянь шу) в китайской астрономии называются звезды Большой Медведицы, вокруг которых обращается весь небосвод. Дао использует это созвездие в качестве своего механизма. Местоположение созвездий относительно Большой Медведицы учитывалось в Китае при определении времени (в том числе и календарных сезонов): созвездие, подобно стрелке часов, указывало на дату, определяемую по положению других светил.

В символике внутренней алхимии Небесной осью называется сердце (не орган, а как мыслящее чувствилище – синь), служащее механизмом Дао в микрокосме. Соответственно, медитативное наблюдение даосского адепта за сердцем должно было указывать ему на время использования огня (см. выше) или отказа от него.

Две заключительные строки восьмистишия начинают тему, в полной мере развиваемую в следующем, 6-м восьмистишии: так как эликсир бессмертия изготовляется в самом теле адепта, нет никакой необходимости покидать мир и искать уединения в горах. Человек – целая вселенная, в нем сокрыты все ее тайны и решения всех вопросов. Поэтому стремление к уединению, уходу от мира обнаруживает только непростительную зависимость от внешних вещей и обстоятельств. В этом тезисе Чжан Бо-дуаня, несомненно, сказалось сильное влияние на него чань-буддизма. Таким образом, здесь мы вновь сталкиваемся с той этической интроверсией, о которой уже говорилось выше.

[6]

Все люди в своей основе

имеют снадобье долговечности,

Но сами идут по стезе заблуждений,

в бездумье его отбросив.

Сладкая роса стекает тогда,

когда Небо в единении с Землей;

Желтый росток рождается там,

где триграмма «вода»

соединяется с триграммой «огонь».

Колодезная жаба не ответит на вопрос,

где драконова пещера,

Перепела в загоне откуда могут знать,

где гнездо феникса.

Эликсир естественно зреет,

золото наполняет зал.

Зачем же непременно искать травы

и учиться прижиганию пыреем?!!

Первые две строки этого восьмистишия являются своего рода провозглашением принципов внутренней алхимии и заявлением о внутреннеалхимическом характере «Глав о прозрении истины». В этих строках, в особенности в первой, опять заметно буддийское влияние на Чжан Бо-дуаня (не столько, правда, проявившееся в характере, содержании его мысли, восходящей к древнему даосскому учению о подобии микро- и макрокосма, сколько в лексике и форме выражения).

Так, фраза «Все люди в своей основе (бэнь) имеют снадобье долговечности (чан шэн яо)» явно навеяна буддийскими идеями о «сущности (природе) Будды» (фо син), имманентной всему сущему, скрыто присутствующей во всех существах. Обретение просветления – это реализация, осознание этой природы.

Здесь Чжан Бо-дуань говорит о том, что все необходимые для приготовления снадобья, пневмы или энергии, уже присутствуют в теле каждого человека, в то время как подавляющее большинство людей об этом ничего не знают или не желают знать и бродят по «ложной дороге» заблуждения.

Третья строка первого четверостишия является слегка измененной цитатой из «Дао-Дэ цзина» (чжан 32): «Когда Небо и Земля гармонируют друг с другом, тогда вниз стекает сладкая роса». В контексте «Глав о прозрении истины» «сладкой росой» (гань лу) называется пневма, возникшая от соединений небесных (ян) и земных (инь) энергий (пневм). Описываемая ситуация графически изображается 11-й гексаграммой «Книги Перемен» «расцвет»  (тай), когда земные влияния направлены вниз, а небесные – вверх. В практике внутренней алхимии подобная ситуация возникает в процессе обратного направления энергий тела (восходящих – вниз, и наоборот). Результатом соединения этих пневм оказывается гармонизация инь и ян и рождение новой пневмы – сладкой росы.

Следующая строка вводит еще один новый термин – «желтый росток» (хуан я). Желтый – это символический цвет стихии «земля», соответственно желтый росток – это еще одна пневма, рожденная гармонизацией инь и ян. Если сладкая роса возникает от взаимодействия триграмм «небо» и «земля» (цянь и кунь), т. е. ян и инь в их чистом виде, то желтый росток – следствие соединения триграмм ли и кань (гексаграмма 63-я цзи цзи), т. е. инь и ян в их зародышевой форме. Соответственно, синонимами сладкой росы окажутся такие термины, как «сок дерева» и «ртуть», а синонимами желтого ростка – «семя металла» и «свинец».

Таким образом, описанная здесь процедура имеет следующий характер: вначале приготавливаются ингредиенты снадобья бессмертия – ртуть и свинец. Они получаются в результате соединения пневм инь и ян разных степеней зрелости. Соединение свинца и ртути дает уже само снадобье (точнее, его прообраз – бессмертный зародыш). Следует обратить внимание на тот факт, что во внутренней алхимии значительно большую роль, чем во внешней, играет создание единства не по принципу взаимного тяготения противоположных начал, например женского и мужского, а по принципу «симпатии», или «сродства видов» (тун лэй). Первый принцип остается, но роль его сводится к минимуму. Место традиционных совокупляющихся противоположностей (серы и ртути) все больше и больше занимают ртуть и свинец, вещества по алхимической доктрине родственные, хотя и полярные по знаку.

Все второе четверостишие посвящено критике непосвященных, неспособных понять глубин внутренней алхимии, подобно тому как жаба не может знать обиталище дракона и т. д. Здесь же опровергаются порочные методы, отвлекающие людей от поисков истинного Дао способами внутренней алхимии. К ним относятся и занятия внешней алхимией, которая в глазах адептов алхимии внутренней все больше и больше начинает превращаться в профанацию истинной алхимии, а тексты ее начинают интерпретироваться в духе внутренней алхимии, рассматриваться как непонятые работы по внутренней алхимии. Отсюда и пренебрежительное отношение Чжан Бо-дуаня к людям, не знающим, что истинный эликсир выплавляется внутри, и тщащимся обрести бессмертие во внешних вещах, будь то «эликсир, полученный путем алхимической переплавки металлов и других веществ, или целебные растения и травы».

Предпоследняя строка восьмистишия опять содержит измененную и полностью переосмысленную цитату из «Дао-Дэ цзина» (чжан 9): «Если нефритом и золотом наполнен зал, то никто не в силах его охранять». У Чжан Бо-дуаня под «золотом, наполняющим зал», подразумевается эликсир, зародыш бессмертия, естественно зреющий в теле адепта.

[7]

Следует знать, что снадобье рождается

в месте истока рек;

Только на юго-западе

его исконная родина.

Если свинец встретился со временем гуй, скорее бери его.

Металл встретился с полною луной,

не разглядывай его издалека.

Пошли его в накрепко опечатанный

«земляной котел»,

Затем помести туда текучий жемчуг,

который в гармонии станет с ним.

Вес снадобья – целый ху, а должен быть – дважды восемь;

Осторожно приостановлен огонь,

чтобы подкрепить инь и ян.

В этом восьмистишии продолжается описание алхимического процесса, причем, хотя речь идет о внутренней алхимии, стих вполне можно истолковать и в духе вай дань, что еще раз показывает общность методологических оснований всех видов даосской алхимии.

Юго-запад здесь – область господства «прежденебесной» (сянь тянь) триграммы кунь в ее смещенности в «посленебесном» (хоу тянь) мире (см. схему триграмм Вэнь-вана). Именно с кунь, зрелого инь, начинается создание эликсира. Под свинцом имеется в виду «истинное ци», оно же «желтый росток» (хуан я).

Знак гуй – последний знак десятеричного набора, символизирует «сладкую росу» (гань лу) (см. выше) и сохранение ян в условиях господства инь.

Описываемый здесь процесс предполагает, что надо взять ян ци в самом зарождении этой пневмы и подвергнуть ее воздействию огня. Затем взять на северо-востоке (триграмма цянь; ее оппозиционная триграмма кунь на юго-западе) истинный свинец, на юго-западе – истинную ртуть, т. е. зрелые инь ци и ян ци.

Здесь же тело человека, микрокосм внутреннеалхимического процесса, уподобляется полной луне. Поэтому данный этап процесса предполагает накаливание эликсира (в нэй дань аналог накаливания – дыхательные упражнения): металл, господствующий в период полнолуния, нуждается в обработке.

Под земляным котлом имеется в виду «желтый двор» (хуан тин), место царствования центральной стихии «земля». В нем и происходит иерогамия сил инь–ян. Под «текучим жемчугом» (лю чжу) имеется в виду «сок дерева» (му е) (см. выше). Он же называется в аналогичных текстах «божественной водой» (шэнь шуй). Далее указывается «правильный вес» эликсира: дважды восемь, т. е. число унций (лян) в фунте (цзине), – символическое число полноты пневм эликсира. Вслед за «зачатием бессмертного зародыша» (цзе сянь тай) нагрев эликсира («период огня», хо хоу) должен быть прекращен.

[8]

Не надо переплавлять «три желтых»,

«четыре духа»;

Искать разные травы –

это еще более пустое [занятие].

Инь и ян обрели [сродство] видов,

[друг к другу] влекутся симпатией;

«Два» и «восемь» друг с другом

соединились, сроднившись.

Со дна пучины [поднимается] красное солнце,

инь [вдруг] чудесно исчезло;

Над вершиной горы белеет луна,

появились ростки снадобья.

Тогда человеку нужно понять

истинные свинец и ртуть:

Это не вульгарный вермиллион

и не водяное серебро.

Первое четверостишие этого восьмистишия опять-таки направлено против занятий внешней, профанической для Чжан Бо-дуаня алхимией. Истинные ингредиенты «снадобья бессмертия» – не внешние вещества, а энергии (пневмы) тела.

«Три желтых» – три вещества, в китайском названии которых есть слово «желтый». Это реальгар (сюн хуан, «мужская желтизна»), аурипигмент (или орпигмент, цы хуан, «женская желтизна») и сера (лю хуан, «текучая желтизна»).

«Четыре духа» – это четыре важнейших вещества, использовавшиеся китайской внешней алхимией: свинец (цянь), серебро (инь), киноварь, или вермиллион (дань ша), и ртуть (хун).

Соответственно, поиск продлевающих жизнь лекарственных растений для Чжан Бо-дуаня еще более пустое занятие, т. к. и внешняя алхимия ставила растительные «малые эликсиры» неизмеримо ниже минеральных снадобий и металлов (см., например, гл. 4-ю «внутренней» части «Баопу-цзы» Гэ Хуна).

Истинное снадобье адепта внутренней алхимии – результат соития пневм инь и ян, субстанций «того же рода», «родственных видов» (тун лэй), влекомых друг к другу «взаимной симпатией» (о принципе тун лэй и роли симпатии в китайской алхимии, кстати принципа важного и для западноевропейской алхимии, см. выше). Истинное же снадобье рождено тогда, когда гармония инь–ян достигла своей полноты: из 2 × 8 унций инь и ян получился фунт эликсира.

«Дно пучины» – центр цветочного пруда (хуа чи), одного из центров тела; возможно, это то же, что и нефритовый пруд, тем более что образ пламенеющего солнца, встающего из пучин, уже появлялся выше (см. 4-е восьмистишие). «Красное солнце» – образ изначального ян (см. выше, комментарий к 4-му восьмистишию). Для создания бессмертного тела, по учению даосских внутренних алхимиков, нужны две пневмы, но состоять оно будет только из одной – чистейшей пневмы изначального ян.

Описываемая здесь алхимическая процедура все же несколько отличается от того, что было описано в 4-м восьмистишии: дух (шэнь), чистейшая и тончайшая янная пневма тела, спускается вниз, в сферу «воды» (там властвует абсолютно иньная триграмма «земля» (кунь)), приводит к появлению из воды возгоревшегося изначального ян.

Горная вершина (шань тоу) – синоним внутреннеалхимического термина кунь лунь – символическое обозначение мозга или точки на макушке головы, через которую созревшее бессмертное тело адепта покидает бывшее и ныне ставшее ненужным тело.

Белая луна – другое обозначение «пневмы металла» (цзинь ци), т. е. иньной энергии, описывающейся триграммой «огонь» (ли). Соединение двух пневм приводит к созданию ростков снадобья, зачатков бессмертного зародыша.

Заключительная строка восьмистишия возвращает к его исходной теме, тезису о превосходстве внутренней алхимии с ингредиентами – пневмами над внешней алхимией с ее вульгарными и грубыми веществами, вещественными ртутью и вермиллионом (киноварным порошком).

[9]

Не крепко качество семени инь, когда оно внутри ян;

[Если] совершенствовать только одну вещь,

то она станет слабой и хилой.

Если тело утомлено –

это указывает на отсутствие Дао-Пути.

Питаться пневмой, вкушать зарю –

все это безумие.

Ведь мир отнюдь не ищет

сокрытых свинца и ртути.

Когда же тогда [людям] увидеть

встречу тигра и дракона?

Хочу, чтобы ты до конца все воспринял

о месте рождения тел;

Царь снадобий – это то, что обращает

к корню, возвращает к основе.

Здесь Чжан Бо-дуань, настаивая на одновременном совершенствовании двух вещей, впервые эксплицитно высказывает неявно присутствовавший и раньше тезис об одновременном совершенствовании природы и жизненности («природной сущности и судьбы» – син мин шуан сю). Этот принцип, впервые сформулированный Чжан Бо-дуанем, лег в основание всей последующей традиции «практического» даосизма.

В даосизме X–XI вв. уже зрела, подготавливая появление теории сунского неоконфуцианства, в свою очередь повлиявшего впоследствии на даосизм, концепция природы человека как дарованной Небом сущности, на основе которой из пневмы-ци формируется вторичная природа – «природа телесного склада» (ци чжи чжи син). Первую даосы питали, вторую следовало преодолевать. Но с природой телесного склада тесно связано понятие жизненности, которое, в отличие от неоконфуцианского «веления», «судьбы» (т. е. природы как даруемой Небом сущности), мыслилось еще как жизненные, не связанные с мышлением и вообще с психической деятельностью процессы.

Термин «природа» (син) связывался с духовной, мыслящей, янной стороной человека (шэнь), а термин мин – с бессознательной, энергетической стороной человеческого существа. И син и мин все еще оставались формами пневмы-ци (в отличие от неоконфуцианства и появившегося в XII в. даосизма школы цюань чжэнь («Совершенной истины»), превратившей син в форму бытия чисто духовного принципа – ли, но все же мин была пневмой по преимуществу, в собственном смысле.

И «жизненность» (мин) нуждалась уже не в преодолении, а в совершенствовании, подобно природе, дабы, сняв таким образом коллизию «природа – природа телесного склада», привести адепта к бессмертию. «Природа» (син) называлась также «изначальным духом» (юань шэнь). Соответственно, «жизненность» называлась «изначальной пневмой» (юань ци). Но пока они еще остаются, повторяем, двумя формами пневмы в широком смысле (одна локализуется в голове, другая – в среднем киноварном поле).

Дух (природа) символизируется триграммой «огонь» (ли), в которой внешние черты – сильные (ян), а внутренние – слабые (инь), отсюда и образы первой строки восьмистишия.

Символ жизненности – триграмма «вода» с противоположной символикой. В данном случае ли выступает как янная триграмма, а кань – как иньная.

Собственно, практический смысл учения совершенствования син и мин сводится к тому, что вначале адепт, занимаясь психофизическими упражнениями (гимнастикой, дыханием, созерцанием), успокаивает ум, умеряет страсти и выплавляет бессмертный зародыш (это совершенствование жизненности), затем уже чисто медитативной, близкой к чаньской, практикой он стремится к обретению «недеяния» (у вэй) и интуитивному постижению Дао (это совершенствование природы).

Только такая двусторонняя практика ведет, по мысли Чжан Бо-дуаня, к истинному бессмертию всего психофизического существа человека, отличному как от простого физического продления жизни, так и от чисто духовного, внеличностного бессмертия буддистов.

Природа также связывается с сущностью инь внутри ян и со стихией дерева. Отсюда и образ мягкости, нетвердости у Чжан Бо-дуаня. Соответственно, для него совершенствование жизненности укрепляет также и природу, и наоборот.

Почти вся последующая часть восьмистишия посвящена критике как внешней алхимии (людей, ищущих тайн бессмертия во внешних вещах, свинце и ртути), так и даосских упражнений (дыхательная гимнастика, гелиотерапия с целью поглощения солнечной пневмы и т. д.), взятых в отрыве от создания нового бессмертного тела и совершенствования духа, просто с целью продления жизни (ср. «Чжуан-цзы»).

Образ «места рождения» и «обращения к корню» связан, с одной стороны, с традиционным даосским образом (идущим еще от «Дао-Дэ цзина») младенца в лоне матери или новорожденного, а с другой стороны – с критикой даосских методов сексуальной практики.

Для даосизма призыв уподобиться ребенку («возвратиться к корню») означает прежде всего возвращение к единству с Дао для творения из его глубин новой бессмертной и совершенной жизни. Адепт должен пребывать в таком же единстве с Дао, как плод во чреве матери – с материнским телом; питаться его пищей, дышать его дыханием. Кстати, из взгляда на человеческое тело как на микрокосм, в котором, как и в космосе, полностью присутствует Дао, и из концепции «младенца» возникло знаменитое даосское «зародышевое дыхание» – тай си.

В практике внутренней алхимии этот образ приобретает дополнительное значение – образ бессмертного зародыша нового тела, вскармливаемого телом адепта – его материнской утробой. С этим учением и взглядом на бессмертного зародыша как на результат взаимодействия инь ци и ян ци (тигра и дракона, свинца и ртути и т. п.) связано также враждебное отношение внутренних алхимиков к даосским методам сексуальной практики, предполагавшим, что организм адепта-мужчины нуждается для обретения бессмертия в дополнительных женских энергиях, полученных благодаря половому акту, и наоборот.

Для адепта внутренней алхимии подобная точка зрения была столь же неприемлема, как и установки внешней алхимии: ведь если человек – это микрокосм, уже имеющий внутри тела всю полноту мужских и женских (янных и иньных) энергий, то зачем ему нужны вещественные дополнения извне?! К этому теоретическому обоснованию нередко также добавлялось воспринятое у буддийских монахов отвращение к «греху» чувственной физической любви. Таким образом, возник исторический парадокс: сексуальная практика даосов, возникшая в том же потоке, что и будущая внутренняя алхимия, восходящая корнями к тому же пласту представлений, что и внутренняя алхимия, и развивавшаяся параллельно ей, пользовавшаяся почти тождественной с внутренней алхимией терминологией и методологией (недаром язык трактатов по «искусству внутренних покоев» так сильно напоминает язык сочинений по внутренней алхимии как по лексике и образности, так и по стилистике), вдруг оказалась исключенной из сферы ортодоксального внутреннеалхимического даосизма, превратившись в часть учения и религиозной практики не совсем правоверных и немного подозрительных с точки зрения литургической и монастырской ортодоксии даосов-магов (см.: Торчинов Е. А. Даосское учение о «женственном» // Народы Азии и Африки. 1982. № 6. С. 105–107).

[10]

Возлюбившие истинный свинец

и облекшиеся в мысль о его поисках

Никогда не будут наставлять, что [можно]

с легкостью растрачивать время.

Пусть, однако, земные души по захватят киноварную ртуть,

А сами небесные души хунь пусть водяной металл проявят.

Можно сказать: дракон и тигр скрылись

перед возвышенностью Дао-Пути;

Осмелюсь сказать, что демоны и духи

восславят весомость дэ-блага [адепта].

[Отныне] знаю, что долголетен,

в вечности [своей] приравнен к Небу и Земле;

Никакая суета [мирская]

не смутит [моего] сердца.

Истинный свинец (чжэнь цянь), как и в предыдущих стихах, – название отрицательной пневмы. Эпитет «истинный» в известной степени соответствует понятию «принципиальный», или «философский», в терминологии западноевропейской алхимии. Здесь он еще раз указывает на то, что речь идет не о профаническом металле, а об энергии тела.

Первая и вторая строки этого восьмистишия посвящены описанию истинного учителя – человека, глубоко проникшего в тайны внутренней алхимии (здесь – синекдоха: термин «истинный свинец» выступает синонимом внутренней алхимии вообще), погруженного в алхимическое делание и отвергшего внешнюю алхимию и другие ложные, с точки зрения Чжан Бо-дуаня, пути.

«Земные души» (по) – одна или несколько душ (обычно семь) в даосской и вообще традиционной китайской психологии, ассоциируются с жизненностью, «животной», бессознательной стороной человеческой жизни и, соответственно, представляют собой тотальность инь ци в человеческом теле (землю микрокосма).

«Небесные души» (хунь), напротив, ассоциируются с сознательной, разумной стороной человеческой жизни (традиция обычно говорит о трех хунь) и представляют собой тотальность ян ци в человеческом теле («небо» микрокосма). Как средоточие отрицательной и положительной пневм, они приравнены к другим аналогичным символам – свинцу и ртути.

Динамика описанной ситуации состоит в том, что адепт внутренней алхимии должен переплавкой добиваться соединения иньных и янных энергий (земные души, т. е. инь ци, схватывают киноварную ртуть, т. е. ян ци, а небесные души – ян ци проявляют себя в единении с водяным свинцом, т. е. инь ци). Эпитет «водяной» – еще одно указание на иньность свинца. Это приводит к образованию эликсира, бессмертного зародыша, и обретению бессмертия.

«Тигр» и «дракон» – синонимы все тех же полярных энергий – как бы скрываются, уступив место недуальности эликсира, единящего адепта с вечностью Дао и дарующего долговечность, непреходящее существование, такое же как у Вселенной, – Неба и Земли.

[11]

«Желтый росток» и «белый снег»

найти нетрудно;

Взыскующий должен [только] действовать

в соответствии с глубиною дэ-блага.

Четыре образа и пять стихий,

все они сродни земле.

Как же могут «три начала» и восемь триграмм

оторваться от [знака] «жэнь».

Людям трудно узнать, когда завершилась

плавка одушевленных свойств.

Тогда покончено с [мраком] инь и нет посягательств бесов и демонов.

Хочу среди людей оставить

[это] тайное наставление.

Но никто из окружающих не поймет ни звука.

«Желтый росток» (хуан я) – один из ингредиентов эликсира бессмертия, результат взаимодействия инь ци и ян ци в аспекте их «недозрелости», обозначаемой триграммами «огонь» и «вода» (ли и кань, подробнее см. комментарий к 6-му восьмистишию).

«Белый снег» (бай сюэ) – синоним сладкой росы шестого восьмистишия, результат соединения зрелых инь ци и ян ци (триграммы «небо» и «земля», цянь и кунь).

Так как энергии, составляющие желтый росток, незрелы, то он, в свою очередь, окажется носителем отрицательного потенциала (инь) и станет истинным свинцом; энергии, породившие белый снег, зрелы, и поэтому он становится положительной энергией (ян), истинной ртутью. Соединение этих истинных свинца и ртути и порождает уже непосредственно бессмертный зародыш.

Вторая строка восьмистишия, как бы развивая мысль первой строки, говорит о пути, ведущем к успеху во внутреннеалхимическом делании: это следование должному, прежде всего наставлениям учителя. «Четыре образа» (сы сян) – четыре уже знакомые нам триграммы: «небо» (зрелое ян, тай ян или лао ян), «земля» (зрелое инь, тай инь или лао инь), «огонь» (молодое ян, шао ян) и «вода» (молодое инь, шао инь).

Соответствующие им стороны света – юг, север, восток, запад (по системе Фу-си, прежденебесный порядок); стихии – огонь, вода, дерево, металл. Их числовые обозначения в системе китайской нумерологии: 8, 7, 6, 9. Но если среди четырех образов и стихий нет стихии «земля» с соответствующей ей символикой, то никакие миросозиждущие превращения невозможны, т. к. земля содержит в себе оба вида пневмы-ци и ей поэтому причастны все стихии.

«Три начала» (сань юань) – то же, что и «трое творящих» или «три дара» (сань цай), т. е. космическая Триада традиционной китайской философии: Небо, Земля и Человек.

Но и каждый член творящей Триады также имеет свои три истока. Для Неба это Солнце, Луна и звезды («три света», сань гуан). Для Земли – вода, огонь, земля («три насущных», сань яо). Для Человека – семя (эссенция, сущность), пневма и дух («три вещи», сань у).

Знак жэнь – 9-й знак десятеричной системы циклических знаков. Здесь нумерологическое обозначение стихии «вода» как начала, с которого ведется счет цикла стихий и, соответственно, триграмм. Здесь, короче говоря, подчеркивается важность двух стихий: земли и воды. Адепт внутренней алхимии в своем внешнем, явленном должен следовать стихии воды (инь), приобретать женские качества, в то время как внутри в результате соединения двух пневм при посредстве свахи – стихии земли родится и созреет бессмертный зародыш, новое тело адепта, состоящее из одной чистейшей пневмы ян, тело неуязвимое, чуждое всякого мрака.

Заключительные строки этого восьмистишия говорят о том, что сообщаемое в стихе является «тайным наставлением» (би цзюэ), и предостерегают адепта от разглашения тайны.

[12]

Деревья и травы также равно

[делятся] на иньные и янные;

Если одного из них недостает,

то не будет и аромата.

Распустились вначале зеленые листья –

[значит] прежде господствует ян.

Затем раскрылись красные цветы –

[значит скоро] последует инь.

Постоянный Дао-Путь

так действует день [за днем].

Кто же познает, что «истинный исток»

тому противоположен?

Советую всем благородным мужам,

Дао-Путь изучающим,

Не [предпринимать] вредных действий,

пока не познаны инь и ян.

Первое четверостишие этого восьмистишия, по существу, является кратким комментарием на знаменитую фразу из «третьего крыла» «Книги Перемен» – «Си цы чжуань»: «Один раз инь, один раз ян – это и есть Дао-Путь». Эта фраза, потом постоянно цитировавшаяся неоконфуцианцами, как нельзя лучше отражает учение о чередовании и взаимообусловленности инь и ян. Процитируем «Разъяснение схемы Великого Предела» Чжоу Дунь-и (1017–1073), младшего современника Чжан Бо-дуаня.

Он принадлежал к оккультной школе «ицзинистов» (нумерологов) сян шу, сводивших мироздание к триграммам («образ», сян) и их взаимодействию и числовым соотношениям. Впоследствии неоконфуцианская традиция стала считать его родоначальником своей школы. В целом его мировоззрение близко даосскому и, в частности, мировоззрению Чжан Бо-дуаня.

«Беспредельное и Великий Предел, – пишет он. – Великий Предел движется и рождает ян, покоится и рождает инь. Покой доходит до предела и вновь переходит в движение. Движение доходит до предела и вновь переходит в покой. Один раз движение, один раз покой – они коренятся друг в друге. Произошло разделение на инь, разделение на ян и два ряда – формы проявления установились».

Все в природе относится к пяти стихиям, которые сами по себе являются модальностями инь ци и ян ци (опять Чжоу Дунь-и: «Пять стихий, это одно – инь и ян; инь и ян – это одно – Великий Предел; Великий Предел коренится в Беспредельном»); в зависимости от преобладания той или иной пневмы вещь относится к той или иной стихии. Соответственно, все сущее, включая травы и деревья, относится к инь и ян, состоит из пневмы. Чередование сезонов является результатом чередования, взаимопорождения инь и ян. Так, весна и лето относятся к ян, осень и зима – к инь.

Таков неизменный миропорядок и таков основной методологический принцип внутренней алхимии. Однако, как уже говорилось выше (см. комментарий к 4-му восьмистишию), внутренняя алхимия переворачивает этот процесс, возвращая течение перемен посленебесного космоса, направленное на смерть и дезинтеграцию, к прежденебесному состоянию гармонии и бессмертия. В терминологии внутренней алхимии это выворачивание процесса перемен наизнанку называется «направлением воды вверх, а огня – вниз» (в природе же огня, как янного начала, устремляться вверх, а воды, как иньного, – течь вниз).

Это должно привести к уже многократно упоминавшемуся «исчезновению инь, очищению огня для свершения Дао-Пути» (инь цзинь, ян чунь и чэн дао). Таким образом, процесс внутренней алхимии и природный процесс однопорядковы (подобны, родственны), но разнонаправленны.

В последних строках восьмистишия Чжан Бо-дуань советует ученикам постигать природу инь и ян и не смущаться парадоксальностью характера внутренней алхимии, ибо в действительности он вытекает из более глубокого понимания сущности инь и ян, чем у обычных людей. Соответственно, и наставление, вводящее в тайны внутренней алхимии, преждевременно, если ученик не проник глубоко в суть доктрины перемен.

[13]

Тот, кто не знает

взаимообращенной взаимообращенности

Сокровенного,

Разве не похож [на человека],

любящего в огне пестовать лотосы?!

Гони белого тигра назад, домой,

где вскормят его.

Тогда родится светлая жемчужина –

полная луна.

Тщательно смотри за снадобьем,

за печью, за периодом горенья огня.

С духом спокойным следи

за небесной естественностью,

[Тогда] все инь уничтожится

и эликсир созреет.

[Ты] свободен, бежал из клетки

и обрел десятитысячелетнее долголетие.

Первая строка этого восьмистишия содержит намек на чжан 1 «Дао-Дэ цзина»: «Вновь Сокровенное становится Сокровенным» (сюань чжи ю сюань). В тексте «Дао-Дэ цзина» это выражение означает, в частности, вечный переход Дао-Сокровенного в мир вещей, его постоянное обнаружение в космосе и новое возвращение к самому себе, к своей изначальной Сокровенности, в свою очередь опять являющейся в вещах.

Состояние равновесия некоей неподвижной точки на грани Сокровенного и явленного Лао-цзы называет «вратами полноты тайны» (в смысле «сокрытие», «место рождения вещей») – чжун мяо чжи мэнь.

В данном восьмистишии Чжан Бо-дуань, видимо, имеет в виду лишь один аспект этого круговращения: бесконечное взаимопорождение-взаимопреодоление инь и ян.

Таким образом, 13-е восьмистишие непосредственно развивает идею предыдущего стиха.

Глупец, не понимающий этой взаимообращаемости, но тщащийся в своем теле зачать бессмертный зародыш, подобен человеку, огнем пытающемуся питать и размножать лотосы. Третья и четвертая строки первого четверостишия описывают процесс зачатия бессмертного зародыша, называемого здесь «светлой жемчужиной» (мин чжу). Белый тигр – отрицательная (инь) пневма гонится домой, в «желтый двор» (хуан тин), где она и порождает «бессмертный (или киноварный) зародыш» (дань тай). «Полной луной» здесь названа опять-таки целостность, целокупность отрицательных пневм (как зрелых – кунь, так и незрелых – кань).

Другое синонимическое описание данной алхимической ситуации: «Белый тигр и зеленый (цин) дракон сочетались в желтом дворе, уравновесив инь и ян и зачав киноварный зародыш». Однако возникает вопрос, почему в самом стихе Чжан Бо-дуань обходит молчанием зеленого дракона, ртуть, положительные (ян) пневмы? Ответ предельно прост. Дело в том, что данный стих описывает зачатие киноварного зародыша в ракурсе его уже свершившейся целостности.

В таком случае по правилам, принятым в текстах по внутренней алхимии, иньные пневмы (тигр, свинец и т. д.) считаются «государем» (цзюнь), а янные (дракон, ртуть и т. д.) – «подданным» (чэнь). Соответственно, о подданном подробно говорить не следует, достаточно намека на его присутствие. И этот намек – эпитет «светлая жемчужина», данный бессмертному зародышу, поскольку светлая жемчужина – «драгоценность дракона» (лун бао) – частый атрибут дракона (достаточно вспомнить бесчисленные изображения дракона, играющего с жемчужиной). Хотя сама по себе жемчужина и связана с символикой инь, но ее соотнесенность с драконом придает ей определенный отблеск ян. Таким образом, на присутствие положительных пневм в зародыше скрыто намекает этот образ.

Две первые строки второго четверостишия говорят об изменении техники нагревания после образования бессмертного зародыша. Если раньше, до его зачатия, совершать соответствующие дыхательно-медитативные упражнения полагалось только в периоды растущего ян (месяцы с января по июль и часы с полуночи до полудня, точнее – с 3-й стражи, т. е. с 11 вечера, до конца 9-й стражи, т. е. до часа пополудни), то теперь следует отказаться от такой жесткой схемы, сообразуясь с «небесной спонтанностью», «естественностью» (тянь жань), учитывая как янные периоды времени, так и иньные. О времени с полуночи до полудня как наиболее благоприятном для занятия дыхательными упражнениями («регуляция пневмы», син ци) см. также гл. 8-ю «внутренней» части «Баопу-цзы» Гэ Хуна: «Ведь практиковать регуляцию пневмы следует только во время живой пневмы (шэн ци) и нельзя во время мертвой пневмы (сы ци). Поэтому говорится: „Бессмертные принимают внутрь шесть пневм“ – это как раз о том. Каждые день и ночь вместе занимают двенадцать страж. Из них шесть страж с полуночи до полудня – время мертвой пневмы. Во время мертвой пневмы занятия регуляцией пневмы бесполезны».

Изменяется и характер нагрева. Это уже не мощное раздувание мехов, а мягкое дыхание сердца, близкое зародышевому дыханию.

Последние две строки вновь говорят о последующем уничтожении инь ци и появлении нового бессмертного тела из чистой янной пневмы, в которой адепт обретает новое, высшее, сверхмирское бытие.

[14]

Три, пять и один – всего три знака:

Просветленные древности и современности

редко понимали [их] сущность.

Три на востоке, на юге два –

всего будет пять.

Один на севере, четыре на западе –

всего будет столько же;

Там, где [знаки] у цзи, там и рождается число пять.

Соединились «три семьи», и зачато дитя.

Дитя – это Одно,

объемлющее истинную пневму.

За десять месяцев зародыш

созреет и вступит в совершенную основу.

В этом восьмистишии в полной мере развернуто нумерологическое учение Чжан Бо-дуаня, его цифровая символика и символика счета. Три, пять и один – творящая Триада (Небо, Земля и Человек), пять стихий и единая пневма, впоследствии образующая пятерицу и триаду. Три, кроме того, символическое число стихии дерева (зарождающееся ян, восток), а два – число стихии огня (развитое ян, юг). Их сумма (число положительной пневмы вообще) равна пяти. Но пять – число стихии земли (единение инь ци и ян ци, центр). Один – число стихии воды (развитое инь, север), а четыре – число стихии металла (зарождающееся инь, запад). Их сумма опять-таки дает число стихии земли – пять. Так Чжан Бо-дуань еще раз указывает на срединное положение стихии, которой причастны все прочие стихии и которая причастна им, в свою очередь.

Знаки у цзи – еще одно название стихии земли (см. комментарий к 3-му восьмистишию).

Таким образом, мы имеем три пятерицы: сумму чисел янных пневм (стихий), сумму чисел иньных пневм и число стихии земли. Эти три пятерицы Чжан Бо-дуань называет «тремя семьями» (сань цзя). В процессе внутренней алхимии эти три семьи соединяются, становятся единой пневмой, зачиная бессмертное дитя, бессмертный зародыш. Другой, только что введенный Чжан Бо-дуанем синоним бессмертного зародыша – «истинная пневма» (или «истинная единая пневма», чжэнь ци; чжэнь и чжи ци), объемлющая три объединенные пневмы – три семьи.

Созревание бессмертного зародыша в теле адепта уподоблено Чжан Бо-дуанем в соответствии с даосской традицией процессу созревания плода в материнском лоне.

Через десять лунных месяцев плод полностью сформировывается и ребенок рождается; точно так же и бессмертный зародыш пестуется адептом десять месяцев, пока не становится новым бессмертным телом адепта, отбросившим оболочку прежнего тела. Тогда рождается новый бессмертный.

Кроме того, «три пятерицы» (сань у) являются «функцией» (юн) единой пневмы. В космическом процессе единая пневма предшествует всем видам пневмы и стихий и, следовательно, является первичной, субстанциальной пневмой. Но «три пятерицы» также и «субстанция» (ти) единой пневмы (поскольку в алхимическом процессе три семьи предшествуют единой пневме, порождая ее своим соединением). Поэтому эти числа стали восприниматься в даосской традиции как ключ к различным тайнам даосских способов обретения бессмертия. Так, соотношение 3: 5 положено в основу даосской дыхательной гимнастики «великой гармонии» (тай хэ), в основу цикла увеличения или уменьшения огня в процессе нагревания эликсира и т. п.

[15]

Те, кто не может познать

истинного предка свинца,

Пусть даже используют мириады способов,

будут кружить в потемках;

Жена в небреженье оставлена [вдруг],

силы инь–ян разделились.

Зерно не вкушают,

учение возлюбив о пустоте кишок и желудка.

Травы, деревья, золото, серебро –

[все это] липкая грязь;

Заря, облака, солнце, луна –

[все это] сфера мрака.

Тем более это скажу о людях,

уверенных в [силе] вдоха и выдоха,

[силе] воображения.

Все [методы] эти [в корне] отличны

от дела золота и киновари.

Последние два восьмистишия первой части «Глав о прозрении истины» подводят итог всему циклу, в известном смысле возвращаясь к тематике двух вводных восьмистиший.

В первом четверостишии еще раз подчеркивается основной принцип внутренней алхимии. Во-первых, еще раз говорится о важности понимания энергетической, или пневменной, природы ингредиентов внутреннеалхимического эликсира и их происхождения. Во-вторых, еще раз утверждается принцип одновременного совершенствования природы и жизненности. В случае отказа от него эликсир не появится – подобно тому как невозможно зачатие, если супруги разлучены И наконец, вновь критикуются гигиенические (в данном случае диетические) предписания даосских текстов, которые провозглашаются бесполезными как таковые, вне их связи с целым внутренней алхимии.

Последний момент развивается и конкретизируется во втором четверостишии. Все предметы, обладающие телесностью, вещественностью, прежде всего собственно ингредиенты многочисленных эликсиров внешней алхимии, уподобляются грязи, не имеющей ничего общего с истинной алхимией посвященных. Соответственно, говорит Чжан Бо-дуань, нет ничего общего между истинной алхимией и стремлением обрести бессмертие благодаря даосской гигиене – вбиранию внешних пневм зари, облаков, солнца (гелиотерапия, солнечные ванны), луны (селенотерапия), посредством дыхательной гимнастики или созерцания, связанного с визуализацией (или актуализацией) одного из даосских божеств – подателей бессмертия. Этот вид созерцания (цунь сян) состоит в том, что адепт стремится представить себе божество конкретно – настолько, чтобы возникающий образ по яркости и четкости практически не отличался от восприятия реального предмета.

Все это, заключает Чжан Бо-дуань, не имеет ничего общего с внутренней алхимией – искусством истинных золота и киновари.

[16]

О нем [одном] говорят мириады книг,

о бессмертии;

Только золото и киноварь –

корень и праотец.

Опираются они на триграмму «земля»,

порождая жизнь, завершая телесность;

Зерно же заложено было тогда,

когда в семью цянь привела симпатия.

Не удивляйтесь, что тайны Пружины Небес

раскрыты все [здесь] до конца,

[Сделаю] так по причине той,

что и ученые [часто] морочат себя;

Если же человек уяснил полностью

смысл [всех] стихов,

Он узрит Трех Чистых [на небесах]

и Высочайшего старца.

Последнее восьмистишие непосредственно продолжает предыдущее, завершая первый цикл «Глав о прозрении истины». Ко времени жизни Чжан Бо-дуаня в кругах последователей внутренней алхимии уже сложилась концепция, согласно которой внешняя алхимия всегда была только измышлением невежд, не понявших даосской символики, а все книги по внешней алхимии в действительности являются руководствами по алхимии внутренней. Исторически это, как уже отмечалось, совершенно неправильно, т. к. до IX–X вв. внешняя алхимия безусловно считалась столь же эзотеричной, как и внутренняя. Эта точка зрения внутренних алхимиков и отражена в первых двух строках 16-го восьмистишия.

Следующие две строки вновь говорят о происхождении эликсира из двух пневм инь ци и ян ци (триграммы «земля», кунь, и «небо», цянь). Кроме того, процесс внутренней алхимии начинается в иньных центрах тела (кунь), а завершается в янных (цянь). Именно там соитие полярных пневм и порождает, по мысли даосов, зародыш бессмертного тела.

Во втором четверостишии Чжан Бо-дуань вновь говорит о тайном эзотерическом характере своего текста, раскрывающего тайны бессмертия, понимание которых позволит адепту зреть «Трех Чистых» (сань цин) – три лика Дао, три его аспекта или эманации (три пневмы; об их роли в даосской литургике см. выше), обычно символически изображаемые в виде Триады божеств – Нефритовых императоров, а также созерцать «Высочайшего старца» (тай шан вэн), т. е. обожествленного Лао-цзы, отождествленного с телом Дао.

На этом заканчивается I часть «Глав о прозрении истины».

Таким образом, из текста проанализированных фрагментов «Глав о прозрении истины» отчетливо видны ритуализм (интериоризированный, внефеноменальный) внутренней алхимии и ее рецептурность. Последнее, впрочем, характерно для всех традиционных культур (см.: Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979. С. 43–69).

Этот ритуализм тесно связан и с даосской литургикой, в которой мистерия пестования бессмертного зародыша объективируется, становясь ритуалом в собственном смысле. Даосская литургика заимствует и язык внутренней алхимии, терминология которой весьма репрезентативна в трактате Чжан Бо-дуаня. Другими словами, богослужение и делание внутреннего алхимика взаимопреобразуемы, и одно может быть описано языком другого.

Алхимия всегда склонна к ритуализации и в своем развитии совершенно закономерно приходит к интериоризации, ибо общей тенденцией ее эволюции, с одной стороны, был рост знания ритуального фактора, а с другой – медитативно-интровертивной направленности, что полностью совпало и обрело завершенность и реализацию во внутренней алхимии. Соответственно, возрастал и удельный вес этического начала в алхимии, правда всегда рассматривавшегося как подчиненное (борьба со страстями и эмоциями как предварительное условие обретения совершенства).

Мораль также интериоризируется и интровертируется, и внутренний мир адепта становится самодовлеющей реальностью. Усиливаются мотивы эскапизма, правда весьма своеобразно. Адепт – это целостный мир, следовательно, можно уйти от мирской суеты, оставаясь в миру, посредством ухода в себя и свою внутреннюю жизнь. Это, таким образом, эскапизм, призывающий не к пострижению и отшельничеству, а к самообособленности и интроверсии. Понятно, что катализатором последней тенденции было влияние буддизма, особенно в его чаньской форме.

В социальном плане подобная интровертивная этика при всем ее кажущемся неприятии социума и внешнего мира, который на шкале ценностей занимал место неизмеримо ниже, нежели микрокосм индивида, ставший основным предметом философии после VIII–IX вв., была тем не менее отнюдь не формой протеста, а, наоборот, моральной санкцией этого общества, и поэтому все призывы к «уходу из мира, пребывая в мире», по существу, являлись констатацией признания онтологической вечности его status quo и потому прекрасно вписывались в традиционную систему ценностей старого Китая.

Часть вторая

[17(1)]

Вначале цянь – «небо», и «землю» – кунь в треножник-сосуд преврати;

Затем снадобье помести в него из зайца и ворона, их вари.

После две вещи эти гони назад, к Желтому Дао-Пути;

Так разве золото и киноварь не смогут родиться тогда?

С этого стиха начинается II часть «Глав о прозрении истины», состоящая из шестидесяти четырех стихов цзюэ цзюй, «оборванных строк», т. е. четверостиший, в которых рифмуются все строки за исключением третьей. Каждое стихотворение символизирует одну из гексаграмм «Книги Перемен» («Ицзин») и соответственно одну из фаз алхимического процесса, описываемого в терминологии «Ицзина». Первая гексаграмма – «небо» (в переводе Ю. К. Щуцкого – «творчество»), – состоящая из одних положительных (ян) черт. Поэтому неслучайно, что это название встречается уже в первой строке стиха 17(1). Как и везде в «Главах о прозрении истины», «небо» и «земля» – цянь и кунь – означают чистые прежденебесные пневмы инь и ян, которые должны быть использованы для создания треножника, сосуда внутреннеалхимического действа, расположенного в нижнем «киноварном поле» (дань тянь) тела. Локализация и размеры его были указаны еще Гэ Хуном (283/284–343/363 гг.). Гэ Хун указывает, что нижний дань тянь располагается в двух цунях четырех фэнях ниже пупа и имеет следующие размеры: у женщины шесть фэней, а у мужчин девять фэней[396] (см.: Гэ Хун. Баопу-цзы. СПб., 1999. Гл. 18). Собственно говоря, этот центр и является тиглем внутренней алхимии, но адепт все же предварительно должен подготовить его к этой роли: почувствовать его местонахождение, очистить посредством дыхательной гимнастики и созерцания.

Заяц и ворон – новые синонимы неразвитых инь ци (заяц) и ян ци (ворон), синонимы тигра и дракона. В древнекитайской мифологии (и позднее в народных культах) заяц выступал символом луны, как ее животное, а ворон – символом солнца, которое иногда и мыслилось как ворон (последнее характерно и для многих других народов). В алхимической традиции эта символика оказалась переосмысленной: солнце – ян, но неразвитое, таящее внутри инь (ворона); луна – инь, но скрывающее ян (зайца). В символике «Книги Перемен» этому состоянию соответствуют триграммы кань (вода–заяц) и ли (огонь–ворон). Таким образом, если тигель создается адептом из зрелых отборных пневм инь–ян (символы: кунь и цянь, стихии «вода» и «огонь»), то снадобье готовится из незрелых пневм инь–ян (символы: кань и ли, стихии «металл» и «дерево»).

Две вещи – те же заяц и ворон. «Желтый Путь» (хуан дао) – здесь способ активности, деятельности инь ци и ян ци, их гармоничный срединный путь (желтый – цвет стихии «земля», стихии середины, центра). Так как заяц и ворон соответствуют также луне и солнцу, то в мистической топонимике внутренней алхимии они также ассоциируются с пневмами глаз, их блеском (правый – солнце, левый – луна). Общий смысл строки: алхимический процесс должен идти естественно, с учетом внутренних тенденций развития самих пневм, в период растущего ян (от зимнего до летнего солнцестояния, знаки цзы у) развивающихся скачками, причем в частично совпадающий с ними период с весеннего до осеннего равноденствия (знаки мао ю) они очищаются, омываются. Эти же знаки употребляются также как символы развитого инь – цзы, развитого ян – у, неразвитого инь – ю и неразвитого ян – мао; такова же символика и деления суток. Короче говоря, определенные стадии алхимического процесса должны соответствовать конкретным состояниям пневм. Заключительная строка четверостишия говорит о цели процесса – создании эликсира, бессмертного зародыша, к которому должны привести правильно совершаемые внутреннеалхимические процедуры.

[18(2)]

Печь создавая, ставя треножник, цянь–«небо», кунь–«землю» бери в образец.

Сжигая, семени цвет выплавляя, разумные души, животные души ты обуздай.

То собирается, то распадается инь юнь, вселенская пневма, превращенья свершая.

Осмелюсь сказать: эти тайны сокрытые не нуждаются в праздных речах.

Здесь продолжается развитие темы 17(1) четверостишия. Опять речь идет о подготовке к началу собственно внутреннеалхимического процесса.

Приготовление печи и треножника возможно только при упорядочении функционирования киноварных полей, что, в свою очередь, требует занятий сложными психофизическими упражнениями: «выправлением сердца» (чжан синь – медитация, сосредоточение, концентрация мысли) и «выправлением тела» (чжэн шэнь – специальные даосские гимнастические упражнения). Таким образом адепт стремится достичь равновесия иньных и янных пневм (кунь и цянь) и их чистоты.

Разумные, или небесные, и животные, или земные, души (хунь и по, см. выше, комментарий к 10-му восьмистишию I части) выступают здесь символом «цветка семени» (сущности-эссенции) ян ци и инь ци.

Далее, в 3-й строке мысль Чжан Бо-дуаня переходит в космологический план, разъясняя природу всех превращений-метаморфоз в мире, характер рождения и гибели вещей.

Вселенская пневма сгустилась – и вещь появилась; пневма растаяла, распалась, рассеялась – и вещь разрушилась. Вселенская пневма инь юнь – соединенные, пришедшие в гармонию иньные и янные пневмы (инь ци и ян ци) в их универсальном космическом аспекте, единение наилучшей сущности вселенских пневм.

Здесь процессу космических превращений соответствуют превращения, метаморфозы, взаимопереходы пневм человеческого тела, ведущие в процессе внутренней алхимии (о природе алхимии как модулировании космического процесса и о роли учения о подобии микро- и макрокосма в алхимии см. выше) к созданию в теле адепта бессмертного зародыша, эликсира, о чем и говорится в четвертой строке.

Гексаграмма, соответствующая стиху 18(2), – «земля» (в переводе Ю. К. Щуцкого – «исполнение»; кунь); состоит из одних отрицательных (иньных) черт.

[19(3)]

Времени понапрасну не трать, из глины лепя для эликсира сосуды;

Для выплавления снадобья печь склоненной луны ищи.

Небесной спонтанности огонь в ней ты взращенным найдешь;

Зачем же дрова и уголь нужны, к чему же тогда мехи?

Если первые два четверостишия описывали как бы подготовку к алхимическому деланию, то 3-е четверостишие уже непосредственно связано с началом процесса. Впрочем, основное его содержание опять-таки посвящено размежеванию с внешней алхимией.

Все ее операции, приготовление печей и тиглей из обычных веществ – пустая трата времени.

Истинная печь – внутри человека, материал, из которого она сделана, – пневма. Образ печи, подобной «склоненной луне» (янь юэ лу), восходит еще к трактату II в. н. э. (?) «О единении Триады» («Цань тун ци»), приписываемому знаменитому алхимику Вэй Бояну. Ко времени жизни Чжан Бо-дуаня он уже воспринимался как авторитетнейший текст по внутренней алхимии общеметодологического характера.

Луна – символ инь ци (в данном случае развитого, триграмма кунь) и, следовательно, свинца.

Склоненный набок месяц – образ, указывающий на форму этой «свинцовой» (инь ци) печи. В ней описанными выше способами разводится огонь, выплавляющий снадобье.

Огонь горит, следуя «небесной спонтанности», «естественности» (тянь жань; см. подробнее комментарий к четверостишию 17(1) и выше). Так как этот огонь тоже пневменного, внутреннего характера, то поддержание его не требует дров, угля или раздувания мехов.

Таким образом Чжан Бо-дуань еще раз проводит границу между своим учением и внешней алхимией.

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «начальная трудность» (чжунь); состоит из триграмм чжэнь (возбуждение, подвижность, гром, первый сын) и кань (погружение, опасность, вода, второй сын).

[20(4)]

В печи склоненной луны тогда нефритовый бутон рожден;

В треножнике из вермиллиона, знай, поселится водяное серебро.

Только лишь после того, как огонь в гармонию силы свои приведет,

Из зерна медленно будет взрастать крепнущий желтый росток.

Это четверостишие посвящено второму аспекту первой фазы алхимического процесса – описанию создания желтого ростка (см. комментарий к 6-му восьмистишию I части).

Если печь создается из инь ци (свинец), то треножник создается из ян ци (ртуть, восстановленная из киновари; триграмма цянь). Соответственно, «нефритовый бутон» (юй жуй) является синонимом «нефритового сока» (юй е), сущностью незрелой янной пневмы, а «водяное серебро» (шуй инь; собственно ртуть) окажется, соответственно, синонимом «эссенции (или „семени“) металла» (цзинь цзин), сущностью незрелой иньной пневмы. Таким образом, происходит как бы обмен пневмами: в иньной печи появляется янная пневма, а в янном треножнике – иньная пневма. Следует обратить внимание, что здесь Чжан Бо-дуань, используя иньный характер знака «вода», делает водяное серебро (т. е. ртуть как носитель янной серебристости, в отличие от иньной серебристости свинца) началом женским, отрицательным, иньным, а не наборот. Затем благодаря гармонизирующей силе огня происходит соитие этих пневм, и в глубине киноварного поля появляется и начинает медленно расти желтый росток. Здесь Чжан Бо-дуань вновь изменяет содержание этого символа. Это уже не синоним свинца и инь ци, как в I части, а метафора, означающая зачаток эликсира, первые признаки появления бессмертного зародыша. Он называется Чжан Бо-дуанем желтым, т. к. своим появлением он обязан единению пневм, а пневмой, имеющей свойства и инь ци, и ян ци, является стихия земли (символический цвет – желтый).

Гексаграмма данного стиха – «недоразвитость» (мэн); состоит из триграмм кань (см. выше) и гэнь (пребывание, незыблемость, гора, третий сын). И действительно, в тексте речь идет именно о недоразвитости, ростке, зачатке.

[21(5)]

Глотать слюну или пневму вбирать – это могут делать все люди,

Но только наличие снадобья даст рождение всем превращениям.

Если в вашем треножнике нет вовсе истинного зерна,

Занятия будут подобны тогда нагреванию пустого котла водяным огнем.

Первая строка этого четверостишия вновь направлена против дыхательных и гимнастических упражнений, взятых в отрыве от всего делания внутренней алхимии. Накапливание во рту слюны, именуемой иногда «сладкой росой» (гань лу), иногда «цветочным прудом» (хуа чи), и проглатывание ее особым способом играет большую роль в даосских психофизиологических упражнениях. «Вбирание пневмы» – одно из названий дыхательной гимнастики. Все эти упражнения полезны, утверждает Чжан Бо-дуань, только при занятии внутренней алхимией, создании бессмертного зародыша. Когда его зачаток уже появился (см. предыдущее четверостишие), то важность этих упражнений возрастает.

«Истинное зерно» (чжэнь чжун цзы) – синоним ростка, зачатка бессмертного зародыша. Напротив, эти упражнения сами по себе, вне внутренней алхимии, столь же бессмысленны, как нагревание пустого котла, да еще к тому же такой несуществующей вещью, как «водяной огонь» (шуй хо).

Гексаграмма данного стиха – «необходимость ждать» (сюй); состоит из триграмм «небо» (цянь) и «вода» (кань).

[22(6)]

В гармонии свинец и ртуть –

значит можно создать эликсир;

Великое, малое не нарушают

целокупности двух держав.

Если вдруг спросит кто,

что такое истинный свинец,

Отвечу я, что это жабий свет, что после заката

освещает западный поток.

Это четверостишие опять развивает тему соития инь ци (свинец) и ян ци (ртуть) для порождения эликсира бессмертия. «Великое» – традиционное обозначение ян; «малое» – инь. Гексаграмма «расцвет» (тай) «Книги Перемен», например, объясняется как «уходящее малое, приходящее великое», а гексаграмма «упадок» (пи) – «великое уходит, малое приходит». Здесь гармония инь ци и ян ци, их равновесие, состояние, в котором ни одно не берет верх над другим, уподоблено миру и спокойствию в отношениях между двумя странами, их «незыблемой целокупности» (лян го цюань). Это состояние гармонического единения и порождает росток бессмертного зародыша. «Жабий свет» (чань гуан) – синоним лунного света, эссенции инь ци (жаба – символ луны и соответственно инь) – здесь синоним «цветка эссенции металла» (цзинь цзин хуа). Если сама жаба-луна – это символ инь у, или свинца, то ее свет – символ сущности, эссенции свинца, т. е. стихии металла (цзинь цзин). Запад – сторона света, соответствующая стихии металла. Поток ассоциируется со стихией воды, т. е. тоже с инь ци.

Общий смысл последних двух строк таков: следует выплавлять цветок эссенции металла в течение иньного времени суток или сезона, и тогда родится истинный свинец.

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «тяжба» (сун); состоит из триграмм кань и цянь.

[23(7)]

Когда выплавляешь перегнанную киноварь,

не нужно в горы идти:

В горах, хоть внутри, хоть снаружи, –

нигде вовсе нет никакого свинца.

Драгоценностью этой великой

все люди поровну обладают,

Только глупцы одни

ничего об этом совсем не знают.

Этот стих не нуждается в особых комментариях. Здесь Чжан Бо-дуань в очередной раз повторяет свой тезис о ненужности каких-либо действий, предполагающих обусловленность даосской практики внешними обстоятельствами. Поскольку все люди по своей природе обладают всем необходимым для обретения бессмертия (пневменными энергиями, аналогичными свинцу и ртути лабораторной алхимии), то нет никакой надобности в отшельничестве, горном уединении и других видах практики, ориентированных вовне.

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «войско» (ши); состоит из триграмм кань и кунь.

[24(8)]

Если раскололся ствол бамбука,

затянется трещина вновь бамбуком;

Чтобы курица могла высиживать цыплят,

надо ей подбросить яйцо.

Бесплодны усилия все твои,

если дела не сродни друг другу.

Чем же, кроме подобного истинному свинцу,

можно прийти к гармонии

со священной пружиной?

Это четверостишие полностью посвящено критике профанической для Чжан Бо-дуаня внешней алхимии.

«Перегнанная киноварь» (хуан дань) – один из важнейших эликсиров бессмертия, киноварный эликсир, перегнанный еще раз после девяти обычных алхимических перегонок (такая киноварь называлась «девятикратно превращенной» – цзю чжуань дань). В текстах внешней алхимии – высший (наряду с «золотым раствором», цзинь е) эликсир, дающий адепту бессмертие сразу же после приема внутрь. Здесь – синоним внутреннего эликсира, бессмертного зародыша. Собственно, все четверостишие и раскрывает внутренний характер этого эликсира, который нельзя смешивать с вульгарной вещественной киноварью.

Так как эликсир имеет внутреннюю, пневменную природу и потенциально все люди имеют его в своем теле (см. комментарий к 6-му восьмистишию I части), то уединение в горах или поиски вещественных эликсиров тщетны и не нужны, ибо, утверждает Чжан Бо-дуань, к чему искать вовне то, что находится внутри (ср. 7-ю и 8-ю строки 5-го восьмистишия I части).

Подобное противопоставление «принципиальных» и «профанических» веществ характерно и для западноевропейской алхимии. Правда, под «истинным», «принципиальным», «философским» веществом в ней имеются в виду не энергии тела, а идея или форма вещества, только более или менее полно выражающаяся в чувственном металле.

Сравни: «Все, кто писал о семенах металлов, согласны в том, что сера представляет мужское семя металлов, а ртуть – женское семя. Но это нужно понимать разумом и не принимать за семена металлов обыкновенные ртуть и серу, потому что обыкновенная ртуть, будучи сама металлом, не может быть семенем металлов. Каким же образом она может быть семенем?» (Василий Валентин, XV или XVI в.; цит. по: Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979. С. 220).

Несмотря на то что здесь, да и в других текстах, осуждается «бедный простодушный сын доктрины, спутавший высокий первопринцип с черною богемскою рудою» (Жан Клопитель, XIII в.; цит. по: Рабинович В. Л. Там же. С. 220), все же внешнеалхимическая в китайской терминологии направленность этих текстов очевидна, и в этом отличие их критики «профанов» от критики Чжан Бо-дуаня.

Это четверостишие полностью посвящено разъяснению роли принципа «сродства видов» (тун лэй) во внутренней алхимии. Как уже отмечалось выше, этот принцип со временем начинает играть все бо`льшую роль в даосской алхимии, все больше заменяя принцип влечения противоположного, точнее, дополняя его: инь ци и ян ци (свинец и ртуть). Характерно, что не сера и ртуть! Свинец и ртуть для алхимика одного рода, их роднит их серебряность. Свинец и ртуть влекутся друг к другу в силу своего тождества в различии: они противоположны по знаку (отрицательное и положительное), но родственны по природе (оба – пневма).

Сам принцип сродства видов, из которого проистекал вывод «подобное влечется к подобному», очень древнего происхождения. Во всяком случае при династии Ранняя Хань (III в. до н. э. – I в. н. э.) он уже активно использовался в космологических спекуляциях философов того времени. Его же применение в алхимии относится к более позднему времени – времени разработки теории алхимии. Во всяком случае он уже явно присутствует в «Цань тун ци» Вэй Бо-яна.

Общий смысл четверостишия: подобно тому как трещину на коре дерева можно залечить только корой, а побудить курицу нести яйца или высиживать их можно, только подбросив ей яйцо, точно так же можно обрести бессмертие, только используя подобную телесному (хотя и лишенную осязаемой вещественности) пневму.

«Истинный свинец» (инь ци) нуждается в подобном ему – «истинной ртути» (ян ци). Они влекутся друг к другу симпатией и, соединяясь, порождают эликсир. Только подобное применение принципа сродства видов соответствует «священной пружине» (шэн цзи) – скрытому законопорядку жизни, явленному в микрокосме – теле. В макрокосме пружиной является Дао.

Следует отметить, что и в европейской алхимии принцип симпатии играл очень значительную роль (равно как и в магии: ведь воздействие мага на один предмет согласно взглядам средневековых оккультистов вызывало отклик в другом, родственном ему предмете, что и приводило к магическому воздействию; отсюда и термин «симпатическая магия»). В Европе принцип симпатии впервые появляется в философских учениях, практически отнюдь не связанных с оккультизмом (например, у стоиков). Не исключено, правда (это в равной степени относится и к Китаю), что первоначально сам взгляд на мир как на целое, пронизанное симпатией, возник в глубочайшей древности еще в недрах мифологического мышления, позднее был «рационализирован» философией, после чего оказался введенным в оккультизм (изначально близкую ему стихию), но оккультизм, также уже обретавший тот или иной теоретический фундамент в виде более или менее четкой системы религиозно-философских концепций.

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «приближение» (би); состоит из триграмм кунь и кань.

[25(9)]

Когда используешь ты свинец,

не используй вульгарный свинец;

Использовал истинный свинец –

тоже отбрось его.

Наставление, что здесь о свинце преподал,

тайно и истинно, знай.

Свинец использовать, не используя, –

вот мои правдивые слова.

Первая строка этого четверостишия возвращает нас к тематике 17(1) четверостишия, вновь проводя водораздел между истинным, принципиальным, пневменным свинцом и вульгарным вещественным металлом.

Последующие строки являются малопонятным «тайным наставлением» (мяо цзюэ), как об этом и говорится в 3-й строке.

Общий смысл четверостишия таков: не только совершенно ошибочно использовать вместо истинного внутреннего свинца профанический металл, но и сам истинный свинец следует использовать в то же время, не используя его, отбрасывая его прочь, что и является, по словам Чжан Бо-дуаня, высшей истиной о его применении. Видимо, здесь речь опять-таки идет о следовании естественности и недеянию во внутреннеалхимическом процессе: следует знать, когда наступает время использования ртути, когда – свинца, а когда и то и другое уже бесполезно (например, после соединения их в нужных пропорциях и образования бессмертного зародыша).

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «воспитание малым» (сяо чу); состоит из триграмм цянь и сюнь (утончение, проникновенность, ветер, дерево, первая дочь).

[26(10)]

Сердце опустоши и наполни живот –

сокрыт здесь глубокий смысл,

Ведь только сердцем пустым познать

сердце следует нам.

Но лучше еще, переплавив свинец,

наполнить им раньше живот;

Тогда поучают, как брать и хранить золото,

что зал наполняет.

Это четверостишие является своеобразным примером гностического или эзотерического толкования даосских философских текстов, когда даос, посвященный в тайное значение того или иного «откровенного» текста (здесь – «Дао-Дэ цзина»), обнаруживает в нем содержание, которое сторонний, не посвященный в «правильное» прочтение текста читатель вряд ли бы даже мог заподозрить.

В этом четверостишии 1-я и 4-я строки представляют собой цитаты из чжанов 3 и 9 «Дао-Дэ цзина». Приведем эти цитаты в их контексте: «…А совершенномудрый управляет так: опустошает [подданных] сердца, их животы, [напротив,] наполняет, их ослабляет волю-самочинность, [взамен же] укрепляет костяк. Стремится, чтобы у народа не было ни знаний, ни желаний, а мудрые чтоб действовать не смели. Недеяние он свершает, поэтому нет ничего неупорядоченного [таким правленьем]» (чжан 3).

«Чем собирать да копить, не лучше ли использовать? 〈…〉 Золотом и нефритом наполнен зал – никто его не в силах сохранить. Богатством, знатностью кичатся люди, в удел же им остается печаль…» (чжан 9).

Чжан Бо-дуань переосмысливает эти строки «Дао-Дэ цзина» совершенно неожиданным образом, и текст Лао-цзы, провозглашающий принципы естественности и недеяния, становится тайнописью внутренней алхимии. И требование «опустошения сердца» (от страстей, вожделений и т. п.) становится для Чжан Бо-дуаня синонимом указания на необходимость «совершенствовать природную сущность» (сю син), а слова «наполни живот» для него являются требованием «совершенствования жизненности» (сю мин). Подробнее см. комментарий на 8-е восьмистишие I части.

Но если ключом к совершенствованию природной сущности является созерцание сердца, его медитативное познание, то ключом к совершенствованию жизненности является выплавление истинного свинца, отрицательной жизненности, инь ци. Но стихией свинца является металл. Напомним, что по-китайски «золото» и «металл» пишутся одинаково – цзинь; только в отдельных случаях для конкретизации (которая как раз, по мысли Чжан Бо-дуаня, Лао-цзы нужна была меньше всего, ибо ему надо было скрыть тайное значение текста от профанов) иероглиф цзинь в значении «золото» получает определение «желтый» (хуан цзинь). Лао-цзы для Чжан Бо-дуаня направил невежд по заведомо ложному следу, впрямую обманув их иероглифом хуан и вместе с тем заставив их думать о металле как о золоте. Кстати, синонимом положительной жизненности, ян ци, ртути будет нефрит, о котором также говорится у Лао-цзы. Здесь для Чжан Бо-дуаня важен металл, поэтому о нефрите он не упоминает. Зал здесь выступает для обозначения нижней части живота и нижнего киноварного поля – сферы свинца, инь ци, воплощенного в эссенциальной пневме, которая, овеществляясь, превращается, по учению внутренней алхимии, в сперму.

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «наступление» (ли); состоит из триграмм дуй (разрешение, радость, водоем, третья дочь) и цянь.

[27(11)]

Сон мне приснился, что я посетил

Цветник Запада, Девять Небес;

Вручил совершенный человек

«Указующие Сокровенное главы» мне.

Их содержание просто, легко,

и речений так мало в них;

Они только учат нас, людей,

как ртуть и свинец выплавлять.

Это четверостишие как бы завершает один раздел цикла II части и открывает другой. В символике «Глав о прозрении истины» оно соответствует 11-й гексаграмме «Книги Перемен» (тай – «расцвет» ), состоящей из триграмм цянь и кунь.

Девять Небес – девять участков, на которые древние китайцы делили небесный свод: стороны света и центр. Даосская религия населила небо высшими бессмертными (небесными бессмертными – см. комментарий к 3-му восьмистишию I части) и божествами. Основание той или иной даосской традиции зачастую приписывалось бессмертному или божеству, явившемуся во сне или во время созерцания тому или иному адепту даосизма и передавшему последнему текст откровения, который и ложился в основание новой традиции (ср. явление Лао-цзы основателю школы «Небесных Наставников» Чжан Дао-лину (II в.), откровение которого приобрело исключительную значимость для всех направлений даосизма, даже и не признавших наследственную преемственность «Небесных Наставников» из рода Чжан). Здесь Чжан Бо-дуань, вероятно, связывает написание «Глав о прозрении истины» с подобным откровением. Правда, текст назван «Главами, указующими Сокровенное» (чжи сюань пянь), что несколько напоминает название анонимного сунского сборника даосских стихов «Главы о прозрении Сокровенного» («У сюань пянь»). Одни комментаторы «Глав о прозрении истины», впрочем, предполагают, что здесь речь идет о другом стихотворном тексте, утерянном к XV в. (Дай Ци-цзун), а другие (например, Дун Дэнин) отождествляют его с «Песней о [вознесении] к бессмертным в сновидении» («Мэн сянь гэ»), написанной неким Гао Сян-сянем и также описывающей «Путешествие к бессмертным».

Цветник Запада (или «цветы Запада», си хуа) – еще один эпитет инь ци, свинца.

В последней строке четверостишия Чжан Бо-дуань еще раз говорит о главной теме своего сочинения – учении внутренней алхимии о выплавке эликсира бессмертия из пневм инь и ян, свинца и ртути.

[28(12)]

Пуст Дао-Путь, в отсутствии сокрыт,

порождает единую пневму;

Из единой той пневмы

родятся затем два ряда: инь и ян.

Инь и ян соединились вновь –

три субстанции завершены;

Три субстанции обрели полновесность –

родили все сущее для процветанья.

Это четверостишие представляет собой видоизмененную цитату из «Дао-Дэ цзина» (чжан 42): «Дао-Путь рождает Одно, Одно рождает Два, Два рождают Три, Три рождают все сущее». Здесь Чжан Бо-дуань не только цитирует, но и комментирует Лао-цзы.

Так, Одно – это единая, недифференцированная пневма-ци, поляризуемая на отрицательную (инь) и положительную (ян) – Два. Они, соединяясь, порождают «Три творящих» (или «Три дара») – Небо, Землю и Человека. Эта триада порождает все сущее (Человек сопричислен к космическим силам, поскольку также способен к творчеству).

Но еще важнее то, что космический процесс, описанный у Лао-цзы, алхимически переосмысливается Чжан Бо-дуанем, что и является причиной помещения этого четверостишия в «Главы о прозрении истины».

Так как, что уже отмечалось выше, алхимический процесс мыслился аналогом космического, то и соответствующее место из Лао-цзы с легкостью поддается и алхимической интерпретации.

Так, Дао-Путь порождает единую прежденебесную пневму; в организме она поляризуется на инь ци и ян ци (свинец и ртуть). В процессе внутренней алхимии свинец и ртуть, соединяясь, порождают третье (и триединое – инь ци, ян ци и собственная, несводимая к ним природа): эликсир (золото и киноварь), бессмертный зародыш, дарующий адепту бессмертие и способность к бесчисленным превращениям – метаморфозам в единстве со всем сущим.

Гексаграмма, соответствующая данному стиху, – «упадок» (пи); символизирует разделение, дезинтеграцию – триграмма кунь опускается вниз, триграмма цянь поднимается вверх, и гексаграмма распадается. Поэтому неслучайно, что именно в стихе 28(12) речь идет о дифференциации, разделении Дао.

[29(13)]

Триграмма «вода» молнию, гром дарит,

она из сферы воды и металла;

Огонь появляется на Куньлуне

в двух силах: инь и ян.

Если две сущности возвращены

к гармонии и покою,

Созреет наш естественный эликсир,

и все тело наполнится ароматом.

Это четверостишие продолжает линию раскрытия символики «Книги Перемен» в «Главах о прозрении истины». Триграмма «вода» (кань), как уже многократно отмечалось выше, представляет собою две слабые крайние черты и сильную в центре, т. е. это сила ян, скрытая в глубинах инь, иньных стихий – воды и металла. Другими словами, ее можно уподобить огню (ян), скрытому в воде (облака, дождь и т. п.), т. е. молнии, как это и делает Чжан Бо-дуань.

Но вместе с тем огонь молнии возникает от столкновения иньных и янных стихий, металла и дерева, т. е. когда высвобождаются энергия инь, скрытая в глубинах янной триграммы «огонь» (ли,), и энергия ян, скрытая в иньной триграмме «вода», как это уже объяснялось выше. Куньлунь здесь упоминается, с одной стороны, как высочайшая вершина мира, по воззрениям даосизма, и соответственно ближайшее место к небесному ян, а с другой стороны – как место, находящееся на западе, в сфере иньной стихии металла. Куньлунь здесь – как бы зримый образ триграммы «вода».

В контексте внутреннеалхимического содержания «Глав о прозрении истины» вспышке молнии, возникшей от столкновения иньных и янных энергий, уподобляется возникновение бессмертного зародыша, эликсира, появляющегося в результате взаимодействия инь ци и ян ци и преображающего тело адепта, как бы полнящегося сверхъестественным ароматом.

Соответствующая гексаграмма – «родня» (тун жэнь); состоит из триграмм ли и цянь.

[30(14)]

Если триграммы «вода» и «огонь»

не вернулись к знаку у цзи,

То пусть объемлют они и четыре образа,

все ж не получится эликсир.

Лишь если триграмма и та и другая

истинную землю воспримет в себя,

Тогда только смогут опять

возвратиться золото и киноварь.

Соитие инь ци и ян ци, утверждает Чжан Бо-дуань, все же будет невозможно без участия некоей посредствующей стихии, причастной и ян, и инь, т. е. стихии земли (подробнее см. комментарий к 14-му стиху I части). «Четыре образа» – триграммы «небо» (цянь) и «вода» (кань), соответствующие четырем стихиям: огню, воде, дереву и металлу (см. комментарий к 11-му стиху I части).

Но соединение инь и ян, взаимопревращение триграмм (и соответственно стихий) невозможно без пятой стихии – земли.

Хотя можно сказать, что в дереве сокрыт огонь, а в металле – вода (в алхимической терминологии – в киновари-вермиллионе сокрыта ртуть, а в свинце – серебро), т. е. можно констатировать наличие плавного перехода внутри иньной или янной двоицы стихий, но сам переход от одной двоицы к другой без опосредствующего элемента (земля) остается необъяснимым.

Итак, хотя кань и ли (вода и огонь) и обладают уже явно или скрыто качествами четырех стихий (каждый имеет качества своей двоицы), но объединяет их воедино только пятая стихия – земля, символически обозначаемая центральными циклическими знаками десятеричной системы у цзи.

Таким образом, только соединение инь ци и ян ци в сфере истинной земли (в центральном киноварном поле, в районе солнечного сплетения) может, по учению внутренней алхимии, породить бессмертный зародыш (эликсир бессмертия, золото и киноварь).

Соответствующая гексаграмма – «обладание великим» (дао ю); состоит из триграмм цянь и ли.

[31(15)]

Солнце живет в триграмме «огонь»,

но становится женским оно;

Обретается в жабьем дворце

триграмма «вода»,

превращаясь в мужское вдруг.

Кто не проник в потаенный смысл

взаимообращенности этой,

Не тратит пусть слов высоких совсем,

ибо он словно в трубку глядит.

Все содержание этого четверостишия является развитием положений 3-й и 4-й строк 4-го восьмистишия I части «Глав о прозрении истины» и 1-го четверостишия II части (см. комментарии). Однако представляется необходимым еще раз вкратце напомнить эти положения. Так, триграмма «огонь» (ли) хотя и соответствует востоку, стихии дерева и ян, но в алхимической традиции может в определенных случаях, как раз напротив, относиться к инь (женскому, отрицательному), поскольку центральная слабая черта свидетельствует о скрытой потенции инь в глубине ян ци. То же самое относится и к триграмме «вода» (кань), которая, будучи иньной (женской), несет в себе ян (мужское) в виде центральной сильной черты.

Здесь триграммы ли и кань уподоблены солнцу, в котором противоположное, иньное начало скрыто в образе ворона и луны, в последней же противоположное ей янное начало скрыто в образе жабы (см. 1-е четверостишие II части). Как уже говорилось выше (см. комментарий к 4-му стиху I части), в практике внутренней алхимии достижение бессмертия связывалось с изменением направления потоков энергии в теле на противоположное: инь ци направляется вверх, а ян ци – вниз. Их встреча, ведущая к образованию эликсира, должна произойти во втором киноварном поле (он же «желтый двор» – хуан тин). Эта идея, собственно, и выражена в тезисе о перемене знака триграмм ли и кань. Это и есть «желтый путь» (хуан дао), путь следования природе и инь ци, и ян ци, когда инь ци, скрытое в ян (истинная вода), используется для плавки ртути, а ян ци, скрытое в инь (истинный огонь), используется для плавки свинца. Адепт, не понимающий этой взаимообращаемости, подобен человеку, пытающемуся охватить весь горизонт, смотря на него через бамбуковую трубку, т. е., другими словами, пребывает в шорах.

Соответствует стиху гексаграмма «смирение» (цянь), состоящая из триграмм гэнь и кунь.

[32(16)]

Из самого сердца триграммы «вода»

возьми ее крепкую суть;

Ей замени во дворце триграммы «огонь»

внутреннее инь ее утробы.

Она превратится в триграмму «небо»,

плоть ее воссоздастся;

Способность сохранять и скрывать,

прыгать, взлетать –

все проистекает из сердца.

Следует напомнить, что триграммы цянь (небо,) и кунь (земля,) рассматриваются как субстанции (ти) триграмм ли (огонь,) и кань (вода,), которые считаются их функциями (юн). Согласно прежденебесному порядку («схема Фу-си») цянь и кунь соответствуют югу и северу и первенствуют, а ли и кань – востоку и западу и подчиняются. Согласно посленебесному порядку («схема Вэнь-вана») цянь и кунь соответствуют юго-западу и северо-западу и подчиняются, а ли и кань – югу и северу и первенствуют. Внутренняя алхимия, направленная на обретение бессмертия, стремится, исходя из закономерности посленебесного порядка, восстановить несущий бессмертие прежденебесный порядок. Эта установка внутренней алхимии и отражена в комментируемом четверостишии. Символически она выражена в операции с чертами триграмм. Так, если взять центральную сильную черту из триграммы «вода» (кань) и поместить ее на место слабой центральной черты триграммы «огонь» (ли), то получится триграмма «небо» (цянь), состоящая только из сильных черт. На уровне практики внутренней алхимии это выражается в использовании иньных пневм для создания нового бессмертного тела, состоящего уже только из ян ци. Залогом возможности этих манипуляций с пневмами согласно Чжан Бо-дуаню является природа сердца (синь) человека, микрокосмического выражения Дао, которое, будучи стержнем, осью, пружиной организма, ответственно как за инь ци (скрытое, хранящееся), так и за ян ци (прыгающее, взлетающее) и может контролировать их.

Стиху соответствует гексаграмма «вольность» (юй), состоящая из триграмм кунь и чжэнь.

[33(17)]

Из «грома» исходит ртуть-дракон –

это область триграммы «огонь»,

Из «водоема» рождается тигр-свинец –

это сфера триграммы «вода»;

Поэтому совокупны две сущности те,

ведь дитя порождает мать,

Целостность пяти стихий непременно должна

вступить в самый центр.

Это четверостишие развивает и конкретизирует идею предыдущего стиха.

Следует прежде всего вспомнить порядок порождения пяти стихий: дерево (незрелое ян) порождает огонь (зрелое ян), а металл (незрелое инь) порождает воду (зрелое инь). Земля находится в центре и осуществляет переход от иньных стихий к янным и наоборот. Таким образом, если рассмотреть триграммы «Книги Перемен», то окажется, что четыре основные триграммы (сы сян) будут соответствовать зрелому ян (цянь), незрелому ян (ли), зрелому инь (кунь) и незрелому инь (кань), причем «зрелые» триграммы соотносятся с «незрелыми» как субстанция и ее функция. Остальные четыре триграммы, порожденные вышеназванными, также будут иметь иньность или янность, но будут функциями уже не цянь и кунь, а ли и кань. Так, триграмма «гром» (чжэнь) принадлежит к янной группе и соотносится с триграммой «огонь» (ли), а триграмма «водоем» (дуй) принадлежит к иньной группе и соотносится с триграммой «вода» (кань). Более того, гром как бы скрыт в огне, а водоем – в воде, подобно тому как плод скрыт в материнском чреве. Однако процесс внутренней алхимии предполагает и воздействие на эти третичные пневмы – 1) цянь–кунь; 2) ли–кань; 3) чжэнь–дуй, – для того чтобы выявить вторичные, играющие особую роль в процессе. Подобное воздействие сходно фантастической ситуации, когда дитя рождает свою мать, что и отмечает Чжан Бо-дуань в 3-й строке четверостишия, об этом же говорил и предшественник Чжан Бо-дуаня, знаменитый Вэй Бо-ян: «Мать таит в себе зародыш дитяти; дитя скрывает в себе утробу матери (Му инь цзы тай. Цзы цзан му бао)». Эта «взаимопорождаемость» опять-таки связана со взаимопревращаемостью инь–ян и их взаимозаключенностью (кроме того, в великом ян скрыто малое ян и наоборот; то же относится и к инь). В последней строке четверостишия еще раз подчеркивается важность центра – стихии земли, обеспечивающей переход от инь к ян и от ян к инь и поэтому являющейся непременным условием зачатия бессмертного зародыша. В плане практики внутренней алхимии с землей ассоциируется среднее киноварное поле (желтый двор), где и порождается бессмертный зародыш.

Стиху соответствует гексаграмма «последование» (суй), как раз и состоящая из триграмм чжэнь (гром) и дуй (водоем), о которых шла в нем речь.

[34(18)]

Только лишь половина диска луны

озарила весь горизонт,

Сразу же слышен отчетливо стал

стон дракона и тигра свист.

Как прекрасно в этот чудесный час

усердно свершать два к восьми;

Тогда в одночасье в стражу чэнь созданье внутреннего эликсира завершится.

Это четверостишие посвящено рассмотрению зачатия бессмертного зародыша со стороны анализа соотношения пневм, зачинающих его, хотя внешне речь идет о сроках приготовления эликсира.

Согласно традиционному китайскому календарю, в каждом месяце выделялось два периода по 8 дней в каждом, так называемые сянь (буквальное значение этого слова – «тетива лука»; имеется в виду форма лунного серпа, напоминающего лук). Первый сянь – первые 8 дней месяца, второй сянь – последние 8 дней месяца. Первый сянь соотносится с янной половиной месяца (луна растет), второй – с иньной. Между двумя сянь находится промежуток, когда луна имеет вид половины полного диска (или близко к тому). Он соотносится с временем равновесия, гармонии инь–ян.

Следовательно, в первой строке четверостишия Чжан Бо-дуань указывает на то, что эликсир бессмертия следует выплавлять только тогда, когда пневмы тела находятся в равновесии, одинаково развиты, ни одна не господствует над другой, самка-тигр (инь ци) зовет самца-дракона (ян ци), и он тоже отвечает ей призывным криком.

Третья строка конкретизирует эту тему, вновь говоря о соотношении двух и восьми (см. комментарий к 7-му стиху I части). Здесь это и дважды взятые по восемь лян (унции) (9 янных и 8 иньных), составляющие цзинь (фунт), и два сянь (8 дней янных и 8 дней иньных). Общий смысл строки все тот же: иньные и янные пневмы, необходимые для порождения бессмертного зародыша, должны быть взяты в равной пропорции, они равно важны для адепта.

Последняя строка завершает тему, еще раз уверяя адепта в успехе алхимического делания. Срок, указанный в этой строке, – стража чэнь, время с 7 до 9 утра, равно как и 5-й месяц года, – имеет также иносказательный смысл: это время роста ян, его возмужания, поэтому оно и выбрано Чжан Бо-дуанем для обозначения родившегося от соединения пневм зародыша будущего бессмертного тела, состоящего только из одного ян. Впрочем, все образы этого стиха не изобретены Чжан Бо-дуанем. Задолго до него они уже использовались глубоко чтимым Чжан Бо-дуанем и всей традицией внутренней алхимии Вэй Бо-яном (ср.: «Два периода сянь в гармонию привели свои эссенции, и свершилась субстанция и цянь, и кунь»).

Стиху соответствует гексаграмма «исправление порчи» (гу), состоящая из триграмм сюнь и гэнь.

[35(19)]

На вершине кряжа горы Хуашань

тигр-самец одиноко свистит;

На дне, в пучине моря Фусан,

самка-дракон одиноко вздыхает.

Желтая тетушка знает сама,

как их свести и сосватать;

Укажет, как стать им мужем-женой,

сердца воедино слить.

Данное четверостишие посвящено второстепенным третичным пневмам, производным от пневм, обозначаемых триграммами ли и кань. Их символика – триграммы дуй и чжэнь (см. выше, четверостишие 33(17)). Здесь третичная, отрицательная (иньная) пневма триграммы «водоем» (дуй) олицетворяется тигром-самцом. Гора Хуашань – одна из пяти священных гор древнекитайской религии – расположена на территории современной провинции Шэньси, т. е. в западной части страны (напомним, что запад в даосской символике связан с отрицательными пневмами – стихией металла). Вместе с тем в инь уже присутствует зародыш ян, поэтому здесь речь идет о тигре-самце.

Фусан – мифическая страна в восточных морях (иногда отождествляется с Японией), здесь – синоним восточных морей. Символика востока связана с янными пневмами стихии дерева. Соответственно, в ян уже присутствует инь, почему речь и идет о драконе-самке. Иньные и янные пневмы триграмм дуй и чжэнь стремятся к соединению друг с другом, что отображено в призывном свисте и вздохах тигра и дракона.

«Желтая тетушка» (сваха) – эпитет земли как посредствующей стихии (хуан по). Здесь под желтой тетушкой понимается сердце как срединный орган, регулирующий взаимопереход и соединение пневм, соитие которых (пневмы становятся супругами) также вносит свою лепту в зачатие бессмертного (киноварного) зародыша.

Стиху соответствует гексаграмма «посещение» (линь), состоящая из триграмм дуй и кунь.

[36(20)]

На Западной горе Сишань

свирепствует белый тигр;

В Восточном море не может

найти места зеленый дракон.

Двумя руками ты их схвати,

страви их, чтоб насмерть дрались;

Тогда, превратившись, вдруг станут они

комком золотого пурпурного инея.

В этом четверостишии, построенном точно по тому же образцу, что и предыдущие, речь идет уже о соединении вторичных инь ци и ян ци (триграммы кань и ли). Потому и их цветовая символика дана более четкой: тигр белый (запад, металл), дракон сине-зеленый (цин – восток, дерево). В алхимической терминологии это свинец и ртуть, но незрелые. Дракон и тигр безумствуют в своем обособлении, одиночестве, стремятся к соединению. Однако само это соединение описано в данном четверостишии не в виде соития, как в предыдущих, а в виде смертельной битвы между драконом и тигром. Впрочем, разница не так уж и велика, если учесть, что китайские трактаты по «искусству внутренних покоев» (эротология) часто писались в форме сочинений по военному искусству, в которых супруги сравнивались с воителями (ср. описание эротических сцен в романе «Цзинь, Пин, Мэй»). Но здесь образ смертельной схватки имеет и дополнительную нагрузку: пневмы, соединяясь, порождая эликсир, гибнут как таковые, переходя в новое качество андрогинного зародыша.

«Золотой пурпурный иней» (цзы цзинь шуан) – тот элемент, та сторона эликсира, бессмертного зародыша, которая образуется от соединения пневм, обозначаемых триграммами «огонь» и «вода» (ли и кань).

Стиху соответствует гексаграмма «созерцание» (гуань), состоящая из триграмм кунь и сюнь.

[37(21)]

Обитают красный дракон, черный тигр

на западе и на востоке;

Четыре образа соединились

в середине знаков у цзи,

Гексаграммы «возвращение» и «встреча»

сами могут в движение прийти;

Кто же скажет тогда,

что завершены золото и киноварь?

В этом четверостишии речь идет о соединении зрелых пневм инь и ян, обозначаемых триграммами кунь (земля) и цянь (небо). Отсюда и их цветовая символика: красный дракон – зрелое ян, стихия огня, юг; черный тигр – зрелое инь, стихия воды, север. В терминологии внутренней алхимии это ртуть, сокрытая в вермиллионе, и серебро, сокрытое в свинце. Из стран света здесь, правда, названы опять запад и восток, а не север и юг. Причина этому в том, что зрелые пневмы вырастают из незрелых, их истоки, таким образом, как бы находятся на западе и востоке. Это подтверждается и второй строкой четверостишия, где говорится о соединении «четырех образов» (сы сян – четыре стихии и соответствующие им триграммы) в пятой стихии земли (обозначаемой знаками у цзи).

Гексаграммы «возвращение» (фу) и «перечение» (гоу) представляют собой зеркально соответствующие комбинации черт: «возвращение» является комбинацией пяти слабых черт и одной (нижней) сильной, а «перечение» – пяти сильных и одной (нижней) слабой. Эти гексаграммы соответствуют: 1-я – полночи и зимнему солнцестоянию, когда в недрах инь появляется первый зачаток ян, а 2-я – полудню и летнему солнцестоянию, когда высшее развитие ян приводит к появлению ростка инь. Отметим, что гексаграмма «возвращение» состоит из триграмм «гром» (нижняя) и «земля» (верхняя), а гексаграмма «перечение» – из триграмм «ветер» (нижняя) и «небо» (верхняя). Таким образом, первая представляет собой соединение незрелого и зрелого инь, а вторая – незрелого и зрелого ян. Их взаимопереход, взаимопревращение, о котором говорится в третьей строке, и представляет собой полную интеграцию иньных и янных пневм тела, приводящую к появлению бессмертного зародыша, который, таким образом, представляет собой результат троякого соития инь ци и ян ци: 1) третичные незрелые пневмы – триграммы сюнь и чжэнь; 2) вторичные незрелые пневмы – триграммы кань и ли; 3) первичные зрелые пневмы – триграммы кунь и цянь. В более схематическом виде можно говорить о процессе как соединении зрелых (первичных) и совсем незрелых (третичных) пневм, как это и делается в настоящем четверостишии.

Стиху соответствует гексаграмма «стиснутые зубы» (ши хо), состоящая из триграмм чжэнь и ли.

[38(22)]

Вначале следует созерцать

пять воров Небесного света;

Затем необходимо Землю обозреть,

дабы народ успокоить.

Народ успокоен, богата страна,

но это приводит к войне;

Окончена война, и в этом краю

совершенномудрого можно узреть.

Первая строка настоящего четверостишия является измененной цитатой из «Книги о единении сокрытого» («Иньфу цзин»), весьма почитаемой поздней даосской традицией вплоть до настоящего времени. Даосы приписывают написание этого небольшого по объему текста (384 иероглифа) мифическому императору Хуан-ди и иногда ставят выше «Дао-Дэ цзина». Несмотря на то что упоминания об этом тексте есть в очень древних сочинениях («Чжань го цэ», «Ши цзи» Сыма Цяня – «Жизнеописание Су Циня»), известный Чжан Бо-дуаню (равно как и в настоящее время) текст, видимо, представляет собой сочинение, написанное во 2-й половине VIII в. ученым-даосом Ли Цюанем. Текст этот гласит: «Созерцай Небесное Дао-Путь, осуществляй действия Неба – вот и все. Небо имеет пять воров – видящий их процветает. Пять воров в сердце действуют согласно с Небом – тогда Вселенная в твоих руках и мириады превращений в твоем родятся теле».

Под «пятью ворами» имеются в виду пять стихий как в макрокосме, так и в микрокосме. Ворами они названы потому, что существуют как бы за счет друг друга, за счет постоянных взаимопревращений – перекачки энергии от одного к другому. Ниже в «Книге о единении сокрытого» «грабителями» (дао) названа и космическая триада – Небо, Земля, Человек, а также и все сущее, поскольку они существуют один за счет другого и вместе с тем за счет Дао – единственного источника и подателя жизненной энергии.

В комментируемом четверостишии Чжан Бо-дуань говорит о важности упорядочения пневм пяти стихий и приведения их в гармонию. Наличие параллелизма (правда, нечетко выраженного) в первых двух строках стиха (Небесный свет – обозрение Земли) позволяет также увидеть в этих строках намек на «Си цы чжуань» – один из комментариев (крыльев) на «Книгу Перемен», введенный в ее текст. Авторство приписывается Конфуцию. В «Си цы чжуань» говорится, что путь Неба – это чередование инь и ян, путь Земли – это чередование мягкого и твердого, путь Человека – это чередование туманности и справедливости.

В контексте внутреннеалхимического содержания «Глав о прозрении истины» эти строки стиха следует понимать как указание на важность гармонизации пяти стихий и упорядочения духа (небо) и пневмы (земля) – «природы» (син) и «жизненности» (мин) (см. комментарий к 9-му стиху I части).

Под «умиротворением народа» здесь имеется в виду упорядочение телесных функций, прежде всего – даосские упражнения, направленные на очищение пневмы ци (еще в древности тело человека уподоблялось государству, и даосский мыслитель III–IV вв. Гэ Хун в 18-й главе внутренней части «Баопу-цзы» и сочинении «Рассуждение Баопу-цзы о питании жизни» («Баопу-цзы ян шэн лунь») не только сравнивает тело с государством, но и уподобляет ци народу).

Когда народ умиротворен, тогда богато и государство – говорит далее Чжан Бо-дуань, т. е. когда пневма упорядочена, тогда и тело здорово. Однако это только подготовительная стадия процесса внутренней алхимии, состоящего из нескольких последовательных соитий или битв, как в этом стихе (также см. комментарий к стиху 36(20)). Конец этих битв – восстановление спокойствия на новом уровне: зачатие бессмертного зародыша, названного в четвертой строке «совершенномудрым» (шэн жэнь).

Стиху соответствует гексаграмма «убранство» (би), состоящая из триграмм ли и гэнь.

[39(23)]

В битве армию генерал

разделил на левое и правое войска;

Если противник меня окружил,

мы стали: я гость, он хозяин.

Призываю тебя: осторожен будь,

приближая полки к врагу;

Боюсь, потерять можешь ты

своей семьи бесценное сокровище.

В этом четверостишии продолжается развитие уподобления алхимического делания бою (см. комментарии к предыдущему стиху и к стиху 36(20)).

Левое и правое войска – здесь образы, обозначающие инь ци и ян ци (левое – ян, правое – инь). В процессе нагревания, раскаливания огнем (имеются в виду дыхательные упражнения, сопровождающие выплавление эликсира в теле адепта) следует то двигать энергии-пневмы по их естественному пути (левую пневму, ян ци, поднимать, а правую, инь ци, опускать), то обращать их вспять (ян ци вниз, а инь ци вверх). Таким образом хозяин и гость постоянно меняются местами (в терминологии «Книги Перемен» образуется то 63-я гексаграмма цзи цзи, то 64-я вэй цзи, т. к. триграммы кань и ли, символизирующие потоки инь ци и ян ци, постоянно меняют направление (см. комментарий к 4-му стиху I части). «Я» (хозяин) – обычно инь ци, триграмма кань, поскольку эта пневма направлена вниз и ее триграмма оказывается внутренней, хозяином. Однако в процессе внутренней алхимии инь ци направляется вверх, и в роли хозяина оказывается ян ци (триграмма ли, а новая гексаграмма характеризуется полной уместностью черт.

Далее Чжан Бо-дуань призывает адепта к осторожности, ведь если проявить небрежность, начиная соединять пневмы тела, и злоупотребить огнем, то молодой, только еще появившийся зародыш сгорит и бессмертие нельзя будет обрести. Напротив, небрежение к огню может помешать зародышу, названному здесь «семьи бесценным сокровищем», зреть. В заключение еще раз хотелось бы подчеркнуть лексическую и стилистическую тождественность даосских внутреннеалхимических текстов с военной символикой текстов по сексуальной гигиене. Так, комментируемое четверостишие очень легко истолковать и в эротическом плане, если под левым и правым войсками (ян и инь) понимать мужчину и женщину, а под бесценным сокровищем – сперму, т. к. семяизвержение, влекущее, по средневековым представлениям, утрату жизненной силы, не рекомендовалось китайскими эротическими пособиями.

Стиху соответствует гексаграмма «разрушение» (бо), состоящая из триграмм кунь и гэнь.

[40(24)]

Рождается в дереве огонь,

в корне скрыто его острие;

Если не можешь сверлом вращать,

не иди непреклонно в атаку.

Если беды тогда вдруг придут,

зло они принесут тебе;

Чтобы с ними ты справиться мог,

нужно искать свинец:

он господин металла.

Это четверостишие продолжает развитие темы накаливания, использования огня в процессе создания бессмертного зародыша.

Первая строка четверостишия представляет собой измененную цитату из «Книги о единении сокрытого» («Иньфу цзин»). В «Иньфу цзине» сказано: «Огонь рождается в дереве; беда лишь начала проявляться, но ее нужно преодолеть». Дело в том, что хотя дерево и огонь относятся к родственным, янным стихиям, но огонь как зрелое ян уничтожает дерево, незрелое ян. Соответственно применительно к внутренней алхимии Чжан Бо-дуаня речь идет о том, что злоупотребление огнем приведет к гибели пневм и неудаче. В свою очередь, неумение обращаться с огнем (несмотря на символику стихий, здесь, впрочем, речь идет не об огне как стихии, а об алхимическом огне, раздуваемом дыханием адепта; поэтому огонь и дерево здесь выступают не как стихии, а просто как образы эмпирических вещей, взятые для разъяснения алхимического учения) может, по мысли Чжан Бо-дуаня, привести к отрицательным последствиям.

Поэтому неискушенному новичку следует быть осторожным и не усердствовать чрезмерно, иначе от трения сверла появится искра, которой уже достаточно, чтобы сжечь все дерево, о чем говорится в третьей строке стиха.

Для обозначения свинца в четвертой строке использован не иероглиф цянь, как обычно, а иероглиф гун, данный к тому же в виде двух иероглифов (оба составляющих его элемента расчленены как самостоятельные знаки, что дает значение «господин металла» – цзинь гун). Здесь под свинцом понимаются не «первичные» (кунь) или «вторичные» (кань), а «третичные» (дуй) иньные пневмы (поэтому и употребляется особый иероглиф).

Стиху соответствует гексаграмма «возвращение» (фу), состоящая из триграмм чжэнь и кунь.

[41(25)]

Изначально господин металла

был сыном восточной семьи,

Однако был послан к соседям на запад,

где плоть взрастили его.

Но вдруг его ты узнал и позвал за собой,

вернулся он под отчий кров;

С прекрасною девой он сочетался,

их чувства сроднились навек.

Здесь мы опять встречаемся с алхимической переменой полярности стихий из-за того, что в них, по учению традиционной китайской космологии, уже содержится их противоположность, через призму которой могут рассматриваться стихии.

Так, хотя свинец и принадлежит к инь (здесь опять для его обозначения употреблен иероглиф гун), но в нем есть потенция ян; поэтому Чжан Бо-дуань и относит его к восточной семье (стихии дерева), производя его от вторичной пневмы (дерево), незрелого ян. Но в себе свинец все же имеет иньную природу и связан с западом (стихия металла). Поэтому и говорится, что он «был послан к соседям на запад».

В процессе же внутренней алхимии движение пневм меняется на противоположное и иньная пневма свинец при посредстве центра (стихия земли) возвращается на восток – в сферу янных пневм, о чем говорится в третьей строке стиха.

Однако само зачатие бессмертного зародыша возможно только в результате соединения иньных пневм с янными, брачного соития господина металла (свинца) с прекрасной девой (ча нюй – ртутью). Отметим в заключение, что, в соответствии с обозначением через противоположное, здесь свинец обрел мужской пол («господин металла»), а ртуть – женский («прекрасная дева»), т. е. андрогинность бессмертного зародыша как бы имеет, в свою очередь, двойственную природу, происходит перекрестное соединение иньной и янной природ и соединение ян, скрытого в инь, с инь, скрытым в ян, о чем, собственно, и говорится в комментируемом четверостишии.

Стиху соответствует гексаграмма «беспорочность» (у ван), состоящая из триграмм чжэнь и цянь.

[42(26)]

Сама прекрасная дева

скиталась в знакомой ей стороне;

Ее первое странствие было коротким,

второе было длинней.

Теперь она вернулась домой

и вступила в жилище желтой тетушки,

Выдана в жены она господину металла,

встретилась с ним, как со старым супругом.

Данное четверостишие непосредственно продолжает тему предыдущего. Оно описывает ту же стадию процесса внутренней алхимии, что и стих 41(25), но уже со стороны прекрасной девы – ртути. Если выше говорилось о стремлении свинца – инь ци – к единению с ян ци, то теперь то же самое констатируется относительно ртути, ян ци. Под путешествиями, странствиями «прекрасной девы» подразумевают два цикла алхимического процесса: введение ртути в треножник, котел (одно из киноварных полей тела), за которым следует выведение: ртуть направляют по одному из «каналов» (цзин) тела и затем вновь возвращают в треножник (желтый двор, среднее киноварное поле, сфера стихии земли – желтой тетушки).

Движение ртути по телу адепта описывается путем использования циклических знаков. Первое скитание короткое – от 9-го знака шэнь (обозначает 9-й месяц и время с 15 до 17 часов) до 11-го знака сюй (обозначает 11-й месяц и время с 19 до 21 часа); а второе длиннее – от 3-го знака инь (обозначает 3-й месяц и время с 3 до 5 часов) до 9-го знака шэнь, т. е. представляет собой полный цикл, круг пневмы по телу адепта.

Странствие «прекрасной девы» завершается в желтом дворе браком со свинцом и зачатием бессмертного зародыша, точнее, его 3-й части.

Стиху соответствует гексаграмма «воспитание великим» (да чу), состоящая из триграмм цянь и гэнь.

[43(27)]

Хотя все ты узнал теперь

о красном вермиллионе и черном свинце,

Если не знаешь горенья огня,

считай, что все знания тщетны.

Залог же свершенья великого в том,

как ты упражняешься, каковы твои силы;

Но если от правил

ты хоть на волосок отступил –

не жди, не получится эликсир.

Это четверостишие как бы подводит итог тематике четырнадцати предшествующих стихов. Здесь Чжан Бо-дуань говорит о том, что тайны киновари (т. е. ртути, скрытой в киновари, вермиллионе) и свинца им раскрыты полностью, т. е. природа ян ци (красное, юг, стихия огня, триграмма цянь) и инь ци (черное, север, стихия воды, триграмма кунь) объяснена им предельно подробно, но этого все же недостаточно, чтобы перейти к практике создания внутреннего эликсира. Для подобного перехода необходимы наставления о принципах нагревания, использования огня. Эти наставления может дать только посвященный адепт внутренней алхимии. От ученика же требуется усердие и тщание, без которых алхимическое делание не даст результата.

Стиху соответствует гексаграмма «питание» (и), состоящая из триграмм чжэнь и гэнь.

[44(28)]

О высшей истине возвещают песнопения,

каноны, трактаты и «Цань тун ци»;

Но ни один из них не облекает

в слова учение об огне.

Наставление устное ты обрети,

в обитель сокровенную проникни;

В видении святых бессмертных встретишь ты,

тонкостям искусства они тебя научат.

Здесь Чжан Бо-дуань говорит о том, что хотя даосские канонические книги (цзин), песнопения (гэ), трактаты (лунь) и авторитетнейшие для адептов внутренней алхимии сочинения Вэй Бо-яна «Цань тун ци» возвещают высшую истину даосского учения, однако практически ничего не сообщают о тонкостях использования огня. Но это для Чжан Бо-дуаня отнюдь не является свидетельством ущербности канонических сочинений, вовсе нет. Это для него лишь подтверждение эзотеричности учения об огне, которое не может быть доверено письменным знакам, а может только передаваться в устном наставлении (коу цзюэ) от учителя к ученику. Таким образом, в этом, равно как и в предыдущем, стихе вновь возникает тема совершенного учителя, без которого адепт не может добиться успеха.

Стиху соответствует гексаграмма «переразвитие великого» (да го), состоящая из триграмм сюнь и дуй.

[45(29)]

В пятнадцатый день восьмой луны

жаба вверху ярко сияет;

Это поистине время расцвета и полноты

семени металла.

Когда возникнет одна линия ян, вновь оживет возвращение;

Тогда не медли и не мешкай,

время огня наступило.

Это четверостишие, как и большинство стихов «Глав о прозрении истины», может (и должно) восприниматься на двух отличных, но связанных между собой уровнях. Казалось бы, четверостишие описывает определенные изменения в природе и полностью связано с внешним миром. Но последняя строка показывает, что предшествовавшие три строки следует понимать аллегорически.

Проанализируем вначале первый, аллегорический уровень стиха.

В 15-й день 8-го месяца по лунному календарю отмечается традиционный китайский праздник середины осени. Понятно, что этот праздник приходится на полнолуние, о чем и говорится в стихе (жаба – традиционный эпитет для луны). Стихия, соответствующая осени, – металл. В 15-й день 8-й луны стихия металла обретает максимальное развитие. Но праздник середины осени – преддверие начала 9-й луны, которая обозначается гексаграммой с единственной сильной (верхней) чертой («разрушение»). Т. е. это время угасания ян, его минимального присутствия в природе и одновременно залог того, что в день зимнего солнцестояния ситуация полностью изменится: вновь гексаграмма этого момента будет состоять из пяти слабых и одной сильной черты, но это уже будет нижняя, первая черта, признак начала роста ян («возвращение»).

Теперь можно перейти к действительному, эзотерическому содержанию стиха.

Как уже говорилось, 15-й день 8-го месяца – период наибольшего развития стихии металла. Переходя от космологии к пневмам внутренней алхимии, отметим, что под днем середины осени понимается та фаза алхимического процесса, когда инь ци (триграмма кань), т. е. свинец (металл), окажется в наивысшей точке развития. Здесь речь идет о том же времени под знаком гуй (когда свинец следует использовать), о котором говорилось в 7-м стихе I части (см. перевод и комментарий).

Напротив, внутреннеалхимическое накаливание огнем следует начинать позднее, когда сила инь разовьется настолько, что начнется ее переход в свою противоположность и появится сила ян. В природе этому соответствует зимнее солнцестояние, обозначающееся гексаграммой «возвращение» с единственной сильной чертой – нижней. Никоим образом нельзя «накаливать огнем» в период осени и полнолуния – времени господства стихии металла.

Стиху соответствует гексаграмма «двойная бездна» (си кань), состоящая из двух триграмм кань.

[46(30)]

Лишь только возникла здесь сила ян, создавать эликсир пришло время;

Свинец и треножник теплы, горячи,

их свет освещает пологи, занавеси.

Хотя обрести эту пневму легко,

когда она лишь появилась,

Все ж осторожнее следует убавлять,

прибавлять, чтоб от опасностей защититься.

Здесь дается описание следующей стадии алхимического нагрева. В момент, когда сила ян начала возрастать вследствие упражнений питания ян ци, свинец (инь ци) уже находится в киноварном поле (треножник), который начинает нагреваться адептом. Наступило время соития пневм и порождения эликсира.

Под занавесями и пологами понимаются глаза (иероглиф хуан – «светлый», «ясный» – вместо другого иероглифа хуан – «занавеси») и все тело (иероглиф вэй – «всё вокруг», «окружать», «охватывать» – вместо другого иероглифа вэй – «полог»). Таким образом, здесь Чжан Бо-дуань говорит о том, что пневмы, собранные в треножнике, как бы излучают энергию в глаза и по всему телу. Далее происходит соитие пневм и зачатие бессмертного зародыша. После его получения адепту следует быть особенно внимательным и осторожным с огнем, т. к. излишнее усердие легко может привести к разрушению незрелого бессмертного зародыша и бесславному концу алхимического делания.

Стиху соответствует гексаграмма «сияние» (ли), состоящая из двух триграмм ли.

[47(31)]

Сокровенной жемчужины облик

вслед за рождением ян возникает;

Развитие ян до предела дошло,

сила инь появилась,

образ гексаграммы «разрушение»

утверждая.

В десятой луне ветер иней принес,

эликсир созревать только начал;

В это время божества и демоны

испугались и устрашились.

Это четверостишие представляет особый интерес, так как здесь впервые дается описание всего алхимического процесса, а не только зачатия бессмертного зародыша. Чжан Бо-дуань опять прибегает к календарной символике. В первой строке говорится о зачатии бессмертного зародыша (названного здесь «сокровенной жемчужиной» – сюань чжу), которое происходит в период рождения ян, появления единственной сильной черты в сезонной гексаграмме. Далее цикл созревания бессмертного зародыша уподобляется Чжан Бо-дуанем сезонному циклу. В 4-й месяц ян в природе доходит, по традиционным китайским представлениям, до вершины своего развития (гексаграмма цянь – шесть сильных линий), после чего происходит зарождение инь (появляется одна слабая черта в гексаграмме). В 10-м месяце господствует чистое инь (гексаграмма кунь – шесть слабых линий), а в 11-м вновь рождается ян.

Здесь под этой сезонной терминологией подразумевается процесс созревания зародыша, эликсира, от его зачатия (гексаграмма «возвращение» ) через период нагревания (до пятого месяца, когда рождается инь) вплоть до его окончательного формирования в девятом месяце (гексаграмма «разрушение»  – как бы антипод гексаграммы «возвращение») и созревания в десятом месяце (кунь). Начало нового цикла (11-й месяц) совпадает с завершением процесса и обретением адептом бессмертия.

Следует еще раз напомнить, что о сезонах, месяцах и т. п. в «Главах о прозрении истины» говорится не о как таковых, а только как о символах, удобных для обозначения этапов алхимического процесса, хотя следует помнить о принципе аналогии, подобия микро- и макрокосма. Для Чжан Бо-дуаня процессы, протекающие в теле адепта, действительно являются аналогом макрокосмических природных процессов, причем сам срок процесса мог, по учению адептов внутренней алхимии, быть различным, важно только, чтобы были пройдены все стадии созревания зародыша.

Стиху соответствует гексаграмма «взаимодействие» (сянь), состоящая из триграмм гэнь и дуй.

[48(32)]

После того как прошла одна половина луны, но не наступила вторая,

Снадобья вкус будет ровным совсем,

восполнится образ пневмы.

Тогда собери его снова в печь,

чтоб закалить переплавкой;

Переплавляя, теплом его напитай,

варя его и выпаривая.

Это четверостишие завершает первую половину «Глав о прозрении истины». Содержание его продолжает раскрывать календарную символику применительно к процессу внутренней алхимии.

О значении образа двух половин лунного месяца (сянь) см. комментарий к стиху 34(18). В данном случае день, лежащий на границе двух сянь, оказывается символом состояния равновесия двух пневм, инь ци и ян ци, когда ни одна из них не возрастает и не убывает. Вторая строка, по существу, разъясняет характер этого равновесия: обе пневмы соединены в равной пропорции, причем каждая из них созрела в полной мере. Именно подобное состояние пневмы, по учению внутренней алхимии, наиболее благоприятно для создания зародыша и его последующего взращивания.

Соединившись в желтом дворе, пневмы опускаются вниз, в печь нижнего киноварного поля, где и начинается процесс алхимической плавки – вскармливания зародыша, описанный в предыдущем стихе. Заключительная строка вновь указывает на важность правильного нагревания зародыша, которое должно проводиться в тот период, когда ситуация в теле соответствует периоду роста ян в природе. Ко времени десятого месяца природного цикла зародыш должен нагреться и созреть, и нагрев, таким образом, прекращается.

Стиху соответствует гексаграмма «постоянство» (хэн), состоящая из триграмм сюнь и чжэнь.

[49(33)]

Высокий мужчина вдруг начал

пить вино из западных стран;

Низкая женщина только вошла

в сад цветов северных земель.

Если на встречу отправить к ним

прелестницу лазоревую,

То в одночасье после запрутся они

в желтом семействе надолго.

Под «высоким мужчиной» (чан нань) здесь имеется в виду пневма триграммы «гром» (чжэнь), принадлежащая стихии дерева и соответственно востоку. «Вино западных стран» (си фан цзю), напротив, «сок» стихии металла (запад) и пневма триграммы «водоем» (дуй). Речь идет о единении «третичных» иньных и янных пневм для создания бессмертного зародыша, причем такого соединения, когда ян ци (чжэнь) вбирает в себя (пьет) инь ци (дуй).

Под «низкой женщиной» (или «молодой женщиной» – шао нюй) имеется в виду третичная иньная пневма стихии металла, т. е. «водоем» (дуй). Она отправляется на север, в сферу зрелых иньных энергий, и там завершает свою иньную природу.

В виде «лазоревой („зеленой“ – цин) прелестницы» перед нами появляется четвертичная пневма триграммы «ветер» (сюнь,). Здесь она ассоциируется со стихией земли и центром и, естественно, осуществляет миссию посредничества.

Таким образом, пневмы соединяются в желтом семействе (оно же желтый двор), в сфере земли (у цзи), и там порождают бессмертный зародыш. Особенности описания этого процесса в данном стихе в том, что схема соединения пневм несколько иная: ян ци (чжэнь) поглощает инь ци (дуй), которая, в свою очередь, доводит себя до полного созревания, после чего они соединяются посредством пневмы сюнь в сфере земли.

Стиху соответствует гексаграмма «бегство» (дунь), состоящая из триграмм гэнь и цянь.

[50(34)]

Когда наступило время

прийти месяцам зайца и курицы,

Благо и наказание к вратам подошли,

отображает их снадобье.

К этому времени надо тебе

омыть порошок и металл;

Если же снова огонь начнешь прибавлять,

непременно опасность приблизишь.

Месяц зайца – второй месяц года, обозначающийся циклическим знаком мао и согласно звериному календарному циклу называющийся месяцем зайца. Соответственно месяц курицы – восьмой месяц года (циклический знак ю), соотносящийся с курицей.

Второй месяц – весенний месяц (середина весны), а весна, по представлениям традиционной китайской космологии, – сезон, когда господствует Сила-Дэ – сила, питающая и пестующая все сущее, время рождения и обновления.

Восьмой месяц приходится на середину осени, связывающейся с собиранием плодов, подведением итогов, воздаянием каждому по заслугам, а также – с умиранием и увяданием природы (т. е. это сезон наказания, возмездия). Но уже в Благе сокрыто наказание, а в наказании – Благо (т. е. в ян, весна, сокрыто инь, осень, и наоборот). Сельскохозяйственный образ: весна – время смерти озимых, а осень – время их рождения.

У Чжан Бо-дуаня второй и восьмой месяцы – опять-таки календарные символы (следует обратить внимание на уже знакомую нам символику двух и восьми). Конкретно речь здесь идет о важности равновесия нагревания и охлаждения (их нейтрализации) во внутреннеалхимическом процессе в период равновесия сил инь и ян (время, когда каждая из них находится в средней фазе своего развития). Следовательно, период срединности ян не должен сопровождаться нагреванием, а период срединности инь – охлаждением. Металл и порошок, о которых говорится в третьей строке, – это свинец и ртуть (ша, «порошок», т. е. дань ша, «вермиллион», «киноварный порошок»; и хун, «ртуть»), т. е. инь ци и ян ци. Омовение – образ бережного, родительского отношения к пневмам (аналог купели новорожденного вскоре после его рождения). Цель его – сохранить качества инь ци и ян ци, не разрушить излишним нагреванием пневменную суть вновь зачатого бессмертного зародыша. Еще раз отметим в заключение использование Чжан Бо-дуанем алхимической терминологии (металл, порошок, омовение-купеляция и т. п.) в тексте по внутренней алхимии. Еще одно подтверждение того, что внутреннеалхимический процесс мыслился полным аналогом макрокосмического и уподоблялся внешнеалхимической модели последнего.

Стиху соответствует гексаграмма «мощь великого» (да чжуан), состоящая из триграмм цянь и чжэнь.

[51(35)]

За три декады солнце и луна

встретятся только раз;

В день подходящий в этот срок

следуй действиям духа.

Охраняй город, на пустоши бейся,

зная и горе, и счастье;

Тогда возрастет порошок духоносный,

треножник заполнив, краснея.

Согласно комментарию Дун Дэ-нина каждые тридцать дней на границе между последним и первым днем лунного месяца солнце и луна «встречаются» (возможно, имеется в виду тот факт, что каждые тридцать дней солнце и луна восходят в одной и той же точке). Эта встреча солнца и луны является как бы выражением гармонического единения иньных и янных пневм. Но, по учению внутренней алхимии, это же происходит и с пневмами человеческого тела, уподобляемыми солнцу и луне. Таким образом, календарный факт оказывается символом для обозначения определенной стадии внутреннеалхимического процесса – периода равновесия пневм. Следование действиям духа (или «взятие за образец действий духа» – фа шэнь гун) – это определенные даосские упражнения для сохранения данной гармонии (другое название – следование действиям духа Неба и Земли – фа тянь ди чжи шэнь гун, ср. чжан 25 «Дао-Дэ цзина»).

Охрана города – защита подступов к городу, высоты; сражение па пустоши – бой на равнине, внизу. В терминологии внутренней алхимии «бой на пустоши» – психофизические упражнения «схватывания» (шэ) или «питания» (ян) тела и сердца для подчинения дракона и тигра (т. е. для овладения пневмами инь и ян, обретения контроля над ними). В этой практике боя на пустоши «духовная пневма» (шэнь ци) направляется сверху в нижнюю часть тела, так называемую нижнюю пещеру. Напротив, охрана города – это дыхательные упражнения, связанные с рефляцией вдоха и выдоха, в результате которых «цветок сущности» (эссенции, спермы – цзин хуа) направляется в верхнее киноварное поле или, иначе, «верхний дворец» (шан гун).

Эти упражнения должны, по мысли даосов, привести к равновесию пневм и созреванию в треножнике нижнего киноварного поля чистого ян ци будущего бессмертного тела – красного (киноварного) одухотворенного порошка.

Это и предыдущее четверостишие дают краткое изложение всего процесса внутренней алхимии, описывая две его половины и так называемые «четыре столпа» внутренней алхимии (сы чжу): два вида «омовения» (му; юй), охрана города и бой на пустоши.

Стиху соответствует гексаграмма «восход» (цзинь), состоящая из триграмм кунь и ли.

[52(36)]

Две гексаграммы, «упадок» и «расцвет»,

соединились, все сущее переполняют;

Две гексаграммы, «начальная трудность»

и «недоразвитость»,

исконно все рождают и завершают.

Если ты понял скрытый здесь смысл,

зачем тебе образ нужен?

Если изучишь все чертежи,

чувства твои в заблуждении пребудут.

Гексаграмма «упадок» (пи) состоит, как уже говорилось, из триграмм «небо» (наверху) и «земля» (внизу) и соответствует седьмому месяцу года. Гексаграмма «расцвет» (тай) имеет порядок черт, обратный порядку черт предыдущей гексаграммы, и соответствует первому месяцу года. Поэтому эти гексаграммы (начало года и его середина) являются как бы образами фаз гармонии Неба и Земли, образами соответствующих календарных изменений. Они также являются образами равновесия инь–ян.

Гексаграммы «начальная трудность» (чжунь) и «недоразвитость» (мэн) соотносятся с утром и вечером.

Первые две гексаграммы символизируют в процессе внутренней алхимии две стадии омовения эликсира, с одной стороны, и прекращение омовения – с другой. Две последующие гексаграммы – потоки пневмы, текущей вверх (чжунь) и вниз (мэн), последовательность направления пневм в ту или другую сторону во время внутреннеалхимического делания – символизируют завершенность или незавершенность процесса. Если в ицзиновской символике «Глав о прозрении истины» гексаграммы (и одноименные им триграммы в определенной степени) «небо» и «земля» символизируют созданные адептом из иньных и янных пневм тигель и печь, а гексаграммы «вода» (кань или си кань) и «огонь» (ли) – пневмы, идущие на создание снадобья, то остальные 60 гексаграмм как раз и связаны с обозначением фаз регуляции движения потоков пневм вверх или вниз. Что касается оппозиции гексаграмм «небо»–«земля» и «начальная трудность»–«недоразвитость», то следует отметить еще, что если первые указывают на главные фазы всего процесса в целом (год), то последние – на его подфазы (месяцы) и субфазы (дни).

Последние две строки четверостишия предостерегают от буквализма в понимании текста. Если его понимать буквально, говорит Чжан Бо-дуань, то истинный смысл текста как наставления адепту внутренней алхимии будет не понят, а понимание его просто как сочинения по нумерологии (шу сян), написанного ради непосредственного анализа гексаграмм и триграмм, не только бесплодно, но и вредно. Нужно, утверждает Чжан Бо-дуань, уметь увидеть за ицзиновской символикой скрытый внутреннеалхимический смысл.

Стиху соответствует гексаграмма «поражение света» (мин и), состоящая из триграмм ли и кунь.

[53(37)]

Образ, что скрыт в гексаграммах,

знай, только лишь внешний облик;

Если ты образа суть постиг, забудь о словах,

сам смысл тебя просветит.

Но заблудшие люди последних времен

замарали образы грязью;

Следуя начертанию гексаграмм и их пневмам,

летать и парить они вознамерились.

Это четверостишие подробно развивает мысль заключительных слов предыдущего. В нем совершенно очевидна критика в адрес школы «ицзинистов-нумерологов» (сян шу цзя), склонных погружаться в отвлеченные спекуляции, исходя из начертания триграмм или гексаграмм и усматривая в самом начертании их глубокий смысл.

Чжан Бо-дуань в противовес этому утверждает, что высшее понимание образов «Книги Перемен» заключается в восприятии их как символов или знаков, указывающих на различные состояния пневмы ци и фазы процесса внутренней алхимии. Для научившегося регулировать пневму, постигшего ее, образы «Книги Перемен» уже не нужны. Следовательно, ицзиновская символика для Чжан Бо-дуаня, по существу, является только удобным языком описания внутреннеалхимического процесса.

Стиху соответствует гексаграмма «домашние» (цзя жэнь), состоящая из триграмм ли и сюнь.

[54(38)]

Свой черед непреложный имеют

Неба и Земли наполненность и пустота;

Кто вникнуть смог в смысл си и сяо, Пружину сразу может тот познать.

Тогда сама собой понятна ему станет

причина появленья гэн и цзя,

Убиты все три трупа тотчас будут;

он Дао-Путь, бесспорно, обретет.

Понятия «наполненность» (ин) и «пустота» (сюй) имеют сложное значение. В самых общих чертах первое из них означает период роста ян, второе – период уменьшения ян и возрастания инь. Так, время суток до полудня будет временем наполненности, а время после полудня – временем пустоты. Или время от новолуния до полнолуния будет наполненным, а время от полнолуния до новолуния – пустым. Это верно по отношению к весне и лету, с одной стороны, и к осени и зиме – с другой.

Таков же смысл и знаков сяо и си. Первый соотносится с растущим ян (от циклического знака цзы до знака сы), а второй – с растущим инь (от знака у до знака хай). Равновесие этих тенденций, их порядок чередования, или закон их чередования, называется Пружиной (или «Небесной Пружиной» – тянь цзи).

Циклический цзя (первый по десятеричной системе, в отличие от предыдущей, двенадцатеричной) соотносится со стихией дерева (восток, рождение, жизнь), а знак гэн (седьмой знак) соотносится со стихией металла (спад, смерть).

«Три трупа» (сань ши) или «три червя» (сань чунь) – разрушительные тенденции человеческого организма, неизбежно влекущие человека к смерти. Мыслились даосами в виде духов, паразитирующих в «киноварных полях» (дань тянь) и высасывающих янную пневму, превращая ее в иньную.

Общий смысл этого четверостишия заключается в том, что адепту внутренней алхимии следует уметь регулировать процесс взаимоперехода ян ци и инь ци и использовать и иньные, и янные пневмы для преодоления инь ци и создания нового бессмертного тела из одних янных пневм. Умение адепта контролировать пневмы должно, по учению даосизма, привести к преодолению смертоносных тенденций, первому условию продвижения по пути бессмертных.

Стиху соответствует гексаграмма «разлад» (куй), состоящая из триграмм дуй и ли.

[55(39)]

Непременно следует обрести

дух ложбины вечно бессмертный;

На сокровенную женственность опираясь,

надо установить корень, основу.

Вернулось истинное семя вновь

в покой желтого золота,

Тогда крупинка сияющей жемчужины

вовек тебя не покинет.

Первые две строки представляют собой видоизмененную цитату из чжана 6 «Дао-Дэ цзина»: «Ложбинный дух бессмертен. Называют его женственностью сокровенной». Этот фрагмент «Дао-Дэ цзина» связан с мифологемой Дао-женственного, Дао-матери, весьма характерной для этого памятника. Первый иероглиф (гу, «долина», «ложбина»; опять-таки символ женский, ктеисический, трактуется некоторыми комментариями как замена иероглифа ян («вскармливать», «пестовать»). Тогда здесь речь идет или о даосской технике «питания жизни» (ян шэн), или, учитывая онтологический характер данного текста, о Дао как матери – кормилице сущего. Согласно большинству комментариев Дао названо долиной потому, что, подобно долине (ложбине), оно пусто и всеобъемлюще, причем склоны его – это инь ци и ян ци. Само же Дао – как бы грань между ними, их источник и предел. В алхимической традиции иероглифы «сокровенная женственность» (сюань пинь, иначе – «сокровенная самка») понимаются как однородные члены: сокровенное и женственное, а не как определение и определяемое. Под сокровенным (темным, черным) понимается Небо и соответственно ян ци, а под женственным – Земля и инь ци. Ложбинный дух – Дао как «изначальный дух» (юань шэнь), корень и источник инь ци и ян ци, которые, в свою очередь, являются корнем всего сущего. Истинное семя (истинная эссенция, чжэнь цзин) – истинная сущность пневм инь и ян. «Покой желтого золота» (хуан цзин ши) – еще одно название желтого двора – среднего киноварного поля. Следовательно, здесь речь идет о направлении истинной сущности ян ци и инь ци в желтый двор, где они, соединившись, порождают «сияющую жемчужину» (мин чжу) – еще один синоним бессмертного зародыша. Его наличия в теле адепта согласно внутренней алхимии достаточно для обретения земного бессмертия, для чего необязательна полная трансформация тела адепта или создание нового тела.

Все четверостишие является превосходной иллюстрацией даосского учения о подобии микро- и макрокосма (космические сокровенное и женственное соотносятся с инь ци и ян ци в человеческом теле и т. п.).

Стиху соответствует гексаграмма «препятствие» (цзянь), состоящая из триграмм гэнь и кань.

[56(40)]

Редко кто из мирян поймет, что такое

врата сокровенной женственности;

К чему же, скажите, попусту вы

нос и рот обременяете?

Пусть неустанно трудитесь вы,

вдохов и выдохов делая тысячи,

Но разве во`рона золотого этим поймать,

этим схватить ли зайца?

«Врата сокровенной женственности» (или «сокровенного и женственного» – о «женственном» см. комментарий к стиху 55(39)) – выражение опять же из чжана 6 «Дао-Дэ цзина»: «Врата сокровенной женственности – корень Неба и Земли. Он существует подобно нескончаемой нити, используй его без усилий». Под вратами понимается в макрокосмическом плане Дао как предельный источник инь ци и ян ци, а в микрокосмическом плане – закон равновесия инь и ян, энергетический средний центр – киноварное поле, энергетическое равновесие верхней и нижней, левой и правой частей тела. Именно этот-то закон равновесия, утверждает Чжан Бо-дуань, и не понимают профаны, стремящиеся обрести Дао посредством утруждения носа и рта – дыхательных упражнений, которые сами по себе, вне понимания цели – гармонизации инь ци и ян ци, абсолютно бесполезны для уловления «золотого ворона» и «[нефритового] зайца» – пневм ян и инь в их зрелости, зачинающих основу бессмертного зародыша.

Стиху соответствует гексаграмма «разрешение» (цзе), состоящая из триграмм кань и чжэнь.

[57(41)]

«Их имена различны, но вместе они родятся» –

эти слова мало кто понимает.

«Эти двое – Сокровенное

и вновь Сокровенное» –

вот насущная Пружина.

Тот, кто жизненность хранит, тело восполняет,

ясно должен понимать

гексаграммы «приумножение» и «убыль».

Эликсир пурпурного золота и киновари

наиболее духовен и удивителен.

Это четверостишие соответствует в ицзиновской символике «Глав о прозрении истины» 41-й гексаграмме «Книги Перемен» «убыль» (сунь), которая вместе со следующей, 42-й гексаграммой «приумножение» (и) упоминается прямо в данном тексте.

Первые две строки представляют собой намек на чжан 1 «Дао-Дэ цзина»: «Те двое родятся вместе, но их имена различны. Их вместе назову я Сокровенным. И Сокровенное вновь Сокровенным стало. Таковы врата всех тайн». В «Дао-Дэ цзине» «двое» – это два аспекта Дао-Пути: Сокровенное, безымянное, постоянное Дао, пребывающее в неявленности отсутствия (у), и его явление, обнаруживающееся в вещах, которое достигает в них и через них предела своего бытия, своего наличного воплощения и вновь возвращается к Сокровенному отсутствию, которое, в свою очередь, стремится к проявлению и т. д. Таким образом, этот круг вечного возвращения от Сокровенного к Сокровенному является в понимании Лао-цзы своеобразным механизмом, пружиной, стержнем бытия, ключом к тайне сущего. Это полностью понимает и Чжан Бо-дуань, истолковывающий, однако, данное место «Дао-Дэ цзина» применительно к микрокосмическим процессам, совершенствуемым внутренней алхимией. Для него двое Сокровенных, согласно универсальному принципу (дао) вечно переходящие одно в другое, являются полярными пневмами тела: инь ци (у, отсутствие) и ян ци (ю, наличие), – движущимися по микрокосмическому кругу внутри тела человека. Поток течет снизу вверх, затем сверху вниз и т. д., меняя при изменении направления и свой знак. Гармонизация, упорядочение этого процесса и есть, по Чжан Бо-дуаню, гарантия создания эликсира, «снадобья эликсира пурпурного золота и киновари» (цзы цзинь дань яо).

Гексаграммы сунь и и, упоминаемые в четверостишии и соответствующие данному и следующему стихам (по их соотнесенности с фазами внутреннеалхимического процесса), представляют собой соединение триграмм дуй (водоем) – внизу и гэнь (гора) – наверху (гексаграмма сунь) и триграмм чжэнь (гром) – внизу и сунь (ветер, дерево) – наверху (гексаграмма и). Графически обе гексаграммы являются как бы перевертышами, зеркальными отражениями друг друга (первая черта одной будет последней чертой другой и т. д.), что, по мысли Чжан Бо-дуаня, должно быть наглядным символом взаимообращаемости, циклической замкнутости кругообращения иньных и янных пневм. Таким образом, единство, гармония этих гексаграмм является как бы образом, знаком гармонизации пневмы тела адепта, ведущей его «жизненность» (мин) к совершенству и полагающей начало эликсиру бессмертия.

[58(42)]

В деянии скрыто начало пути,

трудно людям его увидеть;

Достигнуто недеянье теперь,

все начала отныне познаны.

Смотри на недеянье все же ты

как на первейшую тайну;

Как же познать, что деяние

составляет его основу?

«Деяние» (ю цзо) – синоним даосского ю вэй. С одной стороны, это целеполагающая деятельность человека, знаменующая отступление от Дао, с другой – действие самого Дао как принципа, явленного в вещах и их направляющего. В терминологии «Глав о прозрении истины» под деянием понимается «питание жизненности» (сю мин), под недеянием – «питание природной сущности» (сю син) (см. комментарий к стиху 9-му I части).

Внутренняя алхимия вначале учит создавать «трехсоставное снадобье» (сань пинь да яо), т. е. единение двойственных пневм трех родов, дающих начало эликсиру – золоту и киновари. После этого следуют упражнения по «охвату изначального» (бао юань), «созерцанию-актуализации сердца и хранению Одного» (цунь синь шоу и) и т. п., то есть медитативная практика, связанная уже не с регуляцией пневм тела, а с психической деятельностью в духе религиозной практики буддийских созерцателей. Обе эти стороны даосской йоги и представляют, собственно, то, что Чжан Бо-дуань называет «одновременным питанием природной сущности и жизненности» (син мин шуан сю) или «путем святых бессмертных» (шэнь сянь дао).

Таким образом, питание жизненности по времени предшествует питанию природной сущности, составляя его основу; однако питание природной сущности, будучи causa finalis[397] устремлений даосского адепта, как бы предшествует логически питанию жизненности, не являющемуся самоценным и считающемуся только подготовительным этапом для величайшей тайны Истинного Сокровенного.

Таким образом, и в этом учении Чжан Бо-дуаня отразился принцип гармонизации противоположностей и их непрерывного круговращения, взаимоперехода, когда конец следует за началом и начало следует за концом. Принцип этот, имеющий своим архетипом онтологическое учение чжана 1 «Дао-Дэ цзина», наиболее четко изложен Чжан Бо-дуанем в предыдущем стихе 57(41).

Данному стиху соответствует гексаграмма «приумножение» (и) (о ней см. 57(41)).

[59(43)]

В черном сокрытая белизна –

это мать эликсира;

Женское, покоящееся в мужском, –

это зародыш священный.

Великое Первоначало в печи

со тщанием хранится;

Драгоценности в трех полях собрались,

соответствуя трем террасам.

Первая строка четверостишия вновь говорит о взаимопревращаемости инь–ян, коренящихся друг в друге, и о взаимопревращаемости вообще как универсальном методологическом принципе внутренней алхимии. Белизна, скрытая в черном, – это серебро, скрытое в свинце, т. е. очищенная пневма, скрытая в пневме профанической. Кроме того, эта строка, равно как и следующая, содержит намек на чжан 28 «Дао-Дэ цзина»: «Знай свое белое и храни свое черное… Знай свою мужественность и храни свою женственность». В создании снадобья истинный свинец играет ведущую роль, и поэтому серебро, находящееся в недрах свинца, называется «матерью эликсира».

Вторая строка продолжает развивать те же идеи. Женское, покоящееся в мужском, – это ртуть, скрытая в киновари (вермиллионе).

В процессе создания эликсира, киноварного зародыша, истинная ртуть играет подчиненную роль, поэтому о ней говорится лишь как об «основе священного зародыша» (шэн тай).

«Великим Первоначалом» (тай и) называется одна из звезд созвездия Цзывэйюань. Здесь – метафора, обозначающая все тот же бессмертный зародыш, созревающий в печи тела даоса.

Три поля – три киноварных поля, т. е. три энергетических центра тела, три средоточия пневмы ци, играющие огромную роль в даосской религиозной практике (эта роль сопоставима с ролью чакр индийской йоги). Они, по даосскому учению, располагаются в нижней части живота, в районе солнечного сплетения и в голове.

«Три террасы» (сань тай) – три звезды в районе созвездия Большой Медведицы, расположенные одна над другой. Здесь – символ трех киноварных полей, их макрокосмическое соответствие. В организме, по учению внутренней алхимии, свинец локализуется в нижнем киноварном поле, а ртуть – в верхнем (после процедуры их перевертывания); их же соединение происходит в сфере земли – среднем киноварном поле – желтом дворе, под циклическим знаком у цзи.

Стиху соответствует гексаграмма «выход» (гуай), состоящая из триграмм цянь и дуй.

[60(44)]

В туманном и смутном

ищи все наличные образы,

В пучинах бездонных найди истинное семя.

Отсутствие и наличие

отсюда друг в друга проникают;

Я все еще не могу понять –

как мыслью достичь свершенья?

Все это четверостишие (за исключением последней строки) является скрытой цитатой из «Дао-Дэ цзина»: первые две строки из чжана 21, а третья – из чжана 2. В тексте Лао-цзы под «туманным и смутным» (хуан ху) понимается недифференцированность, абсолютная безатрибутность Дао, подобно космическому лону, скрывающему зародыш вещей, их образы в виде способной к дальнейшему развитию «тончайшей пневмы» (цзин), семени, энергии. Именно с нее начинается процесс мировой дифференциации, завершающийся возвращением сущего (бытия) вновь в лоно Дао отсутствия.

У Чжан Бо-дуаня «туманное и смутное» – это чистый, не распавшийся на цвета спектра и оттенки белый свет ян ци, в то время как бездонные пучины мрака – обозначение глубин пребывающего в покое инь ци, высший предел покоя инь (инь цзи цзин).

Вообще же за общими фразами этого четверостишия скрывается указание на вполне конкретную практику внутренней алхимии. Адепт посредством дыхательных упражнений направляет сгустившийся дух в пещеру пневмы (нижний дань тянь), что должно привести к возвращению сердца (синь) к корню (гэнь). Затем максимально успокаивается дыхание (нечто вроде знаменитого зародышевого дыхания, описанного Гэ Хуном) и тело достигает максимальной релаксации (погружается в пучину предельного покоя инь), что является условием порождения истинной ртути, используемой для создания бессмертного зародыша.

Затем адепт приступает к питанию ян и начинает посредством созерцания и дыхательных упражнений нагрев одного из киноварных полей (видимо, нижнего). Разогретая пневма направляется в глаза, и сердце ощущает свет туманного и смутного. Соответственно, таким образом рождается истинный свинец ян ци. Обе пневмы направляются в желтый двор (среднее киноварное поле), где они сочетаются, зачиная бессмертный зародыш.

Под отсутствием здесь Чжан Бо-дуань опять-таки понимает инь ци (бездонная пучина), а под наличием ян ци (туманное и смутное) и соответствующие им стихии воды и огня. Их единение и взаимопереход – залог зачатия бессмертного зародыша.

Последняя строка содержит осуждение людей, занимающихся лишь спекуляциями относительно Дао и не стремящихся к его практическому осуществлению.

Стиху соответствует гексаграмма «перечение» (гоу), состоящая из триграмм сюнь и цянь.

[61(45)]

Четыре образа вместе сошлись –

субстанция сокровенная появилась;

Пять стихий обрели полноту –

пурпурное золото светит.

Зародыш рожденный в рот вошел,

путь открыт к совершенной мудрости;

Драконовых духов безмерно число,

и все они в страхе дрожат.

Четыре образа – здесь четыре триграммы, символизирующие четыре состояния пневмы-ци: огонь (ли), вода (кань), небо (цянь) и земля (кунь). Символические животные, связанные с этими триграммами, – зеленый дракон, белый тигр, киноварно-красная птица и темный (черный, таинственный) воин. Соответствуют они, как уже неоднократно говорилось выше, и стихиям с их пространственной символикой. Их соединение в среднем дворце – киноварном поле – приводит к гармонизации пневм пяти стихий (середина, центр связаны со стихией земли) и их целокупности, что также на языке внутренней алхимии называется встречей трех семей (см. выше). Таким образом, зачинается бессмертный зародыш – «пурпурное золото» (цзы цзинь).

Далее речь идет о пути выхода уже созревшего нового бессмертного тела адепта из материнской утробы – старого тела. Будучи пневменным по своему характеру, оно поднимается по киноварным полям и каналам до уровня рта, где и дозревает окончательно, после чего доходит до верхнего киноварного поля (головной мозг), часто называемого также «сферой совершенномудрого» (шэн юй). Затем окончательно обретает самостоятельность, приобщаясь к сонму бессмертных. Чжан Бо-дуань в последней строке четверостишия намекает, что бессмертный даос выше всех духов, в том числе и самых царственных (дракон), и его величие повергает духов в изумление и трепет.

Стиху соответствует гексаграмма «воссоединение» (цуй), состоящая из триграмм кунь и дуй.

[62(46)]

Закончен пир на цветочном пруду,

луна явным светом лучится;

Дракона золотого оседлав,

я посещу пурпурные пределы.

Когда увижусь в тех краях

с бессмертными небожителями,

В морях, полях, горах, ложбинах

смогу жизнь найти тогда.

«Цветочный пруд» (хуа чи) – один из центров тела, место пребывания пневм воды и огня, средоточие «изначальной пневмы» (юань ци), по-видимому, синоним терминов «изначальное море» (юань хай) и «море пневмы» (ци хай), т. е. живот. Пир закончен, т. е. закончено вкушение снадобья, процесс его создания. Сияющая ясным светом луна – целостность пневмы металла, иньной пневмы (цзинь ци). Напротив, «золотой дракон» (или, точнее, «металлический дракон» – цзинь лун) – символ единства инь ци (металл) и ян ци (дракон – знак дерева и соответственно ян). «Оседлать золотого дракона» – овладеть, собрать, соединить пневмы инь и ян (дерево и металл) в теле адепта. «Пурпурные пределы» (цзы вэй) – одно из названий «центрального дворца» (чжун гун) – среднего киноварного поля или центра за межбровьем; изначально – название созвездия.

Общий смысл первых двух строк состоит в следующем. Когда снадобье, бессмертный зародыш, уже готово, тогда инь ци тела адепта обретает полноту и вбирает в себя ян ци («сок дерева» – му е), которое таким образом соединяется с «сущностью (семенем) металла» (цзинь цзин) и направляется в среднее киноварное поле, где запечатывается и сохраняется. Под «бессмертными небожителями» здесь опять-таки понимаются различные состояния инь–ян ци, различные ступени трансформации пневм (девять перегонок, семь возвращений, восемь возвратов, шесть пребываний), в результате которых две пневмы становятся нераздельными. Когда созданный киноварный эликсир помещается адептом в треножник среднего дворца, тогда все эти виды пневм встречаются в сфере земли (среднем киноварном поле, среднем дворце), после чего зародыш начинает медленно созревать. Когда он созрел окончательно, став новым бессмертным телом адепта, тогда происходит рождение младенца (см. выше), «дух преображается» (шэнь хуа) и адепт обретает единство с Дао (юй дао вэй и). Теперь адепт обрел абсолютную свободу и единение со вселенной. Отныне весь мир стал его домом и нет для него в мире ничего чуждого, никаких препятствий. Таков плод таинств внутренней алхимии по учению «Глав о прозрении истины».

Стиху соответствует гексаграмма «подъем» (шэн), состоящая из триграмм сюнь и кунь.

[63(47)]

Следует знать выплавления питания

перегнанной киновари способы;

Для этого нужно в домашнем саду

посеять ее семена.

Зачем понапрасну мехи раздувать,

силы свои тратя?

Естественно созреет эликсир,

родится из него духовный зародыш.

«Домашний сад» – различные энергетические центры (треножник, киноварные поля) человеческого тела. Адепт внутренней алхимии должен собрать в этих центрах потоки пневм – энергий (семена) по принципу «сродства видов» (тун лэй) и взращивать их посредством питания внутренним огнем и т. п., полагаясь, однако, более на естественные закономерности циркулирования энергии в теле и фазы этого циркулирования, нежели на различные искусственные приемы (дыхательные упражнения, раздувание мехов и т. п.), которые в неподходящее время могут скорее повредить, нежели помочь адепту.

Если же он следует естественности, то духовный зародыш благополучно созреет и станет новым телом адепта – бессмертного, которое и покинет, родившись, вскормившее его лоно – прежнее тело.

Стиху соответствует гексаграмма «истощение» (кунь), состоящая из триграмм кань и дуй.

[64(48)]

Смотри не расходуй силы свои

на изощренные лживые методы;

Остерегись от других семейств получать

к бессмертию ведущие рецепты.

В сосуд постепенно ты добавляй вино,

жизнь продлевающее;

Внутри треножника найдешь напиток,

возвращающий хунь – разумную душу.

Это четверостишие продолжает развивать мысли предыдущего стиха. Первая его строка предостерегает адепта даосизма от злоупотребления второстепенными вспомогательными упражнениями (дыхательные упражнения, гимнастика и т. п.), а вторая содержит скрытую критику как внешней алхимии, так и вообще употребления каких-либо внешних средств для обретения бессмертия (рецепты других семейств).

Напротив, третья и четвертая строки содержат положительное наставление адепту: ему предписывается заниматься только внутренней алхимией, созданием в сосудах и треножниках тела (киноварных полях) бессмертного зародыша посредством соединения «продлевающего жизнь вина» (янь мин цзю) и «напитка, возвращающего хунь – разумную душу» (фань хунь цзан). Первый термин обозначает иньную пневму металла, его семя (цзинь цзин) и сущность, а второй – «янную пневму дерева», «древесный сок» (му е), уже знакомые нам как свинец и ртуть, кань и ли и т. п.

Стиху соответствует гексаграмма «колодец» (цзин), состоящая из триграмм сюнь и кань.

[65(49)]

На снежных горах отпробуй раз сливок;

Влей их в печь превращений теперь,

что на востоке, в области ян.

Если пройти через гору Куньлунь,

направляясь на северо-запад,

Придешь туда, где фею Ма-гу

встретил Чжан Цянь когда-то.

«Снежные горы» (сюэ шань) – горы в западной части Китая. Здесь – символ запада и металла, инь ци.

«Сливки» (ти ху) – здесь обозначение «золотого раствора» (цзинь е), толкуемого как «сок (или раствор) металла», т. е. опять же инь ци.

«Печь превращений восточного ян» (дун ян цзао хуа лу) – область северо-востока, место, где начинается возрастание ян и убывание инь. В практике внутренней алхимии – один из центров тела, связанный с началом алхимического делания.

Куньлунь – мифическая высочайшая гора мира, якобы расположенная на западе; в терминологии внутренней алхимии – макушка головы, головной мозг, верхнее киноварное поле. Здесь северо-востоку предыдущей строки противопоставляется северо-запад, место максимального расцвета инь и умаления ян.

Ма-гу – одна из бессмертных фей; здесь олицетворение женской пневмы инь ци.

Чжан Цянь (II в. до н. э.) – знаменитый путешественник по Средней Азии и дипломат времен ханьского императора У-ди (140–87 гг. до н. э.). Здесь выступает как олицетворение мужской пневмы ян ци.

Общий смысл данного четверостишия заключается в описании внутреннеалхимического упражнения по направлению энергий тела по замкнутому кругу, образуемому двумя основными каналами (цзин) энергий: ду мо («вена контроля») и жэнь мо («вена управления»). Одна из них начинается в промежности, проходит по позвоночнику через макушку и оканчивается у верхней губы. Вторая начинается у нижней губы, проходит по середине туловища и заканчивается в промежности. По одной вверх движутся потоки ян ци, по другой вниз – инь ци.

Даосский адепт направляет пневму инь в печь превращений, т. е. в сферу ян, поднимает ее до макушки головы, после чего спускает вниз, где и происходит ее встреча и соединение со встречным потоком ян ци. Таким образом, пневма тела совершает полный круг по микрокосму, двигаясь с северо-востока к северо-западу (нижние передняя и задняя части тела) через Куньлунь (голову).

Стиху соответствует гексаграмма «смена» (гэ), состоящая из триграмм ли и дуй.

[66(50)]

Люди, не знающие о семени ян, о том, кто гость, кто хозяин,

Как могут тогда распознать

близких и дальних?

Искусство внутренних покоев

закрывает дверь, ведущую к успеху;

Ведь скольких легкомысленных людей

ошибка погубила эта!

«Семя (или сущность) ян» (ян цзин) здесь – янная пневма, вызревающая в глубинах инь. Графически изображается непрерывной чертой в триграмме «вода» (кань,). В терминологии внутренней алхимии рассматривается как основа жизненности.

«Хозяин и гость», «близкие и дальние» – обозначение различных стадий внутреннеалхимического процесса, когда ведущую роль играют попеременно то янные, то иньные пневмы, которые таким образом выполняют то ведущую функцию («хозяин»), то подчиненную («гость»). О значении терминов «гость» и «хозяин» см. выше, комментарий к 4-му стиху I части. Так, например, в той стадии алхимического процесса выплавления киноварного зародыша, когда упор делается на совершенствовании «природной сущности» (син), хозяином является дух (шэнь), ассоциируемый с природной сущностью, а гостем – пневма (в собственном, узком смысле, в отличие от широкого, согласно которому и дух тоже является видом утонченной пневмы), ассоциируемая с жизненностью. Подробнее см. комментарий к 9-му стиху I части. Когда совершенствуется жизненность, то ситуация становится противоположной.

Заключительные строки стиха представляют собой филиппики против последователей сексуальной практики искусства внутренних покоев, считавших, что под гостем и хозяином следует понимать мужчину и женщину, и смотревших на правильно совершенное соитие как на лучший путь, ведущий к питанию пневмы и бессмертию. В отличие от них Чжан Бо-дуань, равно как и вся сформировавшаяся традиция внутренней алхимии, понимает соитие как иерогамию иньных и янных пневм в теле адепта, о чем уже неоднократно говорилось выше.

Стиху соответствует гексаграмма «жертвенник» (дин), состоящая из триграмм сюнь и ли.

[67(51)]

Любое из бесчисленных существ

стремится возвратиться к корню;

Кто возвратился к корню,

жизненность обрел опять,

став постоянно сущим.

Но тех, кто знает постоянство,

вернулся к корню,

трудно встретить средь людей;

О тех же, кто порочное творит,

зло возлюбя, повсюду можно услышать.

Первые две строки четверостишия представляют собой видоизмененную цитату из чжана 16 «Дао-Дэ цзина»: «Ведь любое из бесчисленных существ возвращается к корню. Возвращение к корню называют покоем. Покой называют возвратом к жизненности (судьбе, естественной участи – мин). Возврат к жизненности называют постоянством». Лао-цзы рассматривает покой, один из атрибутов Дао, как корень движения (ведь и само Дао, в качестве Небесной оси или Пружины будучи неподвижным, приводит в движение мироздание, в свою очередь являющееся вечным взаимопереходом движения в покой и покоя в движение). Вместе с тем возвращение к корню, к сверхбытию Дао (а именно в «Дао-Дэ цзине», чжан 6, слово «корень» впервые употребляется в онтологическом смысле: «Врата сокровенной женственности [„самки“, пинь] – корень Неба и Земли»), возвращение к корню означает возвращение к Дао как источнику жизненности (мин) и обретение вечной жизни. Однако этого достичь чрезвычайно трудно, лишь незначительному числу людей это удавалось. При этом они, как правило, оставались в безвестности, тогда как шарлатаны и невежды пользуются громкой славой.

Стиху соответствует гексаграмма «молния» (чжэнь), состоящая из двух триграмм чжэнь.

[68(52)]

Оу Е близким передал умение делать мечи,

Уравновешены мягкость

и твердость металла, воды,

и завершен меч Мо-е.

Кого бы ни встретил владелец меча,

намеренья все он знает;

Нежить на тысячу ли вокруг

ударом молнии сражена.

Согласно комментарию Се Дао-гуана, данное четверостишие является метафорой создания киноварного эликсира.

Оу Е – полулегендарный оружейный мастер эпохи Чунь-цю, создавший меч Мо-е (Mo-се), обладавший исключительными и почти сверхъестественными качествами, рецепт изготовления которого он будто бы передал потомкам. Его изготовление предполагало доскональное понимание принципов ковки и плавки, использование твердости и мягкости. Здесь речь идет о духовном мече, сделанном не из металла, а из пневм инь и ян. Однако, судя по тексту Чжан Бо-дуаня, можно предположить и то, что здесь говорится лишь об иньных пневмах (инь ци) металла и воды. Как уже говорилось, внутренняя алхимия использует инь ци для создания бессмертного тела, состоящего уже из одной лишь чистейшей пневмы ян (чунь ян).

Впрочем, из комментария Дун Дэ-нина следует, что в данном случае под металлом нужно понимать не стихию «металл», а пневму (ци) вообще: подобно тому как меч делается из металла посредством переплавок и ковки, так же и бессмертный зародыш выплавляется в киноварном поле из пневм тела адепта.

Владение мечом Мо-е дает его хозяину ряд преимуществ; по учению даосизма, выплавление эликсира наделяет адепта сверхъестественными способностями и силами экзорциста.

Стиху соответствует гексаграмма «сосредоточенность» (гэнь), состоящая из двух триграмм гэнь.

[69(53)]

Бью в бамбуковый барабан,

черепаху зову нефритовый гриб проглотить;

Ударяю по струнам цитры,

призываю феникса выпить скипетр-нож.

Когда проникнут в тело мое,

появится блеск золотой,

Но не следует с профанами рассуждать

о принципе этом вовсе.

Игра на бамбуковом барабане и цитре символизирует привлечение инь ци и ян ци, соответствующих по сродству видов игре на этих инструментах. Бамбук в даосизме также является символом опустошения сердца. Черепаха – символ севера, стихии воды и, таким образом, зрелой иньной пневмы, черного свинца. Призывание черепахи, глотающей продлевающее жизнь снадобье – «нефритовый гриб» (юй чжи), символизирует собирание в теле адепта инь ци для создания эликсира.

Феникс, напротив, является символом юга, стихии огня и зрелой янной пневмы, красной ртути. Призывание феникса, пьющего снадобье долголетия (дао гуй; «скипетр-нож», по одним комментариям – название снадобья, по другим – указание на малую дозу, достаточную для достижения эффекта от его приема), символизирует собирание зрелого ян ци в теле адепта и сплавление его с инь ци черепахи. После обретения бессмертия тело адепта преображается, трансформируется, приобретая сверхъестественные качества и золотой блеск. Сияющий круг также появляется перед глазами адепта в конце занятий внутренней алхимией. Но все это, заверяет Чжан Бо-дуань, эзотерические тайны, недоступные профанам.

Стиху соответствует гексаграмма «течение» (цзянь), состоящая из триграмм гэнь и сюнь.

[70(54)]

Если пневмы родственных видов

в снадобье сошлись,

будет закончен образ;

Если Путь-Дао в тончайшей своей тиши –

самоестественность пребудет в гармонии.

Если одно лишь зерно

одушевленного эликсира

проглочено и попало в живот,

Значит пойму я сразу,

что жизненность отнюдь не исходит от Неба.

Субстанции, переплавляемые в процессе внутренней алхимии, являются «спермой» (цзин), точнее – энергией, овеществлением которой является сперма, пневмой (ци) и духом (шэнь). Слово «пневма» в данном случае употребляется в особом терминологическом значении, т. к., строго говоря, и сперма, и дух являются модификациями пневмы-ци. Соединение этих пневм, субстанций родственных видов, ведет к созданию условий для зачатия бессмертного зародыша. Однако манипуляции с ними относятся только к «совершенствованию жизненности» (сю мин), телесности и являются «деянием» (ю вэй). «Тончайшая тишь» (си и) – выражение, восходящее к чжану 14 «Дао-Дэ цзина»: «Смотрю на него и не вижу – именую его тончайшим (и). Слушаю его и не слышу – именую его тишайшим (си). Хватаю его и не могу удержать – именую его неуловимым (вэй)». Традиционно эпитеты и, си означают неоформленность, безвинность и сокрытость Дао-Пути в его отсутствии. Приобщение к его покою и «самоестественности» (цзы жань) посредством созерцания охватывает уже «совершенствование природной сущности» (сю син) и относится к «недеянию» (у вэй). Таким образом, первые два стиха четверостишия кратко описывают две стороны даосской практики как дополняющие друг друга и основывающиеся на даосской онтологии (Дао-сокровенное, у вэй, возвращается к себе).

«Зачатие зародыша» в киноварном поле (или создание «одушевленного эликсира» – лин дань) приводит, согласно Чжан Бо-дуаню, к «возвращению к жизненности» (фу мин), коренящейся в самом человеке и восстановленной волей самого человека, а не Неба. Несмотря на явное расхождение здесь с неоконфуцианством, именно в этом пункте заметно влияние даосизма на его формирование (в особенности в сфере терминологии). Обретение бессмертия приводит к единению адептов с «Сердцем Неба» (тянь синь; ср. «сердце Дао», дао синь неоконфуцианства) и с Дао-Путем, определяемым как «Небесный принцип» (тянь ли. Видимо, общее развитие идеологии в период Сун было направлено в одну и ту же сторону и создание неоконфуцианства Чжу Си как бы подвело итог идейному брожению этого периода.

Стиху соответствует гексаграмма «невеста» (гуй мэй), состоящая из триграмм дуй и чжэнь.

[71(55)]

Рдеющие золото и киноварь

можно за день завершить,

Если почтительнейше внимать

древних бессмертных ученью.

Кто говорит: нужно девять сроков

или три года для этого,

Те лишь растягивают срок, время растрачивая.

Это четверостишие еще раз подчеркивает внутренний характер алхимии Чжан Бо-дуаня, которая здесь провозглашается сущностью учения всех бессмертных, древней эзотерической традиции. Успех во внутреннеалхимическом делании зависит не от сроков и обстоятельств, а от правильности силы концентрации, равно как и умения питать природную сущность. Тогда дело создания совершенного бессмертного зародыша, рдеющих золота и киновари можно свершить и за один день.

Стиху соответствует гексаграмма «изобилие» (фэн), состоящая из триграмм ли и чжэнь.

[72(56)]

В совершенствовании великого снадобья

легкое есть и трудное;

Следует знать, что исходит от нас,

а что исходит от Неба.

Если силы свои не собрал,

чтоб скрытое Благо-Дэ утвердить,

То бесов то`лпы в движенье придут,

препятствия станут чинить.

Истинный путь к бессмертию, учит Чжан Бо-дуань, состоит в создании внутреннего «великого снадобья» (да яо). Однако в этом процессе помимо его двухсоставности, отмечавшейся ранее (природная сущность и жизненность), есть и еще одна двойственность: это процессы, подвластные самому человеку, и процессы, проистекающие от Неба (Дао). Например, человек может посредством созерцания выпрямлять свое сердце, питать природную сущность, но она сама дарована ему Небом (см. выше многократно отмечавшиеся пункты сближения с преднеоконфуцианскими и неоконфуцианскими концепциями). Эта дуальность оборачивается двойственностью алхимического и этического. Все алхимические упражнения тщетны, если до этого человек не развил своих благих качеств, выявив в них свою дарованную Небом природу. Таким образом, этическое совершенствование, упражнения в выявлении гуманности и Блага-Дэ должны предшествовать собственно алхимической практике, которая в противном случае может привести адепта к краху и гибели (нападениям бесов и демонов). Сам принцип приоритета этического отмечается уже в «Баопу-цзы», где совершение добрых дел является необходимым условием обретения бессмертия и гарантией права приступить к плавке эликсира, но в полной мере он развивается именно в медитативной традиции внутренней алхимии с ее упором на интроспекцию и созерцание.

Стиху соответствует гексаграмма «странствие» (люй), состоящая из триграмм гэнь и ли.

[73(57)]

Члены триады вселенской

извечно грабят друг друга:

мгновенье вкуси –

Пружина Дао-Пути и Дэ-Блага

святых бессмертных такова.

В умиротворении мириады превращений,

в упокоении всякая мысль;

Сотня костей пребывает в норме –

недеяния доказательство здесь.

Все это четверостишие представляет собой видоизмененную цитату из «Иньфу цзина» («Книги о единении сокрытого») – подробнее см. комментарий к 38(22). В «Иньфу цзине» говорится: «Небо и Земля – грабители всего сущего, все сущее – грабитель человека, человек – грабитель всего сущего. Трое грабителей пребывают в согласии, и вселенская триада умиротворяется. Поэтому говорится: вкуси свое время, упорядочь свои кости. Двинь свою пружину, и мириады превращений умиротворятся».

Здесь подчеркивается даосское учение о единстве и взаимосвязи всего сущего. Все в космосе существует за счет другого, как бы «ворует» его бытие. Весь космос представляет собой единый организм, где ничто не является самосущим, сущим «в себе и для себя». Все сущее родится благодаря пневмам инь–ян Неба и Земли. Человек использует все сущее как для удовлетворения жизненных потребностей, так и в качестве материала для своей производственной деятельности.

В свою очередь, все сущее также ворует энергию человека. Таким образом, космическая триада китайской философии оказывается Тремя Грабителями и их гармония – гармония Вселенной. Иероглиф ши, «съесть», «вкусить», объясняется обычно как сы, «вскармливать», «выращивать». Если человек вкушает (в самом широком смысле) в подходящее время, то его организм здоров и кости упорядочиваются. Правильное использование космического ритма для достижения поставленной цели (в даосизме – бессмертия) является вкушением в должный момент. Человек как бы крадет у природы ее силы для собственного блага, «плывет по течению природы в нужном направлении». Это еще раз подтверждает, что древнедаосский принцип (у вэй) отнюдь не противоречит мировоззренческим установкам позднего даосизма. Это же относится и к внутренней алхимии, адепт которой использует протекающие в организме процессы для создания нового бессмертного тела.

Стиху соответствует гексаграмма «проникновение» (сюнь), состоящая из двух триграмм сюнь.

[74(58)]

В «Книге о единении сокрытого»

больше трехсот драгоценных знаков;

В «Книге о Дао-Пути и Дэ-Благе»

пять тысяч духовных письмен.

С древности до настоящего времени

бессмертных, взошедших на Небо,

число несчетно,

Все они черпали понимание истины

из этих творений всегда.

«Книга о единении сокрытого» – «Иньфу цзин» (см. выше), ее объем – 447 или (краткая версия) 370 знаков. Пять тысяч духовных письмен «Книги о Дао-Пути и Дэ-Благе» – «Дао-Дэ цзин» (5000 знаков). Оба текста почитались в даосской традиции как книги высшего откровения, восходящие к Хуан-ди и Лао-цзы. В традиции внутренней алхимии трактовались символически как тексты по ее методологии, правильное понимание которых – ключ к собственно алхимической практике.

Стиху соответствует гексаграмма «радость» (дуй), состоящая из двух триграмм дуй.

[75(59)]

Если даже обильная мудрость твоя

превосходит познания Яня и Миня,

Все же, не встретив истинного учителя,

полного негде достичь понимания.

Если у тебя есть только лишь

канонические книги искусства киновари,

а устного наставленья ты лишен,

Кто ж научит тебя,

как зачать духовный зародыш?

Весь данный стих посвящен одной теме – важности передачи традиции непосредственно от постигшего Дао учителя. Сколь бы ни были важны канонические тексты, такие как «Дао-Дэ цзин» и «Иньфу цзин», о которых говорится в предыдущей главе, однако их учение становится действенным лишь в приложении к конкретным наставлениям учителя, не фиксируемым ни в каких текстах. Из этого, в частности, следует подтверждение предположения о методологическом характере даосских философских сочинений, содержание которых не противоречит даосской религиозной практике, а скорее является общей теорией последней.

Упоминаемые в стихе (первая строка) Янь и Минь – ученики Конфуция: его любимец Янь Хуэй и Минь Цянь-цзы.

Стиху соответствует гексаграмма «раздробление» (хуань), состоящая из триграмм кань и сюнь.

[76(60)]

Следует до конца уяснить

обезьяны-сердца в вершок пружину;

Соверши три тысячи дел благих –

и с Небом тогда сравнишься.

Самоестественность треножником владеет,

где можно варить дракона и тигра;

Зачем же привязанным быть к семье,

любить сыновей и жен?

Данный стих посвящен даосским методам психотехники – достижению особых просветленных состояний сознания. В китайской религиозно-философской традиции сердце не столько орган, сколько синоним сознания. Первоначально сердце рассматривалось как некий мыслящий орган, расположенный в центре груди, причем орган прежде всего именно сознающий, мыслящий, а не чувствующий. Подобно рода взгляд на сердце характерен для очень многих культур: Китая, Индии («Этот атман в сердце (хридайя) моем…» – «Упанишады») и Средиземноморья (ср. «умную молитву» исихастской традиции в православии, предполагающую низведение ума в сердце). Позднее в Китае словом «сердце» (синь) просто стало обозначаться сознание, что хорошо видно по буддийским переводам, где этим словом передаются санскритские термины читта (психика) и нама (психическое, в оппозиции нама–рупа, «имя и форма», «психическое и физическое»).

В позднем даосизме, в котором под буддийским влиянием бессмертие все в большей степени начинает восприниматься как особое состояние сознания, его пробуждению, медитативным методам, созерцанию начинает придаваться все большее внимание. При этом следует отметить, что и практика «совершенствования жизненности» (сю мин) также предполагала медитативное углубление и созерцание движения пневмы (ци) по тем или иным каналам тела, поскольку в соответствии с даосской теорией ци следует за мыслью (и).

В данном стихе просматривается и связь между даосской психотехникой и этикой. По существу, в данном стихе повторяется тезис, изложенный еще в «Баопу-цзы», согласно которому совершение трех тысяч добрых дел без какого-либо дурного (оно сразу аннулирует все результаты благих поступков) является необходимым предварительным условием практики достижения бессмертия. Здесь о добрых делах говорится как о предпосылке «уравнивания с Небом» (ци тянь), т. е. о достижении исконного прежденебесного состояния.

На данном этапе процесс варки дракона и тигра (истинных ртути и свинца) должен протекать совершенно естественно, без каких-либо усилий.

В заключительной строке Чжан Бо-дуань вновь говорит о большей цельности пути даосского совершенствования по сравнению с мирскими ценностями (см. 1-й стих I части).

Стиху соответствует гексаграмма «ограничение» (цзе), состоящая из триграмм дуй и кань.

[77(61)]

Не выплавившие перегнанную киноварь

должны быстро ее выплавлять.

Если ее переплавили, начали перегонять –

знать надо, когда пора прекратить.

Если намеренья ты не оставил

держаться за полную мощь,

Не избежать тебе однажды встречи

со смертным позором.

Вначале Чжан Бо-дуань вновь призывает людей стать на путь даосского совершенствования, внутренней алхимии. Для мужчин согласно даосизму лучшее время занятий ею – возраст от 16 до 56 лет, а для женщин – от 14 до 49 лет, т. е. возраст, когда жизненная сила созрела, дошла до своего расцвета и не пришла еще в старческий упадок.

Далее Чжан Бо-дуань вновь ставит вопрос о важности знания момента прекращения использования огня (хо хоу), т. е. дыхательных упражнений, выполняющих во внутренней алхимии те же функции, что физический огонь во время занятий лабораторной алхимией.

Согласно даосской теории, огонь следует останавливать в двух случаях: 1) когда только что в дань тянь собраны пневмы – ингредиенты снадобья бессмертия и 2) когда бессмертный зародыш полностью созрел, обрел полную мощь. Продолжение использования огня и в том и в другом случаях приведет к разрушению эликсира и к полной неудаче в поисках бессмертия.

Данному стиху соответствует гексаграмма «внутренняя правда» (чжун фу), состоящая из триграмм дуй и сюнь.

[78(62)]

Следует знать, что двери, ведущие в смерть,

ведут также и в жизнь;

Однако не смей утверждать совсем,

что можно назвать жизни врата

смерти вратами.

Если встретился ты с убиеньем Пружины,

понял, отчего переворачивается все,

То начал ты понимать, конечно,

что милосердие рождается во зле.

Данный стих достаточно сложен и обладает несколькими планами. Вначале приводится распространенное высказывание, цитируемое в знаменитом эротическом романе «Цзинь, Пин, Мэй» («Цветы сливы в золотой вазе», XVI в.) и приписывающееся даосскому бессмертному Цзунли Цюаню: «Врата, через которые я в жизнь пришел, являются вратами смерти также». Здесь имеется в виду женское лоно, и дающее жизнь, и отнимающее ее из-за растрачивания жизненной силы во время полового акта. Это высказывание предполагает и характерное для мифологического мышления отождествление материнского лона и могилы (ср. инициационные ритуалы, во время которых посвящаемый переживает символическую смерть и погребение, за которыми следует новое рождение-воскресение).

С другой стороны, «вратами смерти» (сы ху) называется область нижнего дань тянь – «море пневмы» (ци хай), через которую проходит овеществляемая в виде спермы жизненная сила, перед тем как истечь и сократить таким образом жизнь человека. «Врата жизни» (шэн мэнь) – ноздри и рот, через которые человек получает с дыханием жизненную энергию.

И наконец, космологически ян (жизнь) постоянно порождает инь (смерть), а инь, в свою очередь, порождает ян.

Две последние строки стиха представляют собой видоизмененные цитаты из «Инь фуцзина»:

1) Стоит Небу проявиться, убивая Пружину (Дао, естественный и должный миропорядок, норма), – и перемещаются звезды, меняются местами созвездия. Стоит Земле проявиться, убивая Пружину, – и выползают на сушу драконы и змеи. Стоит Человеку проявиться, убивая Пружину, – и Небо и Земля переворачиваются. Стоит Небу и Земле проявиться в гармонии – и мириады превращений утверждаются окончательно.

2) Жизнь – корень смерти. Смерть – корень жизни. Милосердие рождается во зле. Зло рождается в милосердии. Ср. в русской культуре:

Над водами, стихнувшими в безмятежности

Вечера ясного, бродит туман.

В последней жестокости есть капля нежности

И в Божией правде Божий обман.

З. Н. Гиппиус

Общий смысл стиха: человек, практикующий внутреннюю алхимию, должен понять принципы чередования инь–ян, познать механизм функционирования микрокосма и, повернув вспять его направленные к смерти процессы, достичь бессмертия.

Стиху соответствует гексаграмма «переразвитие малого» (сяо го), состоящая из триграмм гэнь и чжэнь.

[79(63)]

Несчастье и счастье – опора друг друга,

одно сокрыто в другом;

Одно за другим идет неизменно,

словно за телом тень.

Если ты сможешь перевернуть

Пружину жизни и смерти,

Немедленно в схваченном произойдет

перемена, из горя творящая счастье.

Данное стихотворение совершенно отчетливо, прямым текстом объясняет суть изощренного предыдущего стиха, утверждая, что задача внутренней алхимии – превращение смерти в бессмертие пониманием принципов протекания микрокосмических процессов и их переворачиванием.

В первой строке скрыта цитата из чжана 58 «Дао-Дэ цзина» («Горе – опора счастья, счастье – опора горя»), неоднократно цитировавшаяся в памятниках китайской литературы (см., например, оду поэта III–II вв. до н. э. Цзя И «Птица смерти»).

Стиху соответствует гексаграмма «уже конец» (цзи цзи), состоящая из триграмм ли и кань, символизирующая гармоническое сочетание посленебесных ян ци и инь ци (гексаграмма с полной уместностью черт).

[80(64)]

Совершенствуйся,

в хаос привычки смешав,

так умеряя блеск;

Круглое круглым пусть будет всегда,

квадратное будет квадратным.

Ясность и мрак восстают

из непостижимого для человека;

Как научить мне людей понять,

как им узреть и действие, и покой.

Это заключительный стих II, основной и самой большой по объему части «Глав о прозрении истины».

Первая строка содержит намек на чжан 4 «Дао-Дэ цзина»: «Притупи свою остроту, освободи свои путы, умерь [дословно: „гармонизуй“, хэ] свой свет, воссоедини свои пылинки». Речь здесь идет о своеобразном смирении, заключающемся в преодолении ограничений индивидуальности и индивидуалистических мотиваций в стремлении к единению с универсумом.

Эта же идея развивается и ниже: «Пусть ваше „да“ будет „да“, а ваше „нет“ – „нет“, а что свыше того, то от лукавого». Этот стих (круглое – просто круглое, квадратное – просто квадратное) внешне противоречит изощренному релятивизму предшествовавших стихов, а в действительности дополняет его, подобно «голубиной простоте», дополняющей «змеиную мудрость».

Круглое – символ Неба, Дао и ян. Квадратное – символ Земли, Дэ и инь.

Чжан Бо-дуань призывает здесь к полной гармонии, равновесию между движением и покоем, инь и ян и т. д.

Стиху соответствует гексаграмма, являющаяся как бы зеркальным отражением предыдущей, отвечающая зеркальности содержания двух стихов. Это гексаграмма «еще не конец» (вэй цзи) с полной неуместностью черт. Она завершает круг развития гексаграмм, их цикл и как бы из своей внутренней неустойчивости дает начало новому циклу, рождая первую гексаграмму «небо» («творчество», цянь), состоящую из одних янных черт.

Цель внутренней алхимии, таким образом, достигнута. Тело, состоящее из чистых прежденебесных пневм ян, создано, и бессмертие обретено.

Часть третья

[81(1)]

В одежды зеленые облечена девица,

А юноша в шелк белый облачен.

Нельзя использовать видимое,

А используемое нельзя увидеть.

В туманном и смутном они столкнулись,

Во мрачной пучине превращение свершено.

Взметнулся мгновенно огня язычок,

Совершенный человек сам появился.

Данный стих открывает III, заключительную часть «Глав о прозрении истины», состоящую из девятнадцати стихотворений. Первый стих символизирует субстанциональное единство всего сущего. За ним следуют двенадцать стихов нерегулярного типа (жанр цы, «романса»), символизирующие двенадцать месяцев года. Далее выделяется еще один стих в том же жанре, символизирующий дополнительный, високосный месяц. Завершают «Главы о прозрении истины» пять стихов в жанре «оборванных строк» (цзюэ цзюй), четверостишия, символизирующие пять первоэлементов.

Обратимся к анализу первого стиха.

Девица, одетая в зеленые (цин) одежды, – обозначение ртути, скрытой в киновари. Киноварь в традиционной алхимической символике соотносится с первостихией «огонь» и триграммой ли. Ртуть – это «дерево» и триграмма чжэнь. Символический цвет дерева – зеленый. Таким образом, речь здесь идет о незрелой пневме ян, скрытой в сердцевине более полной янной пневмы.

Юноша, одетый в белое, – серебро, скрытое в свинце. Свинец соотносится с водой и триграммой кань, а серебро – с металлом и триграммой дуй. Символический цвет металла – белый.

То, что видимо, но неиспользуемо, – это обладающие материальной овеществленностью наличные вещи, т. е. посленебесные ртуть и серебро, незрелые ян ци и инь ци.

Невидимое, но используемое – невещественное и неоформленное пневменное снадобье бессмертия, прежденебесные металл и ртуть.

«Туманное и смутное» (хуан ху) – космологический образ «Дао-Дэ цзина» (чжан 21), обозначающий здесь не первоначальный хаос, а перводвижение янных пневм. «Когда самосознание [„сознание сердца“ – синь цзюэ] погружено в туманное и смутное, тогда и рождается истинный свинец», – говорит комментатор «Глав о прозрении истины» Дун Дэ-нин. Тогда, по учению внутренней алхимии, становится возможной его плавка, во время которой он соединяется с истинной ртутью, встречается с нею.

«Мрачная пучина» – образ первопокоя инь. Само тело уподобляется Чжан Бо-дуанем космологическому мраку отрицательной пневмы. И когда этот покой тела обретается, рождается истинная ртуть, переходящая из посленебесного в прежденебесное состояние. Это и есть превращение в мрачной пучине.

Язычок пламени – видимо, сгусток чистой пневменной энергии, пробивающийся через точку на макушке головы адепта (бай хуэй) в момент рождения бессмертного зародыша, его первого выделения из старого, грубого тела в качестве нового тела адепта. В литургической символике выступает как навершие на головном уборе священнослужителя.

«Совершенный человек» – здесь целостный киноварный эликсир, сформированный из собранных в качестве ингредиентов снадобья и введенных в средний дань тянь, «желтый двор», свинца и ртути, из которых и сгущается киноварный зародыш, «совершенный человек» (чжэнь жэнь).

Данный стих в целом говорит о роли ингредиентов снадобья и эффективности зачатия бессмертного зародыша.

[82(2)]

Луна над Западной рекой

Снадобье внутреннее в своих перегонках

подобно внешнему снадобью,

Внутреннее во внешнее проникает,

внешнее – непременно во внутреннее.

Когда эликсиры лишь появились,

мир и гармонию обретут,

тогда становится ясно,

что подобны они по родству;

Их согревающие и питающие свойства –

оба играют свою роль.

Во внутреннем есть

небесно-естественный истинный огонь,

В печи алеет и рдеет растущая краснота.

Чтобы снаружи печи неустанно

огонь прибавлять, убавлять,

силы нужны и усердье неложное.

Ничто не превзойдет

по тайности великой истинное семя.

Данный стих является первым из стихов, написанных в жанре цы на мотив «Луна над Западной рекой» (си цзян юэ).

Под внешним снадобьем здесь имеется в виду эликсир, составленный из посленебесных пневм, получаемых извне посредством дыхательных упражнений. Внутреннее снадобье – эликсир, составленный из прежденебесных пневм посредством направляемого мыслью движения всегда присутствующих в теле энергий «изначальной гармонии» (юань хэ). Несмотря на акцидентальное различие этих двух типов пневм, субстанционально они едины, что и позволяет говорить Чжан Бо-дуаню об их подобии – «тождественности» (тун). Прежденебесные пневмы вводятся в треножники и печи (киноварные поля), составленные, в свою очередь, из чистых, первичных янных и иньных пневм цянь и кунь, а посленебесные пневмы как бы окутывают их снаружи, что образует гармонию и взаимодополняющую согласованность этих двух типов пневм. При этом внешнее снадобье ответственно за создание киноварного эликсира (дань), а внутреннее – за зачатие бессмертного зародыша, происходящее при их соединении с киноварным эликсиром. Этот прием внутренней алхимии теоретически обоснован Чжан Бо-дуанем на основе классической китайской концепции сродства видов (тун лэй). «Согревающие и питающие свойства» (вэнь ян) заключаются в согревании внешнего снадобья при его собирании и создании киноварного эликсира, а также введении в киноварное поле киноварного зародыша и подогревании (варке) его посредством дыхательных упражнений. Эти два типа согревания и питания различны. Киноварный эликсир, создающийся из внешнего снадобья, обволакивает треножник и печь спереди и сзади, с востока и запада. Круговой огонь, поддерживающий алхимический процесс, обтекает печь вначале слева, а потом справа, производя разделение на хозяина и гостя.

Внутреннее – вместилище «пещера пневмы» (ци сюэ), содержащее в себе небесно-естественное (тянь жань) истинное ян, а в печи (дань тянь) возрастает другой тип огня – красный огонь. Регуляция активности этих двух типов огня необходима для правильного созревания зародыша. Эта регуляция предполагает взаимосогласованность и взаимодополняемость двух типов огня: как используемого в самой печи, так и вне ее.

«Истинное семя» (чжэнь чжун) – «бессмертный зародыш» (сянь тай), порождаемый соединением-сгущением «трех вещей» (сань у) (см. выше). Однако здесь текст делает упор на согласованности внешнего (киноварный эликсир) и внутреннего (прежденебесные пневмы) для его зачатия и взращивания зародыша.

[83(3)]

Это Дао-Путь совершенно духовно,

в совершенстве мудростью обладает;

Я скорблю,

что разделишь ты слишком скудно,

трудно будет растворенья добиться.

Если в гармонию ты

приведешь ртуть и свинец,

то еще до конца утра

Предзнаменования узришь

формирования жемчужины сокровенной.

Если ученый волю направит к цели

и эликсир выплавлять начнет,

Что помешает ему даже в городе шумном,

даже если при дворе служит он?

Ведь очень легко обрести снадобье,

зачем же ходить далеко?

Если иное поведают люди,

смейся над ними громко.

Данный стих не нуждается в особых комментариях. Здесь Чжан Бо-дуань повторяет несколько своих излюбленных тезисов:

1) предложенный им путь самосовершенствования является наивысшим и совершеннейшим;

2) несмотря на это (а точнее – благодаря этому), он легко осуществим и высокорезультативен при условии наличия у практикующего должных благих качеств, ума и воли; «сокровенная жемчужина» (сюань чжу) – первообраз бессмертного зародыша (подробнее см. комментарий к стиху 5);

3) все необходимое для совершенствования находится в самом человеке, и никакие внешние условия не могут ни положительно (отшельничество), ни отрицательно (жизнь в городской суете, служба) повлиять на устремленного к цели адепта, не могут ни способствовать, ни препятствовать процессу внутренней алхимии. Всякий же думающий иначе и придающий значение внешним обстоятельствам человек достоин осмеяния.

[84(4)]

Белый тигр, безусловно,

первейшая, высшая драгоценность;

В цветочном пруду, в духовной воде

истинное золото сокрыто.

Поэтому высшее знающий муж

любит выгоду извлекать из истока глубин,

Не ищет других, не сравнимых с ними,

везде изобильных снадобий.

Если нужно достичь

совершенства девятикратной перегонкой,

Начни с того, что переплавь себя,

придерживаясь сердца.

В срок установленный снадобье собери,

распределяя тонущее и плывущее.

Огонь приблизив, осторожность соблюдай,

чтоб от опасности великой защититься.

«Белый тигр» – эссенция стихии металла, соотносимая в пространственной символике с западом, истинный свинец. Это первый ингредиент, необходимый для практики внутренней алхимии. «Цветочный пруд» (хуа чи) – во внешней алхимии уксусная кислота, или винегар. В традиции внутренней алхимии называется также «изначальным морем» (юань хай) и обычно рассматривается как жизненная энергия «моря пневмы» (ци хай), т. е. нижней части живота. «Духовная вода» (шэнь шуй) – это «одухотворенная ртуть» (лин хун) или «золотой раствор» (чжэнь цзинь е) «перегнанной киновари» (хуань дань). Это истинные, пневменные ингредиенты внутреннего эликсира, которые не могут быть заменены никакими профаническими веществами и снадобьями. Обычно тексты внутренней алхимии, говоря о духовной воде, ссылаются на чжан 8 «Дао-Дэ цзина»: «Высшее благо (дэ) подобно воде. Вода делает добро и приносит пользу всем существам и не борется, течет в местах, которые люди не любят, и посему по своей природе она близка к Дао-Пути», усматривая в этом пассаже алхимический смысл.

«Переплавь себя» – совершенствуй свою пневму – жизненность методами внутренней алхимии. «Придерживаясь сердца» – т. е. совершенствуя свое духовно-рациональное начало, природную сущность. Чжан Бо-дуань здесь вновь напоминает важнейший принцип даосского совершенствования: принцип одновременного «совершенствования природной сущности и жизненности» (син мин шуан сю).

Таким образом, адепт вначале практикует это двойное совершенствование и, руководствуясь естественными закономерностями, вращает пневмы инь и ян по круговым структурам (жэнь мо, ду мо) своего тела, а затем собирает свинец белого тигра и ртуть духовной воды, утверждая хозяина и гостя, плывущее и тонущее (см. выше), выражаемые символикой «Ицзина» состояния инь ци и ян ци, вводя потом эти пневмы в «желтый двор» (хуан тин) центра, среднего киноварного поля. Важнейшая задача при этом – правильное использование огня, который при неправильном применении может разрушить внутренний эликсир (это и есть «опасность великая» данного стиха).

[85(5)]

Если нужно, чтобы истинный свинец

оставался вместе с ртутью,

Пусть не расстается подданный с семьей,

живет в кругу родных.

Если дерево и металл

друг от друга отделились,

нет причины им встретиться вновь,

Если при помощи свахи вместе их не свести.

Природа дерева такова,

что оно любит металл,

следуя справедливости.

Чувства металла таковы,

что, проявляя гуманность и нежность,

в дерево он влюблен.

Так друг друга они втягивают,

друг друга поглощают, родство обретая;

Тогда становится ясно,

что мужчина понес во чреве.

Искусство внутренней алхимии может быть символически описано как любовь между свинцом и ртутью. Однако их соединение невозможно без посредствующей функции стихии «земля» как центра, воплощающего гармонию инь и ян (см. выше). Таким образом, ртуть и земля образуют как бы круг родственников, семью, в гармонии с которой должен жить подданный, адепт внутренней алхимии. Функцию свахи в иерогамии металла и дерева (свинца и ртути) выполняет стихия земли («желтая тетушка», хуан по), которая по системе космологических соответствий между первостихиями и этическими нормами (нравственным каркасом универсума в философии неоконфуцианства) соответствует «искренности», «верности» (синь). Дереву (ртуть) соответствует «гуманность» (жэнь), а металлу (свинцу) – «справедливость» (и). Однако взаимное влечение этих двух пневм таково, что они как бы перенимают природу друг друга, вследствие чего дерево начинает проявлять справедливость, обычно присущую металлу, а металл – гуманность, соотносимую обычно с деревом. Их соотношение также подобно связи между «природной сущностью» (син) и «чувствами» (цин). Их любовь приводит к зачатию бессмертного зародыша, зреющего в киноварном поле адепта-мужчины, как в материнской матке. Отсюда и образ беременного мужа, уподобившегося таким образом вечноженственному Дао – «Сокровенной самке» (сюань пинь), «матери Поднебесной» (тянь ся му).

[86(6)]

Из чьей семьи прелестница двух и восьми?

В каком месте юноша девяти и трех?

Сами себя называют они

раствором дерева, семенем металла;

Встречаются вместе в стихии земли

и создают тогда три семьи.

К тому же прибегают к помощи

почтенного господина,

дабы ковать и плавить;

Соединяются муж и жена, радостны чувства их.

Водная колесница не смеет

свои колеса остановить,

Мчится вперед, на Куньлунь,

к самой вершине горы.

Четные числа (два и восемь) символизируют женское начало инь, отсюда и образ «прелестницы» (ча нюй), которая в контексте данного стиха есть также ртуть (хун). Нечетные числа (девять и три) символизируют мужское начало ян, выраженное через образ «молодого господина» (лан цзюнь), который также является свинцом. Иньные пневмы внутриалхимической ртути называются иначе «раствором дерева» (му е), а янные пневмы свинца – «семенем металла» (цзинь цзин). Раствор дерева является «божественной водой» (шэнь шуй) внутренней алхимии, а семья металла – «божественным огнем». Эти две пневмы встречаются в последующем центре (земля, сваха, желтый двор) и, соединяясь в иерогамный союз, порождают «трехприродный» (сань син) эликсир (см. выше), плод любви этих пневменных супругов. «Водяная колесница» (хэ чэ) – «истинная пневма севера» (бэй фан чжэн ци), зрелая инь. Подобно тому как колеса профанической колесницы крутятся по земле, водяная колесница как бы вращает инь ци тела адепта, способствуя гармонизации воды и огня в микрокосме его тела. Куньлунь – мифическая гора бессмертных на Западе. Здесь – макушка головы или верхний (мозговой) энергетический центр, верхний дань тянь (также ни вань гун – «дворец нирваны»). Общий смысл заключительных строк стиха состоит в том, что после иерогамии ртути и свинца адепт должен использовать движущую силу инь (водяной колесницы; точнее, по смыслу данного образа – водяное колесо), чтобы поднять эти энергии на Куньлунь (киноварное поле) и вновь опустить вниз, возвращая в земляной котел среднего киноварного поля, где и зачнется «киноварный зародыш» (дань тай).

[87(7)]

Семь обращений

вермиллион возвращают к корню,

Девять перегонок

золотой раствор обращают к истине.

Зачем период времени считать

от инь до цзы или от кунь до шэнь?

Нужно, чтобы пять стихий

точно свои места занимали.

Корень имеет один вкус –

вкус водяного серебра.

Все вокруг обтекает, все проницает,

проходя через все созвездия.

Инь и ян достаточною обладают мерой,

чтоб в сферу божественного

самим проникнуть;

Исходят и входят опять,

как же им отделиться

от Сокровенной женственности?

Первые две строки данного стиха переформулируют в алхимическом контексте весьма распространенное в даосских текстах выражение «вернуться к корню, возвратиться к основе» (фань бэнь хуань юань). Семерка – число зрелого первоэлемента «огонь», а вермиллион, киноварный порошок, – общее обозначение янных пневм, т. е. пневм первостихий дерева и огня. Общий смысл двух первых строк поэтому сводится к возвращению янных пневм к своей собственной природе, естественному состоянию прежденебесного совершенства, предполагающему охватывание огнем свинца и вбирание его внутрь.

Девятка – число зрелого первоэлемента «металл». «Золотой раствор» – эссенция иньных пневм стихий металла и воды. Вода дополняет ртуть и опускается вниз, в отличие от огня, поднимающегося вверх. Огонь и дерево обусловливают возвращение адепта к своей изначальной природной сущности, а вода и металл – возвращение к подлинной природе чувств. В результате происходит восстановление прежденебесного состояния всех пневм, соединение первоэлементов и полная интеграция всех энергий и субстанций тела адепта.

В третьей строке Чжан Бо-дуань перечисляет циклические знаки инь, цзы, кунь и шэнь, намекая на обозначение этими знаками не только отрезков временного цикла, но и точек по ходу кругового движения энергий в теле адепта по каналам жэнь мо и ду мо (да чжоу тянь; сяо чжоу тянь).

Чжан Бо-дуань говорит о ненужности излишней детализации внутреннеалхимической практики, для которой достаточно правильного понимания природы первоэлементов и умения использовать их. «Водяное серебро» – с одной стороны, это ртуть, а с другой – нечто совершенно противоположное: металл, скрытый в воде, т. е. истинный свинец, в своей субстанциональной основе являющийся «единой пневмой» (и ци). «Все созвездия» – здесь имеются в виду три киноварных поля, через которые последовательно протекает истинный свинец во время своего кругового движения по телу адепта. Истинный свинец, обтекая все энергетические центры тела и четыре конечности, соотносимые со сторонами света, приводит к окончательной сбалансированности пневм пяти первостихий и гармонии инь–ян, вследствие чего последние приобретают свою изначальную прежденебесную божественность. «Врата Сокровенной женственности» (сюань пинь чжи мэнь) – образ из чжана 6 «Дао-Дэ цзина» (см. выше). Здесь ось, стержень, двигательная пружина алхимического процесса, регулирующая операции с пневмами в ходе внутренней плавки.

[88(8)]

Мужское внутри себя

женское качество содержит;

Истинное инь, конечно, семя ян обнимает.

Два принципа в гармонии, в согласье –

тогда получится снадобье,

Этим отмечено превращение по – душ животных – в духовность,

хунь – душ разумных – в мудрость.

Верь в единое зерно золота

и киновари Дао-Пути,

Ибо когда змея съест его,

то она становится драконом;

Когда курица проглотит его,

она становится фениксом;

Летят они, вступая в сферу чистоты,

во владения истинного ян.

Мужское («петушиное», сюн), содержащее в себе женственное («куриное», цы), – это образ триграммы «огонь» (ли,), средняя черта которого (инь) заключена между двумя мужскими, янными чертами. Это ртуть, скрытая в киновари. Инь, обнимающее ян, – образ триграммы «вода» (кань,) с противоположным расположением черт; серебро, скрытое в свинце. Их согласие-гармония обусловливает создание «великого снадобья» (да яо), в результате трансформаций которого тотальность инь, т. е. животные души по, проникается «одухотворенностью» (лин), а разумные души хунь достигают «совершенной мудрости» (шэн), вследствие чего и сформировывается «бессмертное дитя» (сянь цзы), будущее бессмертное тело адепта. Именно «таинственный дух» (мяо шэнь) этого золотого киноварного эликсира дань делает адепта истинным, «совершенным» (чжэнь) человеком. Он так же преображает природу человека, как преображается змея, становясь драконом после приема эликсира бессмертия, или курица, ставшая фениксом. При этом природа человека не меняется субстанционально, а лишь осуществляется, ибо как в змее скрыт дракон, а в курице – феникс, так же и каждый человек потенциально является бессмертным святым, тело которого состоит из чистейшей пневмы ян, а обитель которого – «прежденебесные чистоты» (сянь цин): «Небо Великой чистоты» (тай цин), «Небо Высшей чистоты» (шан цин) и «Небо Нефритовой чистоты» (ти цин).

[89(9)]

Небо и Земля бывают

в положении «упадок» и «расцвет»,

Утру и вечеру хорошо известны

«начальная трудность» и «недоразвитость».

Они подобны спицам, соединенным в колесе,

или водам, стремящимся

к единому предку;

Высшая тайна в том, как извлекать,

пополнять, двигать и применять.

Если ты обрел Одно, то познал мириады дел;

Зачем же тогда различать

юг и север, запад и восток?

Умали, и тогда вновь умаление,

но к прежним заслугам относись осторожно;

К гармонизации драгоценности

нельзя легкомысленно относиться.

«Упадок» и «расцвет» – две гексаграммы «Ицзина». Первая из них (пи) указывает на максимальную дезинтеграцию пневм инь и ян, поскольку триграмма кунь по своей природе стремится вниз, а триграмма цянь – вверх, что приводит к их полной разъединенности. Напротив, гексаграмма «расцвет» (тай) символизирует противоположное состояние инь–ян, Земли и Неба, указывая на их максимальное единение. «Начальная трудность» (чжунь) и «недоразвитость» (мэн) – третья и четвертая гексаграммы «Ицзина», символизирующие промежуточные состояния пневмы.

Если упадок и расцвет соотносятся с пиковыми состояниями инь и ян, зимой и летом, полночью и полуднем и т. д., то гексаграммы «начальная трудность» и «недоразвитость» символизируют их промежуточные состояния (утро и вечер, весна и осень и т. д.). В контексте данного стиха эти гексаграммы символизируют всю полноту трансформаций инь и ян в процессе внутреннеалхимических пневменных метаморфоз, выступая своего рода осью колеса алхимических трансмутаций, стержнем пути киновари.

Полная интеграция пневм как раз и описывается здесь Чжан Бо-дуанем как слияние воедино четырех вышеупомянутых триграмм , подобно рекам, сливающимся в море. И это слияние, в свою очередь, достигается благодаря извлечению, пополнению, движению и применению свинца и ртути.

Под Одним здесь имеется в виду «золотая киноварь» (цзинь дань), микрокосмический и алхимический аналог космологического «Великого Предела» (Тайцзи), недифференцированной пневмы. Данная строка представляет собой видоизмененную цитату из «Книги Желтого двора» («Хуан тин цзин»), гласящую: «Если ты можешь блюсти Одно, то все мириады дел исчерпаны». Вариант – 18-я глава «Баопу-цзы» Гэ Хуна: «Для знающего Одно нет ни одной непознанной вещи, а для не знающего Одно нет ни одной познанной им вещи». Создание золотого киноварного эликсира как будущего бессмертного тела делает сразу же излишним дальнейшее использование огня и какие бы то ни было операции с состояниями пневм, пятью первостихиями, здесь ассоциируемыми со сторонами света. Следующая строка содержит намек на чжан 48 «Дао-Дэ цзина»: «Обучающийся день ото дня возрастает, следующий Дао день ото дня умаляется. Умали и вновь умали, так и достигнешь недеяния. Недеяние – и нет ничего несодеянного». Когда эликсир создан, применять огонь (дыхательные упражнения) больше не нужно, не нужны и движения пневм по кругам каналов ду мо и жэнь мо. Все это должно быть умалено для вскармливания драгоценности жизненности – золото-киноварного эликсира.

[90(10)]

Зима в разгаре, но появляется сила ян в гексаграмме «возвращение»,

Три декады прошли,

одна сильная черта прибавилась.

В месячном цикле «возвращение»

наступает утром первого дня,

Далее можно видеть, как кончается срок «неба»

и появляются знаки, предвестники «встречи».

И даже день разделен на зиму и лето;

В полночь в «возвращении» рождается сила ян.

В полдень приходит время «встречи»,

и одна слабая черта означает рождение инь;

Человек, выплавляющий снадобье,

также знать должен утро и ночь.

Согласно традиционной китайской календарной символике, периоду, приходящемуся на время зимнего солнцестояния, соответствует гексаграмма «возвращение» (фу), одна сильная черта которой символизирует зарождение ян в пучинах инь, что приравнивается к увеличению светового дня. Далее каждые три декады (сюнь), т. е. через каждый месяц, в гексаграмме будет прибавляться одна сильная (ян) черта, и к шестому месяцу (период кульминации лета, расцвет ян) все иньные черты будут заменены на янные, после чего начнется (с периода летнего солнцестояния) противоположный процесс замены сильных черт на слабые, знаменуя возрастание инь. Гексаграмма «перечение» поэтому противоположна гексаграмме «возвращение»: это пять сильных черт и одна слабая – инь, знаменующая начало возрастания отрицательной пневмы и убывания света. В десятом месяце лунного календаря будет полностью господствовать инь, что выражается гексаграммой «земля» (кунь), в отличие от противоположной ей летней гексаграммы «небо» (цянь).

После этого вновь следует «возвращение», и цикл повторяется. Этим же языком может быть описан природный процесс (цикл) в течение месяца (по фазам возрастания и убывания луны) и в течение дня (утро, день, вечер, ночь).

Таким образом, нумерологическая символика «Ицзина» оказывается универсальным средством описания циклических процессов, связанных с чередованием энергетических фаз. Поэтому данная модель и данный язык описания могут быть использованы и для описания микрокосмических процессов, гомоморфных макрокосмическим. Адепт внутренней алхимии, понимая общие принципы циклического процесса, получает знание о чередовании энергетических фаз в ходе циркуляции пневмы по каналам тела и о нормах сообразования микро- и макрокосмических фаз. Далее он использует полученное знание для правильного выполнения делания внутренней алхимии.

[91(11)]

Если человек не может распознать

пять стихий и четыре образа,

То как ему узнать киноварную ртуть

и свинцовое серебро?

Ему и слышать не приходилось

о плавке эликсира

и времени горенья огня,

Но сразу поднимают они крик

о том, как в мудром уединении живут.

Не устыдив свои мысли в истине,

они совершают ошибку;

К тому же смеют они наставлять,

на дорогу ошибок толкая людей.

Своими заблуждениями они

других всегда проводят там,

где брода нет, –

Так как же можно этот обман долго терпеть?

Самое главное для правильного выполнения внутреннеалхимической процедуры – понимание пневменной природы субстанций, которыми она оперирует, и сведение их к фазам чередования иньных и янных модусов единой пневмы, т. е. к пяти первоэлементам. Языком же описания этих процессов являются символы «Ицзина», «четыре образа» (сы сян), здесь заменяющие выражение ба гуа (восемь триграмм). Без этого нельзя ни понять истинной природы ртути и свинца в практике нэй дань, ни использовать их. Тем не менее большинство адептов внутренней алхимии остаются профанами, кичащимися своей отшельнической жизнью (Чжан Бо-дуань вновь подчеркивает свое отрицательное отношение к установке на отшельничество как необходимое условие реализации цели и противопоставляет ему идеал правильного знания, правильного метода и правильного применения этого метода). Такие профаны, возлагая на себя миссию учителя, совершают тяжкий грех, не только обманываясь сами, но и вводя в заблуждение других людей, что согласно автору «Глав о прозрении истины» недопустимо.

[92(12)]

Следует упражняться

в Дэ-благе более восьми сотен раз,

Следует тайно действовать,

пока не накопишь трех тысяч заслуг.

Нужно уравновесить,

уравнять вещи и «я»,

родственность и вражду,

Тогда свершится единение

с истоком бессмертных святых.

Когти тигра, рог носорога,

острый клинок тогда вреда не принесут,

Трудно будет внезапно огню

дом твой пламенем объять.

Драгоценный амулет снизойдет к тебе,

дабы тебя на Небо возвести,

Спокойно ты сможешь тогда править

запряженной фениксами колесницей.

Первые строки стиха отражают возникшую в позднетанском даосизме (VIII–IX вв.) и закрепившуюся позднее тенденцию к этизации даосского учения и практики. Полностью эта тенденция выявилась в даосской школе цюань чжэнь цзяо («Учение совершенной истины») с XII в., однако и ко времени Чжан Бо-дуаня она достаточно созрела.

Представление о том, что для достижения бессмертия необходимо совершить определенное количество добрых дел, зафиксировано уже в «Баопу-цзы», однако только в позднетанский период это нашло выражение в формальной практике. Конкретно речь идет о так называемых «таблицах заслуг и проступков» (гун го гэ), которые представляли собой как бы сведение дебета и кредита совершенных добрых и дурных дел по особой шкале заслуг, разработка которой приписывается знаменитому даосу Люй Дун-биню, считавшемуся позднее основателем как традиции цюань чжэнь цзяо, так и «Пути золота и киновари» (цзинь дань дао), представленного Чжан Бо-дуанем. 800 и 3000 великих и малых добрых дел – количество поступков, необходимое в качестве предварительного условия для достижения бессмертия (вариант: 800 добрых дел для земного бессмертия и 3000 – для небесного).

Достижение бессмертия предполагает полную гармонию субъекта и объекта, человека и мира, внутреннего и внешнего, инь и ян. Эта гармония проявляется и в неподвластности адепта каким-либо дурным обстоятельствам. Ставшее же бессмертным тело приобретает качество неуязвимости, как об этом говорилось уже в «Дао-Дэ цзине», цитата из которого и дана в виде пятой строки стиха (чжан 50). Об этой же неуязвимости и абсолютной защищенности адепта речь идет и в последующих строках.

Таким образом, данный стих посвящен описанию результата алхимической практики, тех благ, которые обретает человек, достигший бессмертия. Ради их достижения Чжан Бо-дуань и призывает адепта сосредоточить разум и напрячь волю. И в этом вновь проявляется отличие даосизма, религии поиска бессмертия и счастья, от буддизма, религии избавления от страданий.

[93(13)]

Пастух и Ткачиха, чувства свои сливая,

в гармонии с Дао-Путем пребывают;

Черепаха и змея родственны изначально,

следуют Небесной естественности они.

Жаба и ворон встречаются

в день новолуния, соединяясь

в наслаждении своей красотой;

Две пневмы помогают друг другу,

в кружении постоянном находясь.

Все это тайное действие

цянь – «неба» и кунь – «земли»,

Кто может проникнуть глубоко

в смысл истинного этого объяснения?

Не смей разделять инь и ян, сделать так – совершить проступок;

Как тогда сможешь ты обрести

вечность Небес, необъятность Земли?

Данный стих вновь повторяет мотив, уже многократно встречавшийся в «Главах о прозрении истины»: для обретения бессмертия, понимаемого как перенос на человека-микрокосма бесконечного долголетия (вечности во времени) как атрибута макрокосма-универсума (вечность Неба, необъятность Земли), необходимо прежде всего достичь полного объединения, интеграции сил инь и ян в рамках тела адепта как в их зрелых (цянь, кунь), так и незрелых (ли, кань) формах. Эта идея выражается Чжан Бо-дуанем через использование парных, бинарных символов: 1) Пастух и Ткачиха; 2) черепаха и змея; 3) ворон и жаба. Пастух и Ткачиха – сказочные персонажи, влюбленные земной юноша и небесная дева, разлученные матерью Ткачихи, стремившейся разрушить неравный брак. Разделенные Млечным Путем, Пастух и Ткачиха превратились в две звездочки, встречающиеся только раз в год – в праздничный день 7-го числа 7-го месяца.

Здесь Пастух и Ткачиха – символы ян–инь, и их ежегодное свидание – знак единения пневмы ян и инь и восстановление их прежденебесности, единства с Дао. Черепаха и змея – обычный символ севера, так называемый «Сокровенный воин» или «Истинный воин» (сюань у, чжэнь у), однако в данном случае также символы иньных и янных пневм. Ворон и жаба – символы солнца и луны (так же как ворон и заяц – см. II часть, стих 17(2)). Здесь символы акцидентальных, функциональных, производных пневм, обозначаемых триграммами «вода» и «огонь» (кань и ли) в отличие от субстанциальных пневм «небо» и «земля» (цянь и кунь). Солнцу (ворону) соответствует триграмма ли с ее средней слабой чертой, указывающей на присутствие инь, скрытого в ян, а луне (жабе) – кань со средней сильной чертой, указывающей на ян внутри инь. Жаба – атрибут лунной феи Чан Э (Хен Э), супруги мифического культурного героя – стрелка Хоу И, укравшей у мужа эликсир бессмертия.

По некоторым версиям мифа, Чан Э сама была превращена в трехлапую лунную жабу за ее проступок. Полная интеграция инь и ян дает адепту бессмертие универсума – Неба и Земли.

[94(14)]

Луна над Западной рекой

Эликсир – высшая драгоценность

чувственного тела.

Плавя его, ты совершаешь

бесчисленное число превращений.

Ты сможешь,

над сущностью природной воспаря,

исчерпать учение истинной доктрины,

Постичь тайное действие нерожденности.

Не жди будущей жизни в теле ином,

Сейчас устремись к Дао-Пути,

к духам проникни.

С тех пор как святые Чжунли и Люй

заслугу эту обрели,

Кто после них сумел еще

пройти их далее хотя бы на шаг?

В данном стихе обнаруживается весьма сильное влияние чаньского буддизма, прежде всего проявляющегося в настоятельном призыве Чжан Бо-дуаня к достижению бессмертия (в буддизме – просветления) в этом теле, здесь и теперь, а не в одной из будущих жизней. При этом подчеркивается, что бессмертие – это не только и не столько продление физического существования, но и достижение принципиально иного онтологического статуса («нерожденность», у шэн) и психического состояния, аналогичного буддийской нирване.

В различных редакциях данного стиха существуют расхождения текстологического характера, некоторые из них в еще большей степени подчеркивают влияние буддизма. Так, иногда вместо имен бессмертных Чжунли Цюаня и Люй Дун-биня (Чжунли и Люй) пишется «Драконовая дева» (лун нюй), т. е. имеется в виду персонаж «Лотосовой сутры» («Садухарма пундарика сутра»), дева из нагов (волшебных змеев), достигшая состояния Будды. В некоторых редакциях дается и малоподходящее к контексту сочетание «дракон и тигр» (лун ху).

Во фразе «Сейчас устремись к Дао-Пути, к духам проникни» также имеется разночтение. Вариант: «Сейчас стремись стать Буддой и к духам проникни». При этом следует отметить, что в буддийском контексте выражение «проникновение к духам» (шэнь тун) обозначает некоторые формы так называемого сверхзнания, паранормальных способностей (абхиджня).

Комментатор Дун Дэ-нин считает данный стих позднейшей интерполяцией, что, однако, представляется маловероятным, поскольку отсутствие данного (как и любого другого) стиха привело бы к разрушению структуры текста, совершенно сознательно созданной Чжан Бо-дуанем.

[95(15)]

Даже если ты прозрел

природу-сущность таковости истинной,

Тебе не отбросить тело греховное,

чтоб в новое тело вступить.

Поэтому надо одновременно

великое снадобье выплавлять;

Тогда тотчас возвысишься

над «неистекающим»,

станешь совершенным человеком.

Данное стихотворение открывает новый раздел «Глав о прозрении истины», заключительный раздел, представляющий собой пять стихов в жанре семисложных четверостиший – «оборванных строк» (цзюэ цзюй), аналогичных стихам II части «Глав о прозрении истины».

Эти стихи символизируют пять первостихий китайской космологии, подробно о которых многократно говорилось выше. В этих стихах более, чем где-либо в «Главах о прозрении истины», с одной стороны, ярко проявляется буддийское влияние на традицию внутренней алхимии, а с другой – ведется скрытая полемика с буддизмом.

Первая фраза данного стиха говорит о прозрении, осознании собственной изначальной природы, которая квалифицируется здесь как «сущностная природа» (син) «истинной таковости» (чжэнь жу). Истинная таковость (санскр. бхутататхата) – буддийский термин, означающий истинную реальность, как она есть в действительности, в себе и для себя, вне и помимо восприятия ее рефлектирующим рассудком субъекта. Познание этой реальности – гносеологический идеал буддизма. Чжан Бо-дуань также высоко ценит его, рассматривая как предел «совершенствования природной сущности» (сю син), которая, собственно, и является истинной таковостью.

Вместе с тем Чжан Бо-дуань в следующей же строке указывает на недостаточность этого идеала, не дающего одухотворения и преображения телесно-энергетической стороне человеческого существа, не обеспечивающего создания нового бессмертного тела, состоящего из одной «чистой пневмы ян» (чунь ян). Для достижения этой цели необходимо заниматься энергетической тренировкой «совершенствования жизненности» (сю мин), названной здесь «выплавлением великого снадобья» (сю да яо). Это дополнит изменение онтологического статуса адепта, вызванного трансформацией его сознания, пробуждением, просветлением, в результате чего адепт не просто достигнет неистекающего, но и возвысится над этим состоянием. «Неистекающее» (у лоу – буддийский термин (санскр. анасрава), означающий отсутствие притока аффективности (омраченности) и в данном контексте выступающий синонимом нирваны.

Даосский адепт, согласно Чжан Бо-дуаню, становится «совершенным (истинным) человеком» (чжэнь жэнь), который не только просветлен, но и наделен бессмертной и нерушимой телесностью.

[96(16)]

Тех, кто стремится вновь стать зародышем

и захватить жилище или сменить жилище,

В старину называли

последователями четырех плодов.

Если тебе удалось

покорить дракона и укротить тигра,

Истинное золото появится в зале,

и тогда разве настанет время гибели?

Данный стих осуждает уже тех носителей буддийских идей (собственно, народных форм буддизма), которые стремятся лишь к улучшению своей кармы и обретению лучшего следующего рождения в человеческом или ином (например, божественном, дэва, жэнь тянь) виде. Об этом говорит первая строка четверостишия.

«Четыре плода» (сы го) – четыре достижения, согласно учению Хинаяны, Малой колесницы буддизма (сяо чэн): 1) «плод вступления в поток» (сротапанна, сюй то хуань), т. е. принятие учения Будды и монашеских обетов; 2) «плод возвращающегося один раз» (сакридагамин, сы то хань) – т. е. один раз вновь рождающегося в мире желаний; 3) «плод невозвращающегося» (анагамин, а на хань), т. е. более не рождающегося в мире желаний; 4) «плод архата» (а ло хань) – святого, достигшего нирваны. Чжан Бо-дуань ошибочно утверждает, что все четыре плода Хинаяны предполагают повторные рождения, считая конечное освобождение уделом лишь Махаяны (Великая колесница, да чэн), хотя это и не соответствует действительному смыслу хинаянистского учения.

Этому подходу Чжан Бо-дуань противопоставляет путь внутренней алхимии, благодаря которому происходит «покорение дракона» (цзян лун) – т. е. соединение положительных, янных, пневм (ци) дерева и огня, и «укрощение тигра» (фу ху) – т. е. соединение отрицательных, иньных, пневм (ци) металла и воды. Это приводит к наполнению киноварных полей – покоев тела – золотом, т. е. «золотым киноварным эликсиром» (цзинь дань), ведущим к бессмертию и совершенству.

[97(17)]

Отражение тела, задержка дыхания,

мысль, направленная на духов, – вот способы,

Что трудны для новичка,

для привыкшего же – словно широкий путь.

Даже если в мгновенье одно

можешь сто царств объехать,

Зачем из старого жилья уходить,

сменив его на новое жилье?

В этом стихе продолжается скрытая полемика Чжан Бо-дуаня с буддизмом. Вначале он перечисляет различные виды начальной даосской практики, предшествующей собственно внутренней алхимии. Здесь имеются в виду созерцание в магическом зеркале собственного отражения, что ведет, как об этом говорилось еще в «Баопу-цзы» (гл. 18), к способности видеть души хунь и по и сверхъестественному умению пребывать одновременно в разных местах, умножая свое тело; дыхательные упражнения, связанные с задержкой дыхания; различные медитативные техники, предполагающие сосредоточение на духах микрокосма. Не исключено, что под отражением тела в данном случае имеется в виду созерцание строения (энергетического и духовного) собственного тела-микрокосма, а под «мыслью, направленной на духов» – визуализация или актуализация (создание максимально точного и живого ментального образа) даосских божеств. Эти трудные для начинающего учиться адепта упражнения кажутся простыми и легкими для истинного практика внутренней алхимии. Буддисты, занимаясь медитацией, созерцанием, предполагающими лишь чисто техническую тренировку, без энергетического тренинга и укрепления телесным началом, могут согласно Чжан Бо-дуаню силой своей иньной пневмы (духа инь; инь шэнь) покидать свое тело (аналог астрального выхода западного оккультизма) и посещать любые места по своему выбору («сто царств» – вань го), но не могут обрести истинного бессмертия. Однако все эти сверхъестественные способности, даосские ли, буддийские ли, не могут освободить человека от смерти и повторного рождения, даровав ему бессмертие. Это исключительная прерогатива практики внутренней алхимии.

[98(18)]

Ученики Шакьямуни наставляют,

как достичь высшей радости;

И эта высшая радость

находится в стороне металла.

Все знаменующие оба пути

чувственные облики

поистине обладают

единой сущностью достоверной;

Если же остается двойственность,

то ложно и равновесие.

Данный стих провозглашает идею сущностного единства буддизма и даосизма. Буддизм, учение Шакьямуни, пришел с Запада (из Индии) и учит о стране высшего блаженства на Западе («Чистая Земля», цзин ту, Сукхавати, «рай» Будды Амитабхи). Запад – сторона металла. Тело Будды золотого цвета (золото и металл обозначаются одним и тем же иероглифом цзинь), золотым песком покрыта почва и в раю Будды Амитабхи. Но и внутренняя алхимия основывается на операциях с металлами (свинец, ртуть) и сама является «путем золотого киноварного эликсира» (цзинь дань дао). Следовательно, важнейшие (для Чжан Бо-дуаня) символы двух учений совпадают, что свидетельствует о тождестве их сущности.

Если же для адепта сохраняется двойственность, различающая или тем более противопоставляющая эти два пути, то он далек от истинного знания.

[99(19)]

Обыватели часто болтают теперь

о единении с высшим Дао-Путем,

Но следует с прилежностью достойной

вникать в тонкие истины эти.

Кто целыми днями ищет его,

принцип взаимообращенности постигая,

Для того пыль и песок

всей обширной земли исчезнут,

драгоценностями став.

Это завершающее стихотворение «Глав о прозрении истины» возвращает нас к одному из ведущих методологических принципов внутренней алхимии – принципу взаимообращаемости, «переворота» (дянь дао), заключающемуся в трансформации грубого посленебесного в тонкое прежденебесное, в восстановлении истинного бессмертного миропорядка и собственной истинной природы через изменение на противоположную направленность всех процессов всех уровней микрокосма. На языке внутренней алхимии это обычно описывается как опускание «духовного огня» (шэнь хо) в нижнее киноварное поле и подъем «сперматической воды» (цзин шуй) в мозг. Эта трансформация восстанавливает истинную бессмертную природу человека и его прежденебесный статус и как бы пресуществляет мирскую пыль и грязь в сакральные драгоценности истинного бытия. Именно это есть путь единения с Дао-Путем, а не то, о чем многословно говорят профаны.

Послесловие

Человек рождается и обретает тело по причине чувственного влечения его родителей. Если есть тело, то есть и беды; если бы не было тела, то откуда могли бы появиться беды?![398] Если вы хотите избавиться от бед, то нет лучшего способа, чем воплотить в себе Высший Дао-Путь. Если вы хотите воплотить в себе Высший Дао-Путь, то нет лучшего способа, чем просветленно познать изначальное сознание[399]. Ведь сознание – это тело-субстанция Дао-Пути, а Дао-Путь – функция сознания. Люди могут обозревать свое сознание и созерцать свою природу, и если они делают так, то достигают полного выявления этой целостной и сияющей субстанции, и ее деятельная функция свободно обнаруживается. Тогда поистине свершается подвиг освобождения и мгновенно достигается другой берег существования.

Если бы не это сияние ясного зерцала сознания, не тот всеохватывающий свет божественной жемчужины, то разве можно было бы мгновенно отринуть все признаки[400] и достичь состояния, не загрязненного мирской пылью, состояния абсолютно свободного истока сознания, утвержденного в нерожденном! Субстанция этого лучезарного сознания есть та почва, на которой произрастает Дао-Путь. Тело не может обременить ее изначальную суть, объекты[401] не могут омрачить ее истинность, и если это так, то «ножам и мечам некуда клинок всадить, тигру и носорогу некуда клыки и рог вонзить»[402], страшному пожару и великому потопу некому повредить. Достигните познания подобной ясному зерцалу природы человеческого сознания, которое все освещает, но ничего не поглощает, следует своей природе и отражает сущее, пребывает в гармонии со всем, не выделяясь как запевала; поэтому хотя оно и превосходит все сущее, но ничему не причиняет вреда. Поэтому и называют его Наивысшим и Наидействительнейшим Сокровенным Дао-Путем.

Изначально Дао-Путь безыменен, и совершенные мудрецы, лишь делая над собой усилие, именуют его. Изначально о Дао-Пути в его основе нельзя говорить, и совершенные мудрецы, лишь делая над собой усилие, говорят о нем.

Поэтому называть его и говорить о нем – пустое дело и напрасная трата времени, не ведущая к познанию его субстанции и возвращению к его истинности. Таким образом, совершенные мудрецы утвердили учение и установили слова, дабы прояснить свой Дао-Путь, поскольку Дао-Путь проясняется благодаря словам, а слова благодаря Дао-Пути, в свою очередь, ведут к забвению их[403].

Поскольку это Дао-Путь по сути своей предельно сокровенно, предельно тонко и мирские люди полностью пребывают в неведении относительно его истинной природы, держатся за свое телесное существование, ненавидя смерть и радуясь жизни, они не могут до конца пробудиться и познать его.

Хуан-ди и Лао-цзы, печалясь о такой алчной привязанности людей, наставили их на путь искусства совершенствования жизненного начала, дабы, следуя своим же собственным желаниям, они постепенно, шаг за шагом шли к исправлению, поскольку главное в совершенствовании жизненного начала заключается в золоте и киновари, главное в золоте и киновари – это божественная вода и цветочный пруд[404]. Поэтому «Книга о Дао-Пути и Благой Силе-Дэ», «Книга единения сокрытого»[405] в своих поучениях исходят из того в своем благом воздействии на мир, что люди любят жизнь. Однако их язык темен и принципы утаены; ученые люди хоть наизусть могут читать и декламировать эти тексты, однако смысл их останется ими не понятым, если они не встретят совершенного мужа, который из собственных уст своих преподаст им наставление. Хотя суетящихся и тщащихся постичь это учение сотни, никто из этого множества не может до конца свершить это дело и окончить с успехом этот труд. Короче говоря, ненаучившихся – как у коровы шерсти, а достигших успеха – как у единорога рогов.

Я, Бо-дуань, с тех пор как в год цзи ю[406] в Чэнду встретил учителя[407], который передал мне способ изготовления эликсира, трижды пытался передать это знание другим людям, но они не соответствовали требованиям, и после третьей попытки у меня начались несчастья, и не прошло и двух декад, как в том же году на затылке у меня появилась ужасная язва. Тогда я вспомнил заповедь учителя, которая гласила: «Однажды появится тот, кто вместе с тобой освободится от всех пут, ему и сообщи это знание, другим же нельзя». После этого я решил вычеркнуть свое имя из списка чиновников и, боясь, что тот человек Дао-Пути не будет иметь доверия ко мне, составил «Главы о прозрении истины», где описал начала и концы искусства эликсиров и снадобий. Когда же закончил, то тот ученый сразу же пришел ко мне. Я увидел, что его помыслы серьезны и глубоки, а сердце не терпит привязанности к вещам. Поэтому я избрал его и передал ему знание. Таким образом, получающий знание не может не быть мужем, воля которого велика и нравственная сила достаточна, чтобы поддержать упавшего и помочь тонущему; его щедрость должна быть особенно всеобъемлюща, он должен гуманно высветлить Дао-Путь. Вначале я пережил разные беды, но все еще не понимал их причины и только после третьего раза осознал прошлые ошибки.

Поэтому, хотя и известно, что способы Великого эликсира в высшей степени просты и легки, тем не менее, если глупые и заблудшие людишки получат их и будут их практиковать, превозносясь над миром совершенных мудрецов, воля Неба будет оберегать свои тайны. Поэтому и нельзя легкомысленно передавать знание тем, кто не подходит для этого. Из-за того что я, Бо-дуань, не чтил слова учителя и раскидывал повсюду тайны мироздания, меня самого и постигли кара и наказание. Духовная сила столь глубокой заповеди Неба быстро являет себя, так разве осмелюсь я побояться раскрыть свою вину! И вот с тех пор я запер свой рот, завязал язык, и пусть меня грозят хоть сварить в котле, хоть обезглавить, я все равно не посмею нарушить молчание.

В этих «Главах о прозрении истины» я воспел Великий киноварный эликсир, снадобья, период применения огня – эти тонкие сути, о которых нельзя не узнать подробно. Серьезный в делах человек, наделенный костью бессмертных, прочитав это сочинение, обретет мудрость и, размышляя, все поймет сам, сможет, вдумываясь, дойти до смысла. Так неужто же необходимо получать недостойные внимания изустные наставления от самого Бо-дуаня?! Все это знание, дарованное Небом, а не нечто измышленное Бо-дуанем. То, что воспевается в этих стихах, – это закон видения истинной природы, то есть то, что выше пробуждения. Так, что касается Дао-Пути недеяния и сознания, пребывающего в состоянии уравненности со всем сущим[408], то хотя я и открыл важнейшее и тайное, тем не менее не совершил никакого проступка и на мне нет вины. Ведь поскольку в цепи причинности кармически обусловленных деяний обычных людей есть и обильное, и мелочное, а в корне их природы – острота и тупость, то, если им позволить услышать даже один звук правды, их спутанные мысли придут в порядок и они направятся к видению истины. Поэтому Будда Шакьямуни и бодхисаттва Маньджушри, проповедуя сокровища Учения, никогда не отступали от доктрины Единой Колесницы[409], но слышавшие их ученые разъясняли услышанное исходя из меры собственных способностей, и поэтому вполне естественно, что в результате появилось разделение на Три Колесницы[410]. Но если в будущем появится муж, корень природы которого наделен остротой таланта, и этот муж узнает учение этих «Глав…», то он поймет, что Бо-дуань внимал наставлениям Бодхидхармы и Шестого Патриарха[411], провозвестивших тайную суть наивысшей Единой Колесницы. Поэтому, услышав одно слово, можно прозреть суть мириад дхарм[412]. Если же энергия привычки[413] таких людей пока еще избыточна, тогда они вновь вернутся к средним и малым воззрениям, но в этом не будет никакой вины Бо-дуаня.

Заново написанное Чжан Бо-дуанем (Пин-шу) послесловие. Год установления девиза правления Юань-фэн под циклическими знаками у-у, пятый месяц, день под циклическими знаками у-инь[414].

Библиография

ИСТОЧНИКИ НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Ван Вэнь-лу. Тай си цзин (Книга о зародышевом дыхании) // Бай цзы цюань шу (Полное собрание сочинений всех философов). Ханчжоу, 1984. Т. 8.

Ван Мин. Тай пин цзин хэцзяо (Критическое издание «Книги Великого Равенства»). Пекин, 1960.

Гэ Хун. Баопу-цзы // Чжу цзы цзи чэн. Шанхай, 1954. Т. 8.

Ли Дао-чунь. Цзяо вай мин янь (Ясные слова вне учения) // Сюй Тянь-ши. Даоцзя яншэн сюэ гай яо (Сущность даосского учения о питании жизни). Тайбэй, 1971.

Сяо Тун. Вэнь сюань (Литературный изборник). Пекин, 1959. Т. 1. Тай шан сань тянь нэй цзе цзин (Книга высочайшего с эзотерическим объяснением трех небес) // Дао цзан. Шанхай, 1925–1926. Т. 876.

Чжан Бо-дуань. У чжэнь пянь чжэн и (Правильный смысл «Глав о прозрении истины»), Тайбэй, 1965.

Юнь цзи ци цянь (Семь грамот из облачного хранилища) // Дао цзан. Шанхай, 1925–1926. Т. 677–702.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ В ПЕРЕВОДАХ

На русском языке

Игнатович 1981 – Игнатович А. Н. Образ «шэньсяня» в японской средневековой литературе // XII научная конференция «Общество и государство в Китае» (далее – НКОГК). М., 1981. Ч. 2.

Кобзев 1987 – Кобзев А. И. Теоретические основы китайской медицины // Современные историко-научные исследования: наука в традиционном Китае: Реферативный сборник. М., 1987.

Малявин 1982 – Малявин В. В. Внефеноменальный ритуал и «тоска одинокого» (к характеристике культуры императорского Китая) // XIII НКОГК. М., 1982. Ч. 1.

Стулова 1984 – Стулова Э. С. Даосская практика достижения бессмертия // Из истории традиционной китайской идеологии. М., 1984.

Торчинов 1981 – Торчинов Е. А. Об общности методологических принципов китайской и западноевропейской алхимии // XII ОГК. М., 1981. Ч. 1.

На иностранных языках

Берлинг 1980 – Berling J. The Syncretic Religion of Lin Chaoen. N. Y., 1980.

Ван Гулик 1961 – Van Gulik R. Sexual Life in Ancient China. Leiden, 1961.

Дэвис, Чжао Юнь-цун 1939 – Davis T. L., Chao Yun-ts’ung. Chang Po-tuan of T’ien-T’ai, his Wu chen P’ien. Essay of the Understanding of Truth. A Contribution to the Study of Chinese Alchemy // Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences. Boston, 1939. Vol. 73. № 5.

Коминами Итиро 1976 – Коминами Итиро. Ги, Син дзидай-но синсэн сисо (Идеи о «святых-бессмертных» в период Вэй и Цзинь) // Тюгоку-но кагаку то кагакуся (Наука и ученые Китая). Токио, 1976.

Нидэм 1954–1983 – Needham J. Science and Civilization in China. Cambridge, 1954–1983. Vol. 1–5.

Робине 1979 – Robinet I. Metamorphosis and Deliverance from the Corps in Taoism // History of Religions. 1979. Vol. 19. № 1.

Сивин 1968 – Sivin N. Chinese Alchemy: Preliminary Studies // Harvard Monographs in tne History of Science. Cambridge; Mass., 1968. № 1.

Сивин 1978 – Sivin N. On the Word «Taoist» as a Source of Perplexity. With Special Reference to the Relations of Science and Religion in Traditional China // History of Religions. 1978. Vol. 17. № 3–4.

Скиппер 1978 – Schipper O. M. The Taoist Body. History of Religions. 1978. Vol. 17. № 3–4.

Стрикман 1978 – Strickmann M. A. The Longest Taoist Scripture // History of Religions. 1978. Vol. 17. № 3–4.

Стрикман 1979 – Strickmann M. A. On the Alchemy of T’ao Hung-ching // Facets of Taoism. New Haven & London, 1979.

Тан И-цзе 1981 – Тан И-цзе. Люэлунь цзаоци даоцзяо гуаньюй шэн, сы, шэнь, син вэньти ды лилунь (Об отношении раннего религиозного даосизма к проблемам жизни, смерти, тела и духа) // Чжэсюэ яньцзю. 1981. № 1.

Уэлч 1969–1970 – Welch H. H. The Bellagio Conference on Taoist Studies // History of Religions. 1969/1970. Vol. 9. № 2–3.

Феллиоза 1969 – Felliozat J. Taoisme et Yoga // Journal Asiatique. 1969. T. 157.

Элиаде 1958 – Eliade M. Yoga: Immortality and Freedom. N. Y., 1958.

Элиаде 1970 – Eliade M. Alchemy and Science in China // History of Religions. 1970. Vol. 10. № 2.

Юй Ин-ши 1986 – Юй Ин-ши. Чжунго гудай сыхоу шицзегуань ды яньбянь (Изменение взглядов на загробный мир в Древнем Китае) // Яньюань лунь сюэцзи. Пекин, 1986.

Юй Ли-тао 1982 – Юй Ли-тао. «Син» юй «шэнь» («Тело» и «дух»). – Чжунго чжэсюэши яньцзю. 1982. № 1.

Ян Лянь-шэн 1957 – Yang Lien-sheng. The Concept of «Рао» as a Basic for Social Relations in China // Chines Thought and Institutions. Chicago, 1957.

Сноски

1

Сведения почерпнуты из рецензии: Hauer E. I Ging, Das Buch der Wandlungen. Aus dem Chinesischen verdeutscht und erläutert von Richard Wilhelm // Ostasiatische Zeitschrift. Berlin; Leipzig, 1925. S. 242–247.

2

См.: предисловие Легга к его переводу «Книги Перемен». Перевод Региса был издан под названием: «Y-King, Antiquissimus Sinarum liber», quem ex latina interpretation P. Regis aliorumque ex S. J. P. P. / Ed. Julius Mohl. Stuttgartiae et Tubingiae, 1834, 1839. Vol. I, II.

3

Königlich-Preussische Kirchen und Schulen Inspector Johan Thomas Haupt… // Neue und vollständige Auslegung des von dem Stifter und ersten Kaiser des Chinesischen Reichs Fohi hinterlassenen Buches Ye-Kim genant. Rostock und Wismar, Bey Berger und Boeduer, 1753.

4

Hauer E. I Ging, Das Buch der Wandlungen. Aus dem Chinesischen verdeutscht und erläutert von Richard Wilhelm. S. 242.

5

Дальше сохраняю язык подлинника, ибо не считаю себя переводчиком, компетентным в математике.

6

См.: Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie. Hamburg, 1927. S. 11.

7

Форке имеет здесь в виду работу: Edkins J. The Yi King with notes on the 64 kwa // China Review. 1883/84. Vol. XII.

8

Можно указать, что это приложение к «Книге Перемен» и в Китае иногда рассматривалось как исторический документ. Так, например, начало «Ши-цзи» построено и на материалах «Сицы-чжуань».

9

См.: Wilhelm R. Geschichte der chinesischen Kultur. München, 1928.

10

Кстати сказать, подлинность этих мест спорна, как на это уже не раз указывала китайская и японская критическая литература (Ван Ин-линь, Наитō). Об этом будет сказано ниже.

11

См.: Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie. S. 11. Anm. 5.

12

McClatchie T. A translation of the Confucion Yi-king. Shanghai, 1876; Legge I. The Yi King. Oxford, 1882; Philastre M. Le Yiking, traduit avec commentaires complets de Tsch‘eng Ts’e et de Tshouhi // Annales du Musée Guirnet. 1885–1893. Vol. VIII et XXIII; Harlez Ch. de. Le Yih-King, Texte primitif, rétabli, traduit et commenté // Mémoires de l’Académie Royale de Belgique. 1889. Vol. XLVII; Harlez Ch. de. Le Yi-king, traduit d’apres les interprètes chinois avec la version mandchoue. Paris, 1897. Последний перевод цитирую по указанной рецензии Хауэра.

13

Миф о фаллическом культе как основе «Книги Перемен» частично усвоен Конради и Эркесом; см.: Yih-king-Studien von August Conrady / Herausgegeben von Eduard Erkes // Asia Major. Leipzig, 1931. Vol. VII. Fasc. 3. S. 417 (далее: Yih-king-Studien von August Conrady).

14

Legge J. Yiking. P. 396.

15

Terien de Lacouperie A. The oldest book of the Chinese; The Yi-king and its authors. Vol. I: History and method. L., 1892.

16

Какие правильные выводы из этого можно сделать, см. ниже мнение Наитō о «Книге Перемен».

17

См.: Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie. S. 13.

18

Yih-King-Studien von August Conrady. S. 413.

19

См.: Legge J. Yiking. P. XIX.

20

Harlez Ch. de. Le Yih-King, Texte primitif, rétabli, traduit et commenté. P. 12.

21

См.: Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie. S. 13.

22

Ibid.

23

Подобие этой точки зрения усвоено школой Конради: Г. Хаас, Э. Эркес.

24

Maspero Н. Le Chine antique. P., 1927. Vol. IV. P. 444.

25

О неправильном понимании этого места см.: Chavannes Е. Les Mémoires Historiques de Se-Ma Tsien. P., 1905. Vol. V. P. 400.

26

При этом у Легга, по-видимому, недоумение, высказанное выше, исчезло (?).

27

Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie. S. 13.

28

См. указанную выше рецензию Хауэра, с. 244 и сл.

29

Giles Н. A History of Chinese Literature. L., 1901. P. 23.

30

Этого одного замечания достаточно для того, чтобы иметь право упрекнуть Вигера в недостаточном знании дела. По общепринятой теории, «Перемены» происходят от гексаграммы к гексаграмме, а не внутри одной гексаграммы, в которой происходит лишь развитие ситуации во времени. Подробно об этом – в главе о составе «Книги Перемен».

31

Wieger L. Histoire des croyances religieuses et des opinions philosophiques en Chine depuis l’origine jusqu’à nos jours. Hakienfe, 1917. P. 79.

32

См. подробнее в указанной рецензии Хауэра, с. 244–245.

33

Wilhelm R. I Ging, das Buch der Wandlungen. Jena, 1924. Bd. 1–2.

34

См.: Ibid. Bd. 2. S. 194. Anm.

35

Как известно, Масперо подчеркивал с полным основанием, что в «Книге Перемен» не проводится разница между предметом и его символом. Р. Вильгельм здесь модернизирует «Книгу Перемен».

36

Может быть, в полупопулярном издании, каким была его работа, Р. Вильгельм сознательно избегал филологической аргументации, но разве нельзя было дать и в таком издании хотя бы результаты критического исследования?

37

Так переведен известный термин Лао-цзы «дао».

38

Напомним, что в основном тексте и речи нет о «Великом пределе». Это понятие появляется лишь в «Сицы-чжуань» и составляет ее характерную отличительную черту по отношению именно к основному тексту.

39

Wilhelm R. Geschichte der Chinesischen Kultur. München, 1928.

40

Эта интерпретация целиком лежит на ответственности Р. Вильгельма, ибо китайский материал не обосновывает ее.

41

Forke A. Geschichte der alten chinesischen Philosophie. S. 13–14. Anm. 2.

42

В своей информационной части эта рецензия интересна как сводка европейских работ о «Книге Перемен». «Критическая» же вторая часть ее не выдерживает серьезной критики.

43

Я в дальнейшем имею в виду маньчжурский перевод «Книги Перемен» (Собрание Института востоковедения, шифр АД № 402).

44

Yih-King-Studien von August Conrady. S. 409–468.

45

См.: Таката Тадасукэ. Словарь древней пиктографии. Токио, 1925 sub verbo.

46

Если бы последнее было возможно, то почему же не превратились в гадательные книги словари «Эр-я» и «Шо-вэнь»? Или почему бы не гадать наконец по «Канси цзыдянь», десятки тысяч иероглифов которого дают больше материала, чем 64 гексаграммы!

47

Waley A. The Book of Changes // The Museum of Far Eastern antiquities (östasiatiska Samlingarna). Stockholm Bulletin. N 5. S. 121–142.

48

Гадание на стеблях тысячелистника лежит в основе гадания по «Книге Перемен».

49

Это все относится к гаданию по панцирю черепахи.

50

Это внутренняя и внешняя триграммы, т. е. нижняя и верхняя части гексаграммы.

51

См.: «Лиши», гл. 30.

52

Курсив наш. – Ю. Щ. Интересно отметить, что здесь ни слова нет уже о гадании по «Книге Перемен».

53

То же бывало и в Китае. См. комментарии сунских ученых Гэн Нань-чжуна «Чжоу И синь цзян-и» и Ли Го «Сицы И шо». Однако эти авторы лишь не включают «Сицы-чжуань» в свои издания, но все же считаются с ней.

54

Итō имеет в виду сокращенные названия «Туань [-чжуань]» и «Сян[-чжуань]».

55

Петров А. А. Вон Би. Из истории китайской философии. М.; Л., 1936.

56

«Чжоу И чжэн-и» (638 г.).

57

Так как это место в трактате Оуян Сю играет большую роль, то приводим его полностью: «Юноша спросил; „Разве «Сицы[-чжуань]» не составлен совершенномудрым человеком (т. е. Конфуцием)?“ – Я отвечал: „Разве только «Сицы[-чжуань)?!» И «Вэньянь[-чжуань]» и «Шогуа[-чжуань]», и все, следующее за ними, сочинено не совершенномудрым человеком, а [представляет собою] смесь разных толкований, которые даже не принадлежат одному человеку. Исследователи «И[цзина]» в старину неразборчиво приводили [материалы] для обоснования своих рассуждений и толкований, и их толкования не [принадлежат] одной школе. Поэтому они то совпадают, то различаются, то верны, то неверны. И если выбирать их без тщательного внимания, то [можно] дойти до того, что будет нанесен вред классической книге и будут введены в заблуждение поколения. Однако есть [в них и то, что] примыкает к книгам совершенномудрых и основывается на них. Эта традиция существует уже издавна, но нет возможности проследить ее истоки и отделить в ней истину от лжи. Поэтому даже мужи, обладающие просветленной мудростью, то жадно стремятся к сложным и обширным рассуждениям и теряются в пышных и блестящих фразах, то полагают, что [традиция] разрешает сомнения. В этом благородному человеку [следует быть] осторожным! Поэтому я никогда не включал свои мысли в их среду“».

58

Чтобы пояснить, что` Оуян Сю разумеет под повторением, приведем хотя бы частично его слова (с. 8б): «Юноша сказал: „Осмелюсь спросить об этом в общих чертах“. – Я ответил: „Под первой сильной чертой гексаграммы Цянь [1] сказано: «Нырнувший дракон. Не действуй!» Совершенномудрый человек (необязательно Конфуций: Оуян Сю говорит об анониме. – Ю. Щ.) в комментарии образов говорит: «Сила света находится внизу [гексаграммы]». Как тут не сказать, что этот текст уже ясен и смысл его достаточен? Но автор «Вэньянь[-чжуань]» еще говорит: «Это – тот, кто обладает достоинством дракона и скрывается». Далее он говорит: «Сила света находится внизу [гексаграммы]». Или еще: «Веяние света погружено и спрятано»; и еще: «нырнуть – это значит скрыться и не показываться…» [далее длинный пассаж, приводящий такие же тавтологии из «Сицы-чжуань»]… Сказать, что это исходит от одного человека, – это значит сказать нечто спутанное, расплывчатое, неразборчивое и мелочное. Если же вслед за этим приписать это совершенномудрому человеку [Конфуцию], то это будет особенно крупной ошибкой“». Материал, приводимый Оуян Сю, достаточно убедителен, чтобы после него еще раз всерьез возвращаться к «авторству Конфуция».

59

В последнем Оуян Сю не совсем прав. Вспомним хотя бы различное понимание «Чуньцю» в «Цзо-чжуань» и «Гун-ян-чжуань». Несмотря на это, его положение остается в силе, ибо речь идет не о комментаторах, а о тексте.

60

Хэту – чертеж, вынесенный мифическим чудовищем из Желтой реки.

61

Это положение и мы кладем в основу наших суждений о памятнике в целом, как он издается теперь. В нем необходимо выделить основной текст. Но мы идем дальше, различая три диахронических слоя его.

62

Мы, однако, склонны думать, что «мантическая» теория происхождения триграмм ближе других к действительности. Ибо практика гадания, как мы уже видели, засвидетельствована достаточно хорошо. Во всяком случае, это лучше, чем обращаться к фигуре Фу Си, которого, по «человеческой» теории Оуян Сю, приходится считать изобретателем триграмм.

63

«И-чжуань» – написан, вероятно, в конце 90-х гг. XI в.

64

Поскольку этот нелегкий текст может быть передан иными словами, поясним, что в нем речь идет о четырех способах понимания содержания «Книги Перемен». Во-первых, чисто филологический путь, исходящий из точного понимания терминологии памятника и ведущий к правильной оценке текста. Во-вторых, путь практической деятельности, в которой непосредственно познается «закон изменчивости» (мы бы сказали – движения). Это возможно потому, что книга считалась ицзинистами учением, отражающим мир адекватно. Поэтому изучающий на практике изменчивость мира изучает тем самым основной закон в учении «Книги Перемен». В-третьих, по мнению Чэн И-чуаня, к пониманию образного содержания памятника ведет построение орудий, согласованное с образами гексаграмм; иначе говоря, в данном случае речь идет о созидательной деятельности человека в мире, в которой он должен сообразоваться с закономерностями, выраженными в образах гексаграмм. Наконец, в-четвертых, понимание «Книги Перемен» возможно через изучение ее предсказаний, которые понимаются в практике гадания. Необходимо отметить, что в данной фразе Чэн И-чуань повторяет слова гл. 10 «Сицы-чжуань», с которыми он, по-видимому, совершенно согласен. Но слова эти, как цитата, взяты нами в переводе в кавычки.

65

См. «Сицы-чжуань», гл. 2.

66

Именно гексаграммы, а не триграммы, что видно из дальнейшего приводимого нами отрывка.

67

Мы пользовались изданием 1843 г.

68

Мы не можем не отметить, что здесь Дяо Бао склоняется к несколько беспринципному эклектизму, что для него вообще характерно. Очень часто, приводя в своем комментарии различные точки зрения других авторов, он отмечает их одинаковую приемлемость. Эта чрезмерная терпимость делает работу Дяо Бао, очень полезную в иных отношениях, несколько вялой. Вероятно, поэтому Дяо не поднялся до уровня самостоятельности, и «Сыку цюаньшу цзунму» совершенно основательно считает его работу лишь подсобным текстом при изучении работ Чэн И-чуаня и Чжу Си.

69

Имеется в виду Гао Пань-лун (1561–1626), один из ученых-конфуцианцев последнего периода Минской династии. Мы считаем необходимым хотя бы кратко охарактеризовать его философский облик, чтобы сделать более понятными воззрения Дяо Бао на «Ицзин». Гао Пань-лун, как и многие его современники, испытал сильное влияние Ван Ян-мина (1472–1528). Пожалуй, наиболее ярко характеризует его следующее высказывание: «Наука рядовых людей – работать над внешним [миром] и пренебрегать внутренним, любоваться вещами и погубить свою волю, потому что [люди] не обращаются к себе, чтобы искать идеи. Но [если] ищешь идеи, разве можно говорить о чем-то внутреннем и внешнем? Идеи, заключенные в сознании, и идеи, заключенные во внешних вещах, – единство. Во всем мире нет вещей, лежащих вне сущности, как нет и идей, лежащих вне сознания. Здесь дело обстоит так же, как в том случае, когда предметы озарены солнечным светом: он и здесь и там, но солнце ведь одно! Нельзя же раздвоить его, так зачем же ждать, что оно, лишь воссоединившись, станет единым?»

70

Непереводимая игра слов: «изменчивость» и сокращенное название «Книги Перемен».

71

Вряд ли приемлема такая аргументация, ибо она, очевидно, исходит из предпосылки о неизменности техники гадания. Однако и в настоящее время существуют различные приемы гадания (не менее трех), и неудивительно, что техника гадания, на которой основывается Чжан Сюэ-чэн, может быть не первая. Поэтому мы не соединяем первый, второй и третий слои текста «Книги Перемен».

72

Здесь Чжан Сюэ-чэн, увлеченный своей мыслью, грешит недостатком критицизма.

73

Чжан Сюэ-чэн цитирует «Лицзи», по-видимому, наизусть и поэтому неточно. Пропущенные Чжан Сюэ-чэном слова заключены нами в квадратные скобки. Следует отметить также (Чжан Сюэ-чэн не считается с этим), что эта глава (IX) «Лицзи» могла быть записана лишь кем-нибудь из учеников Цзы Ю, ученика Конфуция, и не может рассматриваться как полноценный документ для суждения о самом Конфуции; кроме того, Чжан Сюэ-чэн не проводит весьма важного сравнения этой цитаты со словами Конфуция («Луньюй», гл. III, 9): «Что касается ритуалов династии Ся, удел Цзи не может достаточно засвидетельствовать их. Я мог бы описать ритуал династии Инь, но удел Сун не может достаточно засвидетельствовать их. Это потому, что [в уделах этих] не хватает документов и людей, их знающих. Если бы они были достаточны, то я мог бы засвидетельствовать [мои слова]». И больше ничего! Так что о наличии «Книги Перемен», в каком бы виде ее ни предполагать, текст этот не говорит ни слова. Вместо того чтобы вслед за Чжан Сюэ-чэном усмотреть в книге «Земля и Небо» предшественницу «Книги Перемен» – «Гуй-цзан», мы, думается, будем ближе к истине, полагая, что Конфуцию (и вообще в его времена) «Книга Перемен» не была известна; когда же она получила большое распространение, то поддельный текст о ней был вложен в уста Конфуция автором данной главы «Лицзи».

74

Теория эта явно не выдерживает критики, ибо мантическая роль «Книги Перемен» засвидетельствована в древнейших упоминаниях о ней. Рациональное же истолкование – позднейшая попытка сохранить канонический текст перед судом мышления.

75

Как известно, иероглиф «изменчивость» понимался или как пиктограмма, изображающая хамелеона, – отсюда значение «изменчивость» (так объяснен он в «Шовэнь»), – или как синтетический знак, состоящий из знаков солнца и луны в их вращении.

76

Подробно об этой цитате см. ниже: перевод предисловия Итō Дзэнсē, 1771 г. (с. 72–74).

77

Это положение слишком решительно, но не лишено смысла. Оно, во всяком случае, поддерживает наше мнение о буддийском комментарии Вань И к «Книге Перемен» как самой интересной философской интерпретации «Ицзина».

78

Шань-хуа Пи Си-жуй. Общий трактат по науке о классических книгах. [Б. м.], 1907. – Книга напечатана ксилографически при жизни автора; авторское предисловие помечено тем же 1907 г. Нами использован первый бэнь, посвященный «Книге Перемен».

79

Можно, однако, впасть в ошибку, приписав Пи Си-жую диалектические взгляды в научном понимании этого вопроса. На первых порах может показаться, что у него мы встречаем подлинное понимание единства противоположностей, чего, конечно, при ближайшем рассмотрении у него не оказывается.

80

Пи Си-жуй, как это часто делали китайские начётчики, цитирует текст, по-видимому, на память, поэтому его первая фраза несколько изменена. В «Лицзи» мы читаем: «[Мудрые правители] устанавливают меры веса, протяжения и емкости, они вникают в письменные документы, они исправляют календарь…» и т. д. У Пи Си-жуя же текст начинается со слов: «исправляют строй». Нетрудно усмотреть в этой переделке инстинктивное подчинение трехсложному ритму. Смысл, как видим, тоже несколько изменен.

81

Ясно, что Пи Си-жуй не мог отважиться на проповедь уничтожения классов!

82

Пи Си-жуй упускает из виду, что это не основной текст, а лишь комментарий «Да сян-чжуань».

83

Не потому ли, что как раз до той поры была сильна устная традиция? Дальше же, с появлением книжной традиции, появилась и бо`льшая самостоятельность мнений. Подробности об этой смене устной традиции письменной см. у Хонда, с. 211–218.

84

Мы уже указывали ошибочность таких взглядов, критикуя Р. Вильгельма. Дальнейший текст Пи Си-жуя только подкрепляет наши суждения.

85

Впрочем, это самоочевидно, и мы говорим об этом здесь лишь потому, что излагаем содержание работы Пи Си-жуя, и потому еще, что не всем это, по-видимому, ясно (например, Р. Вильгельму, убежденному в противоположном).

86

Шэнь Юй – малоизвестный конфуцианец времен Цинской династии.

87

Чэнь Ли – известный филолог середины XIX в.

88

Точка зрения Пи Си-жуя вряд ли убедительна; для нас под большим вопросом даже само знакомство Конфуция с «Книгой Перемен».

89

То есть так, как до сих пор в китайском пейзаже горы, тянущиеся вдаль, изображаются расположенными одна над другой и разделяются слоями облаков.

90

Игра слов: Чжоу – компонент в термине «Чжоуский „И[цзин]“» и вместе с тем имеет значения «круг», «совершенный», «полный», «весь».

91

Но в тексте «приложений», а не в основном тексте!

92

В этом тексте, правда, прямо говорится о времени конца Инь и возвышении Чжоу, однако все, кто ссылается на этот текст, забывают, что даже для его автора вопрос этот по меньшей мере сомнителен. Уже тогда вопрос этот был неясен.

93

Си (сказуемое), цы (дополнение).

94

Си (определение), цы (определяемое).

95

В «Луньюе» Конфуцию приписывается отрицание того, что он совершенномудрый.

96

Отметим здесь, что Пи Си-жуй упускает из виду, что Конфуций, говоря о себе, всегда подчеркивал: «Я передаю, но не сочиняю». Кроме того, как увидим ниже, язык «Книги Перемен» и язык «Луньюя» совершенно различны.

97

Против этого мнения Пи Си-жуя нетрудно привести текст из того же «Сицы-чжуань», где говорится, что «Книга Перемен» создана в древности. Ведь для учеников Конфуция его время еще не древность, а лишь старина. Правда, текст «Шогуа-чжуань» как раз и начинается со слов: «В старину совершенномудрый создал „И[цзин]“», но «Шогуа-чжуань» – текст, не заслуживающий полного доверия, написанный в разные времена разными неизвестными людьми. Основываться на нем нельзя.

98

Мы уже достаточно критически вооружены предыдущими рассуждениями, чтобы отвергнуть эту мифическую схему.

99

Ю. К. Щуцкий в более сжатой форме излагал содержание и последующих глав трактата. Так как сам Ю. К. Щуцкий отмечал, что они не имеют прямого отношения к главной теме его работы, соответствующий текст в настоящем издании опущен. – Примеч. ред.

100

В сб.: Голи чжунъян яньцзю юань. Пекин, 1928.

101

Мы считаем, однако, необходимым оговориться: это сходство менее значительно, чем ярко бросающееся в глаза различие, особенно в языке. Самыми схожими оказываются лишь те цитаты, которые представляют собою общие места, совершенно невыразительные и встречающиеся почти в любом тексте. Поэтому данный материал, являющийся в статье автора основным аргументом, нам не кажется убедительным.

102

Автор, как нам кажется, подходит к своим материалам недостаточно осторожно и внимательно. Так, например, только потому, что в тексте упоминаются (изредка) рабы, рабыни, раковины в роли денег и другие термины, характерные для начала Чжоу, он относит в основном к этому времени и весь памятник. Он не задумывается над тем, что термины эти, встречаясь в тексте лишь спорадически, нехарактерны для него. Их легко объяснить как архаизмы, если даже считать, что текст этот сложился не раньше VIII в. до н. э. Юй Юн-лян, очевидно, строит свою гипотезу под влиянием цитаты из «Сицы-чжуань», где говорится о возникновении «Книги Перемен» на грани между династиями Инь и Чжоу. Но, во-первых, нет оснований слепо доверять «Сицы-чжуань», а во-вторых, там ведь говорится о возникновении книги, а не о ее создании в основной и главной части. В этом отношении, как и в некоторых других, наша точка зрения не совпадает со взглядом Юй Юн-ляна.

103

То есть в «Сицы-чжуань».

104

Эта фраза из «Луньюя» вызывала во всей комментаторской литературе весьма различные толкования. Спор шел главным образом по вопросу о словах «го ши» («пятьдесят»): понимать ли их как «к пятидесяти годам» или «еще пятьдесят лет». Параллельно возбуждался вопрос: в каком возрасте это было сказано Конфуцием? Одни стояли за 70 лет, другие – за 45–46. Наконец, наиболее радикально настроенный сунский комментатор Лю Ань-ши полагал, что здесь описка: «пятьдесят» вместо «в конце концов». Можно согласиться с Канно Матиаки в его критике китайской схоластической комментаторской литературы и признать наиболее вероятной версию, что Конфуцию было 45–46 лет, и перевести ее так, как это сделано здесь. Но более существенную критику мы находим в весьма серьезной и филологически точной работе Хонда Нариюки «История китайского классицизма», который доказывает, что вследствие порчи текста здесь напрасно думают о «Книге Перемен», ибо слова «Книга Перемен» являются лишь опиской вместо «то же. Это, конечно, не исключает, что «Книга Перемен» в каком-то виде была известна Конфуцию.

105

Имеются в виду периоды Ся, Инь (Шан) и Чжоу.

106

Конфуция.

107

Итō Дзинсē.

108

Итō Тōгай.

109

Мы полагаем, что оба списка достаточно искажены многовековой традицией. Этим объясняются и их расхождения в именах (например, Гуань, цзы-Чэн, Юй и Сунь Юй, цзы-Чэн), а также в последовательности имен.

110

Разве они более достоверны, чем текст «Цзо-чжуань»?

111

Подробности о них см. в кн.: Бунаков Ю. В. Гадательные кости из Хэнани. Л., 1934.

112

В такой аргументации, правда, нельзя не отметить противоречие, ибо за несколько страниц до этого Хонда ставил под сомнение те места «Цзо-чжуань», которые говорят о гадании по «Книге Перемен».

113

Гипотеза Хонда не до конца убедительна, ибо в условиях того времени, при слабом общении жителей отдельных уделов, вполне возможно, что «Книга Перемен» существовала при Мын-цзы и, может быть, даже до него, но ему не была известна. Хонда, рассматривая проблему исключительно с филологической стороны, не принимает в расчет содержание памятника.

114

Ниже мы увидим, что близость языка «Книги Перемен» к языку «Цзо-чжуань» лишь кажущаяся. Хонда не может себе представить значительный памятник без значительного автора. Как человек, воспитанный в духе филологической критики, он не может, конечно, согласиться со сказкой об авторстве Конфуция, однако не может принять и анонимного автора (вернее, авторов!) «Книги Перемен».

115

Работа А. Конради, указанная в части первой данной работы, в счет не идет, ибо А. Конради считает такие термины, как цзи («счастье»), сюн («несчастье») и т. п., лишь позднейшими интерполяциями, не ставя вопрос о многослойности текста. Зачатки мысли о многослойности текста можно, пожалуй, найти только у Р. Вильгельма, но в применении не к основному тексту, а к тексту комментария «Вэньянь-чжуань».

116

О выборе комментаторов см. гл. IX.

117

Вторая гексаграмма имеет своим образом «землю».

118

Поэтому и перевод Р. Вильгельма («…Erhabenes Gelingen, fördernd ist die Beharrlichkeit») не передает архаического значения этой фразы.

119

Меняю термин Бандзана на его синоним, чтобы избежать тавтологии: «Форма оформления».

120

Пример поэтизации образа «неиссякающей сокровищницы» см. мой перевод «Красной стены» Су Дун-по, помещенный в сборнике «Восток» (1935. № 1).

121

Между прочим, именно это место из «Вэньянь-чжуань» зафиксировано в «Цзо-чжуань» под 563 г. до н. э., так что такое понимание действительно древнее.

122

Нагаи первый начал систематическое изучение «Книги Перемен» путем изысканий в области терминологии, и при надлежащей критике и проверке эта работа может быть использована.

123

Таката Тадасукэ. Словарь древней пиктографии. 1925.Кн. 73. С. 34 и след.

124

См.: Захаров И. Полный маньчжурско-русский словарь. 1875. С. 48. Сравнить там же глагол ачамби.

125

См.: Таката Тадасукэ. Словарь древней пиктографии. Кн. 29. С. 21 и 22.

126

Намек на это мы можем усмотреть в значении бу, входящем в состав знака чжэн, а именно в том, что бу значит «гадать на панцире черепахи», т. е. термин этот происходит из лексикона более ранней (охотничьей, а не земледельческой) системы гадания. Это мне кажется особенно убедительным по следующим соображениям: 1) охота древнее земледелия, 2) гадание на черепахе не имеет отношения к жизни земледельца, тогда как мировоззрение, отраженное в «Книге Перемен», целиком исходит из представлений земледельца, 3) Юй Юн-лян достаточно убедительно доказал, что гадание на панцирях черепах древнее, чем гадание по «Книге Перемен» на тысячелистнике, и 4) в культах, как правило, сохраняются архаизмы. Так и термин более древней системы гадания – чжэн сохранился в более новой системе гадания как языковый архаизм.

127

Только в этом ограниченном смысле прав Уэйли, статья которого упомянута в части первой данной работы.

128

Лу Цзю-юань, иначе – Лу Сян-шань (1139–1192) – представитель сунской философии, выступающий против школы Чжу Си. К главе II

129

Ср. «Сицы-чжуань», часть II, главы о своего рода истории культуры Китая с точки зрения «Книги Перемен».

130

Ср. «Сицы-чжуань», часть I, главу о технике мантического счисления.

131

Перевод этих терминов, данный в словаре Куврера, не учитывает параллелизма и потому неверен, как слишком суммарный: «faire connaitre». Чтобы понять данный термин, необходимо принять во внимание: а) что он осмысляется теперь как «возбудить к движению» или «рассеять»; б) что как рифма и фонетический аналог слов «неуловимое», «незаметное» и «знамя», «значок», «знамение» он уже в древности заменял второй из этих знаков. Полисемантизм противоположных значений нас не должен удивлять, ибо достаточно вспомнить хотя бы такие примеры, как: мин – «свет» / «тьма»; луань – «смута» / «приводить в порядок»; ли – «держаться за что-нибудь», «впадать в…» / «отделиться от чего-нибудь», «покинуть…», или – «незаметное» / «заметное»: в) если высказанное в пунктах а и б синтезировать в одном значении данного термина, то мы можем усмотреть в нем следующее содержание: «выявлять нечто еще не выявленное»; г) в данном контексте этот термин стоит параллельно термину «усмотреть изменчивость», который построен по формуле сказуемое – дополнение, следовательно, приходится выбирать именное, а не глагольное значение: «…открыли знамения…»

132

Ср. рассказ о создании гексаграмм на основании наблюдений над внешним миром в части первой «Сицы-чжуань».

133

Текст – вполне в духе гносеологических построений в части первой «Сицы-чжуань».

134

Эти слова – интерполяция. См. примечание к переводу этой гексаграммы.

135

Относительно правильной последовательности фраз в этом тексте см. примечание к его переводу.

136

Ибо государство рассматривается в «Книге Перемен» как система связей между низшими и высшими.

137

Подобающей она была бы, если бы нечетную (3-ю) позицию занимала световая черта.

138

Не совсем удачная попытка его систематизации, поскольку, мне известно, была сделана лишь раз Мацуй Расю, упоминавшимся выше. К главе III

139

Характерно, что в книге Гране (Granet М. La pensée chinoise. P., 1934) при речи о «Книге Перемен» чаще всего встречаются ссылки на «Сицы-чжуань», хотя это уже далеко не основной текст.

140

Пожалуй, зачатки связей можно усмотреть лишь в том, что все термины сочетаются друг с другом. Так, например, не встречается сочетание «юань-ли», хотя «юань-хэн» встречается часто. Термины осознаются не нейтральными в своих отношениях друг к другу.

141

См. «Туань-чжуань» к гексаграммам 40, 42, 44 и т. д.

142

Так, например, для «Да сян-чжуань» типично выражение причинной связи, для «Сюйгуа-чжуань» – сориты и т. д. К главе IV

143

Например, внутренняя аморфность слов в санскритских composita наряду с богатейшей морфологией этого языка.

144

О термине «интеграция предложений» см.: Васильев Б. А., Щуцкий Ю. К. Учебник китайского языка (бай-хуа). ЛИФЛИ, 1935. К главе V

145

См.: Karlgren В. On the authenticity and nature of the Tsochuan. Göteborg, 1926.

146

О последней Б. Карлгрен пишет (с. 54): «There are no examples of the sense „if“. In the sense „like as“ is the rule…»

147

Б. Карлгрен пишет (с. 55): «…is the rule (without any special function, quite synonymous with) only in certain cases and here mostly in the Kuo feng, less strictly normalized then the rest».

148

Сы в диалекте «Цзо-чжуань» отсутствует.

149

Так как известно, что «Шицзин» немонолитен, то необходимо оговориться, что данная близость установлена нами к части «Шицзина», известной под названием «Гофын», без учета наречий и говоров, представленных в ней.

150

Гипотеза Н. Хонда о том, что «Книга Перемен» и «Цзо-чжуань», вероятно, написаны одним и тем же лицом, таким образом, отпадает. Хотя она была высказана Н. Хонда на основе сравнения языка этих текстов, но сравнение это проведено лишь по впечатлению, полученному японским ученым от части терминологии – от названий животных. Понятно, что этого недостаточно. К главе VI

151

Связь «Сицы-чжуань» и всей дальнейшей судьбы «Книги Перемен» со школой конфуцианцев столь же для меня несомненна, сколь несомненно и то, что сам Конфуций не имел отношения к «Книге Перемен».

152

Язык даосов, менее связанных литературной традицией (конечно, только в те времена), обнаруживает совершенно иной, менее древний профиль. Простое ознакомление с языком, например «Даодэцзин» или особенно «Ле-цзы», убедит в этом.

153

См. часть I, изложение трактата Оуян Сю. К главе VII

154

Как показал А. Масперо, этот термин первоначально обозначал дворян в противоположность крестьянам, не носившим син – «фамилию». Лишь впоследствии термин этот, через значение «народ», стал означать «крестьяне».

155

В пассаже о виновности бежавшего «пу» и о виновности человека, укравшего такого беглеца. См.: Couvreur S. Tch’ouеnts’iu et Tso-tchouan. Vol. III. P. 129–130.

156

См.: Ibid. Vol. II. P. 458–460.

157

Ibid. Vol. I. P. 179, 180, 212–214, 217–218, 294–296, 304–305, 591, 612–618; Vol. II. P. 132–133, 236–237, 419–421, 501–504; Vol. III. P. 35–39, 150–152, 450–455, 479–482, 657–658.

158

Вспомним, что даосская литература, например, насыщена образами моря – особенно у Чжуан-цзы и в книге «Хуай-нань-цзы».

159

По мнению Эндо – на Памире. Я думаю, что в этом сказалось влияние не деятельности, а индогерманистики, которое, по-видимому, испытал на себе этот японский синолог.

160

Основная антитеза: Свет (солнце) и Тьма (толща земли, на которой прорастает зерно), внимание к росту посевов и многие другие характерные черты памятника склоняют меня к этому утверждению. К главе VIII

161

Типичная глосса, почти непереводимая на другой язык. Необходимость таких глосс возникла вследствие отсутствия словарей.

162

Это еще не столь типичное место. В дальнейших афоризмах встречаются и более символические объяснения. Но и здесь вступает сама гексаграмма как реально существующий символ (символ неба).

163

В «Вэньянь-чжуань» читаем: «Изначальное – это значит начало добра. Всепроницающее – это значит объяснение всего прекрасного. Стройное – это значит гармония смыслов. Незыблемое – это значит бытие факта. Благородный человек, воплощая в себе сострадание, достоин того, чтобы стоять во главе людей. Красота, выступая во всей совокупности [своих качеств], достойна быть в полном соответствии с высшим порядком [в поведении людей]. Наличие стройности отдельных объектов достойно быть [выражением] гармонии идей. Наличие незыблемой достоверности достойно быть [почвой для] возможности фактов. Лучшие люди осуществляют эти четыре высшие свойства души; поэтому о них в тексте сказано, как вечное небо изначальное, всепроницающее, стройное, незыблемое». К главе IX

164

По такому плану написаны такие важные для конфуцианства трактаты, как «Да-сюэ» и «Чжун-юн».

165

То, что Чжу Си вводил теорию «Книги Перемен» в круг преподаваемых дисциплин, ясно хотя бы потому, что он написал специальное пособие «Чжоу И цимынь» («Чжоу И для начинающих»), игравшее и после Чжу Си роль в школьном изучении «Книги Перемен». К главе X

166

Цуда Сокити. Идеи даосов и их развитие. Токио, 1927. C. 567.

167

См.: Там же. С. 504.

168

См.: Forke A. Geschichte der mittelalterlichen chinesischen Philasophie. Hamburg, 1934. S. 16.

169

Лишь изредка они все же указывали на ее иррациональность и непонятность. См. например: Forke A. Geschichte der mittelalterlichen chinesischen Philosophie. S. 76, разговор Лю Сяна и Ян Сюна, а также трактат Су Сюня (XI в. н. э.).

170

Возможно, впрочем, что «Итун» – отдельный, но утраченный уже ко времени Чжу Си трактат. Во всяком случае, само наличие «Итун» среди работ Чжоу-цзы указывает на его связь с «Книгой Перемен».

171

См. мой перевод данного эссе, помещенный в сборнике «Восток» (Academia, 1935. № 1. С. 205–208).

172

Текст явно неполный. Пропуск отмечен и в комментаторской литературе.

173

О Ян Сюне см.: Forke A. Geschichte der mittelalterlichen chinesischen Philosophie. S. 74–100.

174

To есть 64^2.

175

См.: Ямасато Мотоо. Pocu-mo Экикё-то-но хикаку кэнкю. Токио, 1927.

176

Например, термины инь и ян в «Дао-дэ-цзине», космогония в гл. I «Ле-Цзы» и т. п.

177

Так, например, в этом памятнике самое важное для него место – описание работы алхимика над «философским камнем» [понимаемым в образе киновари] – выражено не без участия таких терминов, как Свет – Тьма, иначе называемых «двумя веяниями». Они, в свою очередь, связаны с представлениями солнца и луны, огня и воды, т. е. так же, как и в «Книге Перемен» (точнее говоря, в «Сицы-чжуань»). Вот эти стихи:

178

Их список см.: Wieger L. Le Canon tooiste.

179

См.: Johnson О. S. A study of Chinese alchemy. Shanghai, 1928.

180

Комментарий помечен 1641 г. К главе XI

181

См. гекс. 12, 1.

182

См. гекс. 34, 3.

183

Первый слой см. выше.

184

См. примечание в третьем слое.

185

Эти слова в современных изданиях обычно помещаются после слова «свершение» непосредственно. Судя по комментарию Ван Би, было так и в его списке. Но Мацуй указывает на необычность такой последовательности и восстанавливает нормальный ход мысли и текста. Его гипотеза может быть принята, если подходить к тексту с точки зрения четырех слоев его. Без поправки Мацуй эти слова можно было бы рассматривать лишь как интерполяцию в первом слое. Однако так как в четвертом слое (т. е. в «Сян-чжуань») сохранен по традиции этот неверный, с точки зрения Мацуй, порядок, то он считает, что ошибку надо исправить и в четвертом слое. Вряд ли можно идти так далеко. Вернее предположить, что ко времени составления четвертого слоя текст второго слоя был уже испорчен.

186

Мацуй полагает, что здесь описка. Но это вряд ли верно, ибо и четвертый слой совершенно ясно подтверждает текст (особенно «Да сян-чжуань»), и ханьские комментаторы.

187

Здесь, как и в 13-й гекс., не чисто дефинитивное отношение, так что нельзя перевести «Благоприятна стойкость женщины», ибо наличие чисто дефинитивного отношения выражается уже в этом тексте.

188

Контекст склоняет к выбору такого значения слова.

189

Ср. порядок текста и примечание в третьем слое. К третьему слою

190

Ввиду архаической конструкции допустим также перевод: «Появился дракон и находится на поле».

191

Это слово в третьем слое – «Благородный человек».

192

Курсив – потому что это позднейшая вставка, не отраженная в следующем слое. В дальнейшем курсив в аналогичных случаях.

193

Вставка, не отраженная в четвертом слое.

194

Ср. перевод во втором слое. Здесь, по развитию языка, слово уже нельзя понимать пиктографически! Позднейшая вставка, не отраженная в четвертом слое.

195

Ср. перевод во втором слое.

196

Вставка, не отраженная в четвертом слое. Судя по порядку, в котором развертываются комментарии, она уже во II в. помещалась перед первой фразой. Ради единства системы расположения материала в третьем слое ставлю его на второе место, где обычно бывают в этом тексте предсказания.

197

Цитата из второго слоя, гекс. 44.

198

Древность этой фразы сомнительна.

199

Возможен перевод: «блестящее». Вероятнее первое как стереотипный термин.

200

Доведение дела до конца.

201

Число 300 объясняется тем, что здесь третья черта. Впрочем, Чжэн Сюань в комментарии к «Лицзи» указывает, что это владение меньшого вельможи.

202

Парафраз объясняется стремлением передать слова «бедствие, вызванное самим человеком» в отличие от «стихийное бедствие» и цзю «хула».

203

На основании четвертого слоя можно предполагать, что текст первоначально был такой: «Если последуешь за царем в его делах, без того чтобы совершать это ради себя, то будет счастье».

204

Из пиктографического значении «вкушать» → «принять». Данный выбор слова обусловлен влиянием дополнения лин («приказ»).

205

Цитата из второго слоя, гекс. 2.

206

Перевод – попытка совместить оба значения слова ввиду его полисемантичности. На значении «утро» настаивают комментаторы, начиная от Юй Фаня, и особенно Цуй Юань. Значение «прием», «аудиенция» требуется контекстом и поддерживается намеком комментария Сюнь Шуана.

207

Цифры в скобках показывают порядок фраз в современных изданиях. Перестановка на основании четвертого слоя.

208

Под этим местоимением на протяжении всей гексаграммы приходится разуметь «Обладателя правды», выраженного пятой световой чертой.

209

Ср. № 62, V.

210

Очень сомнительно, чтобы эти слова, не отраженные в четвертом слое, были в основном тексте.

211

На основе этого места видно, что в третьем слое «Благородный человек» надо понимать еще не в переносном значении, а в прямом. Это феодал, не принадлежащий к верхам общества, но все же имеющий возможность предпринимать походы.

212

В тексте Ли Дао-пина прибавлены два слова «благоприятна стойкость», не отраженные в четвертом слое и не существующие в других изданиях. Маловероятно, чтобы они были в оригинале «Книги Перемен». Поэтому они оставлены без перевода.

213

Ср. гекс. 54, II.

214

Ср. гекс. 54, II.

215

Поправка Мацуй.

216

Эти не отраженные в четвертом слое слова по своему содержанию – явный комментарий к словам «рвут тростник». На этом основании можно усмотреть, что части этого третьего слоя, не отраженные в четвертом слое, – комментаторские приписки.

217

Как и в предыдущих случаях – комментаторская приписка, указывающая на напряженность и беспристрастность действия, выраженного в первом образе.

218

В издании текста в версии Ван Би не отражена в четвертом слое первая половина этой фразы, в версии Ли Дао-пина – вторая, но в приводимом им самим комментарии Сун Чжуна (конец Поздней Хань; см. предисловие к «Чжоу И чжэчжун») учитывается наличие второй части этой фразы в тексте четвертого слоя.

219

Ср. гекс. № 54, V, по Наитō.

220

Ср. критические замечания во втором слое.

221

Ср. предыдущую гексаграмму, черту первую.

222

По четвертому слою – «врагов».

223

В издании Мацуй – явная описка, опровергаемая глоссой Ван Би.

224

Иероглиф («богатство», «великолепие», «роскошь») в разных изданиях имеет варианты. Такое противопоставление естественно на четвертой позиции, где почти всегда речь идет о личном обладании чем-либо и о самоотдаче тому, что символизировано пятой позицией.

225

Мацуй на основании цитаты данного места у Лю Сяна в его «Шо-юань», восстанавливает в конце фразы еще слово «счастье». Но оно не отражено ни в четвертом слое, ни в древнейшей комментаторской литературе. По-видимому, в списке, который был у Лю Сяна, – ошибка.

226

Во всех изданиях – обратный порядок фраз, но по аналогии со всеми остальными текстами восстанавливаю на первом месте образ, а на втором – решение оракула.

227

По этому тексту необходимы два замечания. Во-первых, уже Лу Дэ-мин (цитирую по фотокопии старого ксилографа с рукописными редакторскими приписками, датированными 1610 г. и позже) отмечал, что не во всех изданиях его времени было в тексте это слово – «города». Эту поправку принимает и Мацуй в своем издании текста. Против нее можно было бы возразить, что она неверна, так как во всех старейших (начиная с ханьских) комментариях слово не существует. Однако в них оно играет столь незначительную роль, что смело можно предположить его позднейшее появление в изданиях комментариев сравнительно недавнего происхождения. Тем более что уже во времена Лу Дэ-мина это слово было в некоторых изданиях. Как слово сомнительной (во всяком случае) древности, в данном тексте оно нами взято в скобки. Вычеркнуть его, пожалуй, все же рискованно, ибо слишком единодушно ранние комментаторы утверждают его наличие. Можно думать, что если оно и приписка, то, во всяком случае, ранняя, утвердившаяся в тексте.

228

Вставка комментаторского характера, не отраженная в четвертом слое.

229

Переставляю порядок фраз на следующих основаниях: 1) аналогия отношений образа и решения оракула в прочих случаях; 2) то, что в древнейших комментариях (ханьских и Ван Би) сначала объясняется первая фраза моей редакции, а потом, как вывод из нее, – вторая. Слова «стойкость к болезни» в последней фразе комментария Юй Фаня по изданию Ли Дао-пина – явная интерполяция, не связанная с его контекстом. В четвертом слое надо порядок фраз представить также в согласии с редакцией основного текста, что будет последовательно и для характера «Сяо сян-чжуань», где сначала говорится о самой черте, а потом о ее отношениях к другим.

230

Термин появился лишь после Чуньцю. Наитō ошибается, считая ван-хоу биномом. Здесь это два самостоятельных слова, бывшие и до Чуньцю.

231

Текст этой черты засвидетельствован в «Цзо-чжуань», Чжуан, 22 г. (671 г. до н. э).

232

Ср. тот же текст во втором слое. Там перевод сделан по значению пиктограмм. Здесь же на перевод влияет дальнейший контекст, в котором речь идет главным образом об уголовных наказаниях. Поэтому слово взято нами в его втором, более подходящем для данного текста значении: «тюрьма».

233

Уже у ханьских комментаторов (например, у Сюнь Шуана) знак понимается (что для тех времен вполне естественно) как «класть, нагружать». Контекст и стиль языка, как и большое распространение в архаической письменности приема фонетического применения иероглифов, склоняет к тому, чтобы принять это указание, сохраненное традицией.

234

Перевод версии второго слоя. В третьем слое под влиянием контекста вернее было бы перевести этот знак как «Разрушение».

235

Конструкция с и напоминает accusativus graecus. Поэтому перевод – парафраз.

236

Мацуй совершенно неправильно относит это слово к предыдущей фразе. В четвертом слое она повторена без этого слова, что указывает на то, что фразы надо поделить, как это сделано здесь.

237

См. примечание о конструкции в гекс. 23, I.

238

Существуют две версии понимания этого места. Ханьские комментаторы и Ван Би понимают его в естественной и простой конструкции. Поздние комментаторы (которыми руководствовался и Р. Вильгельм) понимают это место как такой случай, в котором отрицание относится ко второму глаголу, и Р. Вильгельм соответственно переводит: «Wenn man beim Pflügen nicht aus Eruten denkt…» и т. п. Такое же понимание функции отрицания дано и в маньчжурской версии «Иненгидари гяннаха Ицзин»: «[Если], запахав, не будешь собирать урожай, разработав поле, не будешь [через три года] им пользоваться, то…» Ввиду несколько искусственного, хотя и не невозможного, понимания конструкции в этом случае, я предпочел последовать за Ван Би и его ханьскими предшественниками.

239

Эта фраза цитируется в «Лицзи», конец гл. XXX, но в обратной интерпретации: «Если будешь собирать урожай, не запахав поля, если будешь пользоваться полем за три года, не подготовив его, то будет несчастье».

240

Четвертый слой вносит новое понимание этого места, в свете которого эту фразу приходится понимать так: «Корми не (только) своих домашних», а и мудрецов.

241

Евфоническое юэ у ханьских комментаторов понимается как «ежедневно». Юй Фань находит объяснение этому пониманию в том, что внизу стоит триграмма № 1, и в том, что в случае перемены второй черты внизу получается знак «…солнце». Это нормальный для ханьских комментаторов ход объяснения. Но естественно, он может показаться натянутым, как и все ханьские комментарии «Книги Перемен». К тому же у Ван Би это слово никак не отражено, значит в тексте Ван Би его или не было вообще, или оно было незначительным евфоническим словом, т. е. уже во II–III вв. текст здесь был неустойчив. В переводе придерживаюсь наиболее вероятной, по-моему, версии: наличие юэ в значении «и вот». Но традиция ханьских комментаторов сохранилась вплоть до Канси и маньчжурской версии.

242

Чтобы обезопасить себя от рогов быка, в Древнем Китае, как об этом свидетельствует пиктограмма, быкам на рога надевались доски. Здесь же говорится о теленке, у которого еще не выросли рога. – Образ полной безопасности! Маньчжурский перевод образа через хябса – «зажим», «удила» неудачен.

243

То есть на неплодородной почве. Такое понимание базируется на основании маньчжурского перевода: манкань (продолговатый песчаный бугор, тянущийся по долине), но пиктограмма скорее склоняет к пониманию этого слова в значении «высота, неудобная для жилья».

244

По аналогии с другими гексаграммами, представляющими собою повторение одной триграммы, слово си («повторный») некоторые комментаторы считают лишним. Но не только при Ван Би это слово было уже в тексте, о чем свидетельствует его комментарий, но и еще раньше. В четвертом слое оно отражено так, что если бы его не было, то слова из «Туань-чжуань» – явная глосса – не имели бы никакого смысла. Поэтому здесь сохранен текст.

245

Слова в скобках отсутствуют в оригинале, но ввести их необходимо, чтобы подчеркнуть скупость описываемого ритуала. Она выражена в том, что в придачу дается всего один, да и то не целый предмет, тогда как при важных поручениях по традиции, сохраненной в комментаторской литературе (например, Ли Дао-пин и Итō Тōгай), в случаях важных назначений полагалось в придачу давать два или три подарка. С этой точки зрения первая часть первой фразы уже выражает данную мысль, а выражение «принятие обязательств через окно», подчеркивающее несоблюдение всех правил этикета на аудиенциях, является лишь развитием образа, носящим комментаторский характер. Кроме того, оно не отражено в четвертом слое. Поэтому оно взято в скобки, как вызывающее серьезные сомнения в подлинности.

246

Эта часть фразы, не отраженная в четвертом слое, особенно сомнительна. Если она и имелась в тексте Книги, бывшем в руках ханьских комментаторов, что нашло отражение в их трудах, то в тексте Ван Би она вряд ли существовала, ибо его комментарий по поводу ее безмолвствует. Поэтому если в изданиях Ван Би (даже в сунских!) она и включена в текст комментария, то, во всяком, случае так, что является там лишь механическим повторением современного текста «Книги Перемен» и может быть без ущерба для смысла удалена оттуда. По-видимому, слова – случайная вставка, возникшая при Хань и утвердившаяся в школе Цзинь-вэнь (Нового текста). В школе ицзинистов Гу-вэнь (Архаического текста), из которой, как показывает Пи Шань-хуа, в конечном счете исходит и Ван Би, эти слова отсутствовали. Но ко времени Танской династии комментаторы школы Цзинь-вэнь играли бóльшую роль, чем Ван Би. Их текст был принят, и лишь при Танах Кун Ин-да и Лу Дэ-мин говорили свое «новое слово»: клали в основу своих работ комментарий Ван Би, текст которого к их времени успел пострадать от вмешательства редакторов, наследовавших традицию ханьской школы ицзинистов Цзинь-вэнь. Такой гипотезой можно объяснить появление этих слов в тексте и в комментарии Ван Би. Они, однако, значительно усложняют образ, привнося в него некое эпикурейское настроение, совершенно несвойственное примитивному оригинальному тексту. Это настроение хорошо объяснено Р. Вильгельмом, но, думаю, ничего не имеет общего с текстом «Книги Перемен» при Чжоу. К тому же развитие образов без этой фразы становится гораздо цельнее; но и в такой редакции эта фраза немонолитна. 1. Девятка третья. Сияние солнечного заката. – Несчастье. (Основной текст Чжоу, около VII в. до н. э.)

247

Такой перевод оправдан интерпретацией этого слова в четвертом слое.

248

В оригинале – порядок фраз, указанный цифрами в скобках. Он был уже при Ван Би, что ясно из порядка мыслей в его комментарии. Однако ради единообразия текста здесь, как и в нескольких других местах, этот порядок изменен.

249

О порядке фраз см. примечание к этим словам в предыдущем слое.

250

Явная лакуна. Здесь должен был быть какой-нибудь образ, так или иначе передающий понятие центральности, середины, уравновешенности и т. п. К сожалению, восстановить его текстуально не удается.

251

Очень возможно, что эта лишняя фраза ошибочно поставлена здесь вместо второй позиции.

252

См. примечание в предыдущем слое.

253

По тем временам, к которым относится текст, по тому, что слово чэнь («слуга») поставлено наряду со словом це («служанка»), полагаю, что речь идет именно о слугах. Это, конечно, уже не рабы, но и не окрепшие и самостоятельные вассалы середины и конца Чжоу. Интересно отметить, что в пиктографии слово изображает человека, повергшегося ниц. См. словарь Таката, sub verbo.

254

В современных изданиях знак фэй («жир») – лишь фонетическая передача слова фэй («летать»); см. толкование Мацуй, (т. II, с. 30). Маньчжурский перевод сулфанга («легкий», «свободный» и т. п.) хуже, ибо не передает образ полета, свойственный шестой черте. Однако надо отдать справедливость, что слово фэй («жир») утвердилось в значении «свободный» в этом тексте уже до ханьских комментаторов, ибо и они, и Ван Би понимают его в этом смысле.

255

Адъективное понимание этого слова невозможно (т. е. перевод «великая мощь» здесь неприменим) на основании объяснения этого термина в четвертом слое.

256

Эти слова в оригинале начинают текст, но так как они не отражены в четвертом слое и так как они – мантическая формула, то на первом месте они оказались, вероятно, по ошибке. Однако этот ошибочный порядок, судя по порядку комментариев, был уже при Хань.

257

Это слово иногда понимается как заместитель слова в значении «место обмена», т. е. «рынок». Однако и Ван Би, и ханьские комментаторы указывают понимание, отраженное в нашем переводе.

258

Странное появление этих слов в начале афоризма имеет большую давность, ибо эти слова в данном тексте были уже во времена Ван Би: он объясняет их в связи именно с пятой позицией. Однако так как они не отражены в четвертом слое и занимают обычное место, то естественнее всего предположить, что они в оригинале относились не к началу пятого афоризма, а к концу предыдущего, четвертого.

259

Наитō, ссылаясь на Кун Ин-да, считает, что афоризм появился не раньше Чжоу-гуна.

260

Судя по объяснению четвертого слоя, именно из-за того, что «злой человек» опознан, он лишен возможности воздействовать и его можно избежать.

261

Такой перевод, во избежание бессмыслицы, на основании палеонтологии слова «иметь», «владеть». Его противоположность – «не владеть», «не быть властным над…». Впрочем, и позднейшая комментаторская литература вкладывала в эти слова аналогичное содержание. Ср. перевод Р. Вильгельма.

262

Опять вставка в текст, появившаяся еще до Ван Би. А так как эти слова Юй Фань теснейшим образом связывает с концом всего афоризма, то в его тексте, вероятно, она была после слов «если выступишь».

263

Фраза, попавшая в данный текст еще до Юй Фаня и Ван Би, не имеет к нему отношения, ибо они комментируют эти слова по-своему, причем так, что учитывают «связь» этих слов с данным именно контекстом. Однако связь эта совершенно натянута – не так, как в гекс. 3, где она совершенно естественна. Но даже там она не отражена в четвертом слое и носит характер позднейшей комментаторской приписки.

264

Р. Вильгельм, вопреки своему переводу, предпочитает, как и Мацуй, чтение се. Но иногда это слово значит «распущенность», «лень». Кун Ин-да считает допустимым оба чтения. Однако контекст склоняет меня к предпочтению цзе, ибо это прежде всего «разрешение», «освобождение» от «препятствий».

265

Так как текст афоризма этой черты начинается сразу с мантической формулы, то кажется очень вероятным, что здесь пропуск. Невозможно восстановить здесь текст оригинала, и лишь на основании четвертого слоя можно думать, что здесь был образ, имеющий отношение к взаимодействию полярности света и тьмы, причем это не образ благополучия, ибо иначе была бы излишней сохранившаяся мантическая формула.

266

Хотя эта фраза и не отражена в четвертом слое, однако, судя по аналогиям, где «желтый» цвет символизирует срединное положение черты в триграмме, – не вызывает сомнений.

267

Судя по четвертому слою, здесь вернее не «сожаление», а «хула». Однако так как в тексте очень редко говорится положительно о том, что будет «хула» (гекс. 43, I), то нельзя быть окончательно уверенным в несомненности такой поправки.

268

Эти слова, по-видимому, попали сюда в порядке описки. Их место в тексте шестой черты, где они есть тоже и где они отражены в четвертом слое. Предположить их исконное наличие не только в тексте шестой черты, но и здесь нельзя, ибо между второй и шестой чертой корреспонденции нет.

269

Слово юй, как это правильно доказывает Итō контекстами, здесь имеет именно это основное значение. Оно подтверждается также и пиктограммой, совершенно наглядно изображающей связку раковин-монет. Если это место и не отражено в четвертом слое, то все же, судя по терминологии, в нем сохранился древний образ. Однако наличие определительного чжи заставляет думать, что этот древний образ дан в сравнительно молодом словесном оформлении.

270

Эти слова взяты в скобки, так как они идут вразрез с общим смыслом гексаграммы и имеют свое подлинное место в гекс. 42, II, где они отражены и в четвертом слое и лишь развивают значение самой гексаграммы.

271

Ср. текст и примечание ко второй черте данной гексаграммы.

272

Полагаю, что это допустимое понимание, ибо хотя это слово можно понимать и как «слуга», но можно толковать его и шире, как вообще подчиненного человека, павшего ниц. Слово же цзя в значении «дом», как «самостоятельный аристократический род», пережиточно сохранилось до времен Сыма Цяня в термине «дома». По-видимому, речь идет о столь решительном подчинении некогда самостоятельных родов гегемону, что их самостоятельность de facto – прекращается.

273

Ср. перевод и примечания к гекс. 41, V.

274

Такая интерпретация на основании пиктографического значения термина юн, которое можно парафразировать как «осуществлять с необходимостью то, что указано оракулом» → «наворожить» → [?] «накликать» (конечно, лишь в данном контексте!).

275

Так как четвертый слой говорит о том, что «это, конечно, будет», то весьма странно появление здесь успокоительных слов «хулы не будет», которые, как и дальнейшие слова, не отражены в четвертом слое. Поэтому кажется вероятным, что их место – после следующих за ними фраз, понимаемых нами гипотетически. Отсюда расхождение порядка фраз в переводе и в существующих ныне некритических изданиях текста «Книги Перемен».

276

Слово го переведено, как этого требует контекст, в его пиктографическом значении «укрепленный город», который, как и в античном мире, лишь впоследствии стал пониматься как государство, управляемое данным городом.

277

То, что эти две фразы Сюнь Шуан не комментирует, дает право думать, что в его списке они отсутствовали. А в комментарии Ван Би они уже отражены. Следовательно, эти фразы могли утвердиться в тексте лишь после Сюнь Шуана и до Ван Би.

278

Ср. гекс. 44, III.

279

Ср. гекс. 43, IV.

280

Формально недопустимо переводить это слово через «отложиться [от народа]», но именно так его понимал автор четвертого слоя.

281

Ср. порядок текста, принятый в силу его логического развития во втором слое. Здесь же приходится сохранить принятый в современных изданиях порядок текста, ибо он так именно отражен и в четвертом слое.

282

Наитō, ссылаясь на Кун Ин-да, считает, что афоризм появился не раньше Чжоу-гуна.

283

Последние фразы в современных изданиях даны в обратном порядке, но это нарушает норму расположения материала, и поэтому здесь они переставлены. Такая же перестановка необходима и в четвертом слое. Ее возможность подтверждается и тем, что в комментарии Ван Би обратный тексту современных изданий порядок объяснения. Следовательно, этот текст подвергся порче уже после Ван Би.

284

Эта формула, не отраженная в четвертом слое, – очевидно, позднейшая вставка, но она попала в текст еще до Ван Би, который уже учитывал ее. Однако ее подлинное место – в конце текста, а, во всяком случае, не там, где она помещается в современных изданиях, т. е. не перед словами «Будут речи…».

285

Лишь в неархаическом китайском языке это значит «пернатые». В пиктографии же здесь ясно выражено животное, а не птица. По Таката, это – мелкая дичь. Перевод «живность» не противоречит такому значению и более всего подходит к контексту. Перевести же его «животные» (Tiere), как это делает Р. Вильгельм, – значит упустить точное значение слова, ибо «животные» – это бином со значением «мелкая и крупная дичь».

286

Иероглиф переведен по смыслу контекста, а не по изолированному словарному значению. Это долина или ущелье, в глубину которого стекает вода. Тогда как суть колодца – в подъеме воды; здесь это слово – антитеза образа «колодец».

287

Перевод слова синь («сердце») как «душа» допустим, но не дословен. Он выбран лишь для того, чтобы, воспользовавшись различием грамматического рода слов «колодец» и «душа», обойтись лишь местоимением в переводе последней фразы, чтобы не повторять слово «колодец», здесь отсутствующее в тексте. При переводе синь через «сердце» получилась бы двусмысленность.

288

Хотя это место, набранное курсивом, и не отражено в четвертом слое, однако в данном случае это еще не доказывает, что здесь перед нами – позднейшая вставка. Ибо сам текст четвертого слоя здесь вызывает сомнения в его сохранности. Это, по-видимому, понимал и Итō Тōгай, так как по поводу данного места четвертого слоя он в своем обычно подробном и критическом комментарии замечает лишь: «неясно». Возможно, что здесь порча текста не в третьем слое, а в четвертом.

289

Несмотря на сравнительно подробное объяснение этого текста в четвертом слое, данные слова в нем не отражены. Но Ван Би уже считается с ними. Следовательно, они – ханьский вклад.

290

Непереводимая игра слов: одно и то же слово значит «смена» и «кожа». Образ «желтая корова» герменевтически объясняется как правомерная деятельность, согласованная с окружением.

291

В современных изданиях эти слова предшествуют предыдущей фразе. Но по аналогии с нормальным порядком отношу их на подобающее место. В комментарии Ван Би порядок объяснения соответствует нашему порядку. Можно предполагать, что перестановка фраз текста возникла лишь после Ван Би.

292

В современных изданиях текст начинается с этих слов. Но это нарушает систему расположения материала, и поэтому здесь они отнесены на должное место. В комментарии Ван Би они цитируются дважды: в начале и в конце. Поэтому можно предполагать позднейшую порчу текста комментария Ван Би: в начало комментария они попали ошибочно.

293

Очень возможно, что здесь описка: слово «тигр» – просто недописанный знак «пребывать». В таком случае текст следовало бы перевести: «Великий человек, пребывая в изменчивости, и до гадания владеет правдой». Важно, что Ван Би оставляет без внимания образ «тигр», как если бы это было рядовое слово. Но текст четвертого слоя, упоминающий «полосы», намекает на понимание этого слова в значении «тигр». Значит, возможно предполагать, что текст четвертого слоя лишь поздняя приписка, после Ван Би, или что у автора четвертого слоя и у Ван Би были различные списки и поэтому различное понимание текста. Казалось бы более убедительным понимание Ван Би, т. е. перевод, указанный в данном примечании, если бы не параллелизм в верхней черте. Поэтому понимание Ван Би допустимо не в главном переводе, а лишь в примечании.

294

Судя по комментарию Ван Би, у него в его списке был текст: «Жертвенник. Изначальное счастье. Свершение!» Но у автора четвертого слоя слово «счастье» отсутствовало.

295

Так как слово гэнь значит и «сосредоточенность», и «остановка», то здесь, где изображена картина распадения нижней и верхней части гексаграммы, более уместен тот выбор слова, который принят в переводе.

296

Образ лебедя проходит через весь текст данной гексаграммы. Он мог попасть в текст лишь между временем составления четвертого слоя, в котором он не отражен, и временем ханьских комментаторов, ибо все они уже считаются с ним. Но его связь с данным текстом должна была жить в устной традиции, ибо в тексте шестой черты он мыслится как носитель «перьев», о которых идет речь. Последний образ отражен в четвертом слое.

297

Эта фраза хотя и не отражена текстуально в четвертом слое, но последний построен так, что без ее наличия или хотя бы предположения он лишен смысла. Поэтому эта фраза поставлена под сомнение условно: лишь по формальному признаку.

298

Эти же слова встречаются и в гекс. 10, III. Но так как в обоих случаях в четвертом слое дана различная интерпретация их, то трудно предположить, что они в одном из случаев не относятся к тексту и попали в него по ошибке.

299

Ср. гекс. 10, III. Эти слова не отражены здесь в четвертом слое. Поэтому вероятнее всего, что они попали сюда по ошибке писцов; можно полагать, что они должны быть помещены так же, как и в гекс. 10: перед словом «хромой» в афоризме первой черты, создавая, таким образом, параллельную конструкцию.

300

Ср. гекс. 10, II.

301

Ср. гекс. 11, V и примечание к термину «Царь И».

302

На основании аналогии с другими чертами, особенно же с четвертой, здесь, перед этой фразой, можно предполагать пропуск. Но восстановить его, конечно, нет возможности.

303

Уже по свидетельству Ван Би, здесь порча текста. Эта поправка в переводе учтена.

304

В переводе фразы переставлены по отношению к современным изданиям. Но это необходимо потому, что того требуют нормы расположения материала в «Книге Перемен». Кроме того, в комментарии Юй Фаня предполагается тот порядок, который принят нами в переводе, ибо он исходит из образа охоты для интерпретации «раскаяния». Комментарий же Ван Би предполагает уже порядок современных изданий. Следовательно, искажение порядка текста могло случиться лишь между ними, т. е. в начале III в. Итō в своем комментарии придерживается правильного изначального порядка, но ничего не говорит о его нарушении в современных изданиях. Следовательно, или у него не хватило смелости заявить об ошибке в традиции, или у него в руках был правильный список. Однако последнее менее вероятно.

305

Так как здесь почти весь текст афоризма не отражен в четвертом слое, то естественнее предположить его правильность и порчу текста в четвертом слое. Как видно из нашей работы, такие случаи чрезвычайно редки. К Чжоуской «Книге Перемен»

306

Главная в данной гексаграмме и поэтому выражающая качества недоразвитости в самой существенной форме.

307

Намек на гекс. 4.

308

Намек на гекс. 5.

309

Намек на гекс. 6.

310

Цитирую по Вань И, передающему слова Су Сюня.

311

Ср. эту интерпретацию Вань И с нашим филологическим переводом. Здесь же перевод подчинен интерпретации Вань И.

312

По интерпретации Чэн И-чуаня, это место следует перевести так: «Все силы тьмы вместе слетают, не из-за богатства, а в силу соседства; текст не предупреждает, из-за правдивости самого положения».

313

Дяо Бао говорит, что и до царя И дочери царей выдавались замуж за подданных. Но только он ввел этот обычай в закон.

314

Мне кажется для современного текста наиболее убедительной пунктуация Дяо Бао. Ею обусловлен такой перевод (ср. филологический перевод).

315

Это полное смирение со стыдом комментатор Вань И выражает поговоркой: «Если плюнут в лицо, само высохнет; если шуба распорется, станет свободнее».

316

Существует противоположное толкование этого места, исходящее еще из четвертого слоя. На его основании следовало бы это место перевести так: «Склони свое оружие в заросли и восходи на этот высокий холм. И три года оно [т. е. оружие] не будет поднято». Но в этом понимании упущено из виду критическое положение третьей позиции. Поэтому оказалось предпочтительным остановиться на понимании Вань И-чжи.

317

Этот этап отражен и в жизни природы. Эта гексаграмма символизирует время непосредственно за летним солнцеворотом, когда начинается темная половина года. Несмотря на внешнюю ясность середины лета, с нее начинается время, когда свет меркнет. Но это приводит к возвращению света, т. е. к ситуации, отраженной в следующей гексаграмме.

318

Аргументация такого перевода с грамматической стороны см. филологический перевод текста. Что же касается образа ложа, то Дяо Бао усматривает его даже в самой гексаграмме, где верхняя черта изображает поверхность ложа, а остальные черты – профиль его ножек.

319

Вань И, как всегда, перенося образы «Книги Перемен» в сферу познания, говорит здесь, что на таком пути возвращения в познании может сначала быть отклонение в абстрактный релятивизм, потом – в гипотетическую аллегоричность и лишь после этого будет найден синтез – серединность подлинного возврата к истине.

320

До этого места Вань И еще может быть понят так, как это сделано у Р. Вильгельма.

321

Выбор такой синтаксической конструкции необходим при учете полного контекста. См. «Луньюй», XVI, II. Мой перевод очевидно расходится с переводом Легга.

322

См. «Луньюй», XV, 31.

323

Ср. «Даодэцзин», LXIV; «Тысячеверстный поход начинается под ногой».

324

Статья была написана в 1994 году. – Примеч. ред.

325

Имеется в виду буддийское учение о том, что рождение в виде человека является следствием совершения многочисленных благих деяний и потому очень труднодостижимо. С другой стороны, именно человек обладает возможностью достичь просветления, пробуждения, и поэтому человеческая жизнь особенно ценна и не должна тратиться попусту, ибо в следующий раз, может, не удастся родиться человеком в течение многих и многих жизней.

326

Имеется в виду буддийская доктрина кармы (кит. е), согласно которой все совершенные человеком поступки обусловливают как данную, так и последующие жизни. Цель человека – исчерпать свою карму и выйти из круга чередования рождений–смертей.

327

Согласно учению буддийской школы чань (яп. дзэн), пробуждение, обретение состояния Будды достигается через постижение собственной природы, которая и есть природа Будды (цзянь син чэн фо).

328

Речь идет о трех дурных формах рождения: в аду, в мире голодных духов и в мире животных. Три благие формы рождения: в мире людей, титанов-демонов (асура, асюло) и божеств (дэва, жэнь тянь). Из них человеческое рождение – наилучшее.

329

Согласно буддийскому учению, мир существует в виде космических циклов (кальпа, цзе). В начале каждого цикла мир созидается из пустоты в соответствии с совокупной кармой всех живых существ предшествующего периода, а в конце – вновь разрушается, чтобы воссоздаться опять. Длительность каждой кальпы измеряется миллиардами лет.

330

Лао-цзы (согласно традиции, VI в. до н. э.) – даосский философ, создатель даосского учения. Шакьямуни (Сиддхартха Гаутама; VI–V вв. до н. э.) – исторический Будда, основатель буддизма.

331

Искусные методы (упайя, фан бянь) – буддийский термин, обозначающий средства для обретения пробуждения и спасения живых существ.

332

Синонимы нирваны, обретаемой после выхода из круга смертей-рождений, цель буддийского учения.

333

Мгновенное пробуждение (дунь у) – термин буддизма школы чань, обозначающий мгновенное достижение состояния Будды через практику постижения собственной природы (цзянь син; яп. кэнсё).

334

Другой берег (би ань) – еще один синоним нирваны.

335

Имеются в виду кармические тенденции и предрасположенности, унаследованные от предыдущих жизней, желания, страсти.

336

«Чжоуские перемены» (Чжоу и) – «Ицзин», «Книга Перемен», канонический текст конфуцианского Пятикнижия, основа нумерологической методологии китайской философии и даосской алхимии. Чжан Бо-дуань активно использует терминологию и методологию «Ицзина» в своем сочинении.

337

«Луские речи» (Лу юй) – тексты конфуцианской традиции (Конфуций был родом из царства Лу). Возможно, имеется в виду «Лунь юи» («Беседы и суждения») Конфуция.

338

Имеется в виду высказывание Конфуция из «Лунь юй» (глава «Цзы-хань»): «Учитель отвергал четверицу: отказывался от путаницы в мышлении, отказывался от следования крайностям, отказывался от упрямой приверженности ложным взглядам, отказывался от эгоистического самолюбования».

339

Чжун-ни – второе имя Конфуция.

340

Недеяние (у вэй) – одна из основных категорий даосской философии, означающая отказ от произвольной целеполагающей деятельности, нарушающей гармонию и природу сущего.

341

Воля Неба – здесь имеется в виду жизненность, витальное, энергетическое начало человеческого существа (мин), которое пестуется в ходе даосской практики.

342

Имеются в виду триграммы и гексаграммы, графические символы «Книги Перемен».

343

Сущностная природа (или природная сущность – син) – рациональное, духовное начало человека. Пестуется одновременно с жизненностью (мин). Закон – видимо, заимствование из буддизма (дхарма). Возможно, имеются в виду внешние объекты, иногда называвшиеся китайскими буддистами «дхармами».

344

Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу; IV–III вв. до н. э.) – великий китайский философ.

345

Метафорические понятия философии Чжуан-цзы, обозначающие внутреннюю свободу и самоестественность мудреца.

346

Мэн-цзы (IV в. до н. э.) – крупнейший конфуцианский мыслитель древнего Китая.

347

Пестовать безбрежную пневму (ян хао жань чжи ци) – выражение, обозначавшее у Мэн-цзы духовно-нравственное совершенствование. Чжан Бо-дуань интерпретирует его в даосском духе как обозначение даосской практики пестования энергетики организма.

348

Вэй Бо-ян (II в.) – даосский мыслитель, которому приписывается авторство трактата «Чжоу и цань тун ци» («О единении Триады согласно „Чжоуским переменам“»), содержащего основополагающие рассуждения по методологии даосской алхимии.

349

Имеется в виду соединение Вэй Бо-яном даосской философии и нумерологической методологии «Ицзина».

350

См. примеч. 24.

351

Династия Тан правила Китаем в 618–907 гг.

352

Государственный Наставник (га ши) – здесь: титул, даровавшийся императором выдающимся буддийским монахам.

353

Хуэй-чжун – выдающийся буддийский наставник школы чань (дзэн) VIII в., был высоко ценим императорами Сюань-цзуном, Су-цзуном и Дай-цзуном.

354

Имеются в виду юйлу, сборники речений чаньских монахов.

355

Три учения – конфуцианство, буддизм и даосизм.

356

То есть все три учения возвращают (гуй) человека к его истинной изначальности.

357

Желтое и черное – имеются в виду даосские и буддийские монахи (первые носят головные уборы желтого цвета, вторые в повседневном быту и на некоторые церемонии надевают черные рясы).

358

Нераздельное единство (хунь и) – выражение восходит к чжану 14 «Дао-Дэ цзина»: «Потому они неразрывно объединены» (гу хунь эр вэй и); речь здесь идет об аспектах Дао.

359

Пять ростков – истинная пневма (ци) пяти основных внутренних органов (у цзан): сердца, почек, селезенки, легких и печени.

360

Здесь перечисляются различные методы даосской «йогической» практики. Семь светильников – Солнце, Луна и пять планет. Вдыхание чистого и выдыхание грязного – дыхательные упражнения.

361

Распевание канонов – рецитание, скандирование священных текстов.

362

Один из методов даосской духовной медицины, заключающийся в смывании в чашке с водой начертанного тушью целебного талисмана, после чего больной должен выпить эту воду.

363

Клацание зубами – один из распространенных приемов даосской психофизической тренировки. Собирание духа – упражнения по сосредоточению во время практики созерцания.

364

Отказ от вкушения злаков – распространенная даосская диетологическая норма, заключающаяся в отказе от употребления в пищу зерновых. Визуализация божеств – создание ментального образа божества и удержание его в сознании при последующем растворении в пневмах того или иного парафизиологического центра.

365

Здесь речь идет о даосской сексуальной практике. «Возвращение семени для питания мозга» (хуань цзин бу нао) – метод, заключающийся в достижении оргазма без эякуляции, что, по мнению даосов, заставляет сперму подниматься по позвоночнику в мозг и питать его.

366

Здесь заимствуется буддийская теория викальпирования (викальпа), т. е. создания ложных ментальных конструкторов, принимаемых за реальность.

367

Постигать (у) – дословно: «просветляться», «пробуждаться [к истине]». Этот иероглиф использован Чжан Бо-дуанем в заглавии его труда.

368

Таинственный Закон (исходно – «Благое Учение») – доктрина буддизма Махаяны.

369

Святые-бессмертные – святые, реализовавшие цель даосизма: бессмертие.

370

Другими словами, испытывают страх перед проникновением в суть реальности и абсолютизируют нумерологию, являющуюся лишь языком описания реальности, но не самой реальностью.

371

То есть достичь полной остановки деятельности сознания и мышления.

372

Имеются в виду низшие Колесницы (пути к просветлению) буддизма – Колесницы шраваков (учеников) и пратьека-будд (будд-для-себя), составляющие Хинаяну, Малую Колесницу.

373

Речь идет о человеческом теле.

374

То есть стать небесным бессмертным (тянь сянь).

375

Желтый Путь (хуан дао): энергетический срединный канал, идущий от основания позвоночника или промежности к макушке головы, или общее название для каналов жэнь мо и ду мо, идущих вертикально с передней и тыльной сторон тела. Канал ду мо идет от промежности через пуп к внутренней стороне нижней губы, канал жэнь мо – из промежности вдоль позвоночника и через макушку головы к верхней губе. Вместе они образуют «малый небесный круг» (сяо чжоу тянь), играющий значительную роль в даосской внутренней алхимии. Канал жэнь мо связан с почками и называется Черным Путем (черный – цвет стихии «вода», соотносимой с почками); канал ду мо называется Красным Путем и соотносится с сердцем (цвет стихии «огонь»); промежуточный центральный канал называется Желтым Путем, так как желтый – цвет стихии «земля» (центр).

376

Три природные сущности – «сок дерева», «семя металла» и «суть земли» – исходные пневмы ян и инь и их сочетание. Изначальный Дворец (юань гун) – нижнее киноварное поле (дань тянь), расположенное немного ниже пупа.

377

Собрать пять первоэлементов – собрать воедино пневменные энергии пяти основных внутренних органов, маркируемых пятью стихиями.

378

Соединить и гармонизировать четыре образа (сы сян) – здесь: достичь гармонии пневм, связанных с функциями органов зрения, слуха, дыхания и вкуса.

379

Образы, означающие движение «истинной ртути» и рождение «истинного свинца», т. е. пневмы ян и инь. Ртуть – дракон, свинец – тигр.

380

Муж и жена – пневмы ян (изначальный дух) и инь (изначальное семя). Нефритовый треножник (юй дин) – верхнее киноварное поле, (ни вань) в мозгу.

381

Золотая печь (цзинь лу) – среднее киноварное поле в области солнечного сплетения.

382

Фраза восходит к «Ицзину» («Гексаграмма „недоразвитость“ – мэн пестует прямоту, это подвиг совершенномудрого») и «Дао-Дэ цзину», чжан 9 («Придерживать и копить хуже, чем просто положить этому конец»), у Чжан Бо-дуаня речь идет о внимательном отношении к применению «огня» (хо хоу) в практике внутренней алхимии.

383

Объединенная цитата из чжанов 22 и 28 «Дао-Дэ цзина»: «Таким образом совершенномудрый объемлет единство (бао и) и становится образцом для Поднебесной» (чжан 22); «Тот, кто знает свое женственное (чжи ци цы) и хранит свое мужественное, становится тропой для Поднебесной» (чжан 28). В контексте внутренней алхимии это означает сохранение покоя духа во время процедур омовения и нагревания.

384

Речь идет о цикле применения «огня» в ходе внутреннеалхимической процедуры (хо хоу), уподобляемой чередованию сезонов (усиление нагревания – лето, ослабление – зима).

385

Речь идет о привязанности профанов к материальному выражению энергий – пневм (ци), а не к самим энергиям.

386

Здесь говорится о душах хунь, состоящих из положительной пневмы ян и ответственных за сознательную деятельность психики (обычно считается, что их три), и о душах по, состоящих из отрицательной пневмы инь и ответственных за жизнедеятельность организма (обычно считается, что их семь).

387

Знак гэн, входящий в систему десятиречного набора циклических знаков, соответствует западу, символом которого является белый тигр. Вместе эти символы обозначают души по, состоящие из «металла» (зарождающееся инь) как первоэлемента легких, и силу ян, присутствующую в воде почек. Знак цзя (и зеленый дракон) соответствует востоку, а также душам хунь «дерева» как первоэлемента печени и несущему инь соку, пребывающему в «огне» как первостихии сердца (развитое ян).

388

Этой дате соответствует 1069 г.

389

То есть ученый (сюэ ши), готовящийся к занятию чиновничьей должности и особенно отмеченный императором. Палата Драконовых Планов (лун ту гэ) – учреждение, созданное при династии Сун (960–1279) для поощрения талантливых ученых.

390

Имеется в виду Лу Шэнь (1012–1070), биография которого входит в 332-й цзюань «Истории Сун» («Сун ши»).

391

Здесь имеется в виду Лю Хай-чань (Лю Цао), один из патриархов внутреннеалхимической традиции, ученик знаменитого даосского святого, патриарха Люя (Люй-цзу) – Люй Дун-биня.

392

В действительности в «Главах о прозрении истины» девяносто девять стихов, однако символика двойной девятки сохраняется и в этом числе, нумерологически равном 81.

393

Юэфу – первоначально народные песни, собиравшиеся «Музыкальной палатой» (юэфу). Позднее – жанр авторской лирики, подражающей этим древним народным песням.

394

Соответствует 1075 г.

395

Опубликовано в моем переводе в кн.: Петербургское востоковедение. Вып. 2. СПб., 1992.

396

Для III–IV вв.: цунь = 2,412 см, фэнь = 2,412 мм.

397

Конечная причина (лат.). Здесь употребляется в значении «цель». – Примеч. ред.

398

Слегка измененная цитата из чжана 13 «Дао-Дэ цзина». Для понимания этого высказывания следует учесть, что слово шэнь по-китайски означает не только «тело», но и «я», «личность», «самость».

399

Изначальное сознание (бэнь синь) – буддийский термин, обозначающий изначально просветленное сознание как природу Будды, одновременно являющееся и истинной природой любого живого существа.

400

Весь этот пассаж насыщен буддийскими терминами и образами. Чжан Бо-дуань четко проводит здесь идею буддизма школы чань (дзэн): «Смотри в свою природу и станешь Буддой (цзянь син чэн фо)». «Другой берег» (би ань) – нирвана. Образ истинного изначального сознания как ясного зеркала также восходит к чаньскому буддизму. «Признаки» («свойства» – сян, санскр. лакшана) – сущностные свойства «дхарм» (фа), элементов, составляющих эмпирическую личность и сферу ее опыта.

401

Объекты (цзин, санскр. вишая) – внешние вещи как чувственные объекты (но не вещи, взятые обособленно от сознания, которому и в котором они являются).

402

Слегка измененная цитата из «Дао-Дэ цзина», чжан 50.

403

Ср. «Чжуан-цзы»: «Человек, познавший истину, забывает о словах. Где бы мне найти человека, забывшего о словах, чтобы с ним поговорить». Ср. также «Гуань Инь-цзы»: «О Дао-Пути нельзя сказать словами, но то, без чего не были бы возможны слова, и есть Дао-Путь».

404

Божественная вода (шэнь шуй) и цветочный пруд (хуа чи) – термины внутренней алхимии. Первый из них означает исходящую из сердца влагу (речь идет об энергии ци), поднимающуюся по психическому каналу в полость рта и согласно распространенному мнению овеществляющуюся в виде слюны. Второй термин означает энергетическую субстанцию почек, накапливающуюся под нижним киноварным полем. Ее вещественное выражение – сперма. Во внешней алхимии «цветочный пруд» – это уксусная кислота, винегар.

405

Имеется в виду «Иньфу цзин» (см. с. 589 наст. изд.).

406

1069 г.

407

Согласно традиции этим учителем был бессмертный Лю Хай-чань, один из патриархов «Пути золота и киновари», т. е. внутренней алхимии, и школы «Совершенной истины» (цюань чжэнь цзяо). В действительности Лю Хай-чань (Лю Цао) жил столетием раньше, в X в. (эпоха Пяти династий), в киданьском государстве Ляо.

408

Уравненность со всем сущим (ци у) – термин «Чжуан-цзы» (гл. 2), выражающий идею сущностного единства и равности, взаимосогласованности всех элементов универсума.

409

Единая Колесница (и чэн, санскр. экаяна) – высшее из буддийских учений, синтезирующее и превосходящее все прочие; термин восходит к «Лотосовой сутре» («Саддхарма пундарика сутра»). В Китае к Единой Колеснице себя относили школы тяньтай, хуаянь и чань.

410

Три Колесницы: Колесница шраваков (учеников), пратьека-будд (будд-для-себя) и бодхисаттв. Первые две составляют Хинаяну (Малую Колесницу), последняя – Махаяну (Великую Колесницу).

411

Имеется в виду знаменитый чаньский патриарх Хуэй-нэн (ум. 713 г.), считавшийся создателем южной школы чань, акцентирующей идею «мгновенного пробуждения» (дунь у).

412

То есть суть всех элементов опыта. Здесь: всех вещей мироздания.

413

Энергия привычки (си ци, санскр. васана) – термин буддийской философии виджнянавада (доктрина сознания). Обозначает обусловленную предшествующим опытом предрасположенность сознания к определенным формам проявления и развертывания своего содержания в мир опыта каждой эмпирической личности.

414

Лето 1078 г.

Content

Ицзин. Книга Перемен

Ицзин Книга Перемен

Часть первая История вопроса

Вступление

Глава I Появление и изучение «Книги Перемен» в Европе

Глава II Некомментаторское изучение «Книги Перемен» на Дальнем Востоке

Часть вторая Исследование

Введение

Глава I Монолитность текста современной «Книги Перемен»

Глава II Дифференциация «Книги Перемен» по содержанию

Глава III Дифференциация «Книги Перемен» по технике мышления

Глава IV Дифференциация «Книги Перемен» по технике языка

Глава V Диалект основного текста памятника и его отношения к другим, уже изученным диалектам древнекитайского языка

Глава VI Хронологическая координация частей «Книги Перемен»

Глава VII Проблема определения приблизительной даты основного текста «Книги Перемен»

Глава VIII Изучение «Книги Перемен» в комментаторских школах и дифференциация этих школ

Глава IX Интерпретация «Книги Перемен» разными комментаторскими школами

Глава X Влияние «Книги Перемен» на китайскую философию: конфуцианскую, даосскую и буддийскую

КНИГА ВЕЛИКОЙ ТАЙНЫ

Глава XI Проблема перевода «Книги Перемен»: Филологического и интерпретирующего

Глава XII Отражение «Книги Перемен» в художественной литературе

Фу Сянь (III в. н. э.) СТИХИ О «ЧЖОУСКИХ ПЕРЕМЕНАХ»

Мын Цзяо (751–814) ПОСЛЕ ТОГО КАК ОТШЕЛЬНИК ИНЬ ОБЪЯСНИЛ «КНИГУ ПЕРЕМЕН», ПРИ РАССТАВАНИИ С НИМ ДАРЮ ЕМУ

Оуян Сю ЧИТАЮ «КНИГУ ПЕРЕМЕН»

Чжу Си «КНИГА ПЕРЕМЕН»

ВДОХНОВЕНИЕ

Цю Чэн (XII в. н. э.) РАССМАТРИВАЮ ЧЕРТЫ «КНИГИ ПЕРЕМЕН» И ПОКАЗЫВАЮ ИХ ЧЖЭН ДУН-ЦИНУ

Часть третья Переводы

Второй слой основного текста «Книги Перемен»

Третий слой основного текста «Книги Перемен»

Чжоуская «Книга Перемен»

Первая часть

Вторая часть

Приложение Чжан Бо-Дуань Главы о прозрении истины

Введение Религиозная доктрина даосизма: Учение о бессмертии и путях его обретения

Даосская психотехника: Методы обретения бессмертия

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Послесловие

Библиография

Сноски