Оливер Беркман

Четыре тысячи недель. Тайм-менеджмент для смертных

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Переводчик Е. Серегина

Редактор О. Бараш

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Корректоры Е. Аксенова, Т. Редькина

Верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2021 by Oliver Burkeman

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2023

* * *

Ведь мы в последнюю очередь чувствуем благодарность за то, что вообще родились на свет, не так ли? А могли бы и не родиться. Могли бы. Но родились.

Дуглас Хардинг

Невыносимой реальность делает ошибочное убеждение, что ее можно исправить.

Шарлотта Йоко Бек

Введение

Когда-нибудь мы все умрем

Средняя продолжительность человеческой жизни абсурдно, ужасающе, возмутительно мала. Для сравнения: первые современные люди появились на равнинах Африки по крайней мере 200 000 лет назад, и, по оценкам ученых, жизнь в той или иной форме просуществует еще около полутора миллиардов лет, пока усиливающийся жар Солнца не приговорит последний живой организм к смерти. Ну а лично вы? Если предположить, что вы доживете до 80, на вашу долю выпадет примерно 4000 недель жизни.

Конечно, может быть, вам повезет: доживете до 90, и тогда в вашем распоряжении будет 4700 недель. Может быть, вам очень повезет, как француженке Жанне Кальман, которая умерла в 1997 году, как считается, в возрасте 122 лет: самая старая долгожительница из всех известных в мире{1}. Кальман утверждала, что помнит свою встречу с Винсентом Ван Гогом – в основном ей запомнилось, что от него несло спиртным, – и дожила при этом до рождения первого успешно клонированного животного, овечки Долли, в 1996 году. По прогнозам биологов, такая поразительная продолжительность жизни скоро станет обычным явлением{2}. Но даже на ее долю выпало всего лишь около 6400 недель.

Представляя ситуацию в таком устрашающем свете, мы с легкостью понимаем, почему философы, начиная с древних греков и заканчивая нашими современниками, считали краткость жизни главной бедой человеческого существования: нам даны умственные способности, чтобы строить бесконечно грандиозные планы, но почти не отпущено времени на их воплощение. «Рождаемся мы так ненадолго и отведенное нам время пролетает так скоро, что, за исключением разве что немногих, мы уходим из жизни, еще не успев к ней как следует подготовиться»{3}, – сетовал римский философ Сенека в трактате «О скоротечности жизни». Получив в своих подсчетах эти 4000, я сначала чуть не упал в обморок, но, придя в себя, тут же принялся донимать друзей – просить их предположить (наобум, без каких-либо подсчетов в уме), на сколько недель жизни может рассчитывать среднестатистический человек. Одна моя знакомая назвала шестизначное число. Однако, как я не преминул ей сообщить, довольно скромное шестизначное число недель (310 000) – это средняя продолжительность существования всей человеческой цивилизации, начиная с шумеров из древней Месопотамии. За любой длительный период времени, как писал современный философ Томас Нагель, «мы все успеем умереть»{4}.

Из этого следует, что главной заботой каждого должен быть тайм-менеджмент в широком смысле этого слова. Получается, что тайм-менеджмент – это и есть жизнь. Но сфера, обозначаемая сегодня этим словом (и еще более модным словцом «продуктивность»), крайне узка. Выполнять максимум рабочих задач в минимальный срок, расписать по секундам утренний ритуал, научиться готовить еду на всю неделю по воскресеньям – вот и все. Конечно, это важные вещи. Но не единственно важные. Мир полон чудес, но далеко не всякий гуру продуктивности осознает, что смысл нашей бешеной деятельности, возможно, в том, чтобы пережить побольше этих чудес. Похоже, мир катится в тартарары – наша общественная жизнь кажется безумной, а на планете все теплеет и теплеет. Но счастье тому, кто нашел систему тайм-менеджмента, которая позволяла бы эффективно общаться с собратьями, участвовать в общественной жизни или заботиться об окружающей среде. Казалось бы, хоть кто-то из авторов, пишущих о продуктивности, должен принимать всерьез суровые факты о скоротечности жизни, а не притворяться, что на них можно просто закрыть глаза. Но не тут-то было.

В этой книге сделана попытка восстановить равновесие: понять, сможем ли мы открыть (возможно, заново) способ восприятия времени, учитывающий нашу реальность – возмутительную быстротечность и те возможности, которые сулят нам наши 4000 недель.

Жизнь на ленте конвейера

Едва ли сегодня нужно кому-то объяснять, что у нас мало времени. Переполненные ящики электронной почты и удлиняющиеся списки дел снятся нам в кошмарных снах; нас преследует чувство вины за то, что мы делаем слишком мало, или не делаем все одновременно, или за то и другое. (Откуда вы знаете, что люди настолько заняты? Это как в анекдоте: «Как узнать о вегане, что он веган? Не волнуйтесь, он сам вам скажет».) Опросы стабильно показывают, что мы испытываем невиданную прежде нехватку времени{5}. Однако в 2013 году в одном исследовании голландских ученых было сделано забавное предположение: возможно, такие опросы преуменьшают масштабы эпидемии занятости, поскольку многие слишком заняты, чтобы участвовать в опросах{6}. В последнее время, с ростом гиг-экономики, чрезмерную загруженность переименовали в «умение крутиться», так что работа нон-стоп стала считаться не бременем, а бодрящим образом жизни, которым можно хвастаться в социальных сетях. При этом ничего не изменилось: у нас слишком много дел, которые мы упрямо пытаемся впихнуть в слишком тесные временные рамки, которые, к сожалению, не растягиваются.

Но загруженность – лишь вершина айсберга. И тем не менее занятость – это начало. Большинство жалоб, если не вникать в детали, сводится по сути к тому, что наше время ограничено. Почему мы непрестанно боремся с соблазнами соцсетей? Почему нас тревожит снижение способности концентрировать внимание, так что даже бывшие книжные черви не могут прочитать и абзаца, не хватаясь поминутно за телефон? Да потому, что эта ситуация демонстрирует наше неумение оптимально использовать отпущенное нам время, и без того ограниченное. (Вы бы меньше казнились из-за того, что убили утро, сидя в Facebook, если бы этих утр у вас было немерено.) А может быть, ваша проблема не в чрезмерной, а в недостаточной загруженности, в том, что вы томитесь на скучной работе или вообще сидите без работы. Такое положение дел кажется особенно мучительным из-за скоротечности жизни, из-за того, что вы безвозвратно тратите свое драгоценное время совсем не на то, на что хотели бы. Даже худшие аспекты современности, такие как популяризация самых оголтелых политиков и блогеров в видеороликах на YouTube, можно, пусть косвенно, объяснить тем же основополагающим фактом скоротечности жизни. Наше время и внимание настолько ограничены{7}, а потому ценны, что социальные сети делают все возможное, чтобы завладеть ими любым способом, – и именно поэтому, вместо того чтобы снабжать пользователей точной, но скучной информацией, они подсовывают нам материал, который гарантированно замусорит наш мозг.

Никуда не делись и вечные человеческие проблемы: кого взять в мужья или жены, завести ли детей, какую выбрать карьеру. Имей мы в запасе тысячи лет жизни, эти вопросы не стояли бы так остро: мы могли бы тратить десятилетия на то, чтобы испробовать разные варианты. К тому же наш список жалоб на время будет неполным без одного тревожного чувства, знакомого каждому человеку старше 30. Речь о том, что с возрастом нам начинает казаться, что течение времени ускоряется, постепенно набирает темп, а к 70–80 годам, как утверждают пожилые люди, месяцы начинают пролетать перед глазами словно минуты. Не правда ли, как это жестоко: наши 4000 недель не только постоянно идут на убыль; чем меньше времени остается у нас в запасе, тем быстрее мы его теряем.

И если наши отношения со временем всегда были сложными, то последние события сделали положение дел критическим. В 2020 году, во время изоляции из-за пандемии коронавируса, парализовавшей наш обычный распорядок дня, у многих появилось дезориентирующее чувство искаженного времени: казалось, что дни стремительно несутся один за другим и в то же время тянутся бесконечно долго. Восприятие времени разделило нас даже больше, чем раньше: тем, у кого была работа, а дома маленькие дети, его катастрофически не хватало; неработающим и оказавшимся в бессрочном отпуске было некуда его девать. Люди стали работать в непривычные часы, перепутав день с ночью, – кто дома, согнувшись над мерцающими мониторами ноутбуков, кто, рискуя жизнью, в больницах и на складах почтовых заказов. Казалось, будущее отодвинулось на неопределенный срок и многие из нас застряли, как выразился один психиатр, в «новом бесконечном настоящем»{8} – тревожном подвешенном состоянии, заполненном блужданием в социальных сетях, случайными вызовами в Zoom и бессонницей. В таких условиях невозможно строить осмысленные планы и даже ясно представлять себе, что будет через неделю.

Все это особенно удручает, если вспомнить, что мы, как правило, очень плохо умеем управлять своим и без того ограниченным временем – настолько плохо, что попытки выжать из него максимум не просто безуспешны, но зачастую только усугубляют ситуацию. Вот уже много лет нас заваливают советами о том, как полностью оптимизировать свою жизнь: всем нам знакомы книги с названиями вроде «На пике возможностей», «Как работать по 4 часа в неделю» и «8 правил эффективности: Умнее, быстрее, лучше», а также сайты, полные лайфхаков по изъятию секунд из времени, которое занимают домашние дела. (Обратите внимание: само слово «лайфхак» предполагает, будто жизнь какой-то несовершенный механизм, который нужно модифицировать, чтобы он лучше работал.) Есть многочисленные приложения и устройства для того, чтобы максимально увеличить отдачу от рабочего дня, тренировок и даже сна; есть напитки, заменяющие прием пищи, вроде Soylent, чтобы не тратить время на еду. А в рекламе многих товаров и услуг (от кухонной техники до электронных платежных систем) упор делается в первую очередь на то, что они помогут вам достичь вожделенной цели – использовать свое время по максимуму.

Проблема не в том, что все эти приемы и товары бесполезны. Они как раз очень и очень полезны – в том смысле, что помогают вам делать больше, успевать проводить больше встреч, таскать детей на большее количество внешкольных занятий, приносить больше выгоды начальнику. Но, как ни парадоксально, вы ощущаете еще большую загруженность, тревогу, а в результате пустоту. Как отметил американский антрополог Эдвард Холл, время сегодня воспринимается как непрерывная лента конвейера, преподносящая нам новые задачи, как только мы расправляемся со старыми{9}. И чтобы повысить свою продуктивность, нужно сделать так, чтобы конвейер ускорился. Или же наконец сломался: нынче мы часто слышим, особенно от молодых людей, о всеобъемлющем, глубочайшем выгорании, из-за которого нет сил делать простейшие домашние дела. Это парализующее истощение свойственно целому поколению, которое социальный критик-миллениал Малкольм Харрис назвал «поколением тонко настроенных инструментов, с самого зачатия предназначенных для того, чтобы стать идеальными машинами для производства»{10}.

Такова неприглядная правда о времени, и в большинстве советов о том, как им управлять, она не учитывается. Время ведет себя как упрямый малыш: чем больше вы пытаетесь его контролировать и подчинять своим правилам, тем меньше оно поддается контролю. Вспомним технику, призванную помочь нам совладать со временем: согласно здравому смыслу, в мире посудомоечных машин, микроволновок и реактивных двигателей времени должно, по ощущениям, стать больше благодаря множеству высвобожденных часов. Но реальный опыт людей совершенно не таков. Напротив, жизнь ускоряется, и люди становятся более нетерпеливыми. Почему-то двухминутное ожидание у микроволновки раздражает куда больше, чем двухчасовое у духовки, так же как 10 секунд ожидания медленно загружающейся странички в интернете испытывают наше терпение сильнее, чем три дня, необходимые, чтобы получить ту же информацию по почте.

Точно такая же разрушительная схема применима и ко многим нашим попыткам продуктивнее работать. Несколько лет назад, утопая в электронных письмах, я успешно внедрил систему под названием Inbox Zero, но вскоре понял, что чем эффективнее отвечаешь на электронные письма, тем больше их становится. Почувствовав, что из-за всей этой переписки моя загруженность только возросла, я купил книгу «Как привести дела в порядок», написанную гуру тайм-менеджмента Дэвидом Алленом. Меня соблазнили его слова о том, что можно иметь огромное количество дел, но все равно работать продуктивно и с «чистым сознанием» и что его система поможет достичь состояния, которое мастера боевых искусств называют «сознание как вода»{11}. Но глубинный смысл книги Аллена – что дел всегда будет слишком много – до меня не дошел, и вместо этого я попытался выполнить невозможное количество дел. На самом деле я действительно научился быстрее разгребать дела, но привело это лишь к тому, что каким-то магическим образом работы стало прибавляться. (В сущности, никакой магии здесь нет. Это простая психология плюс капитализм. Подробнее об этом позже.)

Не таким должно было быть наше будущее. В 1930 году экономист Джон Мейнард Кейнс в статье «Экономические возможности наших внуков» сделал знаменитый прогноз: уже в ХХ веке благодаря росту доходов и техническому прогрессу наступит время, когда никому не придется работать больше 15 часов в неделю. Перед человеком возникнет новая сложность – заполнить чем-то новообретенное свободное время и не сойти при этом с ума. «Впервые со дня своего сотворения человек столкнется с реальной, всеобщей проблемой: как использовать свою свободу от насущных экономических нужд»{12}, – написал Кейнс. Но он ошибся. Оказывается, когда люди зарабатывают достаточно денег, чтобы удовлетворить свои потребности, они просто придумывают себе новые потребности и стремятся к новому уровню жизни. Им так и не удается «догнать соседа»: едва приблизившись к цели, они находят себе новых, более успешных «соседей» и теперь гонятся уже за ними. В результате они работают все больше и больше, пока загруженность не становится символом успеха. Хотя совершенно очевидно, что это абсурд: на протяжении почти всей истории человечества смысл богатства состоял как раз в том, чтобы не работать. Более того, деловитость состоятельных людей заразна: ведь для руководителей один из самых эффективных способов заработать побольше – сократить расходы и повысить производительность в своих компаниях и отраслях. А это бьет по подчиненным, вынужденным работать на износ, просто чтобы выжить.

Заняты не тем

Но проблема коренится глубже – во внутреннем ощущении, которое трудно выразить словами: это чувство, что при всей своей бешеной активности даже богатые и знаменитые заняты не тем, чем надо. Мы смутно ощущаем, что есть на свете дела важные и осмысленные, пусть даже точно не знаем, какие именно, – и вместо того, чтобы отдавать свое время именно им, мы делаем что-то не то. Наша жажда смысла выражается по-разному, например в желании посвятить себя некоей высшей цели, в интуитивном ощущении, что именно в данный исторический момент со всеми его кризисами и бедами мы можем делать нечто большее, чем просто зарабатывать и тратить деньги. Этим же стремлением к осмысленности объясняется наше тупое отчаяние от того, что мы вынуждены ежедневно работать и работать, что у нас нет времени на любимые занятия, даже на то, чтобы больше бывать с детьми, или на природе, или где угодно, только не в пробках по дороге на работу. Чарльз Айзенстайн, автор книг об экологии и духовном росте, вспоминает, что впервые ощутил эту общую «неправильность» в нашем обращении со временем еще в детстве, которое он провел в условиях материального благополучия Америки 1970-х:

Я знал, что жизнь должна приносить больше радости, быть более полной, значимой, а мир на самом деле прекраснее, чем то, что мы видим. Мы не должны ненавидеть понедельники и жить ради выходных и отпуска. Нас не должны заставлять поднимать руку и спрашивать разрешения. Нас не должны держать в четырех стенах один солнечный день за другим{13}.

И это чувство «неправильности» лишь усугубляется нашими попытками стать еще продуктивнее. Из-за них по-настоящему важные дела уходят все дальше, за линию горизонта. Мы только и стараемся «прорваться» через дела, «убрать их с дороги». Мысленно мы живем в будущем, только и думая о том, как доберемся наконец до «важного», и тревожась, что не справимся, что нам не хватит решительности или выносливости, чтобы выдержать темп нашей сегодняшней жизни. «Дух нашего времени – безрадостная срочность», – утверждает писательница Мэрилин Робинсон. Она отмечает, что многие из нас тратят жизнь на то, чтобы «сделать себя и своих детей средством для достижения целей, не имеющих к нам никакого отношения»{14}. Наши попытки прорваться на самый верх служат не нашим, а чьим-то интересам: мы стремимся больше работать, покупать больше товаров массового потребления и таким образом становимся прекрасными винтиками в экономической машине. Но все это не дает ни душевного покоя, ни возможности отдавать свое ограниченное время людям и вещам, которые нам по-настоящему интересны.

«Четыре тысячи недель: Тайм-менеджмент для смертных» – это очередная книга о том, как использовать наше время наилучшим образом. Но в ее основе лежит уверенность, что тот тайм-менеджмент, который мы знаем, с треском провалился и не стоит делать вид, будто это не так. Этот странный исторический период, когда время как будто снялось с якоря, может оказаться прекрасной возможностью пересмотреть наши с ним отношения. Мыслители прошлого тоже сталкивались с этими проблемами, и, если применить их мудрость к сегодняшнему дню, некоторые истины становятся еще более очевидными. Продуктивность – это ловушка. Она лишь увеличивает занятость: сколько мы ни пытаемся «разобраться» с работой, она накапливается все быстрее. Никому за всю историю не удалось достичь баланса между жизнью и работой. Не удастся это и вам, даже если вы будете честно делать «шесть вещей, которые успешные люди делают до 7 утра». День, когда все наконец-то будет под контролем, никогда не наступит – тот вожделенный день, когда вы наконец разгребете электронную почту, когда список дел перестанет расти, когда вы выполните все обязанности на работе и дома, когда вас не будут ругать за пропущенный дедлайн или случайную ошибку и когда вы, полностью «оптимизировавшись», сможете наконец заняться тем, что в жизни по-настоящему важно. Начнем с того, что признаем свое поражение: ничего этого не случится.

И знаете что? Это отличные новости.

Часть I

Наш выбор – делать выбор

1

Ограниченность как данность

Проблема не в том, что наше время ограничено. Настоящая проблема – и именно в этом я надеюсь вас убедить – заключается в следующем: мы невольно унаследовали набор неверных представлений о том, как использовать это ограниченное время. Любое из этих представлений только ухудшает ситуацию, но мы чувствуем потребность жить именно так. Чтобы понять, как мы дошли до жизни такой и как помириться со временем, передвинем часовую стрелку назад – в эпоху, когда никаких часов еще не было.

Если подумать, вы должны благодарить судьбу за то, что не родились английским крестьянином эпохи раннего Средневековья. Во-первых, гораздо меньше вероятности, что вы дожили бы до старости. Но даже если бы и дожили, открывшуюся перед вами жизнь нельзя было бы называть иначе как рабской. Вы бы дни напролет пахали землю, на которой феодал-землевладелец разрешил вам жить в обмен на львиную долю урожая или дохода, который вы могли бы с него получить. Церковь тоже требовала регулярных пожертвований, и вы слишком боялись бы вечного проклятия, если бы не подчинились. Ночевали бы вы в лачуге, где в одном помещении ютилась бы не только вся семья (члены которой, как и вы, редко бы мылись и чистили зубы), но также и свиньи с курами, ведь по лесу рыскали волки и медведи, которые не преминули бы угоститься любой живностью, оставшейся снаружи после заката. Еще одним вашим постоянным спутником были бы болезни – от кори и гриппа до бубонной чумы и «огня святого Антония» (так называлось отравление спорыньей ржи, вызывавшее бред и ощущение, будто кожа горит или искусана{15}).

Время до расписаний

Но есть ряд проблем, с которыми вы бы почти наверняка не столкнулись, – это проблемы со временем. Даже в самую страду вам бы вряд ли пришло в голову, что «у вас слишком много дел», что надо торопиться или что жизнь движется слишком быстро, не говоря уже о том, что у вас нарушен «баланс между работой и личной жизнью». По тем же причинам в более свободные дни вам никогда не было бы скучно. И хотя смерть, в том числе ранняя, была обыденным явлением, запас времени не казался бы ограниченным. Ничто не заставляло бы вас искать способы его «экономить». К тому же вы не чувствовали бы вины за время, потраченное зря: если бы вы отвлеклись от молотьбы зерна, чтобы посмотреть петушиный бой на деревенской лужайке, никто бы не сказал, что вы отлыниваете от работы. И дело не в том, что время двигалось медленнее, и не в том, что средневековые крестьяне были такими уж спокойными или безропотными. Просто, насколько нам известно, время как абстрактное понятие – как явление – для них не существовало.

Это может показаться странным лишь потому, что в нас слишком глубоко укоренился современный образ мыслей о времени: мы забываем даже, что это всего лишь образ мыслей. Мы подобны пресловутой рыбе, которая ничего не знает о воде, потому что постоянно в ней находится. Но, если посмотреть со стороны, наши убеждения начинают выглядеть довольно странно. Мы представляем себе время так, будто оно существует отдельно от нас и от мира вокруг нас, «независимого мира математически измеримых последовательностей»{16}, по выражению американского культуролога Льюиса Мамфорда. Чтобы понять, что он имеет в виду, подумайте о чем-нибудь, связанном со временем, например как вы планируете провести завтрашний вечер или чего добились за последний год. Сами того не осознавая, вы, скорее всего, представите себе календарь, линейку, сантиметр, циферблат или какую-нибудь более расплывчатую абстрактную временнýю шкалу. И тут же начнете, сверяясь с этим воображаемым прибором, выстраивать свои реальные дела в соответствии с временнóй шкалой, существующей у вас в голове. Именно это имел в виду Эдвард Холл, когда сравнивал время с лентой конвейера. Каждый час, неделя или год уподобляется контейнеру, движущемуся по ленте, и мы должны заполнить его прежде, чем он проедет мимо, чтобы почувствовать, что используем свое время правильно. Когда дел слишком много и они не умещаются в контейнеры, мы испытываем неприятное чувство чрезмерной занятости. Когда их слишком мало, нам становится скучно. Если мы успеваем заполнять все проезжающие мимо контейнеры, то гордимся, что у нас все под контролем, и чувствуем, что наше существование оправданно. Если слишком много контейнеров проезжает мимо незаполненными, нам кажется, будто мы прозевали их. Если же мы используем контейнеры с пометкой «рабочее время» для отдыха, начальник может и разозлиться. (Он заплатил за эти контейнеры, это его имущество!)

У средневекового крестьянина не было таких проблем. Работники просыпались с рассветом и ложились, едва начинало смеркаться, а длина дня для них варьировалась в зависимости от времен года. Воспринимать время как нечто абстрактное и существующее отдельно от жизни не было необходимости: люди доили коров, когда их нужно было подоить, и собирали урожай, когда наступало время жатвы. Каждого, кто попытался бы навязать любому из этих занятий внешний график – например, получить от коровы месячный удой за один день, чтобы «быстрее покончить с этим», или приблизить время сбора урожая, – справедливо сочли бы ненормальным. Не было и беспокойной потребности «сделать все», потому что крестьянский труд не имеет конца: пора подоить коров или собрать урожай обязательно наступит снова, всегда, поэтому нет смысла спешить к гипотетическому моменту завершения. Историки называют такой способ жизни ориентированным на задачи, так как ритм жизни органично рождается из самих задач, а не из выстраивания их на абстрактной временной шкале – подход, который сегодня стал для нас второй натурой. (Считать средневековую жизнь медленной соблазнительно, но точнее будет сказать, что само понятие «неспешная жизнь» показалось бы большинству средневековых людей бессмысленным. Неспешная по сравнению с чем?) До изобретения часов объяснить, сколько времени понадобится на то или иное действие, можно было только одним способом: сравнить его с другим конкретным действием. Так, средневековые люди могли измерять продолжительность действия в Miserere – отрезках времени, необходимых, чтобы прочитать псалом 50, известный под названием Miserere mei Deus{17}.

Такая жизнь, вероятно, и переживалась как безбрежная и текучая, полная – без преувеличения – своего рода магии. При всех материальных лишениях наш крестьянин наверняка ощущал, что окружающий мир имеет и иное, внушающее трепет измерение. Не отягощенный беспокойством об «уходящем времени», он, возможно, испытывал чувство вечности, которое наш современник Ричард Рор, францисканский священник и писатель, называет «жизнью в глубинном времени»{18}. В сумерках средневековый сельский житель мог слышать, как в лесу шелестят духи, а не только медведи и волки; вспахивая поля, он, возможно, ощущал себя крошечной точкой на гигантском полотне истории, на котором его далекие предки были почти такими же живыми и реальными, как родные дети. Об этом можно говорить с некоторой долей уверенности, поскольку островки глубинного времени порой встречаются и в наши дни – это происходит в моменты, когда мы, по выражению писателя Гэри Эберле, попадаем «в область, где всего вдоволь, где мы не пытаемся заполнить пустоту в мире или в себе». Граница, отделяющая личность от ее окружения, размывается, и время останавливается. «Часы, конечно, продолжают идти, – пишет Эберле, – но мы не слышим, как они тикают»{19}.

С некоторыми это происходит во время молитвы, медитации или среди величественных природных ландшафтов. Я уверен, что мой маленький сын провел младенчество именно в таком состоянии и только теперь начинает из него выходить. (Пока мы не приучаем детей к расписаниям, они ориентированы исключительно на задачи, и это, вместе с недосыпом, может объяснить ощущение потусторонности в первые несколько месяцев, проводимых с новорожденным: из времени, измеряемого часами, нас затягивает в глубинное время, нравится это нам или нет). В 1925 году Карл Густав Юнг, знаменитый швейцарский психолог, путешествуя по Кении, однажды на рассвете тоже неожиданно провалился в вечность:

С невысокого холма открывался поистине величественный вид на эту обширную саванну. На горизонте виднелись стада диких животных: газелей, антилоп гну, зебр, бородавочников и т. п. Пощипывая траву, стада неторопливо продвигались вперед, подобно медленно текущей реке. Глубокую тишину нарушали лишь редкие тоскливые крики хищных птиц. Это была тишина вечного начала, тишина мира, каким он был всегда, или мира в состоянии небытия, когда еще никто не побывал в нем и не узнал, что есть мир{20}.

Конец вечности

Можно, конечно, не придавать значения абстрактной идее времени, но здесь есть один серьезный недостаток. Это очень ограничивает то, чего вы можете достичь. Такой образ жизни хорош для мелкого землевладельца, чей график работы задается временами года, но вряд ли годится для кого-то еще. Везде, где требуется координировать действия целой группы людей, необходим надежный, общепринятый метод измерения времени. Считается, что именно поэтому появились первые механические часы. Их изобретение приписывается средневековым монахам, которым нужно было начинать утренние молитвы затемно и чтобы весь монастырь для этого просыпался в нужное время. (Поначалу для решения этой проблемы выбирали монаха, которому поручали всю ночь бодрствовать и следить за движением звезд; но для этого требовалась, во-первых, ясная погода, а во-вторых, гарантия, что «дежурный» монах не заснет.) Стандартизация времени и придание ему наглядности неизбежно побуждают людей считать его чем-то абстрактным и существующим независимо от конкретных занятий, на которые оно отводится. Время – это то, что уходит по мере движения стрелок по циферблату. Изобретение парового двигателя традиционно считают заслугой промышленной революции. Но, как показывает Мамфорд в своем капитальном труде «Техника и цивилизация», опубликованном в 1934 году, этого, скорее всего, не произошло бы без часов. К концу XVIII века английские крестьяне начали стекаться в города, работать на фабриках и заводах, и на каждом предприятии требовалось координировать действия сотен людей, которые работали в фиксированные часы, часто шесть дней в неделю, чтобы поддерживать машины в рабочем состоянии.

От абстрактного мышления о времени логично перейти к отношению к нему как к ресурсу, то есть тому, что можно купить, продать и использовать с максимальной эффективностью, как уголь, железо или любое другое сырье. Прежде работникам платили за расплывчато определяемый «день работы», либо они получали сдельную зарплату – конкретную сумму за каждый тюк сена или убитую свинью. Но постепенно распространилась почасовая оплата, и владелец фабрики, который эффективно использовал часы своих рабочих, выжимая из каждого занятого на производстве столько труда, сколько было возможно, мог получить большую прибыль, чем тот, кто этого не делал. Некоторые особо придирчивые фабриканты и вовсе стали приравнивать недостаточно старательных работников к ворам. «Кругом людишки страшно меня обманывают», – негодовал известный английский промышленник Амброуз Кроули из графства Дарем; в 1790 году он объявил на своих предприятиях, что будет взимать штрафы за время, проведенное за «курением, песнопениями, чтением газет, спорами, ссорами, занятиями, не касающимися моего бизнеса [или] любым бездельничаньем»{21}. Кроули считал, что его нерадивые рабочие – настоящие воры, незаконно присваивающие содержимое контейнеров с конвейера времени.

Мамфорд порой как будто подразумевает, что в наших проблемах со временем виновато исключительно изобретение часов. Едва ли это так. (И я вовсе не призываю вернуться к образу жизни средневековых крестьян.) Но все зашло слишком далеко. Раньше время было просто средой, в которой протекала жизнь. Но потом, когда для большинства людей «время» и «жизнь» оказались разделены, время превратилось в вещь, которую используют, – и именно этой перемене мы обязаны всеми сложностями со временем, которые испытываем сегодня. Как только время для вас становится ресурсом, который можно использовать, вы начинаете ощущать внешнее принуждение или внутреннюю потребность использовать его как можно лучше. А если вам кажется, что оно потрачено зря, вы начинаете корить себя. При таком давлении невольно приходишь к выводу, что остается одно: использовать свое время лучше, стать более эффективным, заставлять себя работать еще усерднее или дольше, словно машина времен промышленной революции. Тогда как следовало задаться вопросом, разумны ли все эти требования. Возникает соблазн делать несколько дел одновременно, то есть использовать один отрезок времени на два занятия сразу. На это одним из первых обратил внимание немецкий философ Фридрих Ницше: «Думают с часами в руке, подобно тому, как обедают с глазами, вперенными в биржевой лист, – живут как кто-то, постоянно могущий "упустить нечто"»{22}. Почти инстинктивно мы в мыслях проецируем свою жизнь на будущее – а это заставляет нас терзаться вопросом, будет ли все так, как мы хотим. Вскоре наша самооценка начинает определяться исключительно тем, насколько правильно мы используем время: оно перестает быть водой, в которой мы живем, и превращается в вещь, которой необходимо владеть и которую нужно контролировать, чтобы избежать чувства вины, подавленности или паники. Как-то в руки мне попала книга, название которой замечательно подытоживает вышесказанное: «Мастер времени»{23}.

Главная беда в том, что подобное отношение к времени порождает нечестную игру: почувствовать, что делаешь достаточно, невозможно. Вместо того чтобы просто жить во времени – или, если хотите, быть временем, – мы оцениваем каждый миг главным образом исходя из его пользы для будущей цели или для будущего оазиса покоя, на который вы рассчитываете после того, как с делами будет наконец покончено. На первый взгляд такой образ жизни выглядит разумным, особенно в условиях острейшей экономической конкуренции, когда кажется, что, если вы хотите остаться на плаву, нужно как можно рациональнее использовать время. (К тому же это вопрос воспитания: почти всех нас учили ставить будущие выгоды выше нынешних удовольствий.) Но в конце концов это аукается. Такое отношение вырывает нас из настоящего и заставляет всю жизнь жить в ожидании будущего, в тревогах о том, сложится ли все так, как надо; мы воспринимаем все с точки зрения будущей, желаемой выгоды, а в результате покой так никогда и не наступает. Мы лишаемся возможности пережить «глубинное время», возможное лишь тогда, когда мы забываем об абстрактной шкале и вновь погружаемся в яркие краски реальности.

Когда этот современный взгляд на жизнь стал превалирующим, пишет Мамфорд, «вечность постепенно перестала служить мерилом и целью человеческих действий»{24}. Ее вытеснила диктатура часов, расписания и оповещений Google-календаря, «безрадостная срочность» Мэрилин Робинсон и постоянное чувство, что мы должны делать больше. Попытка овладеть своим временем плоха тем, что в конце концов время овладевает нами.

Исповедь гика производительности

Далее в этой книге рассматривается более разумный способ обращения со временем и набор практических идей из работ философов, психологов и духовных учителей, отбросивших попытки им овладеть. Мне кажется, что они рисуют нам гораздо более спокойную и осмысленную жизнь, при этом более подходящую, чтобы сохранять производительность в течение длительного времени. Но не поймите меня неправильно: я потратил годы на попытки овладеть своим временем, и все они потерпели фиаско. Я был гиком производительности. Некоторые, как вы знаете, помешаны на бодибилдинге, моде, скалолазании или поэзии, а гики производительности помешаны на вычеркивании пунктов из списка дел. Примерно то же самое, только намного печальнее.

Мои приключения с Inbox Zero всего лишь верхушка айсберга. Я потратил бесконечные часы – а также кучу денег, в основном на красивые блокнотики и маркеры, – убеждая себя в том, что, стоит мне найти правильную систему тайм-менеджмента, выработать правильные привычки и дисциплину, я выиграю борьбу со временем раз и навсегда. (Заблуждение усугублялось еще и тем, что я вел в еженедельной газете колонку о производительности. Она давала мне хороший предлог для экспериментов с новыми приемами тайм-менеджмента: ведь это было нужно для работы. Как если бы алкоголику посчастливилось работать дегустатором вин.) То я пробовал делить каждый день на 15-минутные блоки; то с помощью кухонного таймера устанавливал себе 25-минутные периоды работы, перемежаемые пятиминутными перерывами. (У этого приема есть официальное название – метод помидора – и целая армия последователей в сети.) В списках дел я расставлял приоритеты: A, B и C. (Угадайте, сколько задач приоритетов B и C я выполнил за все время?) Я пытался соотнести ежедневные действия со своими целями, а цели – с главными ценностями. Используя эти приемы, я так и чувствовал, что вот-вот наступит золотая эра покоя, ничем не нарушаемой производительности и великих свершений. Но она так и не наступила. Вместо этого я лишь стал еще более задерганным и несчастным.

Помню, как однажды в 2014 году зимним утром сидел на скамейке в парке возле дома в Бруклине, больше обычного беспокоясь из-за количества невыполненных задач, и вдруг осознал, что все это никогда не сработает. Я никогда не преуспею в своих попытках добиться достаточной эффективности и дисциплины, никогда не почувствую, что все под контролем, что я выполняю все свои обязательства и мне не нужно волноваться о будущем. Как ни странно, едва я понял, что с помощью этой стратегии не достигну чувства покоя, я тут же немного успокоился. (В конце концов, как только уверяешься, что твоя цель недостижима, продолжать корить себя за неудачу становится бессмысленно.) Но мне еще только предстояло понять, почему все эти методы были обречены на провал. А причина в том, что с их помощью я стремился обрести чувство, будто полностью контролирую собственную жизнь, – чувство, в принципе недоступное человеку.

Хотя в целом я этого не осознавал, моя зацикленность на производительности служила скрытой эмоциональной цели. Она помогала мне бороться с чувством ненадежности, присущей сегодняшней сфере труда: если бы я научился выполнять все требования редактора и при этом запускать собственные проекты на стороне, то однажды, возможно, почувствовал бы наконец уверенность относительно своей карьеры и финансов. Но она же отвлекала от жутковатых вопросов о том, что я творю со своей жизнью и не нужно ли что-то в ней серьезно менять. Очевидно, мое подсознание решило, что, если я буду глушить себя работой, мне не придется спрашивать себя, насколько это вообще здоровое дело – основывать свою самооценку исключительно на работе. И пока я ждал, что вот-вот обрету контроль над своим временем, я мог не думать, что, возможно, жизнь требует от меня обратного: отказаться от стремления к полному контролю и шагнуть в неизвестность. В моем случае таким шагом было вступление в постоянные отношения, а потом совместное с девушкой решение создать семью – две вещи, которые я провалил с особенным треском, сколько бы ни применял приемов, чтобы завершить дело. Зато меня очень утешала мысль, что однажды я «оптимизирую» себя и буду способен принимать такие решения без страха, полностью управляя процессом. Я не хотел признавать, что этого никогда бы не произошло, что без страха такие вещи не делаются и вообще от него не помирают.

Но (не волнуйтесь!) не буду больше мусолить здесь свои личные переживания. Общечеловеческая правда, стоящая за моими конкретными проблемами, состоит в том, что многие из нас изо всех сил стараются избежать трезвого восприятия реальности, в которой мы живем. Мы не хотим, чтобы нас тревожили вопросы, на правильном ли мы пути или от каких представлений о себе нам пора отказаться. Мы не хотим, чтобы нам причинили боль в отношениях, боимся неудач в работе. Мы не хотим признавать, что, возможно, родители никогда не будут нами довольны, не хотим и менять в себе то, что не нравится нам самим. И уж совсем не хотим болеть и умирать. Частности для всех разные, но суть одна. Нас отталкивает мысль, что дело обстоит именно так: вот эта жизнь, со всеми ее недостатками и неизбежными обидами, с ее невероятной быстротечностью и почти полной невозможностью как-то на нее повлиять, – единственная, которую нам дано прожить. Вместо этого мы мысленно восстаем против реального положения дел. Благодаря этому, цитируя психотерапевта Брюса Тифта, «мы по-прежнему испытываем клаустрофобию, чувствуем, что реальность берет нас в плен, ограничивает, что мы не в силах что-либо изменить, – но наше сознание в этом не участвует»{25}. Борьба с мучительными ограничениями, которые накладывает на нас реальность, – это то, что некоторые психоаналитики старой школы называли неврозом. Он принимает бесчисленные формы: от трудоголизма до страха перед принятием долгосрочных решений, созависимости и хронической стеснительности.

Наши сложные отношения со временем во многом возникают из-за того же стремления избежать болезненного давления реальности. И всяческие стратегии повышения производительности, как правило, только ухудшают положение, потому что на самом деле способствуют уходу от реальности. В конце концов, осознание ограниченности времени мучительно, ведь это значит, что сложные решения неизбежны и что у вас не будет времени на все, что вы некогда мечтали сделать. Так же мучительно смириться с тем, что то время, которым мы располагаем, поддается лишь ограниченному контролю: может быть, нам просто не хватает стойкости, таланта или других ресурсов, чтобы хорошо играть все роли, которые, как нам кажется, мы должны играть? Поэтому, вместо того чтобы просто осознать свои возможности, мы изобретаем «стратегии уклонения», чтобы продолжать чувствовать себя бессмертными. И окончательно загоняем себя в угол, мечтая об идеальном балансе работы и личной жизни. Или хватаясь за системы тайм-менеджмента, которые сулят освободить нам время для всего, так что принимать трудные решения не придется. Порой мы ударяемся в прокрастинацию – еще один способ сохранить иллюзию безграничного контроля над жизнью: ведь если мы даже не начали работать над сложным проектом, нам не грозят отрицательные эмоции из-за того, что он провалился. Мы забиваем голову занятостью и отвлекающими факторами, чтобы притупить эмоции. («…Мы даже отдаемся барщине ежедневного труда с такой горячностью и бешенством, какие вовсе не нужны для нашей жизни, – писал Ницше, – потому что, нам кажется, нужнее всего не приходить в сознание. Все полны этой спешки, ибо каждый бежит от себя самого»{26}.) Или же планируем как одержимые, так как альтернативный вариант – это признать, насколько нам не подвластно наше будущее. Более того, в большинстве своем мы желаем получить время в единоличное распоряжение: идеал нашей культуры – положение, при котором лишь вы один управляете своим графиком, делаете что хотите и когда хотите, – потому что нам страшно признать правду: почти все стоящие дела, будь то вступление в брак, воспитание детей, создание бизнеса или политическая деятельность, требуют сотрудничества с другими людьми, а следовательно, готовности к эмоциональной неопределенности отношений.

Впрочем, отрицание реальности всегда бесполезно. Оно может принести временное облегчение, позволяя человеку продолжать думать, что когда-нибудь он все-таки обретет чувство контроля над своей жизнью. Но оно никогда не приведет к ощущению, что мы делаем достаточно, что нас самих достаточно, поскольку «достаточно» в этом случае понимается как некий безграничный контроль, недоступный ни одному человеку. Напротив, бесконечная борьба ведет к большей тревоге и менее плодотворной жизни. Например, чем сильнее вы верите, что сумеете объять необъятное, тем больше берете на себя обязательств и тем меньше осознаете необходимость спросить себя, действительно ли каждое новое обязательство стоит части вашего времени. В результате ваши дни неизбежно оказываются заполнены делами, которые вам мало интересны. Чем больше вы торопитесь, тем сильнее вас бесят задачи (или маленькие дети), не поддающиеся ускорению, тем лихорадочнее вы строите планы на будущее, тем больше тревоги у вас вызывает любая неопределенность – а ведь ее всегда будет предостаточно. А чем больше контроля вы получаете над своим временем, тем более одинокими становитесь.

Все это иллюстрирует явление, которое можно назвать парадоксом ограничения и которое пронизывает все последствия такого мироощущения: чем больше вы пытаетесь управлять своей жизнью, достичь над ней полного контроля и свободы от неизбежных ограничений человеческого существования, тем более напряженной, пустой и разочаровывающей становится жизнь. Но чем охотнее вы признаете факты конечности – и действуете заодно с ними, а не против них, – тем она становится продуктивнее, насыщеннее и радостнее. Не думаю, что тревога может исчезнуть полностью; похоже, мы ограничены даже в своей способности принимать ограничения. Но я не знаю ни одного приема тайм-менеджмента, который был хотя бы наполовину столь же эффективен, как простое принятие вещей такими, какие они есть на самом деле.

Ледяная струя реальности

На практике признание ограниченности времени означает, что при составлении расписаний нужно иметь в виду: времени на все, что вы хотите сделать или чего от вас хотят другие, вам точно не хватит. Поэтому можно хотя бы перестать ругать себя за то, что вам это не удалось. Поскольку сложные решения неизбежны, важно научиться принимать их сознательно. Нужно определять, на чем следует сосредоточиться, а что можно бросить. Не стоит надеяться, что все это выяснится само собой, а также обманывать себя, что, если вы приложите достаточно усилий и примените подходящий прием тайм-менеджмента, принимать решение вообще не понадобится. Это также означает, что нужно бороться с великим искушением «оставлять себе пространство для маневра» – на самом деле это просто еще один способ создать ощущение, что у вас все под контролем. Вместо этого следует намеренно брать на себя серьезные, пугающие, необратимые обязательства: пусть вы не уверены, что они обернутся к лучшему, но в конце концов они всегда приносят больше удовлетворения. Кроме того, необходимо твердо противостоять так называемому FOMO («страху упущенной выгоды»[1]), помня, что мы в любом случае пропускаем что-то, а по сути почти все важное – это фактически неизбежно. И это не страшно, так как именно решение пропустить что-то важное и делает наш выбор значимым. Всякий раз, когда мы решаем посвятить часть времени чему-то одному, мы жертвуем всем остальным, что могли бы делать в это время и чего не выбрали. Поэтому принять добровольное решение – значит твердо, без колебаний держаться того, что считаете самым ценным. Наверное, я должен оговориться, что мне самому еще только предстоит достичь совершенства во всех умениях. Я писал эту книгу в той же мере для себя, что и для других, твердо веря в слова писателя Ричарда Баха: «Ты лучше всего учишь тому, чему тебе самому нужно научиться»{27}.

Признание ограниченности времени также заставляет понять одну простую истину: порой свобода состоит не в возможности единолично распоряжаться своим графиком, а в том, чтобы ограничить себя ритмами сообщества, участвуя в тех формах социальной жизни, в которых вы не можете сами решать, чем конкретно вам заниматься и когда. А отсюда, в свою очередь, следует, что значимая производительность зачастую обусловлена не ускорением процессов, а тем, что они занимают ровно столько времени, сколько должны, – по-немецки это называется Eigenzeit, собственное время или время, внутренне присущее самому процессу{28}. Возможен еще более радикальный вариант: смирившись с тем, что наша власть над временем ограниченна, мы можем пересмотреть свое представление о времени как о ресурсе, который мы используем. Потому что у этой идеи есть альтернатива, немодная, но мощная: мы должны позволять времени использовать нас, расценивая жизнь не как шанс осуществить свои предопределенные планы успеха, а как возможность выполнить то, чего от вас требует ваше место и время в истории.

Хочу пояснить: я не считаю, что наши проблемы с временем находятся исключительно в голове и, если мы посмотрим на жизнь под другим углом, они исчезнут сами собой. Постоянная нехватка времени во многом порождается внешними факторами: жесткая, конкурентная экономика, утрата социальной «подушки безопасности», ослабление семейных связей, которые раньше помогали справиться с тяготами работы и воспитания детей, а также сексистское представление, что женщины обязаны преуспевать в карьере, одновременно выполняя большую часть работы по дому. Эти проблемы не решаются одной лишь самопомощью. Как пишет журналистка Энн Хелен Петерсен в известной статье о выгорании миллениалов, такие проблемы нельзя решить. «Вы не измените свое состояние отпуском, раскрасками для взрослых, "стрессовой выпечкой", методом помидора или съедая на ночь чертовы хлопья с молоком»{29}. Но думаю, помочь сможет полное принятие реальности, независимо от того, насколько выигрышна или бедственна ваша конкретная ситуация. Пока вы пытаетесь соответствовать невыполнимым требованиям времени, убеждая себя, что когда-нибудь найдете способ совершить невозможное, вы молчаливо потакаете этим требованиям. Но, как только вы в глубине души осознаете, что они невыполнимы, вы сможете уверенно им противостоять и сосредоточиться на построении собственной, как можно более осмысленной жизни, в какой бы ситуации вы ни оказались.

Мысль, что именно признание, а не отрицание ограниченности времени может принести нам удовлетворение, не удивила бы философов Древней Греции и Рима. Они считали, что безграничность присуща исключительно богам, тогда как благороднейшая цель человека состояла не в том, чтобы стать богоподобным, а, напротив, оставаться до конца человечным. В любом случае такова реальность, и встречи с ней лицом к лицу только придают силы. В 1950-е годы невероятно эксцентричный британский писатель Чарльз Гарфилд Лотт Дю Канн написал небольшую книгу «Научитесь жить» (Teach Yourself to Live), в которой рекомендовал жить, признавая границы жизни. На упрек, что его совет ввергает в уныние, он отреагировал едко: «В уныние? Ничуть. Не больше, чем холодный душ… Просто в отличие от большинства людей вы будете жить без ложных и вредных иллюзий»{30}. Именно с таким настроем надо браться за решение вопроса, как лучше всего использовать свое время. Никто из нас не способен в одиночку разрушить общество, одержимое производительностью без границ, отвлечениями и скоростью. Но прямо здесь, прямо сейчас вы можете отбросить иллюзию, будто все это когда-либо принесет удовлетворение. Вы можете признать факты. Так что включите воду в душе, приготовьтесь к ощущению бодрящей ледяной струи и шагните под нее.

2

Ловушка эффективности

Начнем с занятости. Это не единственная наша проблема со временем, и возникает она не у всех. Но ее пример прекрасно демонстрирует, как отчаянно мы сражаемся с данными нам природой ограничениями, и все потому, что ощущение, будто мы обязаны делать больше, чем можем, стало нормой. В сущности, «занятость» не совсем правильное слово, поскольку некоторые виды занятости могут доставлять большое удовольствие. Кто бы не захотел жить в Бизитауне из культовых детских книжек, созданных в 1960-е годы американским писателем и иллюстратором Ричардом Скарри? Его коты-бакалейщики и поросята-пожарные, конечно же, очень заняты; в Бизитауне нет бездельников, а если такие и находятся, власти побыстрее убирают их с глаз долой, прямо как в Пхеньяне. Но жители Бизитауна никоим образом не перегружены. Они излучают радостное самообладание, как положено котам и поросятам, которые очень заняты, но совершенно уверены, что их рабочие задачи идеально улягутся в рабочие часы, – в отличие от нас, боящихся или точно знающих, что мы-то ничего не успеем.

Статистика показывает, что это чувство присутствует на всех ступенях экономической лестницы{31}. Если вы работаете на двух работах с минимальной зарплатой, чтобы прокормить детей, вероятность перегрузки для вас очень велика. Если же вы относительно обеспечены, перенапряжение грозит вам по причинам, для вас не менее серьезным: ведь у вас хороший дом, а следовательно, ипотека дороже, а может быть, работа (интересная и хорошо оплачиваемая!) предъявляет вам требования, идущие вразрез с вашим желанием проводить больше времени с пожилыми родителями, больше участвовать в жизни детей или посвятить жизнь борьбе с изменением климата. Как утверждает ученый-юрист Дэниел Марковиц, в нашей культуре, зацикленной на достижениях, даже победители – те, кто поступает в лучшие университеты, а потом зарабатывает больше всего денег, – обнаруживают, что наградой им служит лишь постоянная необходимость «пахать как лошадь», чтобы сохранить доход и статус, – казалось бы, непременные условия для той жизни, которую они хотели бы прожить{32}.

Дело не просто в том, что эта ситуация кажется невозможной; с чисто логической точки зрения она на самом деле невозможна. Вы обязаны делать больше, чем можете? Так не бывает. Это бессмыслица: если у вас действительно нет времени на все, что вы хотите сделать, или должны были бы сделать, или чего требуют от вас другие, значит, этого времени нет, и точка. Даже если вам грозят тяжелые последствия из-за того, что переделать все дела не удалось. Поэтому, по идее, переживать из-за непомерного списка дел просто нерационально. Вы сделаете все, что в ваших силах, и не сделаете того, что не в ваших силах, а тиранический внутренний голос, настаивающий, что нужно сделать все, просто ошибается. Конечно, мы редко обдумываем ситуацию так рационально, поскольку это означает признать болезненную правду о границах. Нам пришлось бы смириться с тем, что иногда приходится делать трудный выбор: какие шансы упустить, кого разочаровать, от каких лелеемых амбиций отказаться, в каких начинаниях потерпеть неудачу. Может быть, остаться на нынешней работе и при этом уделять достаточно внимания детям невозможно. Может быть, отдавать время и силы творческому призванию и при этом содержать дом в порядке, заниматься спортом и т. п. невозможно. Пытаясь уйти от этих неприятных истин, мы лишь принимаем стратегию, предлагаемую расхожими советами, как справиться с перегрузкой: говорим себе, что нужно просто найти способ делать больше, – иными словами, решить проблему занятости с помощью еще большей занятости.

Сизифов ящик

Такова современная реакция на проблему, но она не нова. В 1908 году английский журналист Арнольд Беннетт опубликовал короткий и брюзгливый сборник советов, одно название которого показывает, что отчаянные попытки впихнуть в сутки как можно больше дел уже лихорадили эдвардианский мир: «Как прожить на 24 часа в день». «Не так давно в ежедневной газете битва разгорелась вокруг вопроса, может ли женщина прожить в деревне на 85 фунтов в год. Мне встречалось эссе "Как прожить на 8 шиллингов в неделю". Но я никогда не видел эссе "Как прожить на 24 часа в день"»{33}, – писал Беннетт. На всякий случай поясняю, в чем юмор: абсурдно уже то, что кому-то нужен такой совет, поскольку никто никогда не располагал более чем 24 часами в сутках. Тем не менее люди в нем нуждались: Беннетту и его целевой аудитории, служащим из пригородов, которым приходилось добираться трамваем и поездом до своих офисов в центре растущих городов Англии, время уже казалось слишком маленьким контейнером для всего, что оно должно было в себя вмещать. Он беседовал «со своими товарищами по несчастью – неисчислимой армией душ, преследуемых более или менее болезненным ощущением, что годы все утекают и утекают, а они до сих пор не смогли привести свою жизнь в надлежащий порядок». Он прямолинейно поставил диагноз: большинство людей тратит несколько часов в сутки, особенно вечерних, даром. Они говорят себе, что устали, хотя легко могли бы поднапрячься и взяться за любые обогащающие жизнь занятия, на которые у них, как они утверждают, нет времени. «Я предлагаю, – писал Беннетт, – в шесть часов вечера посмотреть фактам в лицо и признать, что вы не устали (ибо это так, сами знаете)». Кроме того, он предлагает вставать пораньше и даже подробно инструктирует читателя, как заварить себе чай, если вы вдруг встали раньше прислуги.

«Как прожить на 24 часа в день» – замечательная, вдохновляющая книга со множеством практических советов; ее стоит прочитать и сегодня. Но вся она основывается на одном крайне сомнительном предположении (не считая того, что у вас есть прислуга). Как и все последующие эксперты по тайм-менеджменту, Беннетт подразумевает, что если следовать его советам, то можно сделать достаточно важных вещей, чтобы почувствовать себя в гармонии со временем. Добавьте чуть больше деятельности в контейнер каждого дня, утверждает он, и вы достигнете спокойной уверенности, что времени наконец-то достаточно. Это было не так в 1908 году, а теперь и подавно. Именно это я и начал осознавать тогда, на скамейке в бруклинском парке. И я по-прежнему считаю, что это лучшее противоядие от чувства нехватки времени, освободительный первый шаг на пути к признанию своих ограничений: понять, что времени для всего или хотя бы для достаточной части того, что кажется важным, у вас не будет ни при каких обстоятельствах.

Дело не в том, что вы еще не нашли подходящих приемов тайм-менеджмента или не приложили достаточно усилий, не в том, что нужно вставать раньше, и уж конечно, не в том, что от вас вообще нет толку. В корне неверна сама идея. Нет никаких оснований полагать, что увеличение количества дел когда-нибудь даст вам ощущение, что все под контролем, или позволит выкроить время для всего важного. Начнем с того, что само понятие «важного» субъективно, поэтому не стоит думать, будто время у вас найдется для всего, что считаете важным вы, ваш начальник или ваша культура. Но есть и другой пренеприятный момент: как только вы научитесь везде успевать, вы заметите, что важного, значимого или обязательного будет становиться все больше. Заслужив репутацию человека, работающего с рекордной скоростью, вы начнете получать больше заданий. (Ваша начальница не дура: зачем давать дополнительную работу тому, кто работает медленнее?) Как только вы поймете, как делить время между детьми и офисом без чувства вины за то и другое, вас снова начнут дергать, требуя больше заниматься спортом или вступить в родительскую ассоциацию, – о, и не пора ли уже наконец научиться медитировать? Откроете свой бизнес, о котором мечтали многие годы, и, если дела пойдут успешно, вы оглянуться не успеете, как почувствуете недовольство из-за того, что он такой маленький. То же касается домашних дел. Рут Шварц Коуэн в книге «Больше работы для матери» (More Work for Mother) рассказывает, что, когда домохозяйкам стала доступна трудосберегающая техника вроде стиральных машин и пылесосов, это никак не помогло им экономить время, потому что общепринятые стандарты чистоты возросли так, что свели на нет все старания инженеров{34}. Теперь, когда стало возможно приводить рубашки мужа в безукоризненное состояние после каждой носки, вам начало казаться, что вы должны это делать, чтобы показать, как вы его любите. «Работа заполняет время, отпущенное на нее», – написал в 1955 году британский сатирик и историк Сирил Норткот Паркинсон, сформулировав таким образом знаменитый первый закон Паркинсона{35}. Но это не просто шутка, и применим этот закон не только к работе, а ко всему, что необходимо сделать. На самом деле именно представление о том, что необходимо сделать, расширяется, заполняя все имеющееся у нас время.

Эта печальная ирония хорошо заметна в работе с электронной почтой, замечательном изобретении XX века, с помощью которого любой случайный человек на планете получает возможность донимать вас бесплатно и в любое время дня и ночи, влезая в электронное окно, которое стоит у вас перед носом или лежит в кармане весь рабочий день, а зачастую и в нерабочее время. Вход в систему, то есть число электронных писем, которые теоретически можно получить, по сути, бесконечен. Но выход – число сообщений, которые вы успеваете толком прочитать, ответить на них или просто удалить, – строго ограничен. Поэтому оптимизировать работу с электронной почтой – это все равно что все быстрее и быстрее взбираться по бесконечной лестнице: вы уже давно запыхались, но, как бы ни торопились, до самого верха все равно не доберетесь. В древнегреческом мифе боги наказывают царя Сизифа за высокомерие, приговорив его катить в гору тяжелый камень, который потом скатывался вниз. Это действие он был приговорен повторять до скончания веков. В современной версии мифа Сизиф опустошал бы папку «Входящие», откидывался на спинку кресла и делал глубокий вдох – и тут же слышал знакомый сигнал: «У вас новые сообщения…»

На самом деле все гораздо хуже, поскольку начинает действовать эффект открытых ворот: вы отвечаете на электронное письмо, весьма вероятно, что на него придет ответ, который тоже может потребовать ответа, и так до самого Судного дня. При этом у вас появится репутация человека, быстро отвечающего на электронные письма, поэтому все кинутся писать именно вам. (Напротив, безответственные почтовладельцы, забывая ответить, в итоге нередко экономят время: люди находят другие решения проблем, которые хотели взвалить на вас, или же проблемы, о которых они писали, рассасываются сами собой.) Беда не в том, что вы не справляетесь с потоком писем; просто сами попытки «справиться» генерируют больше электронных писем. Общий принцип можно назвать ловушкой эффективности. Сколько ни повышайте эффективность, применяя различные приемы или взваливая на себя больше работы, чувства, что у вас достаточно времени, все равно не возникнет, потому что при равных условиях рост требований сведет на нет всю пользу. Вы не просто не сделаете все дела – вы будете создавать новые.

Как правило, большинство из нас не может полностью избежать ловушки эффективности. В конце концов, мало кто может себе позволить не заниматься электронной почтой, пусть даже в результате писем будет приходить больше. То же касается и других обязанностей: часто мы просто вынуждены впихивать как можно больше дел в один и тот же срок, даже если это ведет к перегруженности. (Наверное, домохозяйки начала XX века из книги Шварц Коуэн тоже чувствовали, что не могут не подчиниться новым стандартам чистоты в доме.) То, что вы осознаете происходящее, вовсе не значит, что вы тут же волшебным образом перестанете чувствовать себя чрезмерно занятым.

Зато вы можете перестать верить, что когда-нибудь решите проблему занятости, впихивая в свое время больше дел, и понять, что это только ухудшает ситуацию. Отбросив мысль, что это поможет вам обрести покой в будущем, вы с большей легкостью станете находить покой в настоящем, несмотря на чрезмерные требования: ведь ваше ощущение покоя больше не зависит от того, переделали ли вы все дела. Перестав верить, что с нехваткой времени можно справиться, не принимая сложных решений, вы сможете находить лучшие решения. Вы начнете понимать, что, когда дел слишком много – а их всегда будет слишком много, – путь к психологической свободе только один: смириться с ограничениями, отказаться от несбыточной надежды переделать все дела и сосредоточиться на том, чтобы сделать немногое, но по-настоящему важное.

Бесконечный список предсмертных желаний

Разговоры об электронных письмах и стиральных машинах могут создать впечатление, что чувство перегруженности связано только с офисными или домашними делами. Но в более глубоком смысле само существование на этой планете сегодня заставляет чувствовать, что дел слишком много, и не важно, сколько времени вы отводите работе. Это можно назвать экзистенциальной перегрузкой: в современном мире запас вещей, которые стоит делать, неистощим, поэтому возникает неизбежная, непреодолимая пропасть между тем, что вы бы в идеале хотели сделать, и тем, на что вы реально способны. Как объясняет немецкий социолог Хартмут Роза, в минувшие эпохи такие мысли не слишком беспокоили людей отчасти потому, что они верили в загробную жизнь{36}. Ничто не заставляло их выжимать максимум из своего ограниченного времени: для них оно не было ограниченным, и земная жизнь считалась всего лишь довольно незначительной прелюдией к главной части жизни. Кроме того, они полагали, что в ходе истории мир остается неизменным или (в некоторых культурах) что история движется по кругу и проходит одни и те же предсказуемые этапы. Мир выглядел как известная величина, и человек был рад сыграть свою роль в человеческой драме – роль, которую бесчисленное число людей сыграло до него и такое же бесчисленное число сыграет после его смерти. Его не беспокоило, что он пропустит какие-то потрясающие новые возможности, появившиеся именно в этот конкретный исторический момент. (Если история неизменна или циклична, потрясающих новых возможностей просто не может быть.) Но нерелигиозная современность все изменила. Когда люди перестают верить в загробную жизнь, все сводится к тому, чтобы выжать максимум из этой жизни. А когда они начинают верить в прогресс – в идею, что история движется к светлому будущему, – становится особенно обидно, что жизнь так коротка и что до этого светлого будущего мы, скорее всего, не доживем. Поэтому мы и пытаемся подавить тревогу, доверху набивая свою жизнь впечатлениями. В своем предисловии к книге Хартмута Розы «Социальное ускорение» (Social Acceleration) ее переводчик на английский язык Джонатан Треджо-Матис пишет:

Чем с большей скоростью мы становимся способны посещать разные места, видеть новые вещи, пробовать новую еду, впитывать новые формы духовности, учиться новым видам деятельности, делить с другими чувственное удовольствие – от танца до секса, воспринимать разные формы искусства и т. д., тем меньше разрыв между возможным количеством впечатлений, которые мы можем получить за свою жизнь, и полным набором возможностей, доступным человеку сейчас и в будущем. То есть тем ближе мы к «насыщенной» жизни – буквально, в том смысле, что мы сыты впечатлениями, не чувствуем в них недостатка{37}.

Поэтому пенсионер, вычеркивающий из предсмертного списка экзотические места, которые он посетил, и любительница развлечений, веселящаяся все выходные напролет, возможно, чувствуют такое же переутомление, как измученный социальный работник или корпоративный юрист. Да, по идее, у перегруженности более приятные причины. Конечно же, длинный список греческих островов, где осталось побывать, не в пример милее длинного списка бездомных семей, для которых необходимо найти жилье, или огромная пачка контрактов, которые нужно проверить. Но факт остается фактом: чувство удовлетворения у тех и других определяется тем, сделают ли они больше, чем могут физически. Так что, даже если до краев заполнить жизнь приятными занятиями, это зачастую не приносит удовлетворения, которого мы ждем. Это просто попытка досыта наесться впечатлениями, проглотить как можно больше из того, что предлагает внешний мир, почувствовать, что вы жили полной жизнью. Но опыт, предлагаемый внешним миром, по сути, не имеет границ. Поэтому сколько бы впечатлений вы себе ни нахватали, это не приблизит вас к чувству, что вы насладились всеми возможностями жизни. Напротив, вы снова попадете в ловушку эффективности. Чем больше вы накопите прекрасных впечатлений, тем сильнее чувство, что могли бы – нет, должны! – получать еще и еще, от чего ощущение экзистенциальной перегрузки только усиливается.

Вряд ли стоит напоминать, что интернет усугубляет эту проблему: с одной стороны, он обещает помочь эффективнее использовать время, с другой – заваливает нас все новой и новой информацией о том, как можно его провести. Так что инструмент, который, как вы считаете, помогает выжать из своей жизни максимум, заставляет чувствовать, что вы пропускаете еще больше. Например, Facebook – чрезвычайно эффективный способ узнавать о мероприятиях, которые вы бы хотели посетить. Но при этом он сообщает о таком их количестве, посетить которое человек физически не в состоянии. Социальная сеть OkCupid – эффективный способ находить партнеров для свиданий, но также постоянное напоминание о том, что есть еще множество весьма привлекательных людей, с которыми вы могли бы встретиться вместо тех, кого выбрали. Электронная почта – непревзойденный инструмент для того, чтобы быстро отвечать на огромный объем сообщений, но опять же, если бы не электронная почта, вы бы вообще не получали все эти сообщения. Технологии, которыми мы пользуемся, чтобы все контролировать, в конце концов неизменно нас подводят, потому что увеличивают объем того «всего», что мы пытаемся контролировать.

Почему не стоит приводить дела в порядок

До сих пор из моих слов можно было заключить, что ловушка эффективности – это просто вопрос количества: у вас слишком много дел, поэтому вы пытаетесь успеть больше, но, как ни странно, и дел становится больше. Однако опасность ловушки в том, что это также вопрос качества. Чем больше вы пытаетесь успеть, тем больше времени станете тратить на совершенно бессмысленные вещи. Примете суперамбициозную систему тайм-менеджмента, которая обещает помочь разобраться со всеми вашими делами, – и, возможно, даже не доберетесь до главных пунктов списка. Уйдя на пенсию, зададитесь целью повидать как можно больше мест по всему миру – и, возможно, даже не доберетесь до самых интересных.

Причина ясна: будучи уверенными, что времени хватит на все, мы не удосуживаемся спросить себя: а нужно ли нам то, чему мы в данный момент отдаем свое время? Обнаружив потенциальный новый пункт для списка дел, мы не задумываясь добавляем его в список. Нам и в голову не приходит, что, если мы это сделали, нам придется пожертвовать другими задачами или возможностями. Однако стоит помнить, что наше время ограничено и, чтобы сделать одно, нужно пожертвовать другим – всем тем, что мы теоретически могли бы делать в этот промежуток времени. Если мы так и не зададимся вопросом, оправданна ли такая жертва, дни начнут автоматически заполняться не просто новыми делами, а делами тривиальными и скучными, поскольку они так и не прошли проверку на важность. Обычно это задачи, выполнения которых требуют от нас другие, чтобы их жизнь стала проще. А мы и не пытаемся сопротивляться. Чем «эффективнее» мы становимся, тем вернее превращаемся, по выражению специалиста по менеджменту Джима Бенсона, в «бездонный резервуар чужих ожиданий»{38}.

Когда я был гиком производительности на полной ставке, этот аспект беспокоил меня больше всего. Хотя я считал себя человеком, успевающим все, ко мне приходило мучительное осознание того, что дела, которые я делал с особым старанием, были неважными, тогда как важные откладывались – либо навсегда, либо на последний момент, когда приходилось халтурить и спешить. К примеру, я получал сообщение от отдела IT моей газеты о том, как важно регулярно менять пароли, – и тут же кидался действовать, хотя мог бы полностью его проигнорировать. (Это подсказывала сама тема письма: слова «ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИТЕ ЭТО СООБЩЕНИЕ», как правило, означают, что не стоит утруждать себя чтением того, что за ними следует.) Между тем я игнорировал и длинное письмо от старого друга, переехавшего в Нью-Дели, и исследование для важной статьи, которое я планировал месяцами: ведь эти задачи, говорил я себе, требуют полной сосредоточенности. А значит, нужно было ждать, пока у меня не появится много свободного времени с меньшим числом маленьких-но-срочных задач, требовавших моего внимания. Поэтому я, как исполнительный и эффективный работник, тратил массу сил на приведение дел в порядок, продираясь через мелкие дела, чтобы убрать их с дороги. А потом оказывалось, что на это ушел весь день, к утру накопились новые дела, а время, чтобы ответить на сообщение из Нью-Дели или поискать информацию для важной статьи, так и не появилось. На это можно тратить годы, систематически откладывая именно те вещи, которые ценишь больше всего.

Постепенно я начал понимать, что в таких ситуациях нужен, наоборот, некий антинавык: не контрпродуктивная стратегия для того, чтобы стать более эффективным, а скорее желание сопротивляться таким позывам – привыкать жить в тревоге от перегрузки, от того, что не успеваешь везде и всюду, не реагируя автоматически попытками вместить больше дел. Такой подход означает не приводить дела в порядок, а отказаться от этого и сосредоточиться на важном, несмотря на неприятное чувство, что в это время у вас накапливаются сообщения, поручения и прочие дела из списка, до которых вы, возможно, никогда не доберетесь. Загружать себя работой, стараясь сделать побольше дел, вам, конечно, придется, но лишь тогда, когда иначе просто нельзя. Однако это не будет вашим режимом функционирования по умолчанию, потому что вы перестанете действовать под влиянием иллюзии, что когда-нибудь выкроите время для всего.

То же касается экзистенциальной перегрузки: нужна воля, чтобы сопротивляться позыву получать все больше впечатлений. Иначе вам будет казаться, что впечатления, которые необходимо получить, только накапливаются. Как только вы по-настоящему поймете, что нельзя объять необъятное, проблема отпадет. Зато вы получите возможность в полной мере наслаждаться крошечной частью впечатлений, на которые у вас на самом деле есть время, – и свободно выбирать самое важное на каждый данный момент.

Подводные камни удобства

У погони за эффективностью есть еще один, особенно коварный аспект, портящий наши отношения с временем: соблазнительная тяга к удобству. Целые индустрии строятся и процветают на обещании помочь нам справиться с огромным количеством дел, устранив или ускорив утомительные и долгие ежедневные дела. Но в результате – по иронии, которая к этому моменту уже не должна удивлять, – наша жизнь незаметно ухудшается. Снова срабатывает ловушка эффективности: высвободившееся время тут же заполняется другими якобы неотложными делами. Это что касается количества, но страдает и качество: пытаясь устранить скучное и утомительное, мы случайно устраняем и вещи, которые, сами того не осознавая, ценили, пока они не ушли из нашей жизни.

Происходит это так. Как говорят стартаперы, заработать кучу денег в Кремниевой долине можно, определив «болевую точку» – какую-нибудь маленькую раздражающую деталь, вызванную «силой трения в повседневной жизни», – и найдя способ ее устранить. Например, «боль» от необходимости выяснять номер местной службы заказа такси и звонить по нему или просто ловить машину на улице устраняет Uber. Электронные кошельки вроде Apple Pay устраняют «боль» от необходимости лезть в сумку за реальным кошельком или деньгами. Фирма доставки еды Seamless даже запустила рекламу – шуточную, конечно, но все же – о том, что поможет избежать мучительного разговора с живым сотрудником ресторана: общаться нужно будет только с экраном. Так все протекает более гладко, это правда. Но оказывается, гладкость – сомнительное преимущество, поскольку часто именно шероховатости придают жизни прелесть, взращивая отношения, жизненно важные для физического и психического здоровья, а также для выносливости наших сообществ. Верность местной службе такси – одна из тонких социальных нитей, которая, умноженная в тысячи раз, пронизывает и объединяет весь район. Общение с владелицей местного китайского ресторанчика с едой навынос может казаться мелочью, но благодаря таким мелочам район, где вы живете, остается местом, где люди все еще говорят друг с другом, где «одиночество в Сети» еще не правит безраздельно. (Уж поверьте мне, писателю, работающему дома: парочка кратких бесед с живыми людьми может в корне изменить весь день.) Что касается Apple Pay, то мне нравится, когда при покупке возникает небольшое «трение»: порой оно помогает воздержаться от бесполезной траты.

Иными словами, удобство все упрощает; но так ли необходима и важна простота в каждой конкретной ситуации? Взять хотя бы услугу, которой в последние годы я явно злоупотребляю: она позволяет создать и отправить поздравительную открытку удаленно, не вступая в реальный контакт с адресатом. Может быть, это лучше, чем ничего. Но и отправитель, и получатель понимают, что это совсем не то, что купить открытку в магазине, написать поздравление от руки и прогуляться до почтового ящика, чтобы ее отправить. Ведь, вопреки расхожей фразе, важно не внимание, а усилие – так сказать, неудобство. Процесс становится более удобным, но лишается значимости. Как отметил Алексис Оганян, венчурный капиталист и один из основателей социальной сети Reddit, мы зачастую «даже не понимаем, что что-то идет не так, пока кто-то не показывает нам способ получше»{39}. Но порой мы не понимаем, что какой-то повседневный процесс идет не так потому, что с самим процессом все в порядке, а сбой, из-за которого кажется, что все «не так», произошел в человеческом факторе.

Часто удобство приводит не просто к тому, что какое-то занятие начинает казаться менее ценным: мы полностью отказываемся от ценного в пользу удобного. Раз есть возможность остаться дома, заказать еду и смотреть сериалы, вы ею пользуетесь – хотя, может быть, прекрасно понимаете, что лучше бы провели время, встретившись с друзьями в городе или приготовив еду по новому рецепту. «Я люблю варить кофе, – пишет профессор юриспруденции Тим Ву в статье о подводных камнях культуры удобства, – но растворимый кофе от Starbucks такая удобная штука, что я уже почти не делаю того, что мне нравилось делать»{40}. При этом стороны жизни, которые не хотят поддаваться сглаживанию, начинают отталкивать. «Когда можно не стоять в очереди и купить билеты на концерт по телефону, очередь на избирательном участке раздражает», – отмечает Ву. По мере того как удобство начинает заправлять в повседневной жизни, все наши занятия постепенно делятся на два типа: удобные, но пустые и не соответствующие нашим настоящим предпочтениям и те, неудобность которых теперь ужасно раздражает.

Чтобы сопротивляться этим тенденциям в одиночку или всей семьей, нужна смелость. Ведь чем более гладкой становится жизнь, тем более странным вы покажетесь окружающим, если будете отстаивать шероховатости жизни и выбирать неудобства. Избавьтесь от смартфона, перестаньте пользоваться Google, замените WhatsApp на бумажную почту – и вас, скорее всего, сочтут сумасшедшим. Тем не менее это возможно. Библеистка из Торонто Сильвия Кизмат отказалась от постоянной должности в университете, когда почувствовала, что ее насыщенная жизнь (со всей этой обязательной эффективностью и удобством) постепенно лишалась смысла. Вместе с мужем и детьми она переехала на ферму в глубинке, где начинает каждый зимний день с растапливания печи, чтобы согреть дом и приготовить еду:

Каждое утро я выгребаю вчерашнюю золу… Подбрасывая в печь хворост и слушая треск древесины, пожираемой пламенем, я жду. В доме холодно, и в первые несколько минут от меня требуется только внимание и терпение. Огню нужно время, чтобы разгореться, его нужно взрастить, чтобы он набрал силу, достаточную для стряпни. Если я уйду и оставлю его, он погаснет и умрет. Если я перестану за ним следить, он погаснет и умрет. Но ведь это огонь, и если я дам ему слишком сильно разгореться, то умру я. Зачем рисковать? ‹…›

Однажды меня спросили, сколько времени проходит перед тем, как я выпью первую утреннюю чашку горячего чая. Что ж, посчитаем: зимой я растапливаю печь, подметаю пол, бужу детей для ежедневных дел… наливаю воду коровам, даю им сено, даю курам зерно и воду, кормлю уток. Иногда помогаю детям покормить лошадей и амбарных кошек, потом возвращаюсь в дом. После этого ставлю чайник. Выпить что-нибудь горячее удается через час после пробуждения. Если повезет. Через час{41}.

Не будем подробно разбирать, превосходит ли новый, сознательно неудобный образ жизни, который выбрала Кизмат, тот, что привычен нам: с центральным отоплением, едой навынос и ежедневными поездками на работу и обратно. (Хотя лично я считаю, что ей, возможно, живется лучше: каждый день она занята в приятном, лишенном перегрузки смысле, как персонажи Ричарда Скарри.) И совершенно очевидно, что не у каждого есть возможность последовать ее примеру. Но главное в том, что ее решение пойти на такую радикальную перемену возникло из понимания, что она никогда не смогла бы жить осмысленно – то есть строить более продуманные отношения ее семьи с физическим окружением, – экономя время и до отказа заполняя жизнь делами. Чтобы найти время для главного, ей нужно было от чего-то отказаться.

Культура удобства взращивает в нас иллюзию, что мы непременно найдем время для главного, если устраним все тягостное и скучное. Это неправда. Придется сделать выбор в пользу чего-то, пожертвовать всем остальным и смириться с неизбежным чувством потери. Кизмат выбрала огонь в печи и уход за грядками в огороде вместе с детьми. «Как мы полюбим место, где живем, если не будем ухаживать за ним? – пишет она. – Если не выращивать овощи, которые едим, как мы узнаем живой характер почвы, особенности перца, салата и капусты?»{42} Конечно, ваш выбор может быть совсем другим. Но неизбежная реальность конечной человеческой жизни заключается в том, что выбирать придется.

3

Лицом к лицу с конечностью

Нельзя всерьез говорить о конечности человека и земного времени, не обратившись к мыслителю, которого, наверное, больше всех занимала эта тема, – Мартину Хайдеггеру. Начиная с 1933 года он почти 10 лет был активным членом национал-социалистической партии. (Вопрос о том, как это сказалось на его философии, противоречив, сложен и очень интересен, но он уведет нас в сторону. Так что сами решайте, насколько этот крайне неудачный жизненный выбор лишает оснований его мысли о жизненном выборе как таковом.) При этом его работы сложно читать. Они полны заковыристых терминов вроде «бытие-к-смерти», «от-даление» и – лучше присядьте – «ужас "перед" наиболее своей безотносительной и необходимой способностью быть». Ни одну интерпретацию работ Хайдеггера, включая мою собственную, не стоит принимать за исчерпывающую. И хотя язык отражает наше повседневное мышление, Хайдеггер стремится забраться внутрь самых базовых элементов бытия – тех, которые мы едва замечаем из-за того, что они нам так знакомы, – и заново преподнести их для оценки. А чтобы представить вещи незнакомыми, требуются незнакомые формулировки. Поэтому при чтении приходится блуждать и спотыкаться, зато в результате мы порой стукаемся головой о самую что ни на есть реальную действительность.

Выброшенные во время

Как утверждает Хайдеггер в своем капитальном труде «Бытие и время»{43}, главное в мире, что не поддается нашему пониманию, – это удивительный и непостижимый факт, что вообще существует, то есть что существует нечто, помимо небытия. Большинство философов и ученых всю жизнь размышляют над тем, как вещи существуют: какими они бывают, откуда берутся, как соотносятся друг с другом и т. д. Но мы забыли поразиться тому, что что-то вообще существует, что, по выражению Хайдеггера, «бытие бытийствует». Сам факт, что бытие есть, – это «грубая реальность, о которую каждый из нас должен постоянно спотыкаться»{44}, как прекрасно выразилась писательница Сара Бейквелл. Но он почти всегда проходит мимо нас.

Обратив наше внимание на эту фундаментальную проблему самого «бытия», Хайдеггер переходит конкретно к людям и к нашему особому типу бытия. Что значит для человеческого существа быть? (Я отдаю себе отчет в том, что эти рассуждения начинают походить на плохой скетч о философах, утонувших в дикой абстракции. Боюсь, следующие несколько абзацев будут еще хуже, но потом обещаю исправиться.) Наше бытие, отвечает Хайдеггер, полностью, неразрывно связано с нашим конечным временем. Настолько, что эти два понятия, в сущности, синонимичны: быть для человека означает, помимо всего прочего, существовать временно, в промежутке между рождением и смертью, в уверенности, что конец наступит, но не зная когда. Как правило, мы говорим о том, что у нас есть ограниченное количество времени. Но, если встать на странную точку зрения Хайдеггера, наверное, правильнее сказать, что мы и есть ограниченное количество времени. Вот до какой степени наше ограниченное время определяет нас.

С того самого момента, как Хайдеггер сделал это утверждение, философы спорят, что значит «мы и есть время» (некоторые даже полагают, что ничего не значит), поэтому нам не нужно на нем надолго задерживаться и пытаться прояснить это с абсолютной точностью. Достаточно принять к сведению, что каждое мгновение человеческого существования полностью пронизано тем, что Хайдеггер называет конечностью. Ограниченность имеющегося у нас времени – это не просто одна из многих вещей, с которой нам приходится иметь дело; напротив, она определяет нас как людей еще до того, как мы начинаем иметь с чем-либо дело. Прежде чем задать хоть какой-нибудь вопрос о том, как мне распорядиться временем, я осознаю, что уже выброшен во время, в этот конкретный момент, с моей конкретной жизненной историей, которая сделала меня тем, кто я есть, и которую я никак не могу отбросить. Смотря в будущее, я осознаю, что точно так же скован своей конечностью. Река времени несет меня вперед, не давая мне возможности выйти из потока, – несет к неизбежной смерти, которая может наступить в любую минуту.

Таким образом, любое решение, как мне распорядиться временем, уже сильно ограничено. Во-первых, оно ограничено с ретроспективной точки зрения, потому что я уже тот, кто я есть, и там, где я есть. Но оно также сильно ограничено с точки зрения движения вперед, не в последнюю очередь потому, что решиться на что-то одно – значит пожертвовать бесконечным числом возможных альтернативных путей. Делая сотни маленьких выборов в течение дня, я строю жизнь – но в то же время навсегда закрываю возможность бесчисленных других жизней. (По-латыни слово decidere – «решить» – означает «отрезать», как бы отрезать альтернативы; оно состоит в близком родстве со словами «геноцид» и «суицид».) Следовательно, в ходе любой конечной жизни – даже самой лучшей, какую только можно вообразить, – мы постоянно прощаемся с возможностями.

Единственный по-настоящему волнующий нас вопрос во всех разговорах о конечности – готовы ли мы с ней мириться. Для Хайдеггера это центральный вопрос человеческого существования: поскольку мы обусловлены конечностью, для того чтобы прожить подлинную, поистине человеческую жизнь, мы должны эту конечность выбрать. Нам следует проживать жизнь, по возможности трезво признавая предел своих возможностей, в лишенном иллюзий режиме существования, который Хайдеггер называет «бытием-к-смерти», осознавая, что это все, что жизнь не генеральная репетиция, каждый выбор требует множества жертв, а время течет только в одну сторону. А истечь оно может сегодня, завтра или через месяц. Так что мало, согласно расхожему выражению, проживать каждый день как последний. Он ведь и правда может оказаться последним. Я не могу полностью рассчитывать ни на один момент в будущем.

Очевидно, что с обыденной точки зрения все это звучит невыносимо мрачно и тревожно. Но, если уж мы готовы принять такой взгляд на жизнь, наша точка зрения уж никак не обыденна, и мрачным и тревожным, по крайней мере по убеждению Хайдеггера, этот взгляд как раз не является. Напротив, это единственный способ для конечного человека жить полной жизнью, относиться к другим как к полноценным людям и воспринимать мир таким, какой он есть на самом деле. Напротив, по-настоящему мрачно то, что большинство из нас обычно делает. Вместо того чтобы принять свою конечность, мы ее всячески избегаем и отрицаем: Хайдеггер называет это «падение присутствия». Вместо того чтобы принять ответственность за свою жизнь, мы ищем, на что бы отвлечься, или глушим себя занятостью и текучкой, чтобы забыть о нашем настоящем жребии. Или пытаемся избежать пугающей ответственности за то, чтобы принять решение о своем конечном времени, говоря себе, что у нас вообще нет выбора: мы должны вступить в брак, остаться на тянущей жилы работе и т. п. просто потому, что это вопрос решенный. Или, как мы видели в предыдущей главе, беремся за тщетную попытку переделать все дела – а это, в сущности, очередной способ избежать ответственности за принятие решения. Ведь если бы мы на самом деле могли переделать все дела, то нам бы никогда не пришлось выбирать из нескольких взаимоисключающих возможностей. Конечно, жить, избегая правды, удобнее. Но это отупляющее, убийственное удобство. Только приняв свою конечность, мы можем вступить в правдивое, истинное взаимодействие с жизнью.

Реалистический взгляд на вещи

В книге 2019 года «Эта жизнь» (This Life) шведский философ Мартин Хегглунд несколько проясняет ситуацию и очищает ее от мистики, сравнивая идею признания нами своей конечности с верой в вечную жизнь{45}. Если вы правда считаете жизнь бесконечной, утверждает он, то в ней не может быть ничего важного, потому что вам никогда не пришлось бы решать, чему посвятить часть вашей драгоценной жизни. «Если бы я верил, что моя жизнь будет длиться вечно, – пишет Хегглунд, – для меня не существовало бы "вопросов жизни и смерти" и я бы не испытывал потребности как-то распоряжаться своим временем». Вечность была бы смертельно скучной, потому что на вопрос, стоит ли заняться тем или иным, ответ всегда был бы один: "Какая разница? Ведь есть завтра, и послезавтра, и послепослезавтра…"» Хегглунд приводит в пример заголовок из журнала U.S. Catholic, похожий на вопрос, который задает истово верующий после того, как ему в голову приходит жуткая мысль: «Рай: будет ли в нем скучно?»

В качестве противопоставления Хегглунд описывает ежегодный летний отпуск, который он проводит с родственниками в доме на открытом всем ветрам балтийском берегу Швеции. Для него безусловная ценность этого опыта в том, что возможности переживать его вечно не будет ни у него, ни у его родных, отношения с которыми, таким образом, тоже временны. Даже береговая линия в своей нынешней форме – кратковременное явление, поскольку ледники отступают вот уже 12 000 лет. Если бы Хегглунду сказали, что эти летние отпуска будут длиться вечно, в них бы почти не осталось ценности. Но, поскольку это исключено, ими стоит дорожить. И только с этих позиций – если ценить конечное за то, что оно конечно, – есть смысл всерьез беспокоиться о глобальных бедствиях вроде изменений климата, наносящих ущерб ландшафту родной страны. Если бы наше земное существование было просто прелюдией к вечности в раю, угрозы этому существованию не имели бы значения.

Скорее всего, вы не религиозны, однако даже если это так, едва ли верите в вечную жизнь в буквальном смысле. Но тот, кто отказывается признавать правду о своей конечности и на подсознательном уровне убеждает себя, что его время бесконечно растяжимо и может вместить бесконечное количество дел, по сути, верит в загробную жизнь. Такой человек не принимает факта, что его время ограничено; поэтому, когда дело доходит до принятия решения, как это время использовать, для него ничего не стоит на кону. Только сознательно принимая неизбежность смерти и то, что из нее следует, мы перестаем выпадать из присутствия в собственной жизни.

Все мы слышали расхожие истории знаменитостей, столкнувшихся с онкологическим заболеванием и заявлявших, что это было лучшим, что случилось с ними за всю жизнь: рак переместил их в более правдивый режим существования, при котором все неожиданно начинает ощущаться более ярким и значимым. В этом присутствует зерно мудрости. Слушая такие истории, можно подумать, что, напрямую столкнувшись с правдой о смерти, люди становятся счастливее, но это не так. «Счастливее» явно не подходящее определение для новой глубины, которую обретает жизнь, когда всем нутром чувствуешь, что когда-нибудь умрешь и твое время ограничено. Но все, безусловно, становится реальнее. Мэрион Куттс, британский скульптор, в мемуарной книге «Айсберг» (The Iceberg) вспоминает, как впервые повела двухлетнего сына знакомиться с новой няней, там ее разыскал муж, искусствовед Том Лаббок, и рассказал, что ему поставили диагноз: злокачественная опухоль мозга, от которой он должен был умереть в течение трех лет:

Что-то случилось. Новость. Это был не просто диагноз, а событие. Новость, отрезавшая нас от прошлой жизни начисто и безвозвратно, во всех отношениях, кроме одного. После этого события, кажется, наше решение останется в силе. Наша [семейная] единица продолжает существовать…

Мы кое-что поняли. Мы смертны. Вы скажете, что это всем известно, но это неправда. Новость точно уместилась в промежутке между одним мигом и следующим. Никогда бы не подумала, что между мигами может быть промежуток… Как будто специально для нас открыли новый закон физики: такой же всеобъемлющий, как и все остальные, но ужасающе случайный. Это закон восприятия. Он гласит: «Что ни увидите, потеряете»{46}.

На случай, если нужно объяснять: дело не в том, что смертельный диагноз, утрата или любая другая встреча со смертью – это хорошо, желательно или стоит того. Но такой опыт, хотя и полностью нежелательный, часто приводит тех, кто его пережил, к новым, более честным отношениям со временем. Вопрос в том, можно ли хотя бы частично приобрести такой взгляд на жизнь не ценой мучительной утраты. Писателям трудно передать словами особое качество, присущее этому способу существования: «счастливее» звучит неправильно, «печальнее» – тоже не то. Можно назвать это светлой грустью, как Ричард Рор, священник и писатель, упрямым счастьем, как поэт Джек Гилберт, или трезвой радостью, как исследователь Хайдеггера Брюс Баллард{47}. А можно назвать это встречей с реальной жизнью, а также с голым фактом конечности наших дней.

Время, взятое взаймы

Должен честно признать, что сам я, к сожалению, не живу в постоянном и непоколебимом осознании собственной смертности. Как, наверное, и никто из нас. Впрочем, могу подтвердить, что, если вы хотя бы отчасти примете этот взгляд на жизнь и изредка и ненадолго будете вспоминать о том, насколько поразителен сам факт бытия и как мало этого бытия достается вам, изменятся ваши ощущения от пребывания здесь и сейчас, от возможности быть живым в потоке времени. (Или живым потоком времени, как сказал бы последователь Хайдеггера.) С обыденной точки зрения конечность жизни воспринимается как нечто возмутительное, как «какое-то личное оскорбление, лишение человека его времени»{48}, по выражению одного ученого. Допустим, вы, как в старой шутке Вуди Аллена, хотите жить вечно не в сердцах соотечественников, а в своей квартире. И вдруг является осознание смертности и крадет жизнь, которая была по праву вашей.

Но не слишком ли это самонадеянно? Что дает нам основание полагать, будто бесконечный запас времени – это данность, а смертность – ее возмутительное нарушение? Или, иными словами, стоит ли считать, что 4000 недель – очень маленькое число, потому что это песчинка по сравнению с вечностью? Не лучше ли считать, что оно огромно: ведь вам досталось гораздо больше недель, чем если бы вы вообще не родились. Конечно, только те, кто не замечает, насколько удивительно существование как таковое, примут собственное существование как должное – как будто у них было особое право на то, чтобы им его даровали и никогда не забирали обратно. Так что, может быть, это не вас обманули и лишили неограниченного запаса времени. Может быть, это почти непостижимое чудо, что вам вообще досталось какое-то время.

Канадский писатель Дэвид Кейн осознал все это в результате шока, который он пережил летом 2018 года, посетив мероприятие в районе Гриктаун в Торонто. Сам вечер не представлял собой ничего особенного. «Я пришел слишком рано, – вспоминает Кейн, – поэтому немного погулял по ближайшему парку, потом прошелся по магазинчикам и ресторанам на Дэнфорт-авеню. Я остановился напротив церкви завязать шнурки. Помнится, я нервничал перед встречей с новыми людьми»{49}. А две недели спустя на том же отрезке улицы какой-то безумец открыл огонь по людям, убил двоих и застрелился сам. Рассуждая рационально, признается Кейн, нельзя сказать, что он спасся чудом. По Дэнфорт-авеню каждый день проходят тысячи людей, и стрельба началась не через минуту после того, как он ушел. И все же чувство, что он сам мог попасть под обстрел, оказалось достаточно сильным, чтобы понять, чтó для него значило под него не попасть. Позже он вспоминал:

Когда я смотрел видео с места происшествия, включая те, где в кадр попала церковь, у которой я завязывал шнурки, и угол, возле которого я нервно болтался, я понял нечто очень важное: моя жизнь – случайность, и нет никакого вселенского закона, наделившего меня этой привилегией. Любая жизнь – просто счастливый случай, и никто не гарантирует нам ни дня больше.

Я понял, что такая смена угла зрения особенно разительно влияет на мое отношение к повседневным раздражителям, таким как пробки и очереди в аэропорту, младенцы, которые не желают спать после пяти утра, или посудомоечная машина, которую вечером снова придется разгружать, хотя (думаю, вы поймете!) я уже делал это вчера. Даже неловко сознаться, насколько эти досадные мелочи отравляли мне жизнь в течение многих лет. Нередко такое случается и сейчас, но хуже всего было во времена моей одержимости производительностью. Потому что, когда пытаешься стать Мастером времени, мало что так выводит из себя, как задача или задержка, которую вам навязали против вашей воли, наплевав на график, который вы так тщательно составляли в своем безумно дорогом блокнотике. Но, если задуматься о том, что у вас в принципе есть возможность раздражаться, вещи, скорее всего, предстанут в новом свете. Поразительным покажется одно то, что вы есть, что можете испытывать эмоции, пусть даже отрицательные. Британский эколог Джефф Лай однажды поделился со мной опытом: после неожиданной и преждевременной смерти его друга и коллеги Дэвида Уотсона он, оказавшись в пробке, не сжимал в ярости кулаки, как обычно, а задавался вопросом: «Если бы Дэвид мог выбирать, умереть или оказаться в этой пробке, что бы он предпочел?» Так же он поступал в очередях в магазинах и разных сервисах, где приходилось слишком долго ждать. Лаю теперь было важно не что он делал в такие моменты или чем бы занялся вместо этого; важным стало то, что он это делал, и следовавший за этим прилив благодарности явился для него полной неожиданностью.

А теперь подумайте, что все это значит в свете простого и главного вопроса: как распорядиться своим ограниченным временем? Как мы уже видели, конечность вынуждает нас принимать сложные решения, и это неоспоримый факт. Чтобы провести вечер за важным для меня занятием (писать книгу), я должен непременно отказаться от многих других, тоже важных вещей (например, поиграть с сыном). Считать такое положение дел крайне досадным вполне естественно, как и мечтать об альтернативной версии существования, в которой нам бы не пришлось выбирать между важными занятиями. Но если удивительно, что нам вообще даровано существование, если «вся твоя жизнь – это время, взятое взаймы», как понял Кейн, просматривая новостные репортажи о стрельбе на Дэнфорт-авеню, то, может быть, разумнее говорить не о необходимости принимать подобные решения, а о подаренной нам возможности это делать? И тогда ситуация начинает казаться гораздо менее печальной: каждый момент принятия решений становится возможностью выбирать из заманчивого меню вариантов – а ведь этого меню могло и не быть. Так что жалеть себя из-за того, что вас обманули и заставили выбрать только одно, совершенно бессмысленно.

В такой ситуации выбор лишь одного пункта из меню – не поражение, а победа. Это жизнеутверждающая готовность потратить конкретное время на это, а не на то – по сути, на бесконечное число всяких «то», потому что вы решили, что это на данный момент важнее всего. Иными словами, именно факт, что я мог бы выбрать другой и, возможно, такой же ценный способ провести этот вечер, придает выбору, который я сделал, значимость. И конечно, то же самое применимо и ко всей жизни. Например, вступление в брак наполнено смыслом именно потому, что закрывает возможность встретить кого-то еще, кто – как знать? – мог бы оказаться и лучшим супругом. Радость, которую порой приносит осознание правды о конечности, называют «радость упущенной выгоды» – сознательное противопоставление «страху упущенной выгоды». Это захватывающее дух чувство, что вам вовсе не хочется делать все на свете: ведь если бы вам не нужно было выбирать, что пропустить, ни один вариант не имел бы настоящего смысла. И теперь вы можете спокойно отказаться от каких-то удовольствий или закрыть глаза на некоторые обязанности. Ведь что бы вы ни решили сделать вместо этого – заработать деньги для семьи, написать роман, искупать малыша, сделать привал во время похода и посмотреть, как бледное зимнее солнце скрывается за горизонтом на закате, – это ваш выбор. Именно так вы решили распорядиться временем, которого вам никто никогда не обещал.

4

Учимся прокрастинировать

Впрочем, мы, кажется, чересчур увлеклись метафизикой. Многие философы, ломавшие голову над вопросом конечности человеческого бытия, не стремились давать практические советы, потому что от этого разит самопомощью. (И не дай Бог кто-то захочет себе помочь!) Тем не менее их идеи имеют конкретное отражение в повседневной жизни. Помимо всего прочего, они подчеркивают, что главная проблема в управлении нашим ограниченным временем заключается не в том, как сделать все дела, – это никогда не произойдет, – а в том, как научиться принимать мудрые решения о том, чего со спокойной душой можно не делать. Как говорит американский писатель и учитель жизни Грег Крэч, нам нужно научиться лучше прокрастинировать{50}. Прокрастинация в каком-либо виде неизбежна: каждую минуту мы откладываем все остальные дела, так что к концу жизни можно подумать, будто мы не сделали почти ни одного дела из тех, что теоретически могли бы сделать. Поэтому смысл не в том, чтобы искоренить прокрастинацию, а чтобы взвешенно выбирать, какие дела лучше отложить, чтобы сосредоточиться на главном. Истинная ценность любого приема тайм-менеджмента состоит в том, помогает ли он игнорировать именно то, что можно игнорировать.

Но приемы тайм-менеджмента, как правило, не помогают. Они только ухудшают ситуацию. Так называемые специалисты по продуктивности просто усугубляют наши проблемы со временем, укрепляя в нас веру, что мы можем сделать все. Возможно, вам знакома необычайно раздражающая притча о камнях в банке, которую впервые преподнес миру Стивен Р. Кови в 1994 году в своей первой книге «Главное внимание – главным вещам»{51}. С тех пор поборники производительности повторяют эту притчу безостановочно. Согласно самой знакомой мне версии, учитель однажды заходит в класс и приносит с собой несколько больших камней, кучку маленьких камешков, пакет песка и большую стеклянную банку. Он дает ученикам задание: попробовать вместить в банку все камни, камешки и песок. Ученики, которые, очевидно, не блещут умом, пытаются первым делом засунуть в банку маленькие камешки или песок, а потом обнаруживают, что большие камни не помещаются. В конце концов – несомненно, со снисходительной улыбкой – учитель показывает решение: сначала он помещает большие камни, потом маленькие камешки и наконец песок, так что маленькие предметы удобно устраиваются в промежутках между большими. Мораль притчи в том, что, если вы в первую очередь найдете время для главных задач, вы успешно их решите и еще останется много места для менее важного. Если же действовать по-другому, вы никогда не уместите в банку крупные предметы.

На этом история заканчивается, но все это ложь. Самодовольный учитель вел себя нечестно. Он подтасовал задание: принес для своей демонстрации лишь несколько больших камней, зная, что все они поместятся в банке. Тем не менее настоящая проблема тайм-менеджмента сегодня не в том, что мы не умеем отдавать приоритет большим камням. Она в том, что крупных камней слишком много и бóльшая их часть уж никак не влезет в банку. Отличать важные занятия от неважных не главный вопрос. Главный – что делать, когда чересчур много вещей кажутся важными и, следовательно, могут по праву считаться большими камнями. К счастью, нашлись умные люди, которые обратились именно к этой дилемме, и их совет строится на трех главных принципах.

Искусство игнорировать дела

Принцип номер один, применяемый к времени: сначала заплати себе. Я позаимствовал эту фразу у Джессики Эйбел, автора графических романов и коуча по креативности{52}. Она, в свою очередь, взяла это выражение из области личных финансов, где оно уже давно стало важным и действенным принципом. Если в день получения зарплаты вы возьмете часть денег и положите на накопительный счет или используете для уплаты долга, вы, скорее всего, даже не ощутите их отсутствия. Вы продолжите заниматься своими делами – покупать продукты, платить по счетам – именно так, как если бы у вас изначально не было этих денег. (Есть, конечно, и ограничения: если вы зарабатываете только на самое необходимое, план не сработает.) Но если вы, как большинство людей, «заплатите себе последним», то есть станете делать покупки, надеясь, что после этого у вас останутся какие-то деньги, скорее всего, окажется, что их не осталось. И дело не в том, что вы, потворствуя своим слабостям, разбазарили их на латте, педикюр или новый гаджет. Когда вы принимали решение, на что потратить деньги, оно казалось вам абсолютно разумным. Беда в том, что мы очень плохо строим долгосрочные планы. Если даже сейчас что-то кажется приоритетом, то рационально оценить, будет ли оно казаться таковым через неделю или месяц, практически невозможно. Поэтому мы естественным образом допускаем ошибки, тратя деньги, – а потом жалеем, что у нас ничего не осталось на черный день.

Такая же логика применима и ко времени, отмечает Эйбел. Если вы считаете, что освободите время для главных занятий, побыстрее покончив с другими делами, вас ждет разочарование. Так что, если какое-то занятие действительно много для вас значит (например, творческий проект, а может быть, любовные отношения или достижение какой-то цели), есть только один способ найти для него время: сделать хоть что-то сегодня же, хоть немного, несмотря на то что вашего внимания требуют и другие большие камни. Проведя годы в неудачных попытках найти время для работы над иллюстрациями, расправляясь со списками дел и перетасовывая распорядок дня, Эйбел поняла, что единственный возможный вариант – сначала выделять время на себя: просто рисовать каждый день в течение часа или двух и принимать последствия, даже если приходится игнорировать другие важные для нее занятия. «Если немедленно не начать сохранять немного времени в неделю для себя, желанный момент, когда вы волшебным образом справитесь со всеми делами и получите кучу свободного времени, так и не наступит», – утверждает она. На той же идее основываются два известных совета из области тайм-менеджмента: работать над самым важным проектом в начале каждого дня и защищать свое время, назначая «встречи» с собой и отмечая их в календаре, чтобы в это время не могли вторгнуться другие дела и обязанности. Если всегда думать о том, чтобы сначала заплатить себе, то эти разовые советы превратятся в философию жизни. Принцип ее прост: если вы намерены провести часть отпущенных вам 4000 недель за любимым делом, в какой-то момент нужно начать делать дела, которые нравятся.

Совет номер два – ограничить объем незаконченной работы. Наверное, самый приятный способ отрицать правду конечности своего времени – это взяться за огромное количество проектов сразу. Так удается создать ощущение, что вы делаете много дел сразу и продвигаетесь по всем фронтам. Но обычно в этом случае вы не продвигаетесь ни по одному фронту: ведь каждый раз, когда проект начинает казаться сложным, пугающим или скучным, вы можете переключиться на другой. Вам удается сохранять чувство, будто все под контролем, но ценой того, что ни одно важное дело не будет закончено.

Другой подход – установить жесткую верхнюю границу для числа дел, которыми вы занимаетесь одновременно. Джим Бенсон и Тониан Де Мариа Бэрри, эксперты по менеджменту, в книге «Персональный канбан» (Personal Kanban) предлагают брать на себя не более трех задач{53}. Как только вы эти задачи выбрали, прочие нужно отложить, пока один из трех пунктов не будет выполнен, в результате чего освободится слот. (Разрешается также освободить слот, совсем отказавшись от проекта, если дела с ним идут туго.) Смысл не в том, чтобы заставлять себя заканчивать все до единого начатые проекты: важно отучиться от дурной привычки бесконечно загружать себя новыми проектами и так же бесконечно их откладывать.

Эта, казалось бы, скромная перемена в моем рабочем процессе оказала на него удивительное влияние. Я больше не мог притворяться, что моя способность работать бесконечна, потому что каждый раз, выбирая новую задачу, чтобы включить ее в список из трех текущих, я должен был хорошо подумать о делах, которые мне неизбежно придется проигнорировать, чтобы сосредоточиться на выбранной. Зато благодаря тому, что теперь я смотрел в глаза реальности, мне пришлось признать, что я всегда игнорирую большинство задач, чтобы поработать хоть над чем-то, и что работать над всем сразу просто не вариант. Результатом стало спокойствие без потери сосредоточенности и производительность, гораздо большая продуктивность, чем во времена, когда я был на ней помешан. Другим приятным последствием стало то, что я научился без усилий разбивать проекты на небольшие части – стратегия, с которой я давно был согласен в теории, но которую никогда не мог нормально внедрить на практике. Теперь это стало для меня естественным: я понимал, что, включи я в текущий список такую задачу, как «написать книгу» или «переехать», в качестве одной из задач в процессе, она бы застопорила процесс на долгие месяцы. Вместо этого я получил нормальную мотивацию: определить, каким будет следующий достижимый шаг. Я осознал, что не стоит пытаться успеть всё: проще смириться с тем, что в день я могу сделать всего несколько вещей. Ведь это сущая правда. И на этот раз я действительно их делал.

Принцип номер три – не поддаваться соблазну усреднения приоритетов. Есть история, которую рассказывают об Уоррене Баффетте{54}. Личный пилот задает известному своей проницательностью инвестору вопрос о том, как расставлять приоритеты. Меня так и подмывает написать: «Просто управляйте самолетом!» Но, похоже, действие происходило не во время полета, потому что Баффетт дал ему другой совет. Он сказал пилоту составить список из 25 вещей, которых он хочет от жизни, а потом расставить их по порядку от наиболее до наименее важных. Вокруг первых пяти, утверждает Баффетт, и нужно организовать свое время. Но в отличие от того, что пилот, возможно, ожидал услышать, оставшиеся 20 – не приоритеты второй очереди, к которым нужно обращаться, как только представится возможность. Ничего подобного, якобы сказал Баффетт. На самом деле это вещи, которых он должен всячески избегать любой ценой. Потому что это всего лишь амбиции: они недостаточно важны для него, чтобы строить вокруг них жизнь, но достаточно соблазнительны, чтобы отвлечь его от главного.

Чтобы понять глубинный смысл этой истории, необязательно составлять список целей (лично я этого не делал). В мире, где больших камней слишком много, именно камни средней привлекательности – достаточно интересная работа, вроде бы приятная дружба – могут испортить жизнь. Согласно расхожему совету из области самопомощи, большинству из нас нужно научиться говорить «нет». Но, как отмечает писательница Элизабет Гилберт, кажется, будто это подразумевает лишь смелость отказываться от скучных вещей, которые вы изначально не хотели делать. На самом деле, объясняет она, «все гораздо сложнее. Вам нужно научиться говорить "нет" вещам, которые вы хотите сделать, с осознанием того, что у вас всего одна жизнь»{55}.

Совершенство и паралич

Виртуозный тайм-менеджмент можно представить как умение прокрастинировать с умом, признавая правду о своей конечности и в соответствии с ней принимая решения. Но другой тип прокрастинации – дурной, мешающий нам продвигаться в работе, которая для нас важна, – обычно возникает в результате попыток игнорировать эту правду. Хороший прокрастинатор признает, что не сможет сделать все, а потом принимает самое мудрое решение о том, на каких задачах сконцентрироваться, а какие проигнорировать. Напротив, плохой прокрастинатор оказывается парализован именно потому, что ему невыносима мысль о каких-либо ограничениях. Для него прокрастинация – это стратегия эмоционального избегания, попытка избежать психологической боли, рождающейся из осознания своей конечности.

Ограничения, которых мы пытаемся избежать, когда занимаемся саморазрушительной прокрастинацией, часто никак не связаны с тем, сколько мы можем сделать за доступное время. Обычно такое состояние вызвано тревогой, что нам не хватит способностей, чтобы качественно выполнить работу, что другие воспримут ее не так, как мы хотим, или вообще что-нибудь пойдет не по плану. Философ Костика Брадатан приводит в пример легенду о зодчем из персидского города Шираза, придумавшем, как построить самую красивую мечеть в мире{56}. От красоты здания захватывало дух; оно было оригинальным, но выдержано в классических пропорциях, своим величием внушало благоговейный трепет, но не подавляло. Все, кто видел архитектурные планы мечети, хотели их купить или украсть; знаменитые строители на коленях умоляли архитектора поручить им работу над сооружением. Но зодчий заперся в своей мастерской, где смотрел на планы три дня и три ночи, – и в конце концов сжег их. Может быть, он и был гением, но при этом еще и перфекционистом: в его воображении мечеть была идеальна, и мысль о компромиссах, на которые пришлось бы пойти, чтобы воплотить замысел в реальность, мучила его. Даже лучшие строители неизбежно потерпели бы неудачу в попытке воссоздать его планы в точности до деталей. К тому же не в его власти было защитить свое творение от губительного воздействия времени – ни от обветшания, ни от мародерствующих армий, которые в конце концов сровняли бы мечеть с землей. Построить ее значило бы принять всё, что было не в его силах. Уж лучше лелеять идеальную мечту, чем отдаться в руки реальности со всеми ее ограничениями и непредсказуемостью.

Брадатан утверждает, что, когда мы прокрастинируем по поводу чего-то важного для нас, то, как правило, находимся примерно в таком умонастроении. Мы не видим или не желаем признавать, что любая попытка воплотить наши идеи в реальность никогда не сравнится с мечтами о них. Потому что реальность, в отличие от фантазии, это область, которую мы не можем безгранично контролировать, где не можем рассчитывать на то, что будем соответствовать своим перфекционистским стандартам. Что-нибудь – наши ограниченные таланты, время, контроль над происходящим и над действиями других людей – обязательно помешает нашему творению стать абсолютным совершенством. Звучит удручающе, но на самом деле эта мысль освобождает. Если вы не делаете чего-то, потому что боитесь, что не справитесь достаточно хорошо, успокойтесь: по безупречным стандартам, существующим в вашем воображении, вы точно не справитесь достаточно хорошо. Так что вполне можно начинать делать.

Прокрастинация, вызванная желанием избежать мыслей о конечности, не ограничивается профессиональной сферой. Это может оказаться серьезной проблемой и в любовных отношениях: из-за отказа признавать правду о конечности всего на свете пары зачастую годами существуют в подвешенном состоянии. Хорошим предостережением может послужить история Франца Кафки, худшего ухажера на свете{57}. Главная в его жизни любовная связь началась в Праге летним вечером 1912 года. Ему было 29 лет. В тот вечер, ужиная в гостях у своего друга Макса Брода, он познакомился с двоюродной сестрой хозяина Фелицией Бауэр, приехавшей из Берлина. Ей было 24 года, она обладала независимым складом ума и к тому времени уже сделала определенную карьеру в немецкой промышленной компании. Практичная энергичность Фелиции понравилась нервному, тревожному Кафке. О чувствах девушки нам мало известно, так как сохранились только свидетельства со стороны Кафки, но он был очарован, и вскоре между молодыми людьми завязался роман.

Но роман был эпистолярным: за следующие пять лет влюбленные написали друг другу сотни писем, но встречались лишь несколько раз, и похоже, что каждая встреча была для Кафки мучительной. Спустя семь месяцев после знакомства он наконец-то согласился встретиться во второй раз, но в назначенное утро прислал телеграмму, в которой сообщил, что не придет. Потом он все же явился, но был угрюм. Когда влюбленные наконец объявили о помолвке, родители Бауэр устроили в честь этого события прием. В дневнике Кафка признается, что во время приема «был закован в цепи, как преступник». Позже, встретившись с невестой в берлинской гостинице, Кафка разорвал помолвку, но переписка продолжилась. (Хотя Кафка и в письмах тоже оставался нерешительным. «Ты совершенно права, это безумие – столько писем, я сам вчера начал писать об этом письмо и завтра же Тебе его отошлю», – написал он однажды Фелиции, очевидно, в ответ на ее предложение сократить переписку.) Два года спустя они снова обручились, но ненадолго: в 1917 году Кафка расторг помолвку во второй и последний раз под предлогом туберкулеза. Бауэр (надо думать, со вздохом облегчения) вышла замуж за предпринимателя, родила двоих детей и переехала в Соединенные Штаты, где открыла успешную трикотажную фабрику. Она оставила позади любовную связь с таким количеством кошмарных и непредсказуемых поворотов, что трудно назвать ее иначе как кафкианской.

Кафка подпадает под стереотип «страдающего гения», витающего в облаках и далекого от нашей, более обыденной жизни. Но, как отмечает критик Моррис Дикштейн, «его неврозы ничем не отличаются от наших. Они не страннее, а только сильнее, чище… [и] доведены гением до такой степени несчастья, к которой большинство из нас никогда не приближается»{58}. Как и все мы, Кафка восставал против ограничений реальности. Он был нерешителен в любви и во многих других вещах, потому что страстно желал жить несколькими жизнями одновременно. Он хотел быть уважаемым гражданином и поэтому не бросал работы страховым агентом. Он желал близких супружеских отношений, которые дала бы ему женитьба на Бауэр, но при этом без компромиссов стремился посвятить себя писательству. В письмах к Бауэр он не единожды говорит об этом так, будто в нем борются два человека: один влюблен в нее, а второй настолько поглощен литературой, что даже «смерть ближайшего друга показалась бы лишь небольшой помехой» его работе.

Мучительность этой ситуации доведена до предела, но в основе ее лежит то же напряжение, что испытывает любой человек, разрывающийся между работой и семьей, повседневностью и творческим призванием, родным городком и крупным мегаполисом или переживающий любой другой конфликт. И Кафка отреагировал точно так же, как большинство из нас, – попыткой избежать проблемы. Ограничив отношения с Бауэр письмами, он, с одной стороны, цеплялся за возможность совместной жизни, а с другой – оберегал свой трудоголизм, который неминуемо вступил бы в конфликт с реальной семейной жизнью. Эта попытка увернуться от последствий конечности не всегда выражается в страхе принятия долгосрочных решений, как у Кафки. Некоторые формально вступают в отношения, но внутренне уклоняются от налагаемой ими ответственности. Другие многие годы живут в несчастливом браке, который на самом деле стоило бы расторгнуть, но они этого не делают, якобы оставляя за собой выбор: с одной стороны, отношения еще могут расцвести и стать долгими и счастливыми; с другой – всегда можно воспользоваться своей свободой и разорвать их в будущем. Но суть одна и та же: избегание. В какой-то момент Бауэр в отчаянии посоветовала жениху постараться «больше жить в реальном мире». Но именно этого Кафка и не хотел.

За 20 лет до того, как Франц познакомился с Фелицией, и за тысячу километров от Праги, в Париже, французский философ Анри Бергсон пытался решить ту же проблему, от которой страдал Кафка, в книге «Время и свобода воли». Мы всегда предпочитаем воздерживаться от решения, а не посвящать себя единственному пути, писал Бергсон{59}, потому что «будущее, которым мы распоряжаемся по своей воле, предстает одновременно во множестве форм, одинаково заманчивых и одинаково возможных». Иными словами, мне легко рисовать себе в воображении жизнь, в которой я достигаю головокружительного профессионального успеха, играю роль прекрасного родителя и супруга и при этом всей душой отдаюсь тренировкам по марафонскому бегу, долгим сеансам медитации или волонтерской общественной деятельности. Потому что только в воображении все эти аспекты жизни могут разворачиваться одновременно и гладко. Но как только я пробую жить такой жизнью, мне приходится идти на уступки – отдавать каким-то ее сторонам меньше времени, чем хочется, чтобы оставить простор для других. И в результате признать, что делать все идеально не удается. И моя реальная жизнь неизбежно окажется разочарованием по сравнению с фантазией. «Идея будущего, чреватого бесконечными возможностями, богаче самого будущего, – писал Бергсон. – Вот почему в надежде больше прелести, чем в обладании, во сне – чем в реальности». Повторю: мысль, которая на первый взгляд кажется удручающей, на самом деле освобождает. Поскольку в реальном мире любой выбор образа жизни подразумевает потерю бесконечных альтернативных образов жизни, у нас нет причин откладывать или отвергать серьезные решения о выборе, питая беспокойную надежду, что потерь можно будет как-то избежать. Потеря – это данность. Поезд ушел – и слава Богу.

Вы неизбежно остепенитесь

И поэтому вот один из моих немногочисленных советов по поводу романтических отношений; делюсь им с уверенностью, хотя на самом деле он применим и к любой другой области жизни. Речь о боязни остепениться – общераспространенном в наши дни страхе, что вы навсегда свяжете жизнь с партнером, который не дотягивает до вашего идеала или недостоин вашей потрясающей личности. (Есть и профессиональный вариант того же страха: оставаться на работе, которая позволяет оплачивать счета, вместо того чтобы целиком посвятить себя своей страсти.) Тысячи журнальных статей и вдохновляющих мемов в Instagram несут нам якобы мудрую мысль, что остепеняться нельзя, это преступление. Но это ложная мудрость. Вам непременно следует остепениться.

Точнее, у вас нет выбора. Вы обязательно остепенитесь и должны этому радоваться. Роберт Гудин, американский политолог, написал об этом целый научный труд «Остепениться: Что это значит» (On Settling). Он начинает с того, что показывает, как мы непоследовательны в понимании значения слова «остепениться». Похоже, все согласны, что если вы вступили в отношения, втайне подозревая, что могли бы найти кого-то получше, то совершили грех, решившись потратить часть жизни на отношения с неидеальным партнером. Но, поскольку время конечно, решение не остепеняться – провести 10 лет в беспокойных поисках идеального партнера на сайтах знакомств – тоже значит в своем роде остепениться, то есть обрести некую стабильность, просто все эти 10 лет своего ограниченного времени находясь в неидеальной ситуации другого рода. Более того, отмечает Гудин, мы, как правило, противопоставляем стабильность с так называемыми исканиями, или жизнью на полную катушку. Но это тоже ошибка, и не только потому, что стабильность в жизни неизбежна, но и потому, что она необходима и для того, чтобы жить на полную катушку. «Вы должны остановиться на том, что и станет объектом ваших исканий, чтобы они не пропали впустую»{60}, – пишет Гудин. Нельзя стать успешным юристом, художником или политиком, если вы не уделите много времени юриспруденции, искусству или политике и, следовательно, откажетесь от потенциальных преимуществ других профессий. Мечась везде, вы не достигнете успеха нигде. Так же и романтические отношения не принесут настоящего удовлетворения, если хотя бы на время не остановиться именно на этих отношениях, со всеми их несовершенствами. То есть отказаться от соблазна бесконечных лучших вариантов.

Конечно, мы редко подходим к отношениям с такой мудростью. Вместо этого мы годами не можем установить стабильные отношения: либо находим повод все прекратить, как только возникает вероятность серьезной связи, либо не отдаемся целиком тем отношениям, в которых состоим. Есть и другой вариант, прекрасно известный любому опытному психотерапевту: мы с головой кидаемся в отношения, но потом, года через три или четыре, начинаем думать о разрыве, сочтя, что из-за психологических проблем партнера отношения невозможны или что мы не так хорошо подходим друг другу, как казалось вначале. Порой это правда. Поражает, какой плохой выбор люди иногда делают в любви, как, впрочем, и в остальном. Но чаще настоящая проблема просто в том, что другой человек – это человек. То есть дело не в том, что вашему партнеру присущи какие-то особенные недостатки или что вы плохо подходите друг другу: просто вы наконец начинаете замечать, что ваш партнер (неизбежно) конечен. И это сильно разочаровывает, если сравнивать с миром фантазии, где правила реальности не применяются.

Слова Бергсона о том, что будущее нам милее настоящего, потому что позволяет одновременно тешить себя любыми надеждами на него, даже если они противоречат друг другу, можно применить и к воображаемым возлюбленным, которые обладают чертами, которые просто не могут сосуществовать в реальном человеке. Так, кто-то надеется, что жизнь с партнером будет и безгранично стабильной, и безгранично веселой, а потом, когда этого не случается, думает, что проблема в партнере, но оба эти качества могут сочетаться в ком-то другом. И этого другого нужно срочно искать. Но реальность такова, что эти черты противоречат друг другу. Надежность и безграничная веселость обычно не сочетаются в одном человеке. И искать такого человека примерно так же абсурдно, как мечтать о партнере, рост которого 150 и 180 см одновременно.

Но просто остепениться мало: по идее, это нужно сделать так, чтобы было не отвертеться, – съехаться, пожениться или завести ребенка. Великая ирония наших попыток игнорировать конечность, продолжая верить, что можно избежать выбора между взаимоисключающими возможностями, в том, что, когда люди наконец делают выбор, им становится гораздо легче жить. Мы готовы почти на все, лишь бы не сжигать мосты, не убивать фантазию о ничем не отграниченном будущем, но когда все-таки сжигаем их, то обычно рады, что сделали это. Однажды профессор психологии Гарвардского университета Дэниел Гилберт с коллегой в ходе эксперимента предложили сотням людей выбрать из набора бесплатных постеров один. Потом участников разделили на две группы. Участникам из первой группы сказали, что у них будет месяц на то, чтобы обменять свой постер на другой. А другим – что решение, которое они примут, окончательное. В последующих опросах выяснилось, что именно люди из второй группы (те, у которых было только одно решение, и, следовательно, они не отвлекались мыслью о том, что потом можно выбрать что-то получше) больше довольны своей работой{61}.

Чтобы подтвердить эту точку зрения, необязательно нужны психологи. Исследование Гилберта применимо к институту, глубоко укорененному во многих культурных традициях, а именно институту брака. Обещая оставаться вместе в горе и в радости, а не сбегать при первых же трудностях, супруги заключают соглашение. Это соглашение не только позволяет им пережить бурю, но и в хорошие времена обещает больше удовлетворенности жизнью, потому что, выбрав один конечный вариант развития событий, они вряд ли станут тратить свое время на томление по фантастическим альтернативам. Сознательно делая необратимый выбор, они отказываются от фантазий о бесконечных возможностях в пользу того, что я в предыдущей главе назвал радостью упущенной выгоды, – признания, что именно отказ от альтернатив и делает их выбор значимым. По той же причине совершение действий, которых вы боялись и которые откладывали, может иметь неожиданно успокаивающий эффект: подать заявление об увольнении с работы, стать родителем, начать решать сложную семейную проблему или купить дом. Когда назад пути нет, тревога пропадает, потому что направление теперь одно: вперед, к последствиям вашего выбора.

5

Проблема арбуза

Однажды в пятницу, в апреле 2016 года, когда напряженная президентская гонка в Америке набрала новые обороты, а по всему миру произошло более 30 вооруженных конфликтов, примерно 3 миллиона людей провели часть дня, наблюдая за тем, как два корреспондента с BuzzFeed натягивали резинки на арбуз{62}. В течение 43 мучительных минут напряжение росло – как психологическое на людей, так и физическое на арбуз, пока на 44-й минуте на него не натянули 686-ю резинку. То, что произошло дальше, вас не удивит: арбуз лопнул, заляпав все вокруг. Корреспонденты дали друг другу пять, стерли брызги с очков, поели арбуза. Трансляция завершилась. Земля продолжила вращение вокруг Солнца.

Я говорю об этом не для того, чтобы дать понять, будто потратить 44 минуты на наблюдение за арбузом в интернете постыдно. Напротив, учитывая все, что произошло с жизнью онлайн в последующие годы, когда тролли начали вытеснять видео с котиками и викторины, а социальные сети постепенно превратились в бесконечный думскроллинг – депрессивное поглощение плохих новостей из бесконечных лент, – приключение с арбузом на BuzzFeed уже звучит как история из счастливых времен. Но ее стоит упомянуть, поскольку она иллюстрирует проблему, о которой не принято говорить, но которая напрямую связана с тем, что я уже сказал о времени и тайм-менеджменте. Эта проблема – отвлечения. Какие бы усилия вы ни прилагали, чтобы использовать свое время наилучшим образом, в этом нет толку, если ваше внимание изо дня в день перетягивают на себя вещи, о которых вам никогда и думать не хотелось. Можно не сомневаться: ни один из этих 3 миллионов человек не проснулся тем утром с намерением потратить время на созерцание лопающегося арбуза. А когда момент все же наступил, они вовсе не считали, будто свободно выбрали это. «Я так хочу перестать смотреть, но уже втянулся»{63} – вот один из проникнутых сожалением комментариев на Facebook. «Я уже 40 минут смотрю, как вы натягиваете резинки на арбуз, – написал кто-то еще. – Что я делаю со своей жизнью?»{64}

Более того, история с арбузом напоминает нам, что в наши дни мы отвлекаемся почти исключительно на события виртуального мира – вот что случается, когда на пути наших попыток сосредоточиться встает интернет. Но это обманчивый вывод. Проблема отвлечений беспокоила философов по меньшей мере со времен древних греков, которые видели проблему не столько во внешних отвлекающих факторах, сколько в характере человека – в его внутренней неспособности посвящать время тому, что он, как он сам считает, ценит превыше всего. У них была очевидная причина воспринимать отвлечения как серьезную проблему, и для нас эта причина должна быть столь же очевидной: то, на что мы обращаем внимание, определяет наше восприятие реальности.

Даже комментаторы, которые только и делают, что сетуют на сегодняшний кризис отвлечения внимания, кажется, редко понимают всю глубину проблемы. Например, мы часто слышим, что внимание – конечный ресурс, и это, безусловно, так: согласно подсчету психолога Тимоти Уилсона, мы способны сознательно обрабатывать примерно 0,0004 % информации, которая обстреливает наш мозг в отдельно взятый момент{65}. Но называть внимание ресурсом – значит неправильно понимать его центральную роль в нашей жизни. Большинство других ресурсов, от которых мы зависим как индивиды, такие как еда, деньги и электричество, облегчают жизнь, и иногда без них, пусть и недолго, можно прожить. Напротив, внимание – это и есть жизнь: весь наш жизненный опыт – это не что иное, как сумма всего, на что мы обратили внимание. К концу жизни, оглянувшись назад, мы поймем: все наше существование было наполнено тем, на что мы обращали внимание каждую секунду. Поэтому, уделяя внимание тому, что мы не особенно ценим, мы, без преувеличений, платим за это своей жизнью. С этой точки зрения отвлечение внимания – это не только секундные нарушения концентрации, например, когда вы отвлекаетесь от работы из-за сигнала о новой СМС или ужасающего репортажа в новостях. Отвлекать может и сама работа: она требует, чтобы мы вкладывали часть своего внимания и, следовательно, жизни в нечто значащее для нас меньше, чем многое другое и, возможно, доступное.

Именно поэтому Сенека в трактате «О скоротечности жизни» так яростно критикует сограждан за то, что они делали политическую карьеру, которая их не очень интересовала, закатывали роскошные пиры, которыми не особенно наслаждались, или просто «прожаривали свое тело на солнце»{66}: они как будто не понимали, что, уступая этим развлечениям, тратят зря то, что составляет самую сущность их жизни. Сенека говорит почти как чопорный аскет (в конце концов, что плохого в том, чтобы немного позагорать?), и, честно говоря, подозреваю, что таким он и был. Но речь не о том, что посвящать время отдыху на пляже из репортажа BuzzFeed – неправильный выбор. Смысл иной: отвлекаясь, человек вообще лишается выбора. Его внимание захватили силы, которые действуют не в его лучших интересах.

Сегодня нам часто говорят, что правильная реакция в такой ситуации – полностью отгородиться от внешних влияний: познать секреты непрерывной концентрации, обычно с помощью медитации, приложений-блокировщиков, дорогих наушников, убирающих шум, и еще раз медитации, чтобы решить проблему с вниманием раз и навсегда. Но это ловушка. Стремясь к полному контролю над своим вниманием, вы делаете ошибку, учитывая лишь один аспект правды о человеческих ограничениях: то, что наше время ограниченно и его нужно использовать правильно. Но при этом вы забываете о другом ее аспекте: о том, что получить полную власть над своим вниманием почти наверняка невозможно. В любом случае возможность поступать со своим вниманием именно так, как вы хотите, была бы крайне нежелательной. Если бы внешние факторы хотя бы частично не привлекали внимание помимо нашей воли, вы бы не смогли уйти с пути приближающегося автобуса или услышать, что ваш ребенок плачет. Это свойство внимания дает преимущества не только в экстренных случаях: оно же позволяет нам любоваться красивым закатом или встретиться взглядом с незнакомцем в другой части комнаты. Но эволюционировали мы таким образом именно потому, что это необходимо для выживания. Охотник-собиратель эпохи палеолита, невольно обращающий внимание на шорох в кустах, явно имел больше шансов на благополучие, чем тот, который обращал внимание на шорох лишь после того, как сознательно решил прислушаться.

Нейробиологи называют это непроизвольным вниманием, и без него выживание давалось бы нам с трудом. Но от умения воздействовать на другой вид внимания, произвольный, может зависеть разница между хорошей жизнью и адской. Классический и крайний пример – австрийский психотерапевт Виктор Франкл, автор книги «Человек в поисках смысла», который, оказавшись в Освенциме, смог противостоять отчаянию лишь потому, что сохранил способность частично направлять внимание на единственную область, в которую охранники лагеря не могли вторгнуться, – внутреннюю жизнь. Это давало ему некоторую независимость, позволяло сопротивляться внешнему давлению, направленному на то, чтобы низвести его до статуса животного. В то же время жизнь, проведенная в обстоятельствах несравнимо лучших, чем концлагерь, может казаться довольно бессмысленной, если вы не способны направлять часть внимания туда, куда хотите сами. В конце концов, чтобы получить любой значимый опыт, нужно уметь сконцентрироваться на нем хотя бы чуть-чуть. Иначе получите ли вы его вообще? Можно ли получить опыт, которого вы не замечаете? Если ваш разум блуждает где-то далеко, лучший обед в ресторане из Красного «Гида Мишлен» будет для вас равноценен тарелке лапши быстрого приготовления, а дружба, если не уделять ей внимания, окажется дружбой только на словах. «С внимания начинается преданность»{67}, – пишет поэтесса Мэри Оливер, отмечая, что любовь не терпит отвлечения внимания: по-настоящему любить партнера или ребенка, посвятить себя карьере или высшей цели – или просто насладиться прогулкой в парке – можно только лишь в той степени, в которой вы способны сохранять внимание к объекту своей преданности.

Машина неправильного использования жизни

Все вышеперечисленное позволяет прояснить, что вызывает такую тревогу в современной виртуальной экономике внимания онлайн, о которой мы так много слышали в последние годы. В сущности, это гигантская машина, предназначенная заставлять нас неправильно распоряжаться своим вниманием и, следовательно, жизнью, то есть беспокоиться о вещах, которые на самом деле вас не беспокоят. А вы слишком плохо контролируете свое внимание, чтобы решить, будто по команде, что вы способны устоять перед ее искушениями.

Многим ситуация в общих чертах уже знакома. Мы знаем, что бесплатные социальные сети, которыми мы пользуемся, на самом деле не бесплатные, просто мы выступаем не как покупатели, а как продающийся товар. Иначе говоря, ИТ-компании получают доход от того, что завладевают нашим вниманием, а потом продают его рекламным компаниям. К тому же мы знаем – или подозреваем, – что смартфоны отслеживают каждый наш шаг, регистрируя все, что мы пролистываем и кликаем, на чем задерживаемся, а что прокручиваем, так что с помощью собранных данных можно показывать нам именно тот контент, который, скорее всего, заставит нас заглотить наживку. Обычно это те материалы, которые нас больше всего бесят или пугают. Таким образом, ожесточенные споры, фейковые новости и публичные разоблачения в социальных сетях – это, с точки зрения владельцев платформ, не недостаток, а неотъемлемая часть бизнес-модели.

Может быть, вам также известно, что все это возможно благодаря так называемым технологиям убеждения – общий термин для арсенала психологических приемов, взятых непосредственно у создателей игровых автоматов и имеющих конкретную цель: поощрять поведение, обусловленное зависимостью. Один пример из множества – распространенное действие «потяните вниз, чтобы обновить», что заставляет людей продолжать листать; этот прием называется переменными вознаграждениями, то есть вы не можете предсказать, высветятся ли на экране при обновлении новые посты, и пробуете снова и снова, как при игре на автомате. Как утверждает бывший инвестор, а ныне ниспровергатель Facebook Роджер Макнейми, когда система достигает определенного уровня беспощадной эффективности, старая расхожая фраза, что пользователи – это товар на продажу, перестает казаться такой меткой{68}. Ведь компании обычно заинтересованы в том, чтобы относиться с уважением к своим товарам, но при этом не к пользователям. Уместнее было бы сравнить нас с топливом, отмечает Макнейми: дрова в огне Кремниевой долины, обезличенные вместилища внимания, которые можно безжалостно использовать, пока от них не останется ничего.

Однако гораздо хуже, чем все эти внешние факторы, нам известно то, насколько глубоко на нас воздействует отвлечение внимания и как оно препятствует нашему старанию тратить свое время так, как мы бы хотели. Вынырнув на поверхность после того, как неосмотрительно потратили час на Facebook, мы, казалось бы, с некоторым основанием думаем, что с точки зрения потраченного времени ничего страшного не случилось: ну, подумаешь, час. Но это ошибка. Поскольку экономика внимания отдает приоритет всему самому заманчивому, а не правдивому или полезному, она систематически искажает картину мира у нас в головах. Она влияет на наши представления о значимости событий, об угрозах, с которыми мы сталкиваемся, о корыстности наших политических противников и о множестве других вещей – а эти искаженные суждения потом влияют и на то, как мы используем наше время вне интернета. Например, если социальные сети убеждают вас, что преступность гораздо более серьезная проблема в вашем городе, чем на самом деле, вы можете поймать себя на том, что ходите по улицам с необоснованным страхом, остаетесь дома вместо того, чтобы рискнуть показаться снаружи, избегаете разговоров с незнакомцами и голосуете за демагога с программой по борьбе с преступностью. Если вы видите только наихудшее поведение своих идеологических противников, то рискуете начать подозревать в таких же пороках даже членов семьи с другими политическими воззрениями, а это портит отношения. Так что дело не просто в том, что гаджеты отвлекают нас от более важных вещей. Они меняют само наше представление о важных вещах. По выражению философа Гарри Франкфурта, они подрывают нашу способность «хотеть того, что нам хочется хотеть»{69}.

Хорошим примером может послужить печальная история моей зависимости от Twitter – думаю, она вполне типична. Даже на пике зависимости (сейчас я прохожу реабилитацию) я редко проводил перед экраном больше двух часов. Тем не менее власть Twitter над моим вниманием распространялась гораздо дальше. Я закрывал приложение, но спустя много часов, пыхтя на беговой дорожке в тренажерном зале или нарезая морковку для обеда, ловил себя на том, что мысленно продолжаю изнурительный спор с каким-нибудь носителем неправильного мнения, на которого имел несчастье случайно наткнуться в этот день в интернете. (Конечно же, натыкался я не случайно. Соцсеть показывала мне эти посты нарочно, зная, что это меня взбесит.) Когда мой новорожденный сын делал что-нибудь умилительное, я только и думал, как бы получше описать это в твите, как будто значение имел не сам опыт, а моя (неоплачиваемая!) работа поставщиком контента для Twitter. А еще я ясно помню, как на закате гулял в одиночестве по продуваемому всеми ветрами шотландскому пляжу и вдруг ощутил один из особенно неприятных побочных эффектов технологий убеждения – нервозность, которую начинаешь чувствовать, когда занимаешься тем, что не было делом рук команды профессиональных психологов, умеющих удержать твое внимание. Я люблю открытые всем ветрам шотландские пляжи на закате больше, чем все, что когда-либо видел в социальных сетях. Но последние специально подстраиваются к моим интересам и нажимают на нужные психологические кнопки, чтобы удерживать мое внимание. Неудивительно, что порой кажется, будто реальному миру за ними не угнаться.

В то же время безнадежность мира, которую я наблюдал онлайн, начала просачиваться в реальный мир. Twitter из пожарного шланга изливал на меня злобу и страдания – эти новости и мнения выбирались для меня именно потому, что они были нетипичными и потому особенно занимательными. Но теперь казалось, что они как раз типичны и для реальной жизни тоже, а это заставляло постоянно быть готовым к спорам или катастрофам, постоянно мучиться неясными дурными предчувствиями. Неудивительно, что трудно было выстроить плодотворный день. Хуже всего, что мы сами не замечаем, каким прискорбным образом меняется в таких случаях наше отношение к жизни. Это тоже проблема внимания: ему очень трудно обращаться на себя самое. Помочь вам увидеть, что происходит с вашим вниманием, может только одно – само внимание; но оно уже занято другим. Если экономике внимания удается в достаточной мере отвлечь нас, разозлить или растревожить, мы с легкостью начинаем думать, что именно такова нынче жизнь. По выражению поэта Томаса Элиота, мы – люди, «пустяком отвлеченные от пустяков»[2]. А самое тревожное вот что: если вы уверены, что все перечисленное вас не касается и социальные сети не превратили вас в более злую, менее склонную к эмпатии, более тревожную или более черствую личность, то, может быть, это уже произошло. Ваше конечное время крадут, а вы сами этого не замечаете.

Разумеется, уже стало понятно, что с политической точки зрения это чрезвычайная ситуация. Внушая нам, что с противниками бесполезно разговаривать, социальные сети разделяют нас на беспрецедентно агрессивные кланы, а потом награждают лайками и репостами за самые ярые обвинения в адрес другой стороны. Так образуется порочный круг, а нормальный диалог становится невозможным. При этом мы на собственных ошибках уяснили, что бесчестные политики могут разгромить оппозицию и подавить любую журналистскую проверку фактов, просто вбрасывая в канал общественного внимания скандал за скандалом, так что каждый следующий вытесняет из памяти предыдущий. И каждый, кто пишет ответ или делает репост, даже желая осудить разжигание ненависти, на самом деле вознаграждает его вниманием, тем самым помогая ему распространяться дальше.

Как любит повторять критик технологий Тристан Харрис, каждый раз, когда вы открываете приложение социальной сети, «по ту сторону экрана находится тысяча человек»{70}, которым платят, чтобы вы в нем задержались. Поэтому ожидать от пользователей, что они смогут противостоять атаке на их время и внимание одной лишь силой воли, нереалистично. Политические кризисы требуют политических решений. Тем не менее, чтобы глубже понять суть отвлечения внимания, нужно признать неудобную правду: атака, то есть непрошеное вторжение, не совсем подходящее слово в данной ситуации. Да, все наши взоры прикованы к Кремниевой долине, но признаемся: как правило, мы сами этого хотим. Что-то в нас жаждет отвлечься на гаджеты или на что-то другое – лишь бы не тратить жизнь на то, что, как мы думали, мы ценим больше всего. Сигнал исходит изнутри. Это одно из самых коварных препятствий попыткам правильно использовать свою конечную жизнь. Так что пора взглянуть на него пристальнее.

6

Внутренний прерыватель

Если бы зимой 1969 года вы оказались в горах Кии на юге Японии, вашим глазам открылось бы удивительное зрелище: бледный и тощий американец, совершенно нагой, льет себе на голову ледяную воду из большого деревянного ведра{71}. Его звали Стив Янг, он готовился стать монахом буддийской школы Сингон-сю, но пока что не встретил на этом пути ничего, кроме унижений. Сначала настоятель монастыря на горе Коя отказался впустить его внутрь. С какой стати, откуда вообще взялся этот долговязый аспирант с кафедры азиатских исследований и почему он решил, что создан для жизни японского монаха? В конце концов, после долгих упрашиваний Янгу разрешили остаться, но только на том условии, что он возьмет на себя грязную работу в монастыре, например будет подметать полы в коридорах и мыть посуду. Наконец ему было дозволено приступить к стодневному отшельничеству – это был первый настоящий шаг на пути к монашеству. Но выяснилось, что жить ему полагалось в крошечной хижине без отопления и три раза в день проводить ритуал очищения. Это значило, что Стив Янг, выросший в теплой Калифорнии на океанском побережье, должен был выливать на себя 10 литров пробирающего до костей растопленного снега. «Это было ужасным испытанием, – вспоминает он годы спустя. – Было так холодно, что вода замерзала в тот момент, когда касалась пола, а полотенце замерзало прямо в руках, и я босиком скользил по ледяному полу, пытаясь вытереть тело затвердевшим кухонным полотенцем».

Столкнувшись с физическим неудобством, пусть даже не столь радикальным, мы, как правило, инстинктивно пытаемся не обращать на него внимания, переключиться на что-нибудь другое. Например, если вы, подобно мне, побаиваетесь уколов, вы наверняка ловили себя на том, что внимательно разглядываете посредственную картину, висящую в кабинете врача, изо всех сил стараясь не думать о предстоящей инъекции. Вначале реакция Янга была такой же: внутренне отстраниться от ощущения ледяной воды на коже, думая о чем-то другом, или просто приложить волевое усилие, чтобы попытаться не чувствовать холода. Эта реакция не беспричинна – когда текущее переживание настолько неприятно, здравый смысл как будто говорит, что, если отстраниться от ситуации, это уменьшит дискомфорт.

Но с каждым последующим обливанием ледяной водой Янг начал понимать, что это совершенно неверный подход. На самом деле, если он сохранял состояние повышенной концентрации на ощущении сильного холода, оно казалось ему не таким мучительным. Напротив, когда его внимание блуждало где-то далеко, страдание становилось невыносимым. Через несколько дней он стал готовиться к каждому обливанию: начинал с того, что концентрировал все свое внимание на происходящем, чтобы, ощутив ледяную воду, не дать дискомфорту перерасти в мучение. Постепенно он осознал, что это и было смыслом всей церемонии. По его выражению – хотя настоящие буддийские монахи никогда бы так не сказали, – это было «устройство биологической обратной связи», созданное для того, чтобы учить его концентрации, вознаграждая (уменьшением страданий), пока он не отвлекался, и наказывая (увеличением страданий), когда его концентрация нарушалась. После периода уединения Стив Янг (он стал учителем медитации Шинзеном Янгом; новое имя он получил от настоятеля монастыря на горе Коя) осознал, что его способность к концентрации преобразилась. Благодаря его сосредоточенности на настоящем мучительная процедура обливания стала выносимой, а менее неприятные занятия – ежедневные дела, которые прежде были источником пусть не страданий, но раздражения и скуки, – стали казаться интересными и обогащающими. Чем лучше становилась его способность удерживать внимание на любом занятии, тем лучше он понимал, что проблема не в самом занятии, а в его внутреннем сопротивлении этому опыту. Когда он перестал пытаться блокировать эти ощущения и отдался им, от дискомфорта не осталось и следа.

Испытание Янга прекрасно показывает, что происходит, когда мы отвлекаемся: в эти моменты нами движет желание убежать от болезненных переживаний. Это достаточно очевидно, когда речь идет о физическом дискомфорте, например ощущении ледяной воды на голой коже и прививке от гриппа в кабинете врача – случаях, когда на неприятные ощущения так трудно закрыть глаза, что нужны усилия, чтобы направить свое внимание на что-то другое. Но то же самое касается и ежедневных отвлечений. Представьте типичный случай, когда социальные сети отвлекают вас от работы: разве вы сидите в самозабвенной сосредоточенности, между тем как кто-то насильственно отвлекает ваше внимание? Нет, вы охотно хватаетесь за малейший предлог отвлечься от дела, чтобы забыть, что вам неприятно его делать. Вы отвлекаетесь на скандал в Twitter или на сайт со сплетнями о знаменитостях не через силу, а с облегчением. Нам рассказывают о войне за наше внимание, где агрессор – Кремниевая долина. Но если это правда, то мы на поле боя часто играем роль пособников.

Мэри Оливер называет этот внутренний импульс к тому, чтобы отвлечься, внутренним прерывателем, «сущностью внутри личности, свистящей и барабанящей в двери»{72}, обещающей, что жить станет легче, как только вы перенаправите внимание от важной, но сложной текущей задачи на то, что происходит в соседней вкладке браузера. «Один из поразительных уроков, которые я получил, – отмечает Грег Крэч, размышляя о собственном переживании этого импульса, – состоит в том, что я очень часто не хочу делать то, что нужно сделать. Речь не просто о чистке унитаза или заполнении налоговой отчетности. Я имею в виду вещи, которых я искренне хочу достичь»{73}.

Дискомфорт от важных дел

Об этом стоит подумать отдельно. Ведь это очень странно. Почему нам бывает так некомфортно, когда мы сосредоточиваемся на важных для нас вещах, на том, чему, казалось бы, хотели посвятить жизнь? Почему вместо этого мы только и делаем, что отвлекаемся, то есть занимаемся тем, чему явно не намерены посвящать жизнь? Конечно, есть задачи неприятные или пугающие, и наше желание от них отвлечься не кажется таким уж удивительным. Но более распространенная проблема – это проблема скуки, которая часто возникает по непонятным причинам. Неожиданно дело, которым вы твердо решили заниматься, потому что оно для вас важно, кажется таким скучным, что вы больше не можете концентрироваться на нем ни минуты.

Решение этой загадки в том, что, отвлекаясь, мы пытаемся избежать болезненного столкновения с нашей проблемой ограниченного времени, а особенно ограниченного контроля над временем. Из-за этого уверенность в том, каким будет исход, невозможна (кроме разве что весьма неприятной уверенности, что однажды смерть положит всему этому конец). Когда вы пытаетесь сконцентрироваться на том, что считаете важным, то вынуждены признавать свои ограничения, переживать опыт, который кажется особенно неприятным именно потому, что вы так сильно цените поставленную задачу. В отличие от зодчего из Шираза, который отказался переносить свою идеальную мечеть в несовершенный мир, вы отказываетесь от своих богоподобных фантазий и осознаёте нехватку власти над вещами, которые имеют для вас значение. Возможно, лелеемый вами творческий проект окажется вам не по способностям; может быть, сложный разговор с супругом, к которому вы готовились, обернется ссорой. И даже если все пройдет замечательно, вы не можете знать этого заранее, так что все равно пришлось бы отказаться от чувства, будто вы хозяин своего времени. Снова цитируя психотерапевта Брюса Тифта, вам пришлось бы пойти на риск почувствовать себя «в плену, без сил и ограниченным реальностью»{74}.

Вот почему скука может быть такой отчетливо, агрессивно неприятной. Обычно мы думаем, будто она возникает, когда нам просто неинтересно то, что мы делаем; на самом же деле это сильная реакция на глубоко отрицательный опыт: осознание ограниченного контроля над временем. Скука может настигнуть в самых разных ситуациях: когда вы работаете над крупным проектом, когда не можете придумать, чем заняться в воскресный вечер, когда ваша обязанность – пять часов подряд сидеть с двухлетним ребенком. Общее у них одно: они требуют, чтобы вы признали ограниченность своего времени. Вы обязаны жить согласно тому, как складываются события в данный момент, примириться с тем, что это и есть реальность.

Неудивительно, что мы ищем способы отвлечься в интернете, где кажется, будто ограничений не существует, где вы можете немедленно узнать о событиях, происходящих на другом континенте, изобразить себя так, как вам хочется, и до посинения листать бесконечные новостные ленты, бесцельно путешествуя по «области, в которой пространство несущественно, а время простирается в бесконечное настоящее»{75}, как выразился социолог Джеймс Дюстерберг. И правда, зачастую убивать время в интернете не так уж и весело. Но это занятие и не призвано развлекать. Его назначение – притупить нашу боль от осознания конечности времени, дать нам почувствовать свободу от ограничений.

Это также помогает понять, почему обычные стратегии борьбы с отвлечением внимания – цифровые детоксы, личные режимы проверки почты и т. д. – работают редко или недолго. Они подразумевают, что вы сами будете ограничивать себе доступ к вещам, на которые отвлекаетесь. По отношению к видам технологий, вызывающим самую сильную зависимость, это, конечно, разумно. Но такие способы не влияют на саму внутреннюю потребность. Даже если вы уйдете с Facebook, запретите себе заходить в социальные сети в течение рабочего дня или уединитесь в хижине в горах, концентрация на важном для вас деле, скорее всего, все равно покажется неприятно ограничивающей. Поэтому вы найдете какой-нибудь другой способ облегчить свои страдания, отвлекаясь на то, чтобы помечтать, лишний раз вздремнуть или – лучший вариант для гика производительности – переоформить список дел и реорганизовать рабочее место.

Суть в том, что сами отвлекающие факторы – это не главная причина, по которой мы отвлекаемся. Это просто места, в которых мы снимаем дискомфорт, вызванный признанием наших ограничений. Причина, по которой вам трудно сосредоточиться на беседе с супругом, не в том, что вы при этом тайком под столом проверяете телефон. Напротив, вы тайком проверяете телефон под столом именно потому, что сосредоточиться на беседе так трудно. Ведь для того чтобы слушать, нужно усилие, терпение и смирение, а то, что вы услышите, может вас расстроить. Ясное дело, проверять телефон приятнее. И если даже вы уберете телефон подальше, не удивляйтесь, если вдруг начнете искать другой способ игнорировать собеседника. Например, внутренне репетировать то, что вы скажете, как только тот закроет рот.

Жаль, что я не могу немедленно раскрыть секрет того, как искоренить желание отвлекаться. Не могу рассказать о способах избавиться от неприятного чувства, возникающего, когда мы стремимся удержать внимание на том, что для нас ценно. Беда в том, что они вряд ли есть. Самый эффективный способ бороться с отвлечением внимания – просто перестать ожидать, что когда-либо будет иначе, смириться с тем, что именно это неприятное ощущение присуще человеку, который посвящает себя сложным и важным задачам, вынуждающим его осознать, что наш контроль над собственной жизнью ограничен.

Но в каком-то смысле согласие с тем, что решения нет, и есть решение. В конце концов, Янг на склоне горы осознал, что стал меньше страдать лишь тогда, когда смирился со своим истинным положением, перестал бороться с фактами и позволил себе в полной мере ощутить ледяную воду на своей коже. Чем меньше внимания уходило у него на отрицание того, что с ним происходит, тем больше внимания он мог обратить на реальность. Возможно, моя способность к концентрации и рядом не стоит со способностью Янга, но я осознал, что такая логика применима ко всему. Спокойно погрузиться в сложный проект можно тогда, когда признаешь неизбежность дискомфорта. Следует не бунтовать против положения вещей, а направить больше внимания на реальность.

Некоторые дзен-буддисты считают, что все человеческие страдания коренятся в попытке игнорировать реальную ситуацию из-за того, что она сложилась не так, как нам мечталось или потому, что нам хотелось бы лучше контролировать процесс{76}. Осознание истины, что мы конечны и никогда не будем свободны от конечности, несет в себе весьма практичную форму свободы. Вам не дано управлять ходом событий. И парадоксальная награда за принятие ограничений реальности состоит в том, что они больше не кажутся такими уж ограничивающими.

Часть II

По ту сторону контроля

7

На самом деле у нас нет времени

Ученый-когнитивист Дуглас Хофштадтер знаменит, помимо всего прочего, тем, что открыл закон, позже названный его именем{77}. Этот закон гласит, что на любую задачу, за которую вы планируете взяться, у вас всегда уйдет больше времени, чем вы ожидаете, «даже если при планировании учитывать закон Хофштадтера». Иными словами, даже если вы знаете, что какой-то проект затянется, и учитываете это в своем графике, он захватит и запланированное дополнительное время. Из этого следует, что стандартный совет из области планирования – выделить себе вдвое больше времени, чем, по вашим подсчетам, должно понадобиться, – на самом деле к хорошему не приведет. Например, вы наивно полагаете, что на закупку недельного запаса продуктов у вас уйдет час. Но если, зная за собой привычку планировать чрезмерно оптимистично, вы отводите на это два часа, дело, скорее всего, займет два с половиной. (Эффект особенно очевиден в крупных масштабах: правительство Нового Южного Уэльса, остро осознавая, что крупные проекты строительства обычно затягиваются, выделило себе на первый взгляд более чем достаточные четыре года на строительство Сиднейского оперного театра. В итоге его строили 14 лет, а расходы на 1400 % превысили изначальный бюджет.) Конечно же, в законе Хофштадтера есть доля шутки. Но что-то в этом законе всегда вызывало у меня беспокойство. Потому что если это правда – а по моему опыту выходит, что так и есть, – то он предполагает нечто очень странное: что дела, которые мы пытаемся планировать, почему-то активно сопротивляются любым попыткам подчинить их нашим планам. Получается, что все наши старания быть хорошими планировщиками не просто проваливаются, но еще и вредят. Кажется, что сопротивляется сама реальность, как будто злой демон хочет напомнить нам, что он здесь главный, как бы мы ни умасливали его, встраивая в наш график дополнительное время.

Честно говоря, меня это, наверное, беспокоит даже больше, чем многих других, потому что я вырос в семье, можно сказать, помешанной на планировании. Мы из тех людей, которые любят как следует ко всему подготовиться, заглянуть как можно дальше в будущее; мы начинаем нервничать, когда вынуждены согласовывать свои действия с людьми, предпочитающими решать проблемы по мере их поступления. Если мы с женой получаем письмо от родителей с вопросом о наших планах на Рождество только в конце июня, можно считать, что нам повезло. И еще в детстве мне внушили, что человек, который покупает билеты или заказывает номер в отеле меньше чем за четыре месяца до предполагаемой даты вылета или заселения, относится к своей жизни почти с преступной халатностью. Во время семейного отпуска нам были гарантированы три часа ожидания в аэропорту или час на вокзале, потому что мы выезжали из дома слишком рано. («Папа предлагает приехать в аэропорт за 14 часов до вылета»{78} – таков заголовок одной из статей в газете The Onion, как будто вдохновленный моим детством.) Все это раздражало меня тогда и раздражает до сих пор – так, как могут раздражать черты, которые человек слишком ясно видит и в себе самом.

По крайней мере думаю, что моя семья подходит к этому честно. Моя бабушка по отцовской линии была еврейкой и жила в Берлине. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, ей было девять лет. Ей исполнилось 15, когда ее отчим после погрома, случившегося в Хрустальную ночь, наконец перевез семью в Гамбург, а там они ступили на борт парохода «Манхэттен», плывшего в британский порт Саутгемптон. (Пассажиры, как мне однажды рассказали, стали открывать шампанское, но только когда убедились, что корабль покинул немецкие воды.) Ее родная бабушка, моя прапрабабушка, так и не смогла выбраться и впоследствии умерла в концлагере Терезин. Так что нетрудно понять, почему девочка-подросток, немецкая еврейка, обрела, а потом передала своим детям непоколебимое убеждение, что, если не запланировать все до мелочей, тебя или твоих близких может постичь ужасная судьба. Иногда, отправляясь в путешествие, действительно очень важно иметь побольше времени в запасе.

Впрочем, такая сильная эмоциональная приверженность планированию плоха тем, что она, хотя порой может предотвратить катастрофу, в обычное время усиливает именно ту тревогу, которую должно было бы уменьшать. Помешанный на планировании человек, в сущности, требует от будущего определенных гарантий. Но будущее не дает тех гарантий, которых ждет от него человек, по очевидной причине: они все еще в будущем. В конце концов, никогда нельзя быть абсолютно уверенным, что вы не опоздаете в аэропорт, сколько бы дополнительных часов вы ни встраивали в график. Точнее, уверенным быть можно, но только когда вы уже приехали и сидите в зале ожидания. Однако вас уже не утешает тот факт, что все оказалось хорошо, потому что он уже в прошлом, а теперь на повестке дня следующая порция будущего, о которой нужно волноваться. (Приземлится ли самолет вовремя, чтобы вы успели сесть на поезд? И т. д. и т. п.) Неважно, насколько далеко вы планируете: вам не дано успокоиться и обрести уверенность, что все пойдет именно так, как вы бы этого хотели. Напротив, область вашей неуверенности просто отодвигается все дальше и дальше к горизонту. Как только вы разобрались со своими планами на Рождество, пора думать о январских планах, затем – о февральских, а следом – о мартовских…

О своей невротичной семье я говорю в качестве примера, но важно понимать, что это глубинное желание сделать будущее надежным свойственно не только маниакальным планировщикам. Оно есть у любого человека, который о чем-то беспокоится, и неважно, как оно выражается: в составлении поминутных графиков работы или чрезмерно осторожных планах путешествий. По сути, тревога – это постоянные попытки разума породить чувство уверенности в будущем: ему это не удается, но он пробует снова и снова, как будто сами усилия, потраченные на то, чтобы тревожиться, могут как-то помочь предотвратить катастрофу. Иными словами, движущая сила тревоги – это внутренняя потребность заранее знать, что все будет в порядке: что партнер не покинет вас, что у вас будет достаточно денег, чтобы уйти на пенсию, что пандемия не заберет жизнь кого-нибудь из ваших близких, что ваш кандидат победит на следующих выборах, что вы сумеете справиться со своим списком дел к вечеру пятницы. Но попытка контролировать будущее – это яркий пример нашего нежелания признавать наши встроенные ограничения, когда дело касается времени, потому что эту битву тревожный человек никогда не выиграет. Нельзя быть полностью уверенным в будущем. Так что ваши стремления всегда будут превышать возможности.

Может случиться все что угодно

Я уже не раз подчеркивал, насколько важно признавать, а не отрицать неприятный факт, что у нас мало времени. Следует также понимать, что сама мысль, будто у нас есть время, несколько сомнительна. Как отмечает писатель Дэвид Кейн, у нас никогда нет времени в том смысле, в котором у нас бывают деньги в кошельке или ботинки на ногах. Говоря, что у нас есть время, мы на самом деле подразумеваем, что думаем, будто оно у нас есть. «Мы предполагаем, что у нас есть три часа или три дня, чтобы что-то сделать, – пишет Кейн, – хотя в действительности они нам не принадлежат»{79}. Несчетное число факторов может разрушить наши ожидания и лишить нас трех часов, которые, как мы думаем, у нас есть на то, чтобы поработать над важным проектом: начальник может вмешаться со срочной просьбой, метро может остановиться, мы можем умереть. И даже если мы получим эти полные три часа, в точном соответствии с нашими ожиданиями, мы узнаем об этом, когда они пройдут. Уверенность в будущем можно обрести только тогда, когда оно уже стало прошлым.

Точно так же, вопреки тому, что я говорил, никто из нас на самом деле не получает 4000 недель жизни. И не только потому, что на вашу долю может выпасть меньше. Просто в реальности вы не можете получить даже одной недели: ни гарантий, что она наступит, ни уверенности, что вы сможете распорядиться ею именно так, как хотите. Напротив, вы оказываетесь в каждом моменте по мере его наступления. Вы уже вброшены в это время и пространство, со всеми их ограничениями, и не можете быть уверенными в том, что произойдет в будущем. Если как следует подумать об этом, то идея Хайдеггера, что мы и есть время, что человеческое существование можно осмыслить только как последовательность моментов во времени, становится понятнее. А отсюда вытекают реальные психологические последствия, так как на предположении, будто время – это то, что мы способны иметь и контролировать, по умолчанию основываются почти все наши представления о будущем, о планировании, о постановке целей и тревоге. Это постоянный источник волнения и беспокойства, потому что наши ожидания постоянно сталкиваются с упрямой реальностью: мы не владеем временем, его нельзя подчинить нашему контролю.

Хочу прояснить следующее: я не имею в виду, что нам вообще не стоит планировать, или копить деньги на пенсию, или ходить на выборы, чтобы увеличить вероятность, что будущее сложится именно так, как мы хотим. Проблема не в наших попытках повлиять на будущее. Источник всей тревоги – в нашей потребности знать уже сейчас, в данный момент, что наши усилия не пропадут зря. Вполне естественно надеяться, что ваш партнер вас никогда не покинет, и вести себя с ним соответственно, чтобы этот счастливый вариант развития событий стал более вероятным. Но, если вы хотите уже сейчас обеспечить себе полную уверенность, что так оно и будет, вам гарантирована жизнь, полная нескончаемого стресса. Самое действенное лекарство от тревоги – простое понимание, что будущее не дает гарантий, сколько бы вы ни планировали, как бы ни нервничали и за сколько часов до вылета ни приезжали в аэропорт. Вы не можете знать, что все будет хорошо. Борьба за уверенность – это по сути своей безнадежная затея, а значит, нужно ее бросить. Будущим нельзя распоряжаться и командовать; это хорошо понимал французский математик и философ Блез Паскаль. «Мы так неосмотрительны, – писал он, – что блуждаем по недоступным нам временам и вовсе не думаем о том единственном времени, которое нам принадлежит; так легкомысленны, что мечтаем только о воображаемых временах и без рассуждений бежим от единственного существующего в действительности»{80}.

Тревога, вызванная неподконтрольностью будущего, начинает казаться гораздо более абсурдной, и, возможно, ее становится проще отпустить, если посмотреть на нее в контексте прошлого. Мы живем в постоянной тревоге, потому что не можем управлять тем, что нам приготовило будущее. Но многие, вероятно, могут признать, что оказались в той или иной точке жизни, вообще ничего не контролируя. Тем, что вы цените в жизни больше всего, вы, скорее всего, обязаны клубку случайностей, которые никак не могли спланировать и, конечно же, не можете изменить сейчас, оглядываясь назад. Вас могли не пригласить на вечеринку, на которой вы познакомились со своим будущим супругом. Ваши родители могли не переехать в район, где замечательный учитель местной школы разглядел зачатки ваших талантов и помог вам их развить, и т. д. И если вы заглянете еще дальше в прошлое, во времена, когда вы еще даже не родились, то увидите еще более поразительное скопище совпадений. Симона де Бовуар в автобиографической книге «Все учтено» (Tout compte fait) поражается непостижимому числу вещей, никак ей не подвластных, которые должны были случиться, чтобы она оказалась самой собой:

Иногда после обеда я ненадолго засыпаю в своем кабинете и просыпаюсь с чувством детского восторга: почему я – это я? Я, как ребенок, впервые осознавший себя, поражаюсь тому, что вот она я, в эту минуту, в этой жизни и ни в какой другой. Какая случайность послужила тому причиной? Шанс, что именно этот сперматозоид оплодотворит именно данную яйцеклетку – а для этого нужно было, чтобы мои родители встретились, а еще раньше, чтобы они родились и родились все их предки, – был не более чем один на сотни миллионов. И по случайности, которую наша наука не может объяснить, я родилась женщиной. И с того момента, как мне кажется, из любого моего шага в прошлом могли родиться тысячи будущих: я могла заболеть и прекратить учиться, могла никогда не встретиться с Сартром, могло произойти все что угодно.

В словах де Бовуар есть успокаивающий глубинный смысл: пусть все эти случайности никак от нас не зависели, мы все же дожили до данного момента своей жизни. Так что есть смысл хотя бы предположить, что, когда это неподконтрольное будущее наступит, мы справимся и с ним. И что нам необязательно стремиться держать все под контролем, учитывая, как много важного случилось благодаря обстоятельствам, которые мы не выбирали.

Не суйте нос в чужие дела

Все эти истины о неподконтрольности прошлого и непостижимости будущего объясняют, почему столько духовных традиций сходится на одном и том же совете: сосредоточивать внимание лишь на одном отрезке времени, на том, который действительно нас касается: на настоящем моменте. «Пытаться контролировать будущее – все равно что пытаться занять место главного плотника»{81}, – предупреждает один из главных текстов даосизма Дао дэ цзин; спустя несколько столетий это предупреждение повторяет буддийский мудрец Геше Шавопа. Он открыто предписывает своим ученикам: «Не правьте воображаемыми царствами бесконечных возможностей»{82}. Почти то же самое в Нагорной проповеди говорил Иисус Христос (хотя многие его более поздние последователи понимают христианскую идею о вечной жизни как причину зациклиться на будущем, а не игнорировать его). «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем» (Мф. 6:34), – советует он. После чего произносит знаменитую фразу: «Довольно для каждого дня своей заботы» – в ней я всегда слышал некоторую иронию в адрес слушателей. Как будто он их поддразнивает: неужели вы, галилеяне-пролетарии I века, действительно ведете такую беззаботную жизнь, что придумываете себе дополнительные проблемы, беспокоясь о том, что может случиться завтра?

Но моя любимая версия этой же мысли принадлежит современному духовному учителю Джидду Кришнамурти. Со свойственной ему прямолинейностью он высказал ее в лекции, которую прочел в Калифорнии в конце 1970-х. «Посреди этой беседы, – вспоминает писатель Джим Дривер, который присутствовал на лекции, – Кришнамурти внезапно остановился, наклонился вперед и сказал почти заговорщически: "Хотите знать, в чем мой секрет?" Мы все выпрямились, будто были одним телом… Потом Кришнамурти мягко, почти застенчиво сказал: "Понимаете, что бы ни произошло, я не против"»{83}.

Что бы ни произошло, я не против. Пожалуй, эти слова нуждаются в пояснении. Едва ли Кришнамурти хотел сказать, что, когда с нами или с другими происходит что-то плохое, мы не должны испытывать скорбь, эмпатию или гнев или что нам не следует пытаться предотвратить зло. Скорее, быть не против того, что произойдет, означает жить без внутренней потребности знать, что будущее будет соответствовать вашим желаниям, и, следовательно, без необходимости постоянно испытывать тревогу из-за того, все ли сложится так, как вы ожидали. Мы так или иначе должны вести себя разумно в настоящем, чтобы сократить вероятность нежелательного развития событий. Но, если плохое все же произойдет, мы отреагируем по возможности адекватно. Мы не обязаны принимать страдания или несправедливость как часть неизбежного порядка вещей. Но, хотя бы частично отбросив стремление к уверенности, что все пойдет по нашему плану, мы освободимся от тревоги в тот единственный момент, который по-настоящему существует, – в данный момент.

Кстати, не думаю также, будто Кришнамурти советует подражать невыносимым людям (все мы таких знаем), которые слишком гордятся своей спонтанностью – считают себя вправе не строить планов и скакать по жизни как Бог на душу положит; с ними никогда нельзя быть уверенными, значит ли договоренность встретиться с ними в шесть вечера в кафе, что они вообще намерены прийти. Кажется, что этих нарочито свободных людей стесняет сама мысль о планировании или попытке придерживаться своих планов. Но планирование – это необходимый инструмент для построения значимой жизни и выполнения обязательств перед людьми. Настоящая проблема не в планировании. Просто мы принимаем свои планы за то, чем они не являются. Мы забываем или не можем признать, что, по выражению американского учителя медитации Джозефа Голдштейна, «план – это всего лишь мысль»{84}. Мы воспринимаем свои планы как лассо, заброшенное из настоящего, чтобы поймать будущее и подчинить его себе. На самом деле план – это отражение наших намерений в данный момент. В нем выражается наше текущее представление о том, как вы в идеале хотели бы оказать свое скромное влияние на будущее. Будущее, конечно же, не обязано подчиняться.

8

Вы здесь

Есть еще одна сторона жизни, которую ухудшает отношение ко времени как к вещи, которой мы обладаем и которую можем контролировать. В конце концов мы становимся одержимы тем, чтобы использовать его правильно, и тут сразу открывается грустная правда: чем больше вы стремитесь использовать время правильно, тем сильнее становится ощущение, что сквозь каждый день нужно прорываться как сквозь препятствие на пути к более спокойному, надежному, светлому будущему, которое так никогда и не наступает. А все потому, что мы смотрим на время как на инструмент. Само выражение «использовать время» говорит о том, что мы относимся к нему как к орудию, средству для достижения цели. Конечно, мы поступаем так каждый день: ставим чайник не из любви к кипячению воды и стираем носки не потому, что нам нравятся работающие стиральные машины. Мы это делаем потому, что нам нужна чашка кофе или чистые носки. Но мы слишком легко приобретаем сугубо потребительское отношение ко времени, сосредоточиваясь на пути к некоей цели, а не на данном моменте. И в результате оказывается, что мысленно мы живем в будущем, отодвигая «истинную» ценность своей жизни в то время, которое еще не наступило и не наступит никогда.

В книге «Назад к психическому здоровью» (Back to Sanity) психолог Стив Тейлор вспоминает, как наблюдал за туристами в лондонском Британском музее{85}. Они не столько смотрели тогда на сам Розеттский камень – древний египетский экспонат, находившийся у них перед глазами, сколько готовились любоваться на него потом: фотографировали и снимали видео на телефоны. Они так рьяно использовали свое время ради будущей выгоды, то есть возможности пережить этот опыт позже или поделиться им, что почти не заметили самой экспозиции. (А если подумать, кто вообще потом смотрит эти видео?) Конечно, брюзжать по поводу того, что молодежь не вылезает из смартфонов, – любимое занятие пожилых ворчунов вроде Тейлора или меня. Но суть его наблюдения в том, что все мы постоянно грешим чем-то подобным. Мы относимся ко всему, что делаем, – то есть к самой жизни, – так, будто оно ценно только как трамплин для чего-то еще.

Эта одержимость будущим часто принимает форму мышления в терминах «вот-когда-я-наконец»{86}: «Вот когда я наконец доделаю свою работу (когда наконец выберут моего кандидата, я найду подходящего жениха/невесту, разберусь со своими психологическими проблемами), вот тогда я успокоюсь и у меня начнется жизнь, для которой я и был создан». Человек, погрязший в таком мышлении, верит, что не чувствует себя удовлетворенным и счастливым лишь потому, что еще не добился чего-либо. А как только добьется, то почувствует, что жизнь и время у него под контролем. На самом же деле отчаянные попытки достичь этого чувства надежности означают, что человек никогда не будет доволен, потому что настоящее для него исключительно шаг на пути к лучшему будущему, так что по определению не может быть удовлетворительным. И даже когда такой человек справится с работой или встретит родственную душу, он просто найдет новую причину откладывать довольство жизнью «на потом».

Конечно, обстоятельства тоже имеют значение. Есть множество ситуаций, когда людей, цепляющихся за возможность лучшего будущего, можно понять. Никто не винит уборщика общественных туалетов с маленькой зарплатой за то, что он ждет конца рабочего дня или жаждет в будущем найти работу получше. А пока рабочие часы для него всего лишь способ зарабатывать деньги. Иное дело – молодой амбициозный архитектор с хорошей зарплатой: человек работает по специальности, о которой всегда мечтал, но ценность каждого момента видит только в том, что он приближает завершение проекта, после которого можно приступить к следующему, или получить повышение, или сделать шаг на пути к пенсии. Такая жизнь, бесспорно, безумна. Но это безумие закрепляют в нас с самых ранних лет. Вот как с присущей ему энергичностью объяснил это Алан Уоттс, мыслитель нью-эйджа, сам назвавший себя «эстрадным философом»:

Возьмите образование. Что за надувательство? Ребенком вас отправляют в детский сад. В детском саду говорят, что вы готовитесь поступить в подготовительный класс. Потом приближается первый класс, и второй, и третий… В старшей школе вам говорят, что вы готовитесь к колледжу. А в колледже вы готовитесь вступить в мир бизнеса… [Люди], как ослы, бегущие за морковкой перед носом. Они не здесь. Они никогда не достигают цели. Они не живут{87}.

Причинно-следственная катастрофа

Чтобы понять, что я провел всю сознательную жизнь в гонке за будущим, мне потребовалось стать отцом. Не то чтобы озарение было мгновенным. Напротив, когда на горизонте замаячило рождение сына, я еще сильнее, чем прежде, помешался на правильном использовании времени. Думаю, каждый новоиспеченный родитель, вернувшись из роддома и осознав, насколько мало он смыслит в уходе за детьми, чувствует желание как можно разумнее использовать свое время: сначала – чтобы поддерживать в извивающемся свертке жизнь, а потом – чтобы по мере сил построить фундамент для счастливого будущего. Но тогда я еще оставался гиком производительности и только усугубил свои проблемы, купив несколько книг с советами для родителей новорожденных. Я был решительно намерен использовать эти первые несколько месяцев наилучшим образом.

Вскоре я понял, что авторы публикаций этого жанра строго делились на два враждующих лагеря. Первый состоял из учителей жизни, которых я про себя в конце концов окрестил «тренерами младенцев». Они призывали как можно скорее ввести для малыша строгий график, потому что отсутствие порядка вызвало бы у него чувство экзистенциальной ненадежности, и к тому же, сделав его дни более предсказуемыми, мы смогли бы гладко подстроить его режим под распорядок жизни. Это позволило бы каждому нормально спать, а мы с женой смогли бы быстро вернуться к работе. В другом лагере были «естественные родители», для которых такие графики – и, прямо скажем, сам факт, что у матерей есть работа, к которой они хотят вернуться, – служили очередным доказательством того, что современность осквернила чистоту родительства. По их мнению, чистота эта может быть восстановлена только копированием примитивных практик коренных народов в развивающихся странах и/или (что для этого лагеря специалистов по воспитанию детей то же самое) древних обществ.

Позже я узнал, что польза советов той и другой группировки научно не доказана. (Например, доказательство того, что нельзя позволять малышу плакать, пока он сам не заснет, было получено на основе исследования в румынских приютах для брошенных младенцев. Это едва ли то же самое, что оставлять ребенка одного в уютной кроватке на 20 минут в день. А в Западной Африке проживает этническая группа хауса-фулани, где родители нарушают все мыслимые западные представления о воспитании детей – например, в некоторых случаях смотреть в глаза младенцам – табу для матерей{88}. Но, кажется, в конце концов и эти дети неплохо справляются с жизнью.) А главное, я понял, насколько обе группы экспертов зациклены на будущем: чуть ли не все советы по воспитанию детей, попадавшиеся мне в книгах и в интернете, казалось, нацелены исключительно на то, что нужно делать, чтобы потом вывести в свет самых счастливых, успешных или экономически производительных граждан.

В случае с «тренерами младенцев» это было достаточно очевидно, учитывая их страсть к воспитанию полезных привычек, которые пригодятся малышу в жизни. Но то же касалось и «естественных родителей». Одно дело если бы «естественные родители» настаивали на том, чтобы матери постоянно носили детей на себе или спали с ними в одной постели, кормили грудью до трех лет просто потому, что это оптимальный образ жизни и для родителей, и для малышей. Но их настоящий мотив, иногда высказанный открытым текстом, в том, что именно таким образом ребенку обеспечивается психологическое здоровье в будущем. (Опять же: реальных доказательств нет.) И я с ужасом осознал, что причина, по которой я вообще искал все эти советы, заключалась в том, что это был и мой взгляд на жизнь тоже. Что, сколько я себя помнил, я только и делал, что гнался за будущими преимуществами: результаты экзаменов, места работы, физическая подготовка и т. п. (список бесконечен) нужны мне были только как путь к какому-то условному времени, когда жизнь наконец потечет гладко. Теперь, когда в мои ежедневные обязанности вошла забота о малыше, я просто расширил свой инструментарий, чтобы он подходил к новой реальности: я хотел убедиться, что и в воспитании ребенка делаю все необходимое, чтобы добиться наилучших будущих результатов.

Только теперь это начало казаться мне на удивление извращенным способом проводить время с младенцем, не говоря уже о том, как утомительно держать все это в голове – как будто жизнь и без того не сложна. Очевидно, смотреть краем глаза в будущее необходимо: впереди прививки, дошкольные учреждения и т. д. Но сын был со мной сейчас. Тогда до меня и дошло, что я не хочу впустую тратить эти дни его реального существования, думая исключительно о том, как использовать их наилучшим образом ради будущего. Он был данностью, безусловной частью отрезка времени, в котором очутился, и я хотел разделить его опыт. Я хотел смотреть, как его крошечный кулачок обхватывает мой палец, а его дрожащая головка поворачивается на шум, – и при этом не думать о том, соответствует ли его поведение «вехам развития» и как мне убедиться, что соответствует. Хуже того, я осознал, что моя зацикленность на оптимальной организации времени означала, что я использую своего сына, совершенно другого человека, как орудие для успокоения собственной тревоги, воспринимая его исключительно как средство для достижения чувства надежности и покоя в будущем.

Писатель Адам Гопник называет ловушку, в которую я попал, причинно-следственной катастрофой – так он определяет убежденность, будто «правильность или неправильность метода воспитания детей доказывается тем, какие из них получаются взрослые»{89}. Звучит достаточно разумно (как еще можно судить о правильности или неправильности?), пока не осознаешь, что таким образом мы лишаем детство его собственной ценности, видя в нем не более чем тренировочную площадку для будущих взрослых. Может быть, привычка засыпать у нас на руках – это действительно дурная привычка малыша, как утверждают «тренеры младенцев». Но кроме того, это приятный опыт, переживаемый ребенком в настоящем, и его нельзя сбрасывать со счетов: нельзя же, чтобы в приоритете всегда было беспокойство о будущем. Так же и смысл вопроса, нормально ли позволять девятилетнему ребенку ежедневно тратить много часов на жестокие компьютерные игры, не только в том, превратит ли это его в жестокого взрослого: важно также, насколько хорош для него этот способ распоряжаться временем в данный момент. Возможно, детство, проведенное в среде цифрового насилия и крови, просто не совсем полноценно, даже если в будущем это не будет иметь никаких последствий. В пьесе «Кораблекрушение» из трилогии «Берег утопии» Том Стоппард вкладывает эту усиленную эмоциями мысль в уста Александра Герцена: пытаясь сжиться со смертью сына, утонувшего во время кораблекрушения, Герцен утверждает, что жизнь мальчика была ценна сама по себе, хотя тому так и не довелось стать взрослым. «Оттого что дети взрослеют, мы думаем, что их предназначение – взрослеть, – говорит Герцен. – Но предназначение ребенка в том, чтобы быть ребенком. Природа не пренебрегает тем, что живет всего лишь день. Жизнь вливает себя целиком в каждое мгновение… Только люди хотят быть хозяевами своего будущего»{90}.

Последний раз

Надеюсь, ясно, что все это применимо не только к родителям маленьких детей. Разумеется, быстрое взросление ребенка не позволит забыть тот факт, что жизнь – это последовательность стремительных впечатлений, которые ценны сами по себе и которые вы пропустите, если будете думать только о пункте назначения, к которому они, как вы надеетесь, ведут. Но нас должно обеспокоить наблюдение писателя и ведущего подкаста Сэма Харриса: то же самое применимо и ко всему остальному – поскольку жизнь конечна, в ней неизбежным образом полно вещей, которые мы делаем в последний раз{91}. Когда-нибудь я в последний раз возьму на руки сына – хотя эта мысль мне отвратительна, ее трудно опровергнуть: ведь не стану же я брать его на руки, когда ему стукнет 30. Точно так же когда-нибудь вы в последний раз посетите дом, в котором провели детство, или поплаваете в океане, или займетесь любовью, или поговорите по душам с близким другом. Но в сам этот момент вы не будете знать, что делаете это в последний раз. Харрис подразумевает, что к каждому переживанию нужно относиться с таким же пиететом, как если бы оно имело место в последний раз. И в некотором смысле каждое мгновение жизни – это действительно последний раз. Оно наступает, вы никогда не переживете его вновь – и, как только оно проходит, у вас в запасе остается одним мгновением меньше. Относиться ко всем этим мгновениям исключительно как к ступенькам на пути к мифическому будущему – значит выказать полное безразличие к реальной жизни; это было бы поразительно, если бы все мы не делали этого постоянно.

Стоит признать, что не мы одни виноваты в том, что наше отношение к конечному времени извращено, что мы воспринимаем его как инструмент и смотрим только в будущее. Мощные факторы давления извне тоже толкают нас в этом направлении: сама экономическая система, в которой мы существуем, в сущности, относится ко всему на свете как к инструменту. Можно сказать, что капитализм – это гигантская машина, превращающая в орудие получения будущей выгоды практически все, будь то ресурсы Земли или наше время и навыки (человеческие ресурсы). Если смотреть под таким углом, легче понять то, что в других обстоятельствах могло бы показаться загадочным: богатые люди в капиталистических странах часто на удивление несчастны. Они превосходно умеют использовать свое время как инструмент для умножения своего богатства. В мире капитализма это определение успеха. Но, если расценивать все отпущенное нам время как инструмент, жизнь в настоящем воспринимается всего лишь как транспорт, который довезет их до будущего счастья. Так что их дни нельзя назвать осмысленными, пусть даже количество средств на их счетах растет.

Это же зерно истины присутствует в расхожем представлении, что люди, живущие в экономически менее развитых странах, лучше умеют наслаждаться жизнью. Иными словами, для них время – нечто большее, чем орудие для получения будущей выгоды, и, следовательно, настоящее доставляет им больше удовольствия. Например, в мировых рейтингах счастливых стран Мексика часто обгоняет Соединенные Штаты{92}. Отсюда и старая байка о том, как нью-йоркский бизнесмен, приехав в отпуск в Мексику, разговорился с рыбаком. Тот рассказал ему, что работает только несколько часов в сутки, а все остальное время пьет вино и играет музыку с друзьями. Придя в ужас от подхода рыбака к тайм-менеджменту, бизнесмен дает ему непрошеный совет: если рыбак начнет работать усерднее, он сможет получить прибыль, купить много лодок, нанять других рыбаков, заработать миллионы и рано уйти на пенсию. «И что же я буду делать тогда?» – спросил рыбак. «А, ну, вот тогда, – ответил бизнесмен, – вы сможете распивать вино на солнышке и музицировать с друзьями».

Яркий пример того, как превращение времени в инструмент при капитализме лишает жизнь смысла, печально известная ситуация с корпоративными юристами. Кэтлин Кэвени, американский ученый-юрист и богослов, утверждает, что причина, по которой столь многие юристы несчастливы, хотя их труд обычно очень хорошо оплачивается, – это система почасовой оплаты. Она обязывает их относиться к своему времени – а в результате и к себе – как к товару, который они продают клиентам отрезками по 60 минут. Непроданный час автоматически становится потраченным зря. Поэтому, когда внешне успешный, хорошо зарабатывающий юрист не приходит на семейный ужин или на школьный спектакль к ребенку, это необязательно потому, что он слишком занят в прямом смысле слова, то есть у него слишком много дел. Возможно, у него в голове уже не укладывается, что занятие, из которого нельзя извлечь прибыль, может иметь хоть какую-то ценность. «Юристам, впитавшим этику почасовой оплаты, трудно понять, что время может и не приносить прибыли, поэтому ценность участия в таких мероприятиях им недоступна»{93}, – пишет Кэвени. Если какое-то занятие ничего не добавляет к текущему счету оплачиваемых часов, оно начинает казаться непозволительным потаканием своим слабостям. Возможно, во всех нас, а не только в юристах, заложено больше этой этики, чем мы готовы признать.

Тем не менее, возлагая на капитализм всю вину за то, что наша жизнь зачастую напоминает тяжкий труд, сквозь который надо продраться ради лучшего будущего, мы обманываем себя. Правда в том, что мы в таком случае его пособники. Относиться к времени как к инструменту, в таком заведомо проигрышном для себя смысле, – это наш выбор, и мы делаем его потому, что он помогает нам сохранить иллюзию безграничного контроля над собственной жизнью. Пока мы верим, что настоящий смысл жизни лежит где-то в будущем и наши усилия окупятся золотой эпохой счастья, свободной от всех проблем, мы отгораживаемся от жестокой реальности: жизнь не ведет к какому-то еще не наступившему моменту истины. Наше маниакальное стремление извлекать из своего времени максимальную будущую выгоду закрывает нам глаза на действительность. А ведь на самом деле момент истины – это всегда данный момент, и жизнь – не что иное, как последовательность данных моментов, завершающаяся смертью. И вы, возможно, так никогда и не почувствуете, что все в вашей жизни идеально отлажено. Поэтому вам стоит перестать откладывать настоящий смысл своего существования на будущее и нырнуть в жизнь сейчас.

Уже Джон Мейнард Кейнс видел, что стоит за нашей жаждой максимально вкладывать свое время в будущее – он называл ее целеустремленностью, а если бы писал сегодня, мог бы назвать личной производительностью. Это в конечном итоге нежелание умирать. Он писал:

Целеустремленный человек постоянно пытается добиться обманчивого и недостижимого бессмертия для своего дела, отодвигая выгоды для себя на потом. Он любит не свою кошку, а ее котят; нет, на самом деле не котят, а котят котят и так далее, до самого конца кошачьего рода. Варенье для него не варенье, если оно не завтрашнее варенье, сегодняшнее ему не нужно. Отодвигая свое варенье в будущее, он хочет обессмертить свое дело{94}.

Поскольку ему никогда не приходится «обналичивать» осмысленность своих действий здесь и сейчас, целеустремленный человек получает возможность вообразить себя всесильным богом, чье влияние на реальность бесконечно простирается в будущее; он начинает ощущать, будто по-настоящему владеет своим временем. Но цена, которую он платит, слишком высока. Ему не дано любить настоящую кошку в настоящий момент. Ему не дано насладиться настоящим вареньем. Пытаясь использовать время наилучшим образом, он пропускает свою жизнь.

Отсутствующие в настоящем

Впрочем, попытки жить одним днем, находить смысл в жизни сейчас сопряжены с собственными сложностями. Вы когда-нибудь так пробовали? Сегодняшние гуру осознанности настаивают, что это скорейший путь к счастью, но, несмотря на растущее количество психологических исследований о том, как важно смаковать впечатления или сознательно прикладывать усилия, чтобы ценить маленькие радости жизни, на деле это очень трудно. В проникнутом философией хиппи бестселлере «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» Роберт Пирсиг рассказывает, как вместе с маленьким сыном приехал полюбоваться ярко-голубым простором озера Крейтер в штате Орегон. (Это самый глубокий водоем Америки, образовавшийся на месте доисторического вулкана.) Он готов восхищаться, но почему-то не испытывает никакого восторга:

[Мы] видим озеро с чувством «Ну, вот оно» – точно такое же, как на картинках. Я наблюдаю за другими туристами: все они тоже кажутся здесь неуместными. У меня нет к ним никакого презрения – просто чувство, что все это нереально и что качество озера ухудшается из-за того, что на него так обращают внимание{95}.

Чем сильнее вы пытаетесь быть здесь и сейчас, сосредоточиваться на происходящем и по-настоящему это видеть, тем больше кажется, будто вы на самом деле не здесь или, как вариант, что вы здесь, но само переживание лишено какого-либо вкуса.

Я представляю себе, что, должно быть, чувствовал Пирсиг. Несколько лет назад я посетил Тактояктук, небольшую деревню на крайнем севере Северо-Западных территорий Канады. Тогда в населенный пункт можно было попасть только на самолете или на корабле, а зимой – по маршруту, которым воспользовался я: внедорожником по замерзшей реке, мимо вмерзших в лед кораблей, а потом – по Северному Ледовитому океану. У меня было журналистское задание – написать о борьбе Канады и России за нефтяные ресурсы Северного полюса, но, естественно, хотелось увидеть и северное сияние, о котором я столько слышал. Несколько ночей подряд я заставлял себя выходить на улицу в 30-градусный мороз – температура, при которой замерзает дыхание, – но видел над головой только плотный слой темных облаков. Но в последнюю мою ночь в Тактояктуке, в третьем часу, пара, снимавшая соседнюю комнату в моем домике, радостно забарабанила в мою дверь, чтобы сообщить: свершилось, северное сияние наконец видно. Я набросил куртку прямо поверх термобелья и вышел под куполообразное небо, от горизонта до горизонта полное зеленых сполохов. Я был намерен насладиться представлением, о котором местные наутро наверняка будут говорить как о чуде. Но чем больше я пытался, тем меньше у меня получалось. Возвращаясь в тепло гостиничного домика, я был настолько далек от погруженности в момент, что в голову мне пришла мысль, которую я до сих пор вспоминаю со стыдом. «Э-э, – подумал я, – похоже на заставку на экране компьютера».

Проблема в том, что попытки жить моментом на самом деле просто другой вариант отношения к времени как к инструменту, зацикленности на будущем, которую я критиковал в этой главе, хотя и кажутся прямой ее противоположностью. Вы все равно озабочены тем, чтобы использовать свое время наилучшим образом, только не ради будущего результата, а ради обогащающего опыта в данный момент – и эта озабоченность затмевает само впечатление. Допустим, вы намерены жить настоящим моментом во время мытья посуды – возможно, на это вас вдохновили слова Тит Нат Хана, мастера дзен-буддизма и автора бестселлеров, о том, что погружаться нужно даже в самые скучные занятия{96}. Но у вас ничего не получается, потому что вас слишком занимает неуместная мысль: «А достаточно ли я поглощен настоящим?» Фраза «быть здесь и сейчас» навевает образы обкуренных бородатых парней в расклешенных брюках, совершенно отрешенных от происходящего. Но на самом деле попытка быть здесь и сейчас ведет не к отрешенности, а к натуге: само стремление пережить данный момент во всей его полноте гарантирует, что у вас ничего не выйдет. Мой любимый пример такого эффекта – исследование, проведенное в университете Карнеги – Меллона в Питтсбурге в 2015 году, в ходе которого парам велели в течение двух месяцев заниматься сексом вдвое чаще, чем обычно{97}. К концу срока, как показало исследование, участники вовсе не стали чувствовать себя счастливее, чем в начале эксперимента. Говорили, будто это открытие демонстрирует, что более активная сексуальная жизнь не так приятна, как мы себе представляем. Но на мой взгляд, оно показывает, что прилагать слишком много усилий к тому, чтобы вести более активную сексуальную жизнь, совсем не весело.

Более продуктивный подход к тому, чтобы жить в текущем моменте, начинается с понимания, что вы так или иначе живете в текущем моменте, нравится вам это или нет. И неудобные мысли о том, достаточно ли вы сосредоточены на мытье посуды или нравится ли вам дополнительный секс по принуждению, это тоже мысли, возникающие в настоящий момент. Вы и так присутствуете в настоящем моменте, зачем специально вызывать это состояние? Стараться «жить моментом» подразумевает, что вы каким-то образом отделены от момента, пытаетесь в него войти, и эти попытки могут закончиться успехом или неудачей. Сколько бы мы ни вспоминали об отрешенности и покое, усилия, прилагаемые, чтобы быть здесь и сейчас, это очередная попытка использовать настоящий момент исключительно как средство для достижения цели. А цель все та же: ощутить себя хозяином своего времени. Дискомфорт, который вы испытываете, когда слишком усердно стараетесь жить моментом, возникает от того, что вы за уши тянете себя в настоящее, стараясь изменить свои отношения с моментом, хотя на самом деле этот момент – все, чем вы вообще являетесь.

Писательница Джей Дженнифер Мэттьюс в статье с отличным названием «Предельно сжатые советы, как быть собой» (Radically Condensed Instructions for Being Just as You Are) отмечает: «Мы не можем получить от жизни ничего. Нет ничего вне нас, куда мы могли бы что-то забрать. Вне жизни нет тайника, в который мы могли бы запрятать запасы на будущее. Жизнь в данный момент не имеет наружной стороны»{98}. Так что жить полной жизнью в настоящем – значит наконец понять, что других вариантов жизни нет и не будет.

9

Открываем отдых заново

Несколько лет назад в жаркие выходные я присутствовал в душной лекционной аудитории Сиэтлского университета, где участники-энтузиасты проекта Take Back Your Time («Верните себе свое время») собрались, чтобы продвинуть свою долгосрочную миссию по устранению эпидемии рабочих перегрузок. Это была их ежегодная конференция, собиравшая обычно небольшое число участников – отчасти потому, что, как признавались организаторы, проводилась она в августе, многие были в отпуске, и вряд ли организация, решительно пропагандировавшая американцам необходимость отдыхать, могла на это сетовать. Но была и другая причина: идеи, которые несет в массы организация Take Back Your Time, сегодня считаются чуть ли не подрывными. В ее требованиях увеличить работникам отпуск или сократить рабочий день нет ничего необычного: такие предложения не редкость. Но, как правило, их почти всегда обосновывают тем, что хорошо отдохнувший работник – это более продуктивный работник. Именно такой довод организация поставила под вопрос. Почему это отпуск на берегу океана, или встречу в ресторане с друзьями, или ленивое утро в постели нужно отстаивать с точки зрения улучшенной производительности труда? «Только и слышишь, что больше свободного времени положительно повлияет на экономику, – возмущался Джон де Грааф, энтузиаст в духе семидесятников, кинорежиссер и душа организации Take Back Your Time, – но с какой стати мы должны оправдывать жизнь с точки зрения экономики? В этом нет никакого смысла!» Позже я узнал о существовании организации-конкурента Project: Time Off («Проект: свободное время»), которая, в отличие от Take Back Your Time, получала щедрую финансовую поддержку от компаний, а на ее конференции приходило больше людей. Это неудивительно, учитывая, что миссия этой организации – продвижение «личных, деловых, социальных и экономических преимуществ» отдыха. Ее также поддержала Ассоциация путешествий США, у которой есть собственные причины желать, чтобы люди чаще уходили в отпуск.

Упадок удовольствий

Де Грааф подметил одну из самых каверзных проблем, возникающих при отношении к времени как к орудию, которое нужно использовать наилучшим образом. И заключается она в том, что мы начинаем испытывать потребность как можно продуктивнее использовать и время отдыха. Наслаждаться отдыхом самим по себе, что, казалось бы, и составляет его смысл, мы уже не можем: появляется чувство, будто этого по какой-то причине недостаточно. Возникает смутное ощущение, будто если вы не относитесь к времени как к вложению в будущее, вы неправильно живете. Иногда эта потребность переходит в открытое утверждение, что время отдыха следует расценивать как возможность повысить свою рабочую производительность («Расслабьтесь! Так вы станете продуктивнее»{99}, – призывает заголовок одной безумно популярной публикации в The New York Times). Но в более скрытой форме она заразила, к примеру, вашу подругу, которая не может совершить пробежку просто так, будто она не готовится к забегу на 10 км. Потому что она убедила себя, что бег имеет ценность только тогда, когда может привести к будущим достижениям. И я был заражен тем же отношением, когда посещал занятия по медитации и уединению с почти неосознанной целью – когда-нибудь достичь состояния стабильного покоя. Даже такое начинание, как год, проведенный в походах по всему миру, – казалось бы, предназначенное исключительно для удовольствия – может стать жертвой той же проблемы, если ваша цель состоит не в том, чтобы исследовать мир, а в том, чтобы (тонкое различие) пополнить запас впечатлений в надежде, что позже вы почувствуете, что хорошо использовали свою жизнь.

Печальным последствием оправдания досуга только с точки зрения его полезности для других целей оказывается то, что он начинает смутно ощущаться как рутинная работа – иными словами, как работа в худшем смысле этого слова. Эту проблему в 1962 году подметил Уолтер Керр в своей книге «Закат удовольствия» (The Decline of Pleasure). «Нас всех принуждают, – писал Керр, – читать ради выгоды, ходить на вечеринки ради связей… играть в азартные игры ради благотворительности, выходить в свет по вечерам ради процветания муниципальных властей и оставаться дома в выходные, чтобы укреплять семью»{100}. Защитники современного капитализма любят подмечать, что, вопреки ощущению, у нас сейчас гораздо больше времени, чем было в прошлые десятилетия{101}: в среднем пять вечерних часов у мужчин и лишь немногим меньше у женщин. Но мы этого не замечаем, возможно, потому, что свободное время не дарит нам отдыха. Напротив, отдых воспринимается как очередной пункт из списка дел. И исследования показывают, что, как и многие другие проблемы со временем, эта проблема усугубляется по мере того, как человек богатеет{102}. Состоятельные люди постоянно заняты работой, но у них больше возможностей распоряжаться каждым своим свободным часом. Как и все прочие, они могут почитать книжку или пойти погулять, но еще им по средствам посетить оперу или отдохнуть на лыжном курорте Куршевель. Так что им больше свойственно чувство, что есть какие-то приятные занятия, до которых они должны были добраться, но еще не успели.

Наверное, нам до конца не понять, насколько диким такое отношение к отдыху показалось бы до промышленной революции. Для античных философов отдых был не средством для достижения какой-то цели. Напротив, он был целью, для которого все остальные занятия были средством. Аристотель утверждал, что настоящий отдых (под которым он подразумевал рефлексию и философские размышления) принадлежит к числу высших добродетелей, потому что он ценен сам по себе. Тогда как другие добродетели, например проявленное на войне мужество или благородное поведение в правительстве, хороши лишь тем, что приводят к чему-то другому. В переводе с латыни «дело», negotium, означает буквально «не отдых»; в этом отражено представление, что работа – это отклонение от высшего человеческого призвания. При таком понимании работа может быть неизбежной необходимостью для некоторых людей, в частности рабов, чей тяжкий труд давал возможность отдыхать гражданам Афин и Рима, но в целом это занятие недостойное, и уж конечно, не в нем смысл жизни.

Та же ключевая идея – что именно отдых был центром тяжести, состоянием по умолчанию, которое иногда неизбежно прерывалось работой, – оставалась неизменной на протяжении веков при всех последующих исторических переменах. Даже тяжелая жизнь английских крестьян в Средние века была наполнена отдыхом. Она текла в соответствии с календарем, который определялся религиозными праздниками и днями святых; добавим многодневные деревенские пиры, так называемые эли, в честь важных событий, таких как свадьба или похороны. (Или не столь важных, например ежегодного ягнения овец, – что угодно, лишь бы напиться.) Некоторые историки утверждают, что среднестатистический деревенский житель в XVI веке работал всего лишь 150 дней в году, и, хотя о цифрах ведутся споры, никто не сомневается в том, что отдых был центром жизни{103}. Кроме того, весь этот отдых не только мог доставлять удовольствие: он был обязательным. Общественные установления не позволяли людям работать без перерыва. Религиозные праздники необходимо было соблюдать – этого требовала церковь. В деревнях, где все жители близко знакомы, трудно было уклониться и от других торжеств. К тому же ощущение праздности просачивалось и в щели рабочих дней. «Работник, – жаловался епископ Даремский Джеймс Пилкингтон в 1570 году, – долго спит по утрам; солнце уже высоко, когда он явится на работу. Потом он должен позавтракать, хотя не заслужил этого, в привычный для него час, а иначе – ворчание и недовольство… В полдень он должен вздремнуть, а к вечеру – выпить, так и проходит почти весь день»{104}.

Но индустриализация, подстегнутая закреплением в сознании часового времени, положила всему этому конец. Заводы и фабрики требовали скоординированного труда сотен людей, работавших за почасовую оплату, и в результате отдых стал строго отделен от работы. Работникам предлагали скрытую сделку: проводите свободное время как угодно, пока это не вредит производительности труда, а предпочтительно повышает ее. (Поэтому, когда высшие слои общества ужасались самозабвенному пьянству низших, в этом присутствовал и мотив выгоды: напиться в свободное время, а потом прийти на работу с похмелья значило нарушить условия сделки.) В некотором, узком смысле люди почувствовали себя свободнее, поскольку их отдых стал принадлежать им самим, а не церкви и обществу, диктовавшим почти все способы проведения свободного времени. Но в то же время установилась новая иерархия. Теперь настоящим смыслом существования стала считаться работа, а отдых был всего лишь возможностью восстановиться и восполнить запас сил, чтобы работать дальше. Однако для среднестатистического фабричного трудяги работа не была достаточно значимой, чтобы стать смыслом жизни: работали не ради внутреннего удовлетворения, а ради денег. Рабочее время и время отдыха стало цениться не само по себе, а как средство достигнуть чего-то в будущем.

Как ни странно, именно лидеры профсоюзов и реформаторы труда, боровшиеся за то, чтобы у людей было больше свободного времени и в итоге добившиеся восьмичасового рабочего дня и двух выходных в неделю, помогли закрепить отношение к отдыху как к инструменту, так что он утратил функцию простого удовольствия. Теперь считалось, что работники должны использовать дополнительное свободное время для саморазвития, повышать свой образовательный и культурный уровень, то есть никоим образом не отдыхать. И очень грустно на этом фоне звучит ответ ткачей из Массачусетса XIX века одному исследователю, проводившему опрос, что они на самом деле хотели бы делать в свободное время: «Оглядеться, посмотреть, что происходит»{105}. Они мечтали об истинном отдыхе, а не о другой форме продуктивности. Они хотели иметь «право на день» – именно так назвал свой знаменитый памфлет марксист-вольнодумец Поль Лафарг{106}.

От всего этого мы унаследовали крайне странную идею о том, что значит проводить свое время хорошо и, наоборот, что значит тратить его зря. С этой точки зрения все, что не представляет ценности для будущего, это просто праздность. Отдых позволителен, но только ради восстановления сил для работы или, возможно, для какой-либо формы саморазвития. Наслаждаться минутой отдыха самой по себе, не думая о потенциальных выгодах в будущем, стало трудно, потому что отдых, не имеющий инструментальной ценности, кажется расточительством.

Но если так, то единственный способ не потратить отдых зря – провести хотя бы часть отпущенного на него времени расточительно, просто получая удовольствие. Это и значит по-настоящему отдыхать, а не заниматься скрытым саморазвитием ради будущего. Чтобы наиболее полно прожить свою единственную и неповторимую жизнь, вы должны воздержаться от того, чтобы тратить каждый свободный час на личностный рост. С этой точки зрения безделье не просто простительно. Это практически обязательство. «Если удовольствие, которое получает старик от бокала вина, не имеет никакой ценности, – писала Симона де Бовуар, – то производство и богатство – это всего лишь пустые мифы. В них есть смысл только тогда, когда из них можно извлечь личную, живую радость»{107}.

Патологическая продуктивность

Однако необходимо признать один факт, касающийся отдыха: мы не просто жертвы экономической системы, не дающей нам возможности отдохнуть. Часто мы просто не хотим отдыхать: нам невыносим перерыв в усилиях переделать все дела, мы начинаем нервничать, когда чувствуем, будто недостаточно производительны. Крайнее проявление такого подхода – пример писательницы Даниэлы Стил: в 2019 году в интервью журналу Glamour она открыла секрет того, как ей к своим 72 годам удалось написать 179 книг. Она работала почти все время по 20 часов в сутки, а порой и по 24 часа, практически без сна и позволяя себе всего неделю отпуска в год. («Я не ложусь спать, пока не устаю настолько, что готова заснуть прямо на полу, – цитирует журнал ее слова. – Если мне удалось поспать четыре часа, то ночь выдалась отличная»{108}.) Стил повсеместно восхваляли за ее крутые рабочие привычки. Но, разумеется, в таком ежедневном графике просматривается серьезная проблема – глубоко укоренившаяся неспособность перестать использовать свое время сверхпродуктивно. Похоже, и сама Стил допускает, что продуктивность для нее – способ бежать от сложных эмоций. Ей выпало немало суровых испытаний, в том числе смерть взрослого сына от передозировки наркотиков и пять разводов. Так что, призналась она журналу, «в работе я нахожу прибежище. Пусть даже в моей личной жизни произошло что-то ужасное, работа – постоянная величина. Это нечто стабильное, куда я могу сбежать».

Может быть, несправедливо обвинять в патологической неспособности расслабляться лично Стил, но должен сказать, что этот недуг широко распространен. Я страдал им так же остро, как многие другие. И, в отличие от Даниэлы Стил, не могу похвастаться, что в качестве удачного побочного эффекта принес радость миллионам читателей любовных романов. Социальные психологи называют неспособность отдыхать отвращением к безделью, из-за чего создается впечатление, будто это очередная маленькая человеческая слабость{109}. Но в своей знаменитой теории протестантской трудовой этики немецкий социолог Макс Вебер утверждал, что это одна из ключевых составляющих современной души. Согласно Веберу, это явление зародилось в Северной Европе у христиан-кальвинистов. Они верили в доктрину предопределения, согласно которой человеку задолго до рождения предназначено быть избранным, то есть после смерти оказаться в раю, или проклятым, и потому провести вечность в аду. Ранний капитализм, утверждает Вебер, получил основательный заряд энергии от кальвинистских предпринимателей и торговцев, считавших, что неустанный тяжелый труд – один из лучших способов доказать (другим, но также и себе), что они принадлежат к первой категории, а не к последней. Вторая предпосылка капитализма по Веберу – их привычка жить скромно: когда люди целыми днями усердно трудятся, получают огромные доходы, но при этом все же не считают себя вправе на роскошества, это неизбежно приводит к накоплению больших капиталов{110}.

Должно быть, жить так было крайне трудно. Сколько бы человек ни работал, вероятность, что после смерти его ждет спасение, не повышалась. В том и состоял смысл учения о предопределении, что на посмертную судьбу ничто не могло повлиять. С другой стороны, разве тот, кого ждет спасение, не стал бы естественным образом проявлять добродетельное трудолюбие и бережливость? Осознавать все это было тревожно, а особую тревогу вызывала праздность, которой нужно было избегать любой ценой. Это был не просто грех, который, как долгое время верили многие христиане, мог привести к проклятию; в кальвинистском понимании он, возможно, свидетельствовал об ужасающей правде – что вы уже прокляты.

Мы льстим себе, утверждая, будто оставили такие суеверия позади. Тревожность, которую вызывает у нас, как мы думаем, пустая трата времени, свидетельствует о страстной жажде чего-то вроде вечного спасения. Заполняя каждую секунду лихорадочной деятельностью, вы можете продолжать верить, что все это вас куда-то приведет. Приведет в воображаемое идеальное будущее, райское царство, в котором все протекает гладко. Тогда ограниченность во времени вас не мучит и вы свободны от чувства вины за то, что не оправдываете своего существования, делая больше. Поэтому неудивительно, что занятия, которыми мы заполняем часы отдыха, порой все больше напоминают не просто работу, но, подобно урокам SoulCycle или тренировке по кроссфиту, настоящее физическое наказание – самобичевание чувствующих свою вину грешников, в панике пытающихся «вывести пятно» лени, пока не стало слишком поздно{111}.

Чтобы отдыхать ради самого отдыха, наслаждаться часом безделья как таковым, необходимо понять: наши дни не движутся по направлению к будущему идеальному, неизменному счастью, и, относясь к ним подобным образом, мы систематически лишаем ценности наши 4000 недель. «Мы – сумма всех мгновений нашей жизни, – писал Томас Вулф, – все, что есть мы, заключено в них, и ни избежать, ни скрыть этого мы не можем»{112}. Если мы хотим присутствовать и, следовательно, найти какое-то удовольствие в том кратком времени, что нам отпущено, лучше начать немедленно.

Правила отдыха

В свете того, как яростно я обвинял здесь религию за то, что она не дает современному европейцу расслабиться, мысль, что мы должны обратиться к религии и за противоядием, может показаться странной. Но именно члены религиозных сообществ первыми поняли одну важнейшую истину: отдых – это не то, что наступает автоматически, как только вы делаете перерыв в работе. Требуется сделать так, чтобы отдых действительно состоялся.

Мои друзья живут в многоквартирном доме в традиционном еврейском районе Нижний Ист-Сайд в Нью-Йорке. Этот дом оснащен так называемым лифтом Шаббата: если в него войти в субботу, он будет останавливаться на каждом этаже, даже если никто не собирается входить или выходить. Дело в том, что лифт запрограммирован таким образом, чтобы жильцам и гостям-евреям не пришлось нарушать запрет пользоваться электрическими выключателями в священный день отдыха. (На самом деле по древнему закону иудеев запрещено зажигать огонь, но современные религиозные власти включили в эту категорию и замыкание электрических цепей. Другие 38 категорий запрещенных занятий тоже модернизированы, так что под запретом оказывается все: от надувания нарукавников для плавания в бассейне до отрывания туалетной бумаги от рулона.) Многим из нас такие правила кажутся абсурдными. Но даже если так, то это абсурд, хорошо укладывающийся в точно такую же абсурдную человеческую реальность: мы нуждаемся в подобном давлении, чтобы заставить себя отдохнуть. Журналистка Джудит Шулевиц объясняет:

Большинство людей ошибочно считает, что все, что нужно, чтобы перестать работать, – это не работать. Создатели Шаббата понимали, что задача куда сложнее. Невозможно переключиться легко и без проблем, подобно тому, как вы проваливаетесь в сон в конце долгого дня. Цитируя Кота в шляпе, персонажа книги Доктора Сьюза, «веселиться весело, если знаешь как». Вот поэтому пуританская суббота и иудейский Шаббат предъявляют к людям столько требований, которые нужно точно соблюдать. К дню отдыха необходимо основательно готовиться, по меньшей мере убраться в доме, запастись едой и вымыться. Правила существовали не для того, чтобы мучить верующих. Они были нужны для того, чтобы до людей дошло: прервать бесконечный круг работы можно только огромным усилием воли. А чтобы это было легче делать, требуются привычка и давление общества{113}.

Мысль о еженедельном выходном как общественном установлении сегодня кажется крайне старомодной. Теперь она осталась в основном в воспоминаниях людей старше 40, заставших времена, когда большинство магазинов работало шесть дней в неделю и действовали некоторые странные допотопные законы: так, например, в моем родном городе по воскресеньям до полудня запрещалось покупать алкоголь. В результате мы рискуем забыть, каким радикальным явлением всегда был Шаббат, – не в последнюю очередь потому, что его обязаны были соблюдать все без исключения: это особо подчеркивали бывшие рабы, положившие ему начало. (Шулевиц отмечает, что в текстах Торы, задававших правила еврейской субботы, упоминается дважды о том, что даже рабам положено отдыхать, как будто это была чуждая идея и ее требовалось внедрять насильственно.) Христианский теолог Уолтер Брюггеман в книге «День субботний как сопротивление» (Sabbath as Resistance) рассматривает Шаббат как приглашение раз в неделю провести день «в осознании и претворении в жизнь истины, что мы лишь получатели Божьих даров»{114}. Не нужно быть истовым верующим, чтобы почувствовать глубокое облегчение от того, что ты лишь получатель и что по крайней мере сегодня ничего не нужно делать, чтобы оправдать свое существование.

И все равно, еще никогда в истории не было так трудно сделать требуемый психологический переход, как сегодня. Нам трудно прекратить работу достаточно надолго, чтобы войти в ясное, гармоничное, в каком-то смысле более плотное восприятие времени, даваемое ощущением, что ты получатель жизни, шагнуть из часового времени в глубинное, не делая попыток овладеть им. Раньше благодаря общественным установлениям сделать перерыв было достаточно просто: нельзя было отправиться за покупками, поскольку магазины закрыты, нельзя пойти на работу, поскольку закрыт офис. Кроме того, вы с гораздо меньшей вероятностью пропустили бы посещение церкви или воскресный ужин с семьей, если бы знали, что ваше отсутствие вызовет вопросы. Теперь же общество толкает нас в обратном направлении: магазины открыты ежедневно, с утра до вечера (в онлайн и с вечера до утра), а цифровые технологии беспрепятственно позволяют нам продолжать работать и дома.

Личные или семейные правила, например набирающая популярность идея личного цифрового Шаббата, позволяют отчасти заполнить пустоту. Но им не хватает общественного подкрепления, которое может появиться, только если все остальные тоже следуют правилу. Поскольку их соблюдение зависит от силы воли, оно сопряжено со всеми опасностями, которые появляются, когда пытаешься больше присутствовать в настоящем, как описано в предыдущей главе. Другая важная вещь, которую мы можем сделать самостоятельно, чтобы полноценно отдохнуть, – просто перестать ожидать, что вот сейчас нам сразу станет хорошо. Во всяком случае вначале. «Ничто так не чуждо современности, как безделье», – пишет философ Джон Грей. И добавляет: «О какой игре может идти речь в эпоху, когда ничто не имеет значения, если только не ведет к чему-то еще?»{115} В такую эпоху настоящий перерыв – чтобы отдохнуть, оторваться от тренировок по бегу на длинные дистанции или сеансов медитации с целью духовного просветления – вначале почти наверняка принесет глубокий дискомфорт, а не удовольствие. Но дискомфорт не означает, что вы не должны так поступать. Это знак того, что вы обязательно должны это сделать.

Прогулки как самоцель

На часах всего лишь 7:30, когда дождливым утром в середине лета я паркую машину у дороги, застегиваю непромокаемую куртку и пешком отправляюсь на вересковые пустоши в северной части парка Йоркшир-Дейлс. Великолепие этих мест особенно сильно чувствуешь, когда ты один и приятная беседа не грозит отвлечь тебя от пустынной грандиозности пейзажа. Поэтому я радуюсь своему одиночеству, направляясь в гору мимо водопада Хелл-Джилл-Форс. Хруст под моими ботинками пугает куропатку, и она улетает из своего укрытия в вереске. Пройдя милю или около того вдалеке от дорог, я натыкаюсь на крошечную заброшенную каменную церковь с распахнутой дверью. Тишина внутри кажется вековой, будто сюда не заходили уже многие годы, хотя на самом деле здесь, скорее всего, проходили другие такие же туристы, и чуть ли не вчера вечером. Спустя 20 минут я достигаю вершины холма, мое лицо открыто ветру, я наслаждаюсь суровым пейзажем, который всегда любил. Я знаю, что многие предпочли бы отдыхать на пляже у Карибского моря вместо того, чтобы мокнуть, продираясь сквозь заросли утесника под угрюмым небом, но не стану притворяться, будто понимаю их.

Конечно, это всего лишь загородная прогулка, возможно, самое обычное из занятий, которым можно предаваться во время отдыха. Но, если рассматривать прогулку как способ проводить время, следует отметить несколько ее особенностей. Во-первых, в отличие от всех прочих моих занятий, хорошо ли я гуляю, не имеет значения – я всего лишь хожу, практикую навык, который не совершенствовал примерно с четырех лет. Более того, у загородной прогулки нет цели: ни результата, которого нужно достичь, ни места назначения, в которое нужно прийти. (Даже поход в супермаркет имеет цель – добраться до супермаркета, тогда как на прогулке вы или делаете круг, или достигаете определенной точки и поворачиваете назад. Поэтому самый эффективный способ добраться до конечного пункта – это не отправляться в путь вовсе.) У прогулки есть полезные побочные эффекты – например, она физически укрепляет. Но обычно люди гуляют не для этого. Гулять на природе, слушать любимую песню или встречаться и болтать с друзьями – все это хорошие примеры того, что философ Киран Сетья называет непредельными, или ателическими, делами – это значит, что их ценность не обусловлена «телосом», то есть в переводе с греческого конечной целью. Нет смысла стремиться покончить с прогулкой. И вряд ли в вашей жизни наступит момент, когда вы исчерпаете квоту прогулок, которую для себя назначили. «Вы, конечно, можете перестать все это делать. Но не завершить, потому что это бесконечный процесс, а не задача с конечным результатом», – объясняет Сетья. У них нет «ясно выделенного конечного пункта, четкой стадии завершения, после которой нет смысла ими заниматься». Единственный смысл заниматься такими делами – это они сами: «В прогулке нет ничего большего, чем то, что делаешь здесь и сейчас»{116}.

Как вспоминает Сетья в книге «Средний возраст» (Midlife), приближаясь к 40-летию, он впервые ощутил растущее чувство пустоты. А позже понял: это следствие того, что он жил жизнью, основанной на проектах, набитой не непредельными занятиями, а предельными, главной целью которых было сделать их и добиться определенных результатов. Он публиковался в философских журналах, чтобы ускорить путь к постоянной должности в университете. Он стремился к постоянной должности, чтобы получить твердую профессиональную репутацию и финансовую надежность. Он учил студентов, чтобы достичь всех этих целей, а еще чтобы помочь им получить степень и начать собственную карьеру. Другими словами, Сетья страдал от той самой проблемы, которую мы рассматриваем: когда вы почти всегда относитесь к времени как к инструменту, настоящий момент начинает терять смысл. И в том, что ощущение бессмысленности проявляется как кризис среднего возраста, вполне закономерно, потому что середина жизни – это время, когда многие из нас впервые по-настоящему осознают приближение смерти. А осознание смертности заставляет задуматься о том, как бессмысленна жизнь исключительно ради будущего. Какой смысл постоянно откладывать удовлетворение на потом, если спустя некоторое время у вас не останется никакого «потом»?

Самый пессимистичный из всех философов, Артур Шопенгауэр считал пустоту подобной жизни неизбежным следствием природы человеческих желаний. Мы только и делаем, что преследуем различные цели, которых желаем достичь. Но любой результат – например, получение должности в университете – существует в двух вариантах: либо он еще не достигнут (и вы не удовлетворены, потому что еще не имеете желаемого), или уже достигнут (и тогда вы несчастливы, потому что у вас больше нет цели, к которой можно стремиться). Следовательно, как выражается Шопенгауэр в своем главном труде «Мир как воля и представление», для людей наличие объектов желаний, вещей, которые вы хотите сделать или получить, неизбежно сопряжено со страданием и болью, потому что не иметь их плохо, но получать, возможно, даже хуже: «Если же у человека не оказывается объектов желания, потому что слишком легкое удовлетворение тотчас же отнимает их у него, то его одолевает страшная пустота и скука, то есть его существо и сама жизнь становятся для него невыносимым бременем. Таким образом, его жизнь качается, подобно маятнику, взад и вперед между страданием и скукой»{117}. Но если брать в расчет непредельные занятия, то оказывается, что есть вариант, который Шопенгауэр, возможно, проглядел. Речь о частичном решении проблемы потребительского отношения ко времени. Возможно, нам стоит включить в повседневную жизнь больше вещей, которые мы делаем ради них самих, то есть проводить часть времени за занятиями, от которых ничего не хотим, кроме как ими заниматься.

Род Стюарт, радикал

Многие занятия, которые Сетья называет ателическими, имеют и менее замысловатое название: хобби. Его нежелание использовать это слово понятно, поскольку оно звучит несколько пренебрежительно. Мы зачастую считаем, что человек, всерьез увлеченный своим хобби – например, раскрашивает миниатюрные фигурки или собирает коллекцию редких кактусов, – виновен в том, что участвует в реальной жизни не так энергично, как мог бы. В век, когда время ценится исключительно как инструмент, отношение к хобби как к чему-то постыдному не удивляет. Человек, у которого есть хобби, выглядит как диверсант: он настаивает на том, что некоторые вещи стоит делать ради самого процесса, хотя они не окупаются с точки зрения продуктивности. Насмешки, которыми мы осыпаем коллекционера марок или наблюдателя за поездами, на самом деле могут быть своего рода защитным механизмом, чтобы нам не пришлось признавать, что они по-настоящему счастливы. Тогда как люди, ведущие телическую жизнь, постоянно стремятся к будущим благам и в результате несчастливы. Это также помогает объяснить, почему гораздо менее неловко (и даже модно) иметь дело на стороне, напоминающее хобби, которым человек занимается якобы ради прибыли.

Поэтому, чтобы приносить настоящее удовлетворение, хорошее хобби и должно выглядеть немного постыдным. Это знак, что вы занимаетесь им ради самого занятия, а не ради результата, одобряемого социумом. Мое уважение к рок-звезде Роду Стюарту возросло несколько лет назад, когда я узнал (из нашумевшего интервью, которое он дал журналу Railway Modeller), что последние 20 лет он работал над огромным и сложным макетом вымышленного американского города 1940-х, гибрида Нью-Йорка и Чикаго, с небоскребами, старинными автомобилями и грязными тротуарами, а главное – с железной дорогой{118}, причем грязь на тротуарах сэр Род лично рисовал от руки. (Он взял макет с собой на гастроли, заказав для его размещения отдельный номер в отеле.) Сравните хобби Рода Стюарта, например, с выходками бизнесмена Ричарда Брэнсона в области кайтсерфинга. Несомненно, Брэнсон искренне считает кайтсерфинг классным времяпрепровождением. Но его выбор хобби все же воспринимается как рассчитанная попытка подкрепить собственный бренд образом сорвиголовы, тогда как хобби Стюарта с его макетами поездов настолько расходится с его образом певца в кожаных штанах, хриплым голосом исполняющего «Do Ya Think I'm Sexy?», что невозможно не прийти к выводу, что он делает это по велению сердца.

Хобби бросают вызов правящей культуре продуктивности и эффективности еще тем, что в них позволено быть середнячком. В интервью для Railway Modeller Стюарт признался, что он на самом деле совсем не такой уж мастер создания железнодорожных моделей. (Он специально нанял человека, чтобы тот выполнил сложную работу с электропроводкой.) Но, наверное, отчасти именно поэтому ему так нравится заниматься делом, в котором можно не преуспеть, а значит, на время избавиться от тревожной потребности использовать время правильно – то есть в случае Стюарта удовлетворять свою аудиторию, собирать стадионы, показывать миру, что еще есть порох в пороховницах.

Мое второе после прогулок любимое занятие – барабанить песни Элтона Джона на синтезаторе – так захватывает и поглощает меня отчасти потому, что при моих музыкальных способностях (уровня шимпанзе) риск, что это сделает меня богатым и знаменитым, равен нулю. Напротив, писательство напрягает меня гораздо больше и не позволяет отдаться ему всей душой, потому что я еще не потерял надежды, что когда-нибудь создам шедевр, который принесет мне славу и коммерческий успех или по меньшей мере повысит мою самооценку.

Издатель и редактор Карен Ринальди относится к серфингу так же, как я к «мусорному» музицированию, но еще с большей отдачей: она посвящает своему хобби каждую свободную минуту и даже, опустошив свою копилку, приобрела участок земли в Коста-Рике, чтобы быть ближе к океану. Тем не менее с готовностью признается, что серфер из нее никуда не годный. (Она пять лет пыталась поймать волну, прежде чем у нее это получилось.) Но «в попытках обрести пару секунд блаженства, – объясняет Ринальди, – я испытываю кое-что другое: терпение и смирение, несомненно, но еще и свободу. Свободу браться за что-либо без цели получить выгоду. А свобода терпеть неудачу и не волноваться из-за этого – это откровение»{119}. Результат – это еще не все. И это хорошо: ведь результат всегда приходит потом, а «потом» – всегда слишком поздно.

10

Спираль нетерпения

Если вы давно живете в городе, где гудение автомобильных клаксонов вышло из-под контроля, скажем в Нью-Йорке или Мумбаи, то, едва заслышав этот звук, вы испытываете особое раздражение. Дело в том, что автомобильный гудок – это не просто нарушение тишины и покоя, но чаще всего бессмысленное нарушение: оно снижает качество жизни не только окружающих, но и самих автолюбителей. В моем районе в Бруклине гудки в вечерний час пик начинаются около 4 часов дня и продолжаются примерно до 8 вечера. И в это время только малая часть сигналов имеет практический смысл – например, когда они предупреждают об опасности или призваны разбудить водителя, не заметившего, что светофор уже переключился и можно продолжать движение. Подавляющее же большинство гудков означает лишь «Поторопись!». Но ведь все автомобилисты в этот момент застряли в одной и той же пробке, все хотят побыстрее выбраться, и все одинаково лишены этой возможности. Ни один здравомыслящий водитель не может всерьез полагать, что его сигнал будет иметь решающее значение и наконец сдвинет дело с мертвой точки. Бессмысленный гудок таким образом демонстрирует наше нежелание признавать ограничения, когда дело доходит до личного времени. Это вопль ярости из-за того, что сигналящий автолюбитель не может заставить мир вокруг себя двигаться так быстро, как ему хотелось бы.

Мы сами страдаем, когда пытаемся диктовать действительности свои правила; в этом состоит одна из центральных идей древней китайской религии даосизма. В Дао дэ цзин присутствует множество образов гибкости и уступчивости: мудрый человек (как постоянно напоминается читателю) подобен дереву, которое на ветру гнется, но не ломается, или воде, которая течет, мягко обходя препятствия на своем пути. Такие метафоры призваны пояснить, что вещи просто таковы, каковы они есть, как бы сильно мы ни хотели, чтобы все было по-другому. И наша единственная надежда оказать реальное влияние на мир в том, чтобы работать с этим фактом, а не против него. Но все эти бессмысленные гудки и другие знаки нетерпения показывают, что большинство из нас довольно плохие даосы. Мы чувствуем себя вправе заставлять жизнь двигаться с желаемой скоростью. Однако в результате мы сами делаем себя несчастными: во-первых, тратим слишком много времени на разочарование, а во-вторых, стремление заставить мир двигаться быстрее контрпродуктивно. Так, исследователи, изучавшие поведение водителей на дороге, давно установили, что нетерпеливость за рулем приводит обычно к снижению скорости. (Тактика, когда водитель в пробке на светофоре медленно приближается к стоящей впереди машине – классическая привычка беспокойного автомобилиста, – обречена на провал{120}. Дело в том, что, как только поток снова начнет двигаться, такому водителю придется трогаться с места медленнее, чтобы не врезаться в автомобиль перед ним.) То же самое относится ко многим другим нашим попыткам ускорить темп движения реальности. Поспешно выполненная работа означает, что вы допустите больше ошибок, которые потом придется исправлять. Если торопить малыша, чтобы он быстрее одевался, это почти всегда гарантирует, что вы не скоро выйдете с ним из дома.

Вторая космическая скорость

Хотя это трудно установить с научной точки зрения, сейчас мы почти наверняка стали гораздо более нетерпеливыми, чем были раньше. Снижение порога терпимости к разного рода задержкам отражается практически во всех областях жизни – от агрессивного поведения на дорогах и продолжительности трансляций политических выступлений до числа секунд, в течение которых среднестатистический пользователь готов ждать, пока загружается нужная страница в интернете. (Было подсчитано, что, если бы первая страница Amazon загружалась на секунду медленнее, компания теряла бы 1,6 млрд долларов за год от общей суммы продаж{121}.) И все же на первый взгляд, как я уже упоминал во введении, это кажется чрезвычайно странным. Практически любая новая технология (от парового двигателя до мобильной широкополосной связи) позволяет выполнять поставленные задачи значительно быстрее, чем раньше. Не должно ли это снизить уровень человеческого нетерпения, позволив людям жить с более предпочтительной для них скоростью? Тем не менее с начала современной эры ускорения люди не радуются тому, что могут экономить столько времени, а все больше тревожатся из-за того, что не могут заставить жизнь двигаться еще быстрее.

Это еще одна тайна из тех, что раскрываются тогда, когда вы начинаете осознавать ее как форму сопротивления врожденным человеческим ограничениям. Технический прогресс усугубляет наше нетерпение потому, что нам кажется, будто каждое новое изобретение приближает нас к точке выхода за грань наших возможностей. Новшества как бы обещают, что на этот раз мы, возможно, добьемся, чтобы все шло достаточно быстро, чтобы мы чувствовали, что полностью контролируем разворачивающееся перед нами время. И поэтому каждое напоминание о том, что на самом деле мы не можем достичь такого уровня контроля, начинает казаться еще более неприятным. Получив возможность разогреть ужин в микроволновке за 60 секунд, вы начинаете воображать, будто это можно сделать и мгновенно, за 0 секунд. И то, что приходится ждать целую минуту, расстраивает вас еще сильнее. (Вы, наверное, заметили, как часто на дисплее офисной микроволновой печи значится 7 или 8 секунд до окончания предыдущего цикла разогрева. Эта цифра точно отображает момент, когда терпение сотрудника, который пользовался микроволновкой до вас, лопнуло.) И даже если лично вам удастся преисполниться спокойствием и дождаться конца работы микроволновки, это, увы, не будет иметь большого значения. В конечном итоге вы все равно будете страдать от нетерпения на уровне социума. Как только большинство людей поверит, что человек в состоянии ответить на 40 электронных писем в час, ваша дальнейшая работа может начать зависеть от того, можете ли вы это делать, и неважно, что по этому поводу думаете вы сами.

Возможно, это нарастающее чувство дискомфорта, желание ускорить реальность наиболее ярко проявляются в чтении. В последнее десятилетие все чаще можно услышать от разных людей о чувстве, охватывающем их, когда они берут в руки книгу. Это чувство они называют беспокойством или рассеянностью, но на самом деле это форма нетерпения, отвращение к тому факту, что процесс чтения занимает больше времени, чем хотелось бы. «Мне все труднее и труднее концентрироваться на словах, предложениях, абзацах, – сетует Хью Макгуайр, основатель сервиса аудиокниг LibriVox и (по крайней мере до недавнего времени) заядлый читатель художественной литературы. – Не говоря уже о главах. В главах абзацы часто перетекают со страницы на страницу». Он рассказывает, как изменился некогда столь любимый прежде восхитительный процесс под названием «поваляться с книжкой»:

Предложение. Два предложения. Может быть, три. А потом… Мне нужно было еще кое-что. Что-то, что поможет мне продержаться. Что-нибудь, чтобы унять зуд в глубине души: просто бросить беглый взгляд на электронную почту на моем iPhone, написать и стереть ответ на забавный твит от Уильяма Гибсона, найти и перейти по ссылке на хорошую, действительно хорошую статью в журнале New Yorker{122}.

Люди жалуются, что у них больше нет времени на чтение. Но, как отметил писатель Тим Паркс, редко случается, что человек буквально не может выкроить свободные полчаса за весь день. О чем же речь? О том, что, даже найдя время на то, чтобы почитать, мы обнаруживаем, что у нас не хватает на это терпения. «Дело не просто в том, что человека прерывают, – пишет Паркс. – Дело в том, что человек сам склонен прерываться»{123}. Дело вообще не в том, что мы слишком заняты или слишком часто отвлекаемся. Скорее, мы не желаем признавать истину: у чтения имеется собственное расписание. Вы не можете сильно торопить его, потому что тогда чтение начинает терять смысл. Оно, можно сказать, отказывается сотрудничать с нашим желанием контролировать время. Иными словами, серьезное чтение просто требует времени, как и многие другие аспекты реальности. А нам просто не хочется это признавать.

Должен остановиться, не могу остановиться

В конце 1990-х годов Стефани Браун, психотерапевт из Калифорнии{124}, начала замечать среди жалоб клиентов некоторые поразительные новые закономерности. Доктор Браун принимает пациентов в Менло-Парке, в самом сердце Кремниевой долины. И по мере того, как первый взрыв популярности доменов.com набирал обороты, она встречала его первых жертв. Это были хорошо зарабатывающие, преуспевающие люди с высоким статусом, которые настолько привыкли к жизни в постоянном движении и занятости, что 50-минутное сидение в кресле в течение сеанса психотерапии, казалось, причиняло им почти физическую боль. Браун не потребовалось много времени, чтобы понять, что их сильнейшее чувство безотлагательности было формой самолечения, необходимой им, чтобы заглушить какие-то другие чувства. Психотерапевт вспоминает, как предложила одной пациентке попробовать относиться ко всему немного мягче и спокойнее. «Как только я замедляюсь, – ответила женщина, – чувство тревоги поднимается внутри, и я ищу что-то, чтобы избавиться от него». Потянуться за смартфоном, нырнуть обратно в список дел, налечь на эллиптический тренажер в спортзале – все эти формы скоростной жизни служат своего рода эмоциональным избеганием. Шли месяцы, и со временем доктор Браун осознала, что она и сама близко знакома с таким избеганием. У нее имелся соответствующий личный опыт, который остался далеко в прошлом. Но тем не менее связь была ясна. «Эти люди говорили совершенно о том же самом!» – с дрожью в голосе сказала мне Браун. Успешные деятели Кремниевой долины напомнили доктору Браун ее саму в те дни, когда она страдала от алкоголизма.

Чтобы понять важность этого момента, полезно узнать, что Стефани Браун, как и многие бывшие алкоголики, высоко ценит программу «12 шагов» «Анонимных алкоголиков». В ее основе лежит идея, что алкоголизм зачастую оказывается результатом стремления к такому уровню контроля над своими эмоциями, достичь которого человек никогда не сможет. Будущий алкоголик сначала начинает пить в попытке избежать какого-то болезненного аспекта своей жизни. Браун рассказала, что начала серьезно пить в 16 лет, потому что это казалось единственным способом забыть об эмоциональной пропасти, разверзшейся между ней и ее родителями, законченными наркоманами. «Я с раннего возраста знала, что с нашей семьей творится что-то ужасное, – вспоминает она. – Но, когда отец впервые предложил мне бокал шампанского, помню, я была в восторге. Никаких размышлений. Как будто я наконец-то смогла стать частью семьи».

Поначалу кажется, что эта стратегия работает, потому что выпивка временно заглушает неприятные эмоции. В долгосрочной перспективе, однако, это приводит к катастрофическим последствиям. Несмотря на все ваши попытки забыть о своем опыте, правда в том, что вы все еще там, где вы есть: застряли в неблагополучной семье или в деструктивных отношениях, страдаете от депрессии или от последствий детской травмы. Поэтому негативные чувства неизменно возвращаются, и, чтобы заглушить их, требуются более крепкие напитки. Только теперь у алкоголика появляются дополнительные проблемы: нужно не только изо всех сил глушить свои эмоции, употребляя спиртные напитки, но и стараться контролировать само пьянство, чтобы оно не привело к потере отношений, работы или даже жизни. У пьющего человека рано или поздно возникает больше сложностей на работе и дома, а кроме всего прочего, он начинает мучиться от стыда за свое поведение. Все это провоцирует новые отрицательные эмоции, а их, опять же, легче всего заглушить большим количеством спиртного. Возникает порочная спираль, которая составляет психологическое ядро зависимости. Вы знаете, что должны остановиться, но вместе с тем не можете этого сделать: то, от чего вы страдаете, – алкоголь, – теперь кажется единственным средством контроля над негативными эмоциями. А они, в свою очередь, вызываются пьянством.

Возможно, сравнение зависимости от скорости – так доктор Браун называет современную болезнь ускоряющейся жизни – с алкоголизмом покажется несколько мелодраматичным. Некоторых оно может всерьез оскорбить. Но психотерапевт не имеет в виду, что навязчивое состояние спешки так же физически разрушительно, как пьянство. Дело в том, что в обеих ситуациях включается один и тот же основной механизм. По мере ускорения жизни мы начинаем верить, что наше счастье или финансовое благополучие зависит от способности работать, двигаться и совершать поступки со сверхчеловеческой скоростью. Мы беспокоимся, что не успеваем всего, поэтому, чтобы подавить тревогу, попытаться достичь ощущения контроля над своей жизнью, двигаемся еще быстрее. Но в результате возникает спираль зависимости. Мы изо всех сил стараемся избавиться от тревоги, но тревога только растет: чем быстрее мы идем, тем яснее становится, что мы никогда не заставим себя или остальной мир двигаться с той скоростью, которой добиваемся. (При этом мы страдаем и от других последствий того, что движемся слишком быстро: низкой производительности труда, неправильного питания, испорченных отношений.) И все же единственным возможным способом справиться со всем этим дополнительным беспокойством кажется необходимость двигаться еще быстрее. Вы знаете, что должны прекратить ускоряться, но в то же время не можете.

Такой образ жизни не всегда неприятен. Жизнь со скоростью света вызывает пьянящий восторг, так же как алкоголь вызывает у пьющего эйфорию. (Недаром спешку иногда называют горячкой, отмечает автор научно-популярных книг Джеймс Глейк{125}.) Но душевного спокойствия таким способом не обрести. И если у пьяницы могут оказаться сочувствующие друзья, которые вмешаются, чтобы направить его к более здоровому образу жизни, зависимость от скорости, как правило, воспринимается в обществе положительно. Скорее всего, друзья только похвалят вас за увлеченность.

Ситуация кажется безнадежной: попытки избавиться от зависимости приводят к тому, что жизнь все больше выходит из-под контроля. Это и лежит в основе парадоксально звучащего тезиса, которым прославились «Анонимные алкоголики»: вы не можете победить алкоголь, пока не откажетесь от надежды победить его. Этот необходимый сдвиг в мировоззрении обычно происходит, когда человек достигает дна – так «Анонимные алкоголики» называют состояние, когда становится так плохо, что человек больше не способен обманывать самого себя. В этот момент алкоголик вынужден признать горькую правду: спиртное нельзя использовать как стратегический инструмент для подавления сложных эмоций. («Мы признали свое бессилие перед алкоголем, – гласит первый из «12 шагов», – признали, что мы потеряли контроль над собой»{126}.) Только отказавшись от разрушительных попыток достичь невозможного, человек сможет сделать возможное: посмотреть правде в глаза. А правда в том, что для зависимого человека употребление алкоголя не может быть умеренным, совместимым с полноценной жизнью. Лишь после этого можно работать, медленно и трезво, над тем, чтобы выстроить более полноценную и продуктивную жизнь.

Точно так же, утверждает Браун, должны достичь дна мы, зависимые от скорости. Мы должны принять реальность и осознать, что любое дело требует времени и, работая быстрее, мы не избавимся от своих тревог. Не в нашей власти форсировать темп реальности настолько, насколько нужно, и чем быстрее мы движемся, тем еще быстрее хотим двигаться. Клиенты доктора Браун обнаружили, что происходит нечто неожиданное и они начинают испытывать примерно то же, что испытывает алкоголик, который перестал контролировать ситуацию в обмен на суровый опыт выздоровления. Психотерапевты называют это изменением второго порядка. Подразумевается, что происходит не постепенное улучшение, а изменение перспективы, полное переосмысление картины мира. Когда вы наконец признаете, что не можете задавать скорость всему происходящему, вы перестанете пытаться обогнать свое беспокойство. В результате само беспокойство трансформируется. Погружение в сложный рабочий проект, процесс выполнения которого нельзя ускорить, становится не спусковым крючком для стрессовых эмоций, а, наоборот, укрепляющим актом выбора. Серьезный роман, на чтение которого ушло ровно столько времени, сколько требуется на его осмысление, становится источником удовольствия. Вы учитесь ценить выносливость, терпение и способность сделать следующий шаг вперед, объясняет доктор Браун. Вы прекращаете требовать немедленного избавления от дискомфорта и страданий, думать, что все наладится по волшебству. Вы вздыхаете с облегчением, погружаетесь в реальную жизнь с ясным осознанием своих ограничений и постепенно приобретаете то, что стало наименее модной, но, возможно, наиболее значимой из сверхспособностей: терпение.

11

Остаться в автобусе

Надо сказать, у терпения ужасная репутация. Сама перспектива делать то, что, как вас предупреждают, потребует терпения, кажется непривлекательной. Впрочем, если быть более точным, она тревожит своей пассивностью. Терпение – это добродетель, к которой всегда призывали домохозяек, пока их мужья вели гораздо более интересную жизнь вне дома, или расовые меньшинства, которым предлагалось потерпеть еще несколько десятилетий, чтобы обрести гражданские права в полном объеме. Талантливый, но скромный сотрудник, который терпеливо ждет повышения, скорее всего, будет ждать долго – вместо этого ему следовало бы громко заявить о своих достижениях. Во всех перечисленных случаях терпение – это способ психологически приспособиться к невозможности повлиять на ситуацию, смириться с подчиненным положением в надежде, что в будущем все может наладиться. Но в ускоряющемся обществе многое меняется: терпение все чаще оказывается разновидностью силы. В мире, ориентированном на спешку, способность сопротивляться желанию спешить, позволять делам занимать столько времени, сколько они требуют, – это способ овладеть ситуацией, выполнять важную работу и получать удовлетворение от самого ее выполнения, а не ждать вознаграждения усилий в будущем.

Первый урок подобного рода дала мне Дженнифер Робертс, преподаватель истории искусств в Гарвардском университете{127}. В начале курса Робертс обычно дает студентам одно и то же задание, вызывающее у них панический ужас: выбрать картину или скульптуру в местном музее и смотреть на нее три часа подряд. В это время никакой электронной почты или социальных сетей, никаких быстрых вылазок в Starbucks. (Робертс неохотно признает, что перерывы на посещение туалета разрешены.) Когда я сообщил другу, что собираюсь посетить Гарвард, чтобы встретиться с Робертс и самому проделать упражнение по разглядыванию картины, в его взгляде я прочитал восхищение и страх за мой рассудок, как будто я объявил о намерении в одиночку проплыть на байдарке всю Амазонку. И он был не совсем неправ, беспокоясь за мое психическое здоровье. Выполняя задание в Художественном музее Гарварда, я только и делал, что ерзал на своей скамейке. В это время я был готов проделать бесчисленное множество дел, которых обычно не переношу: отправиться в магазин за одеждой, собрать шкаф, исколоть себе бедро кнопками – просто потому, что все это можно было сделать быстро.

Такая реакция не удивляет Робертс. Она настаивает на том, чтобы упражнение длилось три часа, именно потому, что знает, как это мучительно долго, особенно для тех, кто привык к стремительности жизни. Робертс хочет, чтобы люди лично испытали это странное мучительное чувство, когда застреваешь на месте не в силах ускорить темп, и поняли, почему так важно преодолеть это чувство и перейти к тому, что лежит за его пределами. По словам Робертс, эта идея пришла ей в голову, когда она увидела, что ее студенты испытывают огромное внешнее давление – как цифровые технологии, так и сверхконкурентная атмосфера Гарварда требовали от них все большего ускорения. И Робертс поняла, что ей недостаточно просто раздавать задания и ждать результатов. Она сочла своим преподавательским долгом попытаться также повлиять на темп, в котором работают ее студенты, помочь им замедлиться до скорости, которой требует искусство. «Кто-то должен был дать им разрешение тратить такое количество времени хоть на что-нибудь, – сказала она. – Кто-то должен был дать им другой набор правил и ограничений вместо тех, которые преобладали в их жизни».

Некоторые виды искусства достаточно очевидным образом диктуют аудитории временны́е рамки: когда вы смотрите, скажем, «Женитьбу Фигаро» в театре или фильм «Лоуренс Аравийский» в кино, у вас нет особого выбора, кроме как позволить спектаклю или фильму длиться столько, сколько надо. Но другим видам искусства, в том числе живописи, полезен внешний диктат. Слишком легко сказать, бросив один-другой взгляд на картину, что вы увидели ее. Поэтому, чтобы ученики не торопились с выполнением, Робертс пришлось сделать заданием само требование «не торопиться».

Она и сама проделала это упражнение с картиной «Мальчик с белкой» американского художника Джона Синглтона Копли. Позже она написала о своем опыте:

Мне потребовалось девять минут, чтобы заметить, что форма уха мальчика точно повторяет форму ворса на животе белки и что Копли устанавливал какую-то связь между животным и человеческим телом… Прошло добрых 45 минут, прежде чем я поняла, что кажущиеся случайными складки на занавесе на заднем плане на самом деле были идеальными копиями уха и глаза мальчика.

Нет ничего пассивного или смиренного в том виде терпения, который возникает из желания сопротивляться спешке. Напротив, это активное, почти физическое состояние внимательного присутствия, и его преимущества, как мы увидим, выходят далеко за рамки оценки произведений искусства. Но, как говорится, отчитываюсь. Вот что происходит, когда вы проводите три часа подряд, без перерыва в маленьком раскладном кресле в Художественном музее Гарварда, разглядывая картину Эдгара Дега «Торговцы хлопком в Новом Орлеане». Телефон, ноутбук и другие отвлекающие факторы сданы в гардероб и находятся вне досягаемости. Первые 40 минут вы задаетесь вопросом: «Черт возьми, что я здесь делаю?» Вы же помните (как можно было забыть?), что всегда ненавидели картинные галереи, особенно слоняющиеся в них толпы посетителей, которые как будто наполняют воздух заразительным оцепенением. Вы думаете, не сменить ли картину, потому что выбранная вами теперь кажется вам скучной (на ней изображена комната, где трое мужчин осматривают несколько тюков хлопка). А вот та, что висит рядом, кажется, повеселее: множество крошечных грешников подвергаются адским мучениям. Но затем вы вынуждены признаться себе, что начать все сначала, выбрав новую картину, – значит поддаться тому самому нетерпению, которому вы учитесь сопротивляться. То есть вы попытаетесь взять ситуацию под контроль именно тем способом, которого стремитесь избежать. И поэтому вы ждете. Раздражение сменяется усталостью, затем снова раздражением с примесью тревоги. Время замедляется и замедляется. Вы спрашиваете себя: «Ну что, прошел уже час?» Смотрите на часы и видите, что прошло 17 минут.

А затем, примерно через 80 минут, происходит сдвиг (но вы не успеваете заметить, в какой именно момент и как). Вы наконец перестаете бороться с раздражением из-за того, что время течет так медленно, и раздражение уходит. А Дега начинает раскрывать свои тайны. Тонкое выражение настороженности и печали на лицах трех мужчин, один из которых, как вы наконец замечаете, чернокожий торговец в окружении белых. Плюс тень, которой вы раньше не видели, как будто где-то за пределами полотна скрывается четвертый человек; и любопытная оптическая иллюзия, из-за которой одна из фигур кажется то плотной, то прозрачной, словно призрак, в зависимости от того, как ваш взгляд интерпретирует другие части картины. Вскоре вы переживаете эту сцену во всей ее чувственной полноте: сырость и замкнутость комнаты в Новом Орлеане, скрип половиц, летающую пыль в воздухе.

Произошло изменение второго порядка: теперь, когда вы отказались от тщетных попыток контролировать скорость, с которой складывается ваш опыт, начинается сам опыт. И вы понимаете, что имеет в виду философ Роберт Грудин, когда описывает терпение как нечто «осязаемое, почти съедобное», как будто оно придает вещам некую «жевательность»{128} – неудачное слово, но смысл ясен, – то, во что можно вонзить зубы. Наградой за отказ от стремления к иллюзорному контролю над темпом жизни станет реальное ощущение самой жизни. Или, как говорят британцы, вы основательно застрянете в жизни.

Наблюдать и ждать

В книге «Непроторенная дорога: Новая психология любви» психотерапевт Морган Скотт Пек рассказывает о том, как меняет человека подчинение скорости жизни, и подчеркивает, что терпение – это не просто более спокойный, мирный и ориентированный на настоящее способ жизни, но и полезный в своей конкретности навык. До 37 лет, объясняет Пек, он чувствовал себя полным идиотом в механике и не умел ремонтировать бытовую технику, автомобили, велосипеды и т. п. Но однажды он увидел, как сосед ремонтирует газонокосилку, и сделал ему комплимент с долей самоуничижения:

«– Слушай, я восхищаюсь тобой. Я никогда ничего подобного не умел делать.

Сосед ответил мимоходом, не задумываясь:

– Ты просто не хочешь дать себе время»{129}.

Этот разговор слегка обеспокоил Пека и запомнился ему, а вскоре подвернулся случай воспользоваться советом. В машине у пациентки заел ручной тормоз. Раньше, пишет психотерапевт, «я бы неуклюже засунул голову под машину и первым делом подергал несколько проводов, не имея даже смутного представления о том, что я делаю, и, не добившись ничего, воздел бы руки: "Это выше моего разумения"». На этот раз, однако, Пек вспомнил упрек соседа:

Я лег на спину и, забравшись под машину, очутился под передними сиденьями. Я дал себе время, чтобы устроиться поудобнее. Устроившись, я дал себе время, чтобы все хорошенько рассмотреть. На это ушло несколько минут. Сначала я видел только беспорядочную мешанину из проводов, трубок и стержней; их назначение было мне неизвестно. И все же понемногу, не спеша, я определил расположение всех деталей, относящихся к тормозу. Затем я обнаружил небольшую задвижку, которая перекрывала движение тормоза. Не торопясь, я обследовал задвижку со всех сторон и убедился, что, если ее легонько переместить вверх простым нажатием пальца, она освободит тормоз. Так я и сделал. Одно простое движение – и проблема решена. Я – мастер-механик!

Пек, собственно, говорит о том, что, если вы готовы потерпеть дискомфорт, вызванный непониманием, и дать себе труд разобраться в проблеме, то решение можно отыскать достаточно легко. И это касается не только ремонта газонокосилок и автомобилей. Главное, объясняет Пек, то, что данное правило применимо почти во всех сферах человеческой жизни: в творчестве, построении отношений, политике и воспитании детей. Позволяя жизни течь с ее собственной скоростью, мы чувствуем себя не в своей тарелке. Поэтому, столкнувшись с проблемой, мы пытаемся побыстрее от нее отделаться – как угодно, лишь бы говорить себе, что работаем над ситуацией, тем самым сохраняя ощущение контроля. Поэтому мы огрызаемся на своих спутников жизни вместо того, чтобы дать им выговориться. Иначе пришлось бы ждать и слушать, а это заставило бы нас чувствовать (и правильно), что мы не контролируем ситуацию. Точно так же мы отказываемся от сложных творческих проектов или зарождающихся романтических отношений, потому что отказ – вещь определенная и это гораздо лучше, чем ждать и наблюдать за тем, как может сложиться ситуация. Пек вспоминает одну свою пациентку, экономиста по профессии, которая использовала такой же поспешный подход к воспитанию своих детей:

[Она] либо принимала те меры, которые приходили ей на ум в первые секунды (больше еды на завтрак; раньше в постель и т. п.), не считаясь с тем, имеют ли эти меры вообще отношение к возникшей ситуации; либо мчалась в ближайшую «ремонтную мастерскую» – то есть ко мне – со своим отчаянием: «Это выше моего разумения. Что мне делать?»

Три принципа терпения

Чтобы в повседневной жизни терпение стало творческой силой, следует соблюдать три эмпирических правила. Первое – развить в себе вкус к проблемам. За стремлением мгновенно преодолеть любое препятствие, побыстрее справиться с трудностями обычно кроется иллюзия, что однажды вы наконец достигнете беспроблемного существования. В результате проблемы становятся для нас вдвойне «проблематичными»: мало того что мы должны справляться с конкретной трудностью, мы, похоже, еще и верим, пусть подсознательно, что у нас вообще не должно быть проблем. Но это состояние никогда не наступит. И на самом деле вам этого не хочется. Потому что жизнь, лишенная проблем, не содержала бы ничего стоящего и, следовательно, была бы бессмысленной. Ведь что такое проблема на самом деле? В самых общих чертах – то, что требует вашего внимания и действий. Но если бы жизнь не предъявляла таких требований, ни в чем не было бы смысла. Только отказавшись от невыполнимого желания искоренить все проблемы, мы научимся ценить тот факт, что жизнь – это просто процесс решения проблемы за проблемой, причем каждой человек уделяет на это необходимое именно ему время. Иными словами, наличие проблем в жизни не препятствует осмысленному существованию, а, напротив, составляет само его содержание.

Второй принцип состоит в том, чтобы принять радикальный пошаговый подход. Профессор психологии Роберт Бойс, специализирующийся на писательских практиках, распространенных в научной среде, пришел к выводу, что самые продуктивные и успешные ученые, как правило, посвящают письму меньшую часть своего времени. Благодаря этому им гораздо легче писать каждый день. Они выработали в себе достаточно терпения, чтобы понять: писать ежедневно помногу невозможно. И в результате делали гораздо больше в долгосрочной перспективе. Эти ученые писали от 10 минут до 4 часов в день и ревностно отдыхали в выходные. Паникующим аспирантам, которым Бойс пытался привить этот режим, редко хватало терпения, чтобы услышать его доводы. У них горели сроки, они протестовали и объясняли, что не могут позволить себе такие расхолаживающие рабочие привычки. Им нужно было закончить диссертации, и побыстрее! Но для Бойса эта реакция послужила лишним доказательством его точки зрения. Это было именно то, о чем он говорил: нетерпеливое желание студентов или аспирантов сверх меры ускорить работу, спешить с ее завершением, мешало двигаться вперед. Тревога из-за того, что они не могут контролировать скорость творческого процесса, была для них невыносимой, и, чтобы ее заглушить, либо вообще не приступали к работе, либо с головой уходили в творческие «запои», проводя в стрессовых условиях целые дни. Это тормозило дальнейший процесс, и в итоге студенты просто начинали ненавидеть все, что происходило.

Один из важнейших аспектов радикального пошагового подхода (противоречащий многим распространенным советам по производительности) заключается в следующем: когда время, отведенное на дела, истекло, нужно остановиться, даже если вы полны энергии и чувствуете, что могли бы сделать гораздо больше. Если вы решили, что будете работать над проектом 50 минут, по истечении этих 50 минут встаньте и отойдите от рабочего стола. Почему? Потому что, объясняет Бойс, если вы продолжите, то наверняка начнете испытывать «сильное нетерпение из-за того, что работа не закончена, что вы недостаточно продуктивны, что никогда больше не найдете для нее такого идеального времени»{130}. Остановка помогает укрепить «мышцы терпения», которые позволят вам возвращаться к проекту снова и снова и таким образом поддерживать производительность на протяжении всей карьеры.

Последний принцип заключается в том, что чаще всего оригинальность – это конечный пункт неоригинальности. Финско-американский фотограф Арно Минккинен иллюстрирует эту глубокую правду о силе терпения притчей о главном автовокзале Хельсинки{131}. Там есть два десятка платформ, рассказывает он, и с каждой отправляется по несколько автобусов в разных направлениях. Вначале все автобусы, отъезжающие с одной платформы, следуют по одним и тем же улицам и делают остановки в одних и тех же местах. Представьте, что каждая остановка – это год вашей карьеры, советует Минккинен студентам-фотографам. Вы выбираете художественное направление, например фотографирование обнаженной натуры, и начинаете накапливать портфолио работ. Три года (или три автобусные остановки) спустя вы с гордостью представляете его владельцу галереи. Но он вас разочаровывает: оказывается, ваши фото не так оригинальны, как вы думали, и напоминают плохие подделки работ фотографа Ирвинга Пенна. «Автобус» Пенна, как выясняется, следовал по тому же маршруту, что и ваш. Злясь на себя за то, что потратили три года впустую, вы выпрыгиваете из автобуса, ловите такси и возвращаетесь туда, откуда начали, – на автовокзал. На этот раз вы садитесь в другой автобус, то есть выбираете для специализации другой жанр фотографии. Но через несколько остановок приезжаете туда же: ваши новые работы тоже объявляются неоригинальными. И снова вы возвращаетесь на автовокзал. Но история повторяется снова и снова: неоригинально, и точка.

Что же делать? «Очень просто, – говорит Минккинен. – Оставайтесь в автобусе. Оставайтесь в этом гребаном автобусе». На выезде из города маршруты расходятся: каждый автобус, направляясь к своему пункту назначения, проезжает пригороды и движется дальше. Тут-то и начинается оригинальность. Но начинается она только для тех, у кого хватает терпения пройти предыдущую стадию – проб и ошибок, копирования чужих произведений, приобретения новых навыков и накопления опыта.

Советы Арно Минккинена приложимы не только к творческой деятельности. Во многих сферах жизни ощущается сильное культурное давление, побуждающее двигаться в уникальном направлении, отбросить традиционные варианты выбора – вступить в брак, завести детей, остаться в родном городе, устроиться на работу в офис и т. п. – в пользу чего-то, по-видимому, более захватывающего и оригинального. Но, если вы стремитесь к уникальности именно так, вы лишаетесь возможности прийти к другим, более плодотворным формам оригинальности, которые ждут тех, у кого хватает терпения сначала пройти проторенный путь. Как в случае с Дженнифер Робертс. Предложенное ею упражнение – трехчасовое созерцание картины – начинается с готовности остановиться и остаться там, где вы есть, проделать эту часть пути, вместо того чтобы постоянно изводить реальность просьбами поторопиться. Чтобы прийти к глубокому взаимопониманию в браке, вы должны оставаться в браке с одним человеком; чтобы понять, что значит принадлежность к определенному сообществу и месту, вы должны перестать переезжать. Это те виды значимых и уникальных достижений, которые просто требуют времени.

12

Одиночество цифрового кочевника

Терпение не единственный способ обрести свободу за счет подчинения временны́м ограничениям, а не попыток контролировать происходящее. Другой путь связан с постоянно раздражающим фактором – людьми, которые, как вы, я думаю, заметили, имеют обыкновение посягать на ваше время и делают это весьма разнообразно. Практически все советы по повышению производительности основаны на общем принципе: в идеальном мире единственный человек, который решает, как распорядиться вашим временем, – вы. Именно вы устанавливаете, сколько часов и где вам работать, берете отпуск, когда вам захочется, и никому ничего не должны. Но поверьте, такая форма контроля обходится слишком дорого и не стоит такой цены.

Всякий раз, когда я злюсь из-за жестких сроков, непредсказуемого режима сна ребенка или других посягательств на мой временной суверенитет, я вспоминаю поучительную историю Марио Сальседо. Этот кубинско-американский финансовый консультант почти наверняка побил все рекорды по количеству ночей, проведенных на борту круизных судов. Нет никаких сомнений, что Супер-Марио, как называют его сотрудники Royal Caribbean Cruises – фирмы, которой он был верен около 20 лет, будучи океанским жителем (единственной серьезной помехой для него стала начавшаяся в 2020 году пандемия коронавируса), полностью контролирует свое время. «Мне не нужно выносить мусор, мне не нужно убирать, мне не нужно стирать. Я устранил все эти виды деятельности, не приносящие добавочной стоимости. Зато мне принадлежит все время на свете, чтобы наслаждаться тем, что мне нравится делать», – сказал он однажды режиссеру Лансу Оппенгейму, сидя у бассейна на борту Enchantment of the Seas{132}. Но вряд ли кто-нибудь удивится, узнав, что не так уж он и счастлив. В короткометражном фильме Оппенгейма «Самый счастливый парень в мире» (The Happiest Guy in the World) Сальседо бродит по палубам с коктейлем в руке и глядит на море. Сотрудникам Royal Caribbean Cruises, людям, которых он называет своими друзьями, он улыбается через силу, неохотно целует их в щеку и жалуется, что не может смотреть Fox News по телевизору в своей каюте. «Я, наверное, самый счастливый парень в мире!» – сообщает он случайным группам других пассажиров, причем довольно настойчиво. А они улыбаются, вежливо кивают и делают вид, что завидуют ему.

Конечно, я не утверждаю, что Сальседо лукавит и вовсе не так счастлив, как пытается это представить. Возможно, он действительно всем доволен. Но точно знаю, что лично я не был бы счастлив, если бы жил такой жизнью, как он. Беда в том, что образ жизни Сальседо основан на непонимании ценности времени. Если воспользоваться языком экономики, он рассматривает время как обычный «товар» – ресурс, который тем ценнее, чем большим его количеством обладаешь. (Классический пример – деньги: лучше, когда их много, а не мало.) Однако правда в том, что время еще и обладает сетевым эффектом, то есть его ценность для одного пользователя зависит от числа других потребителей и от того, насколько хорошо потребляемые ими доли согласованы с вашей. Очевидный пример – телефонные сети: чем больше пользователей владеет телефонами, тем полезнее участие в сети и для вас; но, в отличие от денег, нет особого смысла накапливать как можно больше телефонов для личного пользования. Платформы социальных сетей подчиняются той же логике. Важно не то, сколько у вас профилей в Facebook, а то, что они есть и у других и что они связаны с вашим.

При прочих равных условиях иметь много времени хорошо, как и много денег. Но даже если у вас будет все время на свете, от него не так уж много пользы, если вы вынуждены проводить его в одиночку. Чтобы тратить это время на всяческие важные вещи – общаться, ходить на свидания, растить детей, открывать бизнес, создавать политические движения, добиваться технологических прорывов, – оно должно быть синхронизировано с деятельностью других людей. По сути, иметь много времени без возможности использовать его совместно с другими не просто бесполезно, но и достаточно неприятно. Вот почему в древности худшим из всех наказаний было изгнание в какое-нибудь отдаленное место, где человек не мог участвовать в жизни племени. Кажется, что Супер-Марио, став полным хозяином своего времени, избрал для себя несколько более мягкую версию той же участи.

Синхронизация и рассинхронизация

Однако по-настоящему тревожно другое. Пусть мы никогда не мечтали об образе жизни, принятом Сальседо, ошибку допускаем ту же: считаем, что время нужно копить, тогда как гораздо продуктивнее им делиться. Это имеет смысл, даже если придется отказаться от части своих полномочий решать, что, как и когда вы делаете со своим временем. Должен признаться: именно из стремления к более полному контролю над своим временем я оставил труд в газете и стал писателем, работающим дома. Именно это стремление лежит в основе многих, безусловно, полезных решений по поводу режима работы, в частности гибкий график для родителей и возможность работать удаленно. Похоже, после изоляции во время пандемии такой режим распространится гораздо шире. Человек с гибким графиком и средними ресурсами счастливее богатого человека, у которого есть все, кроме гибкого графика, объясняет бывший карикатурист, а ныне гуру самопомощи Скотт Адамс, обобщая этику суверенного личного времени. Первый шаг в поисках счастья, полагает Адамс, – постоянно совершенствовать свой график{133}. Наиболее ярким выражением такого мнения служит современный образ жизни цифрового кочевника: человек отказывается от «крысиных бегов» и путешествует по миру со своим ноутбуком, управляя интернет-бизнесом с гватемальского пляжа или с вершины горы в Таиланде, выбирая, что ему больше нравится.

Цифровой кочевник – название неправильное, но сама его ошибочность весьма поучительна. Традиционные кочевники – это не одинокие странники, у которых просто нет ноутбуков. Это люди, принадлежащие к сплоченной группе, и чего-чего, а личной свободы у них меньше, чем у представителей оседлых племен, поскольку их выживание зависит от успешной совместной деятельности. И в моменты откровенности цифровые кочевники признают, что главная проблема их образа жизни – острое одиночество. «В прошлом году я побывал в 17 странах, в этом побываю еще в 10. Я посетил Тадж-Махал, Великую Китайскую стену и гору Мачу-Пикчу всего за три месяца… Но я все время был один», – писал бывший цифровой кочевник Марк Мэнсон. Он рассказывает, как один «кочующий предприниматель расплакался, когда в японском пригороде увидел семьи, катающиеся на велосипедах. Он осознал, что такие простые, обыденные удовольствия для него потеряны навсегда»{134} – и недоступными их сделала именно предполагаемая свобода, то, что теоретически он мог заниматься чем и когда захочется.

Все это не значит, что фриланс или долгосрочные поездки, не говоря уже о трудовой политике, учитывающей интересы семьи, – это плохо. Беда лишь в том, что у подобной организации времени обязательно есть обратная сторона: чем свободнее вы распоряжаетесь личным временем, тем труднее вам синхронизировать свое время с временем других. Образу жизни «цифрового кочевника» не хватает общих ритмов, необходимых для формирования глубоких отношений. Да и для всех прочих свобода выбора времени и места работы затрудняет налаживание производственных связей, а кроме того, снижает вероятность свободного общения с друзьями.

В 2013 году Терри Хартиг, шведский исследователь из Упсалы, вместе с несколькими коллегами изящно доказал наличие связи между синхронизацией и удовлетворенностью жизнью{135}. Ему в голову пришла гениальная идея: сопоставить графики отпусков шведов с количеством антидепрессантов, отпускаемых фармацевтами. Первый из двух главных его выводов напрашивался сам собой: когда шведы берут отпуск, они чувствуют себя счастливее (судя по тому, что в среднем потребность в антидепрессантах у них меньше). Но второй оказался откровением. Как продемонстрировал Хартиг, употребление антидепрессантов зависело от доли населения, которая в данный момент находилась в отпуске. Проще говоря, чем больше шведов отдыхало одновременно, тем счастливее становилась нация в целом. Психологическую пользу приносил не только отдых как таковой, но и факт, что в это же время отдыхают другие. Когда многие были в отпуске одновременно, казалось, что нацию в целом окутывало неосязаемое, сверхъестественное облако покоя.

Однако, если подумать, это совершенно логично и никакой мистики тут нет. Гораздо легче поддерживать отношения с семьей и друзьями, когда они тоже не работают. И если вы знаете, что во время вашего отдыха в офисе никого нет, вас не беспокоят мысли о накапливающихся задачах, о письмах, заполняющих почтовый ящик, или о коварных коллегах, пытающихся украсть вашу должность. Тем не менее в том, насколько широко благотворное влияние синхронизированного отпуска распространилось по всей Швеции, есть нечто пугающее. Хартиг показал, что даже пенсионеры, хотя сами и не работали, чувствовали себя тем счастливее, чем больше работающих людей находилось в отпуске. Этот вывод перекликается с результатами других исследований. Они показали, что люди, находящиеся в состоянии длительного простоя, без работы, в выходные дни ощущают такой же прилив счастья, как работающие люди, отдыхающие после напряженной трудовой недели, хотя у безработных нет никакой трудовой недели{136}. Причина проста: выходные приносят радость еще и потому, что дают возможность проводить время с другими людьми, которые также не работают. Кроме того, у безработных в выходные на время стихает чувство стыда за то, что они не работают, хотя и должны бы.

Хартига не смутил противоречивый подтекст его результатов. Предполагается, заметил исследователь, что людям требуется не столько личный контроль над своим расписанием, сколько то, что можно назвать социальным регулированием времени: больше внешних стимулов использовать свое время определенным образом. Это означает больше готовности подчиняться ритмам сообщества; больше традиций, таких как Шаббат или французские grandes vacances («большие каникулы»), когда летом почти вся работа останавливается на несколько недель. А может быть, даже больше законов, регулирующих рабочее и нерабочее время. Можно вспомнить, например, ограничения на работу магазинов в воскресенье или изменения в европейском законодательстве, запрещающие некоторым работодателям отправлять рабочие электронные письма в нерабочее время.

Несколько лет назад, будучи в командировке в Швеции, я столкнулся с тем же явлением на микроуровне – так называемой фикой: каждый день все работники офиса встают из-за столов и сообща пьют кофе с пирожными. Это похоже на многолюдную кофе-паузу, разве что шведы могут слегка обидеться (а это для нешведа равно сильной обиде), если вы выдвинете предположение, что это всего лишь кофе-пауза. Потому что во время фики происходит нечто неосязаемое, но важное. Обычная офисная иерархия отодвигается в сторону, люди общаются независимо от возраста, должности или статуса в офисе, обсуждая как рабочие, так и не связанные с работой вопросы. Примерно в течение получаса общение главенствует над иерархией и бюрократией. Один старший менеджер сказал мне, что это, безусловно, самый эффективный способ узнать, что на самом деле происходит в компании. А действенна эта процедура только потому, что участники готовы частично пожертвовать правом единолично распоряжаться своим временем. Если вам очень хочется, можете сделать перерыв на кофе и в другое время. Но всех прочих это может удивить.

Другой способ понять, насколько мы выигрываем, подчиняясь общему времени, – понаблюдать, что происходит, когда людям мешают это делать. Историк Клайв Фосс рассказывает о том, как руководство Советского Союза, охваченное желанием превратить нацию в одну невероятно эффективную машину, решило перекроить само время{137}. Советы долгое время вдохновлялись трудами знаменитого специалиста по производительности Фредерика Уинслоу Тейлора. Его теория научного менеджмента была направлена на то, чтобы выжать из американских фабричных рабочих все возможное, добиваясь максимальной производительности. А экономист Юрий Ларин придумал план, который по прошествии времени кажется до смешного самонадеянным: добиться, чтобы советские предприятия бесперебойно работали весь год, без единого дня простоя. Отныне, объявил он в августе 1929-го, неделя будет длиться не семь, а пять дней: четыре рабочих, а потом день отдыха. А главное, согласно плану Ларина, работники должны были жить по разным календарям. Они были разделены на пять групп, обозначенных цветом: желтый, зеленый, оранжевый, фиолетовый, красный. Каждому цвету назначалась своя пятидневка, и выходные у участников не совпадали, чтобы рабочий процесс не прекращался даже на день. Советские власти утверждали, что пролетариату это даст множество преимуществ: выходные у рабочих будут чаще, они смогут спокойно, без спешки сходить в театр, музей или магазин, поскольку число посетителей там уменьшится.

Но, как объясняет Джудит Шулевиц, главным последствием реформы для простых советских граждан стало уничтожение самой возможности общественной жизни. А все дело в расписании. Два друга, попавшие в разные календарные группы, не могли встретиться в выходной. Предполагалось, что мужья и жены должны попадать в одну и ту же группу, но зачастую этого не происходило, поэтому семьи также оказались под ударом. Невозможны стали и воскресные религиозные службы. Хотя с точки зрения Москвы ни то ни другое проблемы не представляло. Подрыв конкурента – авторитета церкви – входил в задачи советской власти. (Например, историк Э.Г. Ричардс, который вел хронику эксперимента, отметил, что «вдова Ленина, как истинная марксистка, считала семейные собрания по воскресеньям достаточным поводом для отмены этого дня»{138}.) Один рабочий довольно смело пожаловался в официальную газету «Правда»: «Что делать дома, если жена на заводе, дети в школе и никто не может прийти к нам в гости? Что остается, кроме как пойти в общественную чайную? Что за жизнь, когда праздники наступают посменно, а не для всех? Что это за праздник, если его приходится отмечать одному?»{139} Реструктурированная рабочая неделя сохранялась в той или иной форме до 1940 года. Затем от нее отказались из-за проблем, связанных с обслуживанием оборудования. Но к тому времени советское правительство уже невольно продемонстрировало, что ценность времени зависит не от его количества, а от возможности человека синхронизироваться с близкими.

Вместе во времени

Когда человек хорошо синхронизирован с другими, у него возникает еще одно интуитивное чувство: время кажется более реальным, более интенсивным, ярким, наполненным смыслом. В 1941 году молодой американец Уильям Макнил был призван в армию Соединенных Штатов и направлен на базовую подготовку в лагерь, расположенный на пыльных техасских просторах, заросших кустарником. Формально его задачей было научиться стрелять из зенитных орудий. Но, поскольку в лагере на тысячи новобранцев было только одно орудие, и то не вполне исправное, офицеры заполняли избыток свободного времени солдат традиционной маршевой подготовкой. На первый взгляд, считал новичок Макнил, тренировки выглядели совершенно бессмысленными. К началу Второй мировой войны войска перемещались на большие расстояния на грузовиках и поездах, а не пешком. А после того как был изобретен пулемет, маршировать строем в разгар сражения означало, по сути, просить врага убить вас. И поэтому Макнил не был готов к тому, насколько сильно его потрясет маршировка с солдатами:

Бесцельно маршируя по учебному полю, шагая уставным шагом, думая только о том, чтобы идти в ногу и сделать следующий шаг правильно и вовремя, я почему-то чувствовал себя хорошо. Трудно описать словами эмоции, возникавшие при длительном перемещении в маршевой колонне. Чувство всепроникающего благополучия – вот что я помню. Более конкретно – странное чувство расширения, своего рода раздувания личности, когда становишься больше, чем сама жизнь. И все это благодаря участию в коллективном ритуале… Хватало быстрого, ритмичного движения, чтобы мы чувствовали, что довольны собой, довольны тем, что движемся вместе, и смутно довольны миром в целом{140}.

Этот опыт запомнился Макнилу. И после войны, занявшись профессионально историей, он вернулся к этим раздумьям в монографии под названием «Едины во времени» (Keeping Together in Time). В ней автор утверждает, что роль синхронного движения наряду с хоровым пением в мировой истории была сильно недооценена – а ведь оно способствовало сплочению таких разнородных групп, как строители пирамид, солдаты армии Османской империи и японские офисные работники, которые в начале каждого рабочего дня встают из-за столов, чтобы заняться групповой гимнастикой. Римские генералы были одними из первых, кто обнаружил, что солдаты, марширующие в ногу, могут преодолевать гораздо бóльшие расстояния, прежде чем устанут. А некоторые биологи-эволюционисты предполагают, что музыка – явление, которое оказалось трудно объяснить с точки зрения дарвиновского естественного отбора, кроме как тем, что это приятный побочный продукт более важных механизмов, – могла возникнуть как способ координации больших групп воинов племени, которые могли двигаться сообща, следуя ритмам и мелодиям, тогда как другие формы коммуникации были для этой цели слишком обременительны{141}.

В повседневной жизни мы также постоянно синхронизируемся, обычно сами того не осознавая. Аплодисменты в театре постепенно приобретают ритмичное звучание; идя по улице рядом со знакомым или даже незнакомым человеком, вы вскоре обнаруживаете, что шагаете с ним в ногу. Это подсознательное побуждение к скоординированным действиям настолько сильно, что даже непримиримые соперники не могут ему противостоять. Было бы трудно представить двух людей, сильнее желающих победить, по крайней мере на сознательном уровне, чем спринтеры Усэйн Болт и Тайсон Гэй. В 2009 году они соревновались за титул чемпиона мира среди мужчин по бегу на 100 м. Но покадровый анализ забега показал, что, хотя Болт был поглощен стремлением к победе, он не мог не подстраиваться под бег Гэя{142}. И почти наверняка именно это принесло Болту победу: другие исследования показали, что подстраивание под внешний ритм делает движение более эффективным. Так что вполне вероятно, что Гэй, вопреки собственному желанию, помог сопернику установить новый мировой рекорд.

А еще есть секрет, хорошо известный танцорам, которые «растворяются» в танце. Синхронность, помимо всего прочего, может быть порталом в другое измерение – в то священное место, где границы «я» размываются, а времени, кажется, не существует. Я сам испытал это, когда пел в любительском хоре: высокие и низкие голоса сливаются воедино, получается совершенное звучание, которого мало кто из непрофессиональных певцов мог бы достичь как солист. (Необыкновенная психологическая польза хорового пения не уменьшается «даже при посредственных вокальных данных каждого исполнителя»{143}, заключают авторы одного исследования 2005 года.) Если на то пошло, я прочувствовал это и в более приземленных условиях. Отрабатывая ежемесячную смену в продовольственном кооперативе, например бросая упаковки моркови и брокколи на ленту конвейера синхронно с другими работниками, я в течение нескольких часов ощущал, что эти едва знакомые люди мне ближе, чем некоторые настоящие друзья. На какое-то время мы с ними как будто оказывались в монастыре, где общие часы молитвы и труда придают дню согласованность и ощущение общей цели.

В таких моментах присутствует нечто таинственное и очень мощное. С точки зрения военных командиров, главное преимущество синхронности в действиях солдат не в том, что они могут преодолевать большие расстояния. Чувство, что они принадлежат к чему-то большему, чем они сами, увеличивает их готовность отдать жизнь за свое подразделение. Репетируя «Мессию» Генделя в церкви с высокими потолками, певец-любитель почти в состоянии представить, как человек может войти в такое состояние. Мир «не преобразуется в миллион мерцающих измерений надежды и возможностей, когда я пою одна», отмечает поющая в хоре писательница Стейси Хорн. Это происходит, только «когда я окружена моими коллегами-хористами, и все разные звуки, которые мы издаем, объединяются, чтобы заставить нас звучать в гармонии, – освещенные вместе, как светлячки, синхронно вспыхивающие от любого шедевра, который в настоящее время проносится через наш мозг, тело и сердце»{144}.

Свобода никогда не видеться с друзьями

Вопрос вот в чем: какой свободы мы действительно хотим, когда речь идет о времени? С одной стороны, в нашей культуре превозносится суверенитет личного времени – свобода устанавливать собственный график, делать собственный выбор, то есть свобода от вмешательства других людей в ваши драгоценные 4000 недель. С другой – есть глубокое чувство смысла, порождаемое готовностью вписаться в ритмы остальной части общества: это свобода участия во всех достойных совместных начинаниях, ради которых необходимо хотя бы частично пожертвовать единоличным контролем над своими действиями и временем. Стратегии достижения первого вида свободы изложены в многочисленных книгах по продуктивности: идеальный утренний распорядок, строгий личный график, приемы ограничения времени, которое вы тратите, отвечая на электронные письма, плюс проповеди о том, как важно «научиться говорить "нет"». Все они направлены на защиту от других людей, которые могут посягнуть на ваше время. И, несомненно, они должны принести некоторую пользу: нам действительно нужно установить четкие границы, чтобы издевательства начальства, несправедливые условия контракта, самовлюбленные супруги или унизительная склонность угождать людям в конечном итоге не определяли ход каждого нашего дня.

И тем не менее, отмечает Джудит Шулевиц, индивидуалистическая свобода приводит к тому, что общество, подобное нашему, находясь у нее в плену, в конечном итоге само теряет синхронность и навязывает себе нечто, по результатам удивительно похожее на катастрофический советский эксперимент с пятидневной рабочей неделей. Мы все реже оказываемся друг с другом в одних и тех же временны́х рамках. Безраздельное господство индивидуалистического этоса, подпитываемого требованиями рыночной экономики, сломало традиционные способы организации времени. А это означает, что часы отдыха, работы и общения у разных людей все меньше совпадают. Сегодня труднее, чем когда-либо, найти время для неторопливого семейного ужина, спонтанного визита к друзьям или любого коллективного занятия вне работы, такого, например, как уход за общественным садом или игра в любительской рок-группе.

Для самых незащищенных слоев общества доминирование такой свободы выливается в полное отсутствие свободы. Это означает непредсказуемую работу в условиях гиг-экономии и график по требованию. То есть крупный розничный торговец, на которого вы работаете, может вызвать вас на работу в любой момент – его потребности в рабочей силе рассчитываются алгоритмически от часа к часу на основе объема продаж. Из-за этого практически невозможно запланировать общение с детьми или необходимый визит к врачу, не говоря уже о вечеринке с друзьями. Но даже у тех, кто лично контролирует свое рабочее время так, как и не снилось предыдущим поколениям, работа, как вода, просачивается в жизнь, заполняя каждую щель все большим количеством задач. Во время пандемии коронавируса это положение дел, похоже, только усугубилось. Начинает казаться, что вы, ваш супруг и самые близкие друзья распределены по советским рабочим пятидневкам разных цветов. Мне трудно найти час в неделю для серьезного разговора с женой или для того, чтобы посидеть с друзьями за пивом, не потому, что у меня нет времени, хотя именно этим я и оправдываюсь. На самом деле свободное время у всех нас есть, но почти нет вероятности, что оно у всех участников совпадет. Свободные жить по личному расписанию, но все еще привязанные к работе, мы построили себе отдельные жизни, которые невозможно связать воедино.

Все это имеет и политические последствия: политика на низовом уровне – собрания, митинги, акции протеста и предвыборные кампании – один из важнейших видов деятельности, требующий координации. Рассинхронизация препятствует массовым акциям. В результате возникает вакуум коллективных действий, который заполняется автократическими лидерами. Они процветают за счет массовой поддержки со стороны разобщенных, отчужденных друг от друга людей, застрявших дома на диване и оказавшихся в плену у телевизионной пропаганды. «Тоталитарные движения – это массовые организации атомизированных, изолированных индивидов»{145}, – писала Ханна Арендт в книге «Истоки тоталитаризма». Автократическая власть заинтересована в том, чтобы ее сторонников связывало только одно: тотальная преданность режиму. Но иногда синхронизированные действия преодолевают изоляцию, как во время массовых демонстраций в 2020 году, последовавших за убийством Джорджа Флойда полицией Миннеаполиса. В этих случаях от участников протестов нередко можно услышать, что они испытали нечто похожее на «странное чувство расширения личности» Уильяма Макнила – ощущение, будто время сгустилось и уплотнилось, окрашенное своеобразным экстазом.

Проблема рассинхронизации, как и другие проблемы со временем, очевидно, не может быть решена на уровне отдельного человека или семьи. (Флаг вам в руки, если попробуете убедить весь район брать выходной в один и тот же день недели.) Но каждый из нас должен решить, как относиться к культу суверенитета личного времени: идти у него на поводу или сопротивляться. В вашей власти сделать шаг в направлении второго, общинного вида свободы. Во-первых, можно заняться вещами, которые нарушат гибкость вашего графика, зато вознаградят причастностью к сообществу: записаться в любительский хор или спортивную команду, вступить в группу по интересам или религиозную организацию. Можно отдавать предпочтение действиям в физическом мире, а не в цифровом, где даже совместной деятельности сопутствует странное ощущение изолированности. А если вы, подобно мне, по складу характера гик производительности и помешаны на организации своего времени, попробуйте в порядке эксперимента испытать, каково это – не пытаться железной рукой контролировать свое расписание. Пусть иногда ритмы семейной жизни, дружбы и коллективных действий превалируют над идеальным утренним распорядком или системой планирования недели. Тогда вы можете осознать истину: владеть своим временем не значит хранить его исключительно для себя. Иначе оно может оказаться бесполезным сокровищем.

13

Терапия вселенской незначительности

Психотерапевт юнгианской школы Джеймс Холлис вспоминает опыт одной из своих пациенток, успешного вице-президента компании по производству медицинского оборудования{146}. Однажды она летела в командировку над американским Средним Западом и читала книгу. Вдруг ей в голову пришла мысль: «Я ненавижу свою жизнь». Неудовлетворенность, которая росла в ней в течение многих лет, в конце концов вылилась в понимание, что она больше не ощущает в своей жизни смысла. Получать удовольствие от работы она перестала, награды, которых она добивалась, казались бесполезными. И теперь жизнь сводилась к механическому движению по кругу, в угасающей надежде, что все это может привести к счастью в будущем.

Возможно, вам знакомо это чувство. Не у всех случается такое внезапное прозрение. Тем не менее многие из нас знают, каково это – подозревать, что мы могли бы посвятить наши 4000 недель более осмысленным, насыщенным, приятным делам, даже если наша нынешняя жизнь в точности подпадает под стандартное определение успеха. А знакомо ли вам чувство, возникающее, когда вы возвращаетесь к повседневным делам после чудесных выходных на природе или со старыми друзьями? Вы вдруг понимаете, что жизнь, по сути, должна быть именно такой и неразумно считать самые захватывающие ее эпизоды редкими исключениями. Современному миру практически нечем ответить на такие чувства. Религия больше не дает нам универсальных, готовых смыслов, а идеология потребительства вводит нас в заблуждение, заставляя искать смысл там, где найти его нельзя. Но само это чувство очень древнее. В частности, автор Книги Екклесиаста прекрасно понял бы страдания пациентки Холлиса: «И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, всё – суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!» (Еккл. 2:11).

Ощущение, что жизнь, которой вы живете, не имеет смысла, вызывает глубокую тревогу. Но на самом деле сомневаться – не так уж плохо, потому что это чувство показывает, что внутри вас уже произошла перемена. У вас бы не было никаких сомнений, если бы вы не взглянули на жизнь по-новому. И с этих новых позиций вы уже начали осознавать, что не можете рассчитывать на удовлетворение в отдаленном будущем, которое наступит, как только вы приведете свою жизнь в порядок или начнете соответствовать мировым критериям успеха. Напротив, вы уже поняли, что вопрос нуждается в решении сейчас. Осознать в середине деловой поездки, что вы ненавидите свою жизнь, – значит сделать первый шаг к той, которую вы не ненавидите. Потому что вы почувствовали: чтобы ваша конечная жизнь вообще что-то значила, именно эти недели нужно тратить на какие-то стоящие занятия. И с этих позиций вы наконец можете задать самый простой вопрос тайм-менеджмента: что значит провести отпущенное вам время так, чтобы действительно казалось, что вы делаете что-то стоящее?

Великий перерыв

Иногда этот культурный шок оказывает влияние на все общество сразу. Первый черновик этой главы я написал в условиях локдауна в Нью-Йорке, во время пандемии коронавируса, когда среди горя и тревоги люди вдруг стали высказывать одновременно печальную и радостную благодарность за то, что им приходится переживать. Хотя они были в неоплачиваемом отпуске и мысль о квартирной плате не давала им спать по ночам, они получили возможность чаще общаться с детьми или заново открывать для себя удовольствие сажать цветы либо печь хлеб. И искренне этому радовались. Вынужденный перерыв в работе, учебе и общении заставил пересмотреть многие представления о том, как нужно проводить время. Оказалось, например, что можно прекрасно выполнять свою работу, не тратя часы на дорогу в унылый офис и не сидя на рабочем месте до 18:30 исключительно для того, чтобы создать впечатление усердного работника. Также оказалось, что можно без особого сожаления отказаться от большинства ресторанных блюд и кофе навынос, к которым я привык, воображая, по-видимому, что они скрашивают мне жизнь (это открытие, правда, имеет и обратную сторону, учитывая, сколько рабочих мест задействовано в этих заведениях). И видя, как люди с балконов аплодируют сотрудникам скорой помощи, как ходят за покупками для тех, кто не может выйти из дома, как совершают многие другие бескорыстные поступки, мы поняли, что на самом деле не так уж мы равнодушны друг к другу. Просто до появления вируса у нас, по-видимому, не было времени это показать.

Конечно, жизнь в целом не изменилась к лучшему. Но наряду с опустошением, которое вызвал вирус, он изменил к лучшему нас, по крайней мере временно и в некоторых отношениях. Он помог нам более четко осознать, чего нам не хватало в жизни до изоляции и на какие компромиссы мы волей-неволей шли, например, живя исключительно работой и не оставляя себе времени для добрососедских отношений. Это ощущение шока от возможностей – поразительное понимание, что мир мог бы быть другим, если бы только мы все достаточно сильно захотели этого – в больших масштабах, – хорошо уловил нью-йоркский писатель и режиссер Хулио Винсент Гамбуто. Он написал:

То, что показала нам эта травма, незабываемо. В Лос-Анджелесе без автомобилей чистое голубое небо, потому что загрязнение просто прекратилось. В тихом Нью-Йорке можно услышать щебет птиц посреди Мэдисон-авеню. На мосту Золотые Ворота были замечены койоты. Это картинки с открыток, образы того, каким мог бы быть мир, если бы мы сумели найти способ не оказывать такого убийственного воздействия на планету{147}.

Конечно, кризис также выявил недостаточное финансирование системы здравоохранения, продажность политиков, глубокое расовое неравенство и хроническую экономическую нестабильность. Но все это тоже способствовало ощущению, что теперь мы видим по-настоящему важное, то, что требует нашего внимания, – и что на каком-то уровне сознания мы всегда это знали.

Когда локдаун подойдет к концу, предостерегает Гамбуто, корпорации и правительства вступят в сговор, чтобы заставить нас забыть о представших перед нами возможностях с помощью блестящих новых продуктов, услуг и отвлекающих культурных стычек. И мы будем так отчаянно хотеть вернуться к нормальной жизни, что у нас возникнет соблазн подчиниться. А ведь вместо этого мы могли бы зацепиться за это ощущение странности происходящего и начать по-новому принимать решения о том, как использовать часы нашей жизни:

То, что произошло, невероятно, это невозможно объяснить. Это величайший подарок из всех, которые мы когда-либо получали. Не смерти, не вирус, а Великий перерыв… Пожалуйста, не отшатывайтесь от яркого света, льющегося через окно. Я знаю, что он слепит вам глаза. Мне тоже. Но шторы широко открыты… Грядет Великое возвращение к нормальной жизни… [но] прошу вас: сделайте глубокий вдох, не обращайте внимания на оглушительный шум и задумайтесь о том, что вы хотите вернуть в свою жизнь. Это наш шанс определить, какой будет новая нормальность, редкая и по-настоящему священная (да, священная) возможность избавиться от балласта и вернуть только то, что работает на нас, обогащает нашу жизнь, делает наших детей счастливее, заставляет нас по-настоящему гордиться.

Однако любые рассуждения о том, что в жизни главное, опасны тем, что часто порождают громадье планов – а это парализует. Вам начинает казаться, что ваш долг – найти своему времени какое-нибудь грандиозное применение: например, бросить работу в офисе, чтобы стать сотрудником гуманитарной организации или основать компанию по космическим полетам. А если вам не по силам такой великий жест, сделать вывод, что глубоко значимая жизнь – это для вас не вариант. На уровне политики и социальных перемен соблазнительно сделать вывод, что бороться стоит только за самые революционные, преобразующие мир устремления, что бессмысленно тратить время, скажем, на уход за пожилым родственником с деменцией или волонтерство в местном общественном саду, тогда как проблемы глобального потепления и социального неравенства остаются нерешенными. В разных течениях философии нью-эйджа эта тяга к величию принимает форму веры в то, что у каждого из нас есть глобальная жизненная цель и Вселенная жаждет, чтобы мы ее обнаружили, а затем осуществили.

Вот почему полезно начать этот последний этап нашего пути с безжалостной, но несущей неожиданную свободу истины: не так уж важно, чем вы занимаетесь в этой жизни. И Вселенной абсолютно все равно, каким образом вы используете свое ограниченное время.

Умеренно значимая жизнь

Покойный британский философ Брайан Маги любил подчеркивать один удивительный факт. Человеческой цивилизации около 6000 лет, и мы привыкли считать, что это очень много. Огромный период времени, в течение которого зарождались и рушились империи и исторические периоды, которые мы называем Античностью или Средневековьем, сменяли друг друга в «едва движущемся времени – времени, которое ползло медленно, как ледник»{148}. Но можно взглянуть на этот вопрос иначе. В каждом поколении, даже во времена, когда продолжительность жизни была намного меньше, чем сегодня, всегда существовали хотя бы несколько человек, которые доживали до 100 лет (или 5200 недель). И когда рождался каждый из будущих долгожителей, должно быть, живы были несколько людей, уже достигших возраста 100 лет. Таким образом, можно представить себе цепочку жизней длиной 100 лет, тянущуюся на протяжении всей истории, без промежутков: конкретные люди, которые действительно жили и каждого из которых мы могли бы назвать, если бы исторические источники были достаточно полными.

А самое поразительное вот что: с этой точки зрения золотой век египетских фараонов – эпоха, которая кажется нам невероятно далекой, – имел место всего 35 жизней назад. Иисус родился около 20 жизней назад, а эпоха Возрождения была семь жизней назад. Ничтожные пять столетних жизней назад Генрих VIII восседал на английском троне. Пять! Как отмечает Маги, количество жизней, необходимое для того, чтобы охватить всю цивилизацию, – 60, – это «количество друзей, которых я втискиваю в свою гостиную во время коктейльной вечеринки». С этой точки зрения человеческая история не ползла со скоростью ледника, а свершалась в мгновение ока. И из этого, конечно, следует, что ваша собственная жизнь в общем миропорядке лишь крошечный проблеск почти-небытия, едва заметная точка, впереди и позади которой тянутся два непостижимо длинных отрезка времени – прошлое и будущее Вселенной.

Естественно, что такие мысли пугают. Попытки осмыслить «чудовищное равнодушие Вселенной», пишет Ричард Холлоуэй, бывший епископ Эдинбургский, могут вызвать «растерянность, как если бы вы заблудились в густом лесу, или ужаса, как если бы упали за борт в море и никто об этом не знает»{149}. Но есть другая точка зрения, с которой это выглядит весьма утешительно. Такое осмысление можно назвать терапией космической незначительности. Разве не служит утешением напоминание, что (если, конечно, вы готовы немного уменьшить масштаб) вещи, которые вас так угнетают и подавляют, практически неотличимы от абсолютного ничто? Тревоги, которыми забита обычная жизнь, – проблемы в отношениях, соперничество на служебной лестнице, беспокойство из-за денег, – немедленно начинают казаться мелочами. Собственно, то же самое происходит и с пандемией, и с президентскими сроками: несмотря ни на что, мироздание продолжает двигаться вперед, спокойное и невозмутимое. Или, цитируя название книги, на которую мне однажды довелось написать рецензию, «Вселенной на вас глубоко начхать»{150}. Вспомнив, как мало вы значите по меркам мироздания, вы почувствуете, будто сбросили с себя тяжелое бремя, хотя обычно мы даже не догадываемся, что его несем.

Это чувство стоит рассмотреть внимательнее: оно намекает на то, что большинство из нас и вправду сильно преувеличивает собственную роль в устройстве Вселенной. Если бы мы так не думали, напоминание, что на самом деле это не так, не приносило бы никакого облегчения. И речь идет не только о тех, кто страдает манией величия или патологическим нарциссизмом: такое преувеличение свойственно всем, оно заложено в человеке. Это понятная склонность судить обо всем с собственной позиции, так что несколько тысяч недель, в течение которых существуете вы, неизбежно начинают казаться центром истории, к которому все предшествующее время было только прелюдией. Такие эгоцентричные суждения психологи называют эгоцентрической предвзятостью. И с точки зрения эволюции в них есть глубокий смысл. Если бы ваше ощущение собственной незначимости на временнóй шкале Вселенной было более реалистичным, вы бы, скорее всего, были менее мотивированы, чтобы бороться за выживание и продолжение жизни своих генов.

Более того, можно было бы предположить, что это ошибочное ощущение собственной исторической важности делает нашу жизнь более осмысленной, наполняя нас чувством, пусть и безосновательным, что каждое наше действие преисполнено вселенской значимости. На самом деле, переоценивая важность собственного существования, мы не можем реалистично определить, что значит использовать свое конечное время правильно. Преувеличение своей роли во Вселенной чрезмерно завышает планку: заставляет думать, будто ваша жизнь, чтобы оказаться ненапрасной, должна состоять из великих свершений и оказать долгосрочное влияние на будущие поколения. Или по крайней мере, по выражению философа Иддо Ландау, она должна «выходить за пределы обыденного и приземленного»{151}. Совершенно очевидно, что она не может быть просто обыкновенной. В конце концов, если ваша жизнь действительно так важна для мирового порядка вещей, как можно не чувствовать себя обязанным сделать в ней что-то выдающееся?

Таким может быть мировоззрение магната из Кремниевой долины, желающего оставить свой след во Вселенной, или политика, зацикленного на том, чтобы изменить мир, или писательницы, которая втайне считает, что ее книги ничего не будут стоить, если не достигнут таких же высот и признания, как романы Льва Толстого. Но это же мировоззрение втайне присуще и людям, которые мрачно заключают, что их жизнь по большому счету бессмысленна и им лучше перестать надеяться, что когда-нибудь будет иначе. На самом деле они приняли такой стандарт значимости, которого практически никто не может достичь. «Мы не осуждаем стул за то, что с его помощью нельзя вскипятить воду для чая», – отмечает Ландау. Стул просто не предназначен для того, чтобы кипятить воду, поэтому нет никакой беды в том, что он этого не может. И точно так же, добавляет он, «невозможно, чтобы каждый требовал от себя сравняться с Микеланджело, Моцартом или Эйнштейном… История человечества знает всего несколько десятков таких людей». Иными словами, вы почти наверняка не оставите следа во Вселенной. Собственно, если судить по самым строгим критериям, даже Стив Джобс, сделавший популярной эту фразу, следа во Вселенной не оставил. Возможно, iPhone будут помнить дольше, чем все, чего вы или я когда-либо достигнем. Но во вселенских масштабах он будет забыт так же быстро, как и все остальное.

Так что неудивительно, что напоминание о нашей незначительности приносит облегчение: оно помогает осознать, что все это время вы держались планки, которой невозможно достичь. И это осознание не только успокаивает, но и освобождает. Потому что, перестав предъявлять непомерные требования к правильно прожитой жизни, вы можете рассмотреть и другие варианты осмысленного использования своего ограниченного времени. И при этом понять, что вещи, которые вы уже делаете, более важны, чем вы предполагали: просто до сих пор вы подсознательно обесценивали их, не считая достаточно значимыми.

С этой новой точки зрения легче понять, что готовить полезную еду собственным детям – занятие не менее важное, чем другие, даже если вы не выиграете в кулинарном конкурсе. Или что, хотя вам и далеко до Толстого, роман стоит написать, даже если он взволнует или развлечет лишь нескольких ваших современников. Или что практически любой труд чего-то, да стоит, если немного улучшит жизнь тех, кто пользуется его плодами. И если мы, опираясь на опыт пандемии коронавируса, научимся немного больше настраиваться на потребности наших соседей, то Великий перерыв не прошел для нас зря, пусть даже коренная трансформация общества наступит только в отдаленном будущем.

Терапия космической незначительности – это приглашение взглянуть правде в глаза: вы не можете изменить мировой порядок вещей. С этим необходимо по возможности смириться. (Разве не забавно, что прежде думали по-другому?) По-настоящему оценить удивительный дар в виде нескольких тысяч недель не значит поклясться сделать за это время что-то великое. Как раз наоборот: это значит отказаться от абстрактного и избыточного критерия величия, до которого ваши недели, как вам кажется, не дотягивают. Вместо этого нужно принять эти недели на их собственных правах, отказаться от богоподобных фантазий о космической значимости и погрузиться в саму жизнь – полную, конкретную и зачастую прекрасную, каковой она и является на самом деле.

14

Человеческая болезнь

Иллюзию, порождающую многие наши проблемы, связанные со временем, хорошо определяет название книги эксперта по тайм-менеджменту Брайана Трейси – «Мастер времени»[3] (я уже писал о ней в первой главе). Время доставляет нам столько хлопот именно потому, что мы постоянно пытаемся им овладеть. Мы хотим безраздельно овладеть своей жизнью, контролировать весь ее ход, чтобы наконец почувствовать себя спокойно и надежно, не страдать от собственного бессилия перед лицом событий.

Ради этого многие из нас и стремятся стать максимально продуктивными и эффективными – чтобы не чувствовать вины за то, что мы кого-то подвели, или беспокойства, что нас уволят за плохую работу. Или чтобы не бояться умереть, так и не воплотив в жизнь своих самых грандиозных планов. Есть и те, кто полностью отказывается начинать важные проекты или вступать в близкие отношения: для них невыносим страх, что дело, которому они себя посвятили, конечно. Мы растрачиваем свою жизнь, злясь на пробки и маленьких детей за то, что они имеют наглость отнимать у нас столько времени, сколько им требуется; на самом деле они служат грубым напоминанием о том, как мало мы на самом деле контролируем свой график жизни. Вот мы и преследуем несбыточную мечту о господстве над временем, желая при жизни внести значимый вклад в мировой порядок вещей, чтобы нас мгновенно не растоптали грядущие эпохи.

Эта мечта о победе над временем – самое простительное из человеческих заблуждений, потому что альтернативный вариант слишком пугает. Но, к сожалению, такая борьба обречена на провал. Поскольку отпущенное нам время ограниченно, мы никогда не достигнем над ним той власти, которая позволила бы нам выполнить все предъявляемые требования или успешно достичь всех целей, которые кажутся важными. Вместо этого придется делать трудный выбор. И поскольку мы не можем не только приказывать, но даже предсказывать многое из того, что происходит на отпущенном нам отрезке, мы никогда не почувствуем, что надежно контролируем события, защищены от страданий и готовы ко всему, что может случиться.

Жизнь как черновик

И тут снова стоит вспомнить загадочное предположение Хайдеггера, что у нас вообще нет времени, что, напротив, мы и есть время. Мы никогда не одержим верх над мгновениями нашей жизни, потому что эти мгновения не что иное, как мы сами. Чтобы овладеть ими, нужно в первую очередь попасть за их пределы, отделиться от них. Но что бы тогда стало с нами? «Мы сотканы из вещества времени, – пишет Хорхе Луис Борхес. – Время – река, которая уносит меня, но эта река – я сам; тигр, который пожирает меня, но этот тигр – я сам; огонь, который меня пепелит, но этот огонь – снова я»{152}. Нельзя выбраться на безопасный берег, когда вы и есть река. Поэтому ненадежность и беззащитность – это наши состояния по умолчанию, ведь в каждый миг, из которого вам не вырваться, может произойти все что угодно – от срочного электронного письма, которое нарушит ваши дневные планы, до утраты, которая потрясет ваш мир до самых основ.

Если жить ради того, чтобы обрести надежность в отношении времени, хотя на самом деле такая надежность недостижима, жизнь в конце концов начнет восприниматься как нечто предварительное, как будто цель, для которой вы рождены, все еще лежит в будущем, за горизонтом. А настоящая жизнь может начаться лишь тогда, когда вы, по выражению Арнольда Беннетта, «приведете ее в должный рабочий вид». То есть когда приведете в порядок дела, или введете для себя лучшую систему организации труда, или получите образование, или потратите достаточное количество лет на оттачивание своего мастерства. А может быть, тогда, когда найдете родственную душу или заведете детей, когда дети вырастут и покинут дом, когда свершится революция и социальная справедливость будет восстановлена. Вот тогда-то вы наконец почувствуете, что все под контролем, успокоитесь и отыщете настоящий смысл жизни. А до тех пор жизнь непременно воспринимается как борьба. Иногда она радует, иногда утомляет, но всегда устремлена к некоему моменту истины, который все еще лежит в будущем. В 1970 году швейцарка Мария-Луиза фон Франц, психолог и исследовательница сказок, написала о потустороннем в своей работе:

[У человека] складывается странное отношение к действительности, а именно формируется чувство, что в реальной жизни он еще пока не существует. До поры до времени он предпринимает какие-то действия, однако, какие бы поиски он ни вел – женщины ли, работы ли, – у него всегда остается ощущение, что это еще не то, что ему нужно… Такой [человек] переживает смертельный страх в тех ситуациях, которые требуют принятия на себя ответственности за что-либо. Он испытывает ужас при мысли о необходимости связать себя обещаниями, навсегда остаться в земных границах пространства и времени и в итоге оказаться обычным реальным человеком – тем, кем он, собственно, и является»{153}.

«Навсегда остаться в земных границах пространства и времени» – пусть даже не навсегда, а в меру отпущенных нам возможностей – значит признать свое поражение. Это значит позволить иллюзиям умереть. Вам придется смириться с тем, что дел всегда будет слишком много. Что вам не удастся избежать тяжелого выбора или заставить мир двигаться с той скоростью, которую вы предпочитаете. И нет никаких гарантий, что какой-либо опыт, особенно опыт близких отношений с другими людьми, пройдет безболезненно и гладко. А с точки зрения Вселенной, когда все это закончится, оно все равно не будет так уж много значить.

Но, смирившись с этим, вы сможете по-настоящему быть здесь. И тогда вам удастся получить от жизни нечто действительно стоящее. Вы сумеете проводить свое конечное время, сосредоточившись на нескольких значимых для вас вещах – тех, что важны сами по себе, сейчас, в данный момент. Возможно, стоит подчеркнуть, что все это не служит аргументом против долгосрочных начинаний вроде брака, воспитания детей, создания организаций или реформирования политических систем. И конечно же, это не аргумент против борьбы с изменением климата – все эти вещи входят в число самых важных. Но это аргумент в пользу того, что даже они могут иметь значение только сейчас, в конкретный момент работы над ними, независимо от того, увенчалась ли эта работа успехом в общепринятом смысле. Потому что все, что у вас когда-либо будет, это «сейчас».

Соблазнительно думать, что, решив или по крайней мере сократив проблемы со временем, вы станете счастливым, надолго или навсегда. Но у меня нет причин предполагать, что это правда. Наша конечная жизнь полна мучительных проблем, создаваемых ее конечностью, начиная с переполненных почтовых ящиков и заканчивая смертью. Даже если с ними смириться, они все равно воспринимаются как проблемы, пусть и не так остро. Речь о душевном покое более высокого порядка, покое, который приносит нам признание того факта, что невозможность избежать проблем, вызванных конечностью, сама по себе не является проблемой. Человеческая болезнь часто причиняет боль, но, как отмечает учитель дзен Шарлотта Йоко Бек, она невыносима лишь до тех пор, пока вы верите, что она излечима{154}. Примите неизбежность страдания, и за этим последует свобода: вы наконец-то сможете снова начать жизнь. То же прозрение, что пришло ко мне на скамейке в Бруклине, посетило и французского поэта Кристиана Бобена, как он вспоминает, в столь же обыденный момент: «Я чистил красное яблоко из сада и вдруг неожиданно осознал: все, что может предложить мне жизнь, – это лишь серия замечательно неразрешимых проблем. И с этой мыслью мое сердце захлестнул океан глубочайшего покоя»{155}.

Пять вопросов

Чтобы все это выглядело конкретнее, стоит задать себе несколько вопросов о собственной жизни. Если ответы не приходят сразу, ничего страшного. Смысл в том, чтобы, по знаменитому выражению Райнера Марии Рильке, жить этими вопросами{156}. Если вы зададите их себе с любой степенью искренности, считайте, что вы уже начали осознавать свое реальное положение и готовы начать использовать конечное время с максимальной пользой.

1. В каких областях работы и жизни вы стремитесь к комфорту, когда требуется небольшой дискомфорт?

Работа над самыми важными жизненными проектами почти неминуемо повлечет за собой утрату чувства полного контроля над своим временем, повышенную восприимчивость к болезненным ударам реальности и неуверенность в будущем. Ваши проекты могут закончиться провалом, возможно, из-за того, что вам не хватает таланта. Вам придется попадать в неловкие ситуации, вести трудные разговоры, разочаровывать других и так глубоко погружаться в отношения, что дополнительные страдания из-за того, что несчастья случаются с вашими близкими, практически гарантированы. И поэтому вполне естественно, что, планируя время своей повседневной жизни, мы ориентируемся на то, чтобы избегать тревог и страхов. Прокрастинация, отвлекающие факторы, страх перед долгосрочными решениями, приведение дел в порядок, работа над слишком многими проектами одновременно – все это способы поддерживать иллюзию, будто вы контролируете свою жизнь. О том же, хотя и не столь прямолинейно, говорит и постоянная тревога, дающая невеселое, но успокаивающее чувство, что вы делаете что-то конструктивное, пытаясь сохранить контроль над ситуацией.

Джеймс Холлис рекомендует перед принятием важных решений задавать себе вопрос: «Умаляет меня этот выбор или позволяет мне расти?»{157} Этот вопрос уведет вас от потребности выбрать то, что вызывает меньше тревоги, и поможет взглянуть в глаза своим истинным намерениям, касающимся времени. Если вы пытаетесь решить, скажем, оставить данную работу или отношения либо, наоборот, погрузиться в них с головой, вопрос о том, что сделает вас счастливее, скорее всего, заставит вас выбрать самый удобный вариант или же поставит в тупик. Но обычно вы интуитивно понимаете, будет ли продолжение отношений или работы ставить перед вами проблемы, помогающие расти как личности, или заставит вашу душу съеживаться с каждой неделей. По возможности предпочитайте дискомфорт роста комфорту покоя.

2. Придерживаетесь ли вы стандартов производительности или эффективности, которые невозможно выполнить, и оцениваете ли себя в соответствии с ними?

Один из распространенных признаков иллюзии, будто мы когда-нибудь станем хозяевами времени, – наши нереалистичные планы его использования. Эти планы мы всегда вынуждены откладывать на будущее, поскольку их невозможно выполнить в настоящем. Правда в том, что нельзя стать настолько эффективным и организованным, чтобы реагировать на бесконечное количество поступающих требований. Обычно мы не в состоянии уделять «достаточно времени» и работе, и детям, а заодно общению, путешествиям и участию в общественной деятельности. Но вера в то, что вы строите как раз такую жизнь и она вот-вот начнется, дает обманчивое ощущение комфорта.

Как бы вы изменили свой подход ко времени сегодня, если бы в глубине души знали, что спасение никогда не наступит, что ваши стандарты всегда были недостижимы и, следовательно, вы никогда не найдете времени для того, для чего надеялись его найти? Возможно, у вас возникнет искушение возразить, что ваш случай особый, что в вашей конкретной ситуации достичь невозможного в плане использования времени просто необходимо, иначе наступит катастрофа. Допустим, вы боитесь, что вас уволят и вы останетесь без дохода, если не справитесь со своим невыполнимым объемом работы. Но это заблуждение. Если уровень производительности, которого вы от себя требуете, недостижим, то вы его не достигнете, даже если на горизонте маячит катастрофа. И принятие этой реальности вам только поможет.

По мнению Иддо Ландау, в том, чтобы ставить себе планку, которой не может достичь никто (и которую многие из нас и не подумали бы предложить другим), есть некая жестокость{158}. Более человечный подход – по возможности отказаться от подобных усилий. Позвольте вашим невозможным стандартам разбиться оземь. А потом выберите из обломков несколько значимых задач и начните работать над ними сегодня.

3. Что еще мешает вам согласиться, что вы такой, какой есть, а не такой, каким, по-вашему, должны быть?

Еще один способ откладывать признание конечности – вместе с тревожной правдой, что мы живем здесь и сейчас, – верить, что наша сегодняшняя жизнь служит лишь этапом на пути к превращению в человека, которым, как вам кажется, должны стать в глазах общества, религии или родителей, живы они или нет. Как только вы заслужите настоящее право на существование, говорите вы себе, жизнь перестанет казаться такой неопределенной и неуправляемой. В эпоху политического и экологического кризиса такое мироощущение часто выливается в убежденность, будто уделять время стоит только экстренным ситуациям, денно и нощно решая мировые проблемы. А если вы тратите время на что-то другое, то должны испытывать чувство вины за свой эгоизм.

Эта попытка оправдать свое существование в глазах какого-то внешнего авторитета может долго продолжаться и у взрослых. Но, как пишет психотерапевт Стивен Коуп, «когда мы достигаем определенного возраста, мы, к нашему удивлению, наконец осознаем, что никому на самом деле нет дела до того, как мы живем. Это самое тревожное открытие для тех, кто жил чужой жизнью и избегал своей собственной: никому нет дела, кроме нас»{159}. Оказывается, что попытка обрести надежность, оправдывая свое существование, была все это время и необязательной, и тщетной. Тщетной потому, что жизнь всегда будет казаться ненадежной и неуправляемой. А необязательной потому, что, как выясняется, нет смысла откладывать настоящую жизнь до того момента, пока кто-то не подтвердит, что вам можно ею жить. Душевный покой и пьянящее чувство свободы приходят не оттого, что вас кто-то одобряет, а лишь тогда, когда вы понимаете, что никакое одобрение не принесет ожидаемой надежности.

В любом случае я убежден, что делать это можно, только избавившись от чувства, будто свои недели существования на планете необходимо заслужить. Когда на вас перестанет давить потребность стать таким, каким вы не являетесь, вы увидите себя здесь и сейчас, с вашими достоинствами и недостатками, с талантами и устремлениями и сможете следовать туда, куда они вас ведут. Может быть, ваша миссия в мире, борющемся с многочисленными кризисами, вовсе не лежит в сфере политики и общественной деятельности. Может быть, ваше призвание – ухаживать за пожилым родственником или писать музыку. Или же работать кондитером, как мой шурин, крепкий южноафриканец: с виду его можно принять за игрока в регби, но занимается он тем, что создает шедевры из сахарной и масляной глазури к большой радости тех, кому они достаются. Буддийский учитель Сьюзан Пайвер{160} отмечает, что вопрос, как нам нравится проводить свое время, многим кажется неприятным и слишком прямолинейным. Но, возможно, именно ответ на него укажет вам лучшие способы использовать свое время.

4. В каких сферах жизни вы бездействуете, если не уверены, что знаете, как поступать?

Порой мы годами смотрим на свою жизнь как на генеральную репетицию, полагая, что в данный момент получаем навыки и опыт, необходимые, чтобы взять все под контроль в будущем. Но мне иногда представляется, что вся моя взрослая жизнь до настоящего момента была постепенным постижением той истины, что на свете нет ни людей, ни институций, которые не действовали бы по наитию. В детстве я думал, что газету, лежащую на столе во время завтрака, должно быть, написали люди, которые действительно знают, что делают; позже я и сам начал работать в газете. Сам того не сознавая, я переносил свои представления о компетентности на другие области, в том числе на политику. Но потом я познакомился с несколькими политиками. И те после пары рюмок признавались, что суть их работы была в том, чтобы кое-как брести от кризиса к кризису, изобретая правдоподобно звучащие политические стратегии прямо в автомобиле, по пути на пресс-конференции, на которых эти стратегии должны были быть озвучены. Даже тогда я ловил себя на том, что вижу в этом проявление извращенной гордости, которой британцы иногда прикрывают свою ползучую заурядность. Потом я переехал в Америку, где, как выяснилось, все тоже импровизируют сплошь и рядом. Политические события последних лет только прояснили, что люди «у власти» управляют мировыми событиями не более, чем все мы.

Возможно, вы никогда по-настоящему не почувствуете, будто знаете, что делаете, – в работе ли, браке, воспитании детей или в чем-либо еще. Это тревожит, но также освобождает, потому что у вас теперь нет причин для чувства неловкости или подавленности из-за того, что в данный момент вы с чем-то плохо справляетесь. Если вы все равно никогда не доведете свои навыки до совершенства, зачем откладывать важные дела? Можно уже сейчас погрузиться в них и воплощать смелые планы в жизнь, перестав проявлять чрезмерную осторожность. Еще большую свободу приносит понимание, что все остальные находятся в том же положении, осознают они это или нет.

5. Как бы вы проводили время, если бы меньше заботились об успехе?

И наконец, есть еще одно распространенное проявление жажды господства над временем. Оно обусловлено причинно-следственной катастрофой, о которой шла речь в главе 8: мы воображаем, что истинная ценность того, как мы проводим свое время, всегда определяется по результатам. Отсюда достаточно явственно следует, что есть смысл уделять время только тем видам деятельности, результаты которых вы ожидаете застать и увидеть своими глазами. В документальном фильме «Дело всей жизни» (A Life's Work) режиссер Дэвид Ликата рассказывает о людях, которые пошли другим путем: посвятили себя проектам, которые почти наверняка не будут завершены при их жизни{161}. Так, среди героев фильма – отец с сыном, которые пытаются занести в каталог каждое дерево в оставшихся древних лесах мира, а также девушка-астроном, которая, сидя за столом в Институте SETI в Калифорнии, отслеживает радиоволны в поисках признаков внеземной жизни. У них сияют глаза, и они знают, что делают что-то важное, и наслаждаются своей работой именно потому, что им не нужно пытаться убедить себя во вселенской важности их вклада или в том, что они при жизни увидят его плоды.

Но ведь, наверное, любая деятельность, включая воспитание детей, укрепление сообществ и прочее, не может быть завершена в течение одной жизни. Все подобные действия входят в гораздо более масштабный временной контекст, и их конечная ценность будет измерима только спустя долгое время после нашей смерти (или, возможно, никогда, поскольку время тянется бесконечно). И поэтому стоит спросить: какие действия – акты щедрости или заботы о мире, амбициозные планы или вложения в отдаленное будущее – было бы целесообразно предпринять сегодня, точно зная, что мы никогда не увидим их результатов? Мы все находимся в положении средневековых каменщиков, добавляющих еще несколько кирпичей в собор, который, как они прекрасно знают, не будет достроен при их жизни. Собор все равно стоит того, чтобы его построить.

Следующее самое необходимое дело

15 декабря 1933 года Карл Юнг написал одной своей корреспондентке, некоей фрау V., письмо, где отвечал на ее вопросы о том, как правильно жить. Его ответ хорошо подходит для того, чтобы завершить им эту книгу.

Дорогая фрау V., на ваши вопросы нет ответов, потому что вы хотите знать, как жить. Человек живет так, как может. Нет единого, определенного пути… Если вы хотите именно этого, вам лучше присоединиться к католической церкви, где вам объяснят, что к чему. [Напротив, личный путь] – это путь, который вы создаете для себя сами, который никем не предписан, не известен вам заранее и возникает сам по себе, просто когда вы ставите одну ногу перед другой{162}.

Юнг дает только один совет: идя по такому пути, нужно «спокойно делать следующее самое необходимое дело. Пока вы думаете, будто не знаете, что это за дело, у вас по-прежнему слишком много средств, чтобы тратить их на бесполезные догадки. Но если вы с уверенностью делаете следующее самое необходимое дело, это значит, что вы всегда делаете нечто важное и предназначенное судьбой». В несколько измененной форме, «сделай следующую правильную вещь», эта же идея приобрела популярность у «Анонимных алкоголиков» как способ пережить моменты острого кризиса и не сойти при этом с ума. Но на самом деле «следующее необходимое дело» – это все, к чему каждый из нас может стремиться в любой момент. И мы должны это делать, хотя у нас вообще нет объективного способа определять, какой ход действий правилен.

К счастью, именно потому, что больше ничего вы не можете сделать, это единственное, что вам нужно делать. Если вы таким образом поймете правду о времени и целиком погрузитесь в присущее вам состояние человека с ограниченным запасом времени, вы достигнете величайших высот производительности, совершенства, служения и самореализации, какие только вам доступны. И жизнь, которая, как вы увидите в зеркале заднего вида, будет постепенно обретать форму, начнет соответствовать единственному критерию, по которому можно определить, правильно ли вы используете отпущенные вам недели. И этот критерий не число людей, которым вы помогли, и не объем работы, который сделали. Он заключается в том, что в рамках своего момента истории, ограниченного времени и талантов вы сделали то, что сделали, – и принесли в нашу общую жизнь больше света, выполнив то, ради чего вы родились, будь то грандиозная задача или маленькое чудачество.

Послесловие

За гранью надежды

Вот только есть проблема: все пропало. Возможно, вы заметили.

Путешественнику во времени, прибывшему из древней индийской цивилизации, не составило бы труда признать нашу эпоху частью Кали-юги, той фазы в цикле истории, когда, согласно индуистской мифологии, все начинает рушиться: рушатся правительства, разрушается окружающая среда, множатся странные погодные явления, беженцы валом пересекают границы, а по всему миру распространяются болезни и сомнительные идеологии. (Я почти дословно цитирую Махабхарату, написанный на санскрите эпос двухтысячелетней давности. Поэтому его сходство с моей временно́й шкалой в Twitter либо случайно, либо чрезвычайно зловеще.) Более оптимистичные комментаторы любят напоминать нам, что люди всегда верили, будто их жизнь выпала на конец времен и что наши дни на самом деле не так уж плохи: уровни детской смертности, нищеты и неравенства в мире стремительно снижаются, в то время как грамотность растет, а вероятность, что вы погибнете на войне, стала меньше, чем когда-либо прежде. Тем не менее 30-градусная жара в Арктике так же реальна, как пандемия коронавируса, масштабные лесные пожары и шлюпки, переполненные отчаявшимися мигрантами. Мягко говоря, трудно оставаться полностью уверенным в том, что в итоге все будет хорошо.

Зачем же нужен тайм-менеджмент в такую эпоху? Забота о нем может показаться верхом неуместности. Но, как я старался разъяснить, так кажется исключительно из-за узости большинства традиционных советов по тайм-менеджменту. Взгляните на проблему чуть шире, и станет очевидно, что в периоды тревоги и тьмы вопросы использования времени становятся особенно насущными. Успех или провал наших попыток ответить на вызовы времени будет полностью зависеть от того, как мы используем часы, доступные нам в течение дня. Может показаться, что само слово «тайм-менеджмент» сводит всю ситуацию к обыденности. Но ведь именно с обыденной жизнью – той, что разворачивается здесь и сейчас, в данный конкретный момент, – нам приходится иметь дело.

Люди иногда интересуются у Деррика Дженсена, защитника окружающей среды и основателя радикального движения «Глубинное экологическое сопротивление» (Deep Green Resistance), как ему удается сохранять надежду и оптимизм, когда все кажется таким мрачным. Но он отвечает, что никакой надежды у него нет и это, по его мнению, хорошо. Считается, что надежда – «луч света во мраке»{163}, говорит Дженсен. Но на самом деле это проклятие. Надеяться на конкретный исход событий – значит переложить ответственность на что-то внешнее по отношению к себе и к текущему моменту на правительство, Бога, следующее поколение активистов или просто будущее, и ждать, что эти силы все исправят. По словам американской буддийской монахини Пемы Чодрон, это все равно что думать, будто «каждый раз, когда нам это будет нужно, придет нянька»{164}. И иногда такое отношение может быть оправдано: например, если я попаду в больницу на операцию, мне остается лишь надеяться, что хирург знает, что делает, потому что мое участие вряд ли на что-то повлияет. Но обычно мы таким образом признаем, что сами ничего не можем изменить; учитывая сферу деятельности Дженсена, экологический активизм, для него это означает передать свою способность на что-то повлиять тем самым силам, с которыми он должен бороться.

«Многие выражают надежду, что доминирующая культура перестанет уничтожать мир», – говорит Дженсен. На самом деле, считает он, «они предполагают, что уничтожение продолжится, по крайней мере в краткосрочной перспективе, и что принять участие в его прекращении не в их власти». Отказаться от надежды, напротив, означает вновь взять в свои руки власть, которой в действительности вы обладаете. Дженсен делает вывод:

Нам вообще не нужно ни на что надеяться. Мы просто делаем свое дело. Мы делаем все возможное, чтобы лосось выжил. Чтобы луговые собачки выжили. Чтобы гризли выжили… Когда мы перестанем надеяться, что ужасная ситуация, в которой мы находимся, каким-то образом разрешится сама собой, перестанем надеяться, что она не ухудшится, тогда мы наконец обретаем свободу – настоящую свободу, чтобы честно начать работать над решением проблемы.

Эту книгу можно считать развернутым аргументом в пользу отказа от надежды, расширяющего наши возможности. Смирившись с ограниченностью нашего существования, мы отказываемся надеяться, что если будем применять правильные методы и прилагать больше усилий, то сможем удовлетворить безграничные требования других, воплотить в жизнь все свои желания, преуспеть в каждой роли и уделить должное внимание каждому доброму делу или гуманитарному кризису. Мы отказываемся от надежды когда-либо почувствовать себя полновластными хозяевами своей жизни или навсегда избавиться от сильных, болезненных переживаний. А значит, по возможности отказываемся от главной надежды, которая скрывается за всем изложенным, – надежды на то, что каким-то образом это еще не все. Что это всего лишь генеральная репетиция и когда-нибудь вы почувствуете полную уверенность, что получите все, чего ждете от жизни.

Чтобы, по выражению Чодрон, «познакомиться с безысходностью», необходимо осознать, что все не будет в порядке. Действительно, все уже не в порядке, ни на планетарном уровне, ни на индивидуальном. Льды Арктики уже тают. Пандемия уже унесла миллионы жизней и обрушила экономику. На вопрос о том, может ли совершенно некомпетентный человек стать американским президентом, уже дан окончательный ответ. Тысячи видов животных уже исчезли. Как отметила одна женщина-респондент в статье в The New York Times о горожанах, которые учатся выживать в лесу на оленьем мясе и ягодах, «люди говорят: "О, когда наступит апокалипсис…" О чем вы? Вот он»{165}. Мир уже рушится. И то, что справедливо для цивилизации в целом, в равной степени касается и вашей жизни: вы никогда в полной мере не узнаете, что такое совершенство или надежность, и так было всегда. А ваши 4000 недель утекают безвозвратно. Так тоже было всегда.

Но вот что поразительно: когда все это начинает до вас доходить, результатом становится не отчаяние, а наполняющая энергией волна мотивации. Вы начинаете понимать: все ужасное, с чем вы пытались бороться, подсознательно напрягая все силы, чтобы не испытать этого кошмара, уже случилось. А вы по-прежнему здесь, вы все еще живы, по крайней мере пока.

Отказ от надежды – это основа пути, начало начал, утверждает Чодрон. Вы осознаете, что на самом деле вам никогда не было нужно чувство полной надежности, которого вы раньше так отчаянно стремились достичь. Это освобождение. Когда больше не нужно убеждать себя, что мир не состоит из неопределенности и трагедий, легче сосредоточиться на том, чтобы постараться улучшить ситуацию. А когда больше не нужно убеждать себя, что вы сделаете все, что нужно сделать, легче сосредоточиться лишь на нескольких важных вещах.

Но есть еще одно доказательство, что отказ от надежды нас не убивает; как отмечает Дженсен, оно заключается в том, что в определенном смысле отказ и вправду убивает. Он убивает нас – тех, кем движет страх, тех, кто стремится к контролю, в ком доминирует эгоизм. Он убивает нас – тех, кто чрезмерно зависит от чужого мнения, боится кого-то разочаровать и выйти слишком далеко за рамки, опасаясь, что за это могут и наказать. Вы обнаруживаете, пишет Дженсен, что «цивилизованная версия вас умерла. Сфабрикованная, искусственная, штампованная, удобная версия вас умерла. Жертва умерла». А «вы», который остался, жив как никогда. Он больше готов к действию, но также и более радостен. Потому что, оказывается, когда вы достаточно открыты реальному положению дел, вы также открыты для того, чтобы впустить в себя все хорошее на его собственных правах, а не как нужное вам подтверждение, что все будет в порядке. Вы получаете чудесную возможность ценить жизнь, подобно Джорджу Оруэллу, который в начале 1946 года прогуливался по оцепеневшему послевоенному Лондону и наблюдал, как пустельга пролетает над мрачным газовым заводом, а в придорожных ручьях пляшут головастики. «Так или иначе, весна пришла даже на главную лондонскую автостраду, и никто не в силах вам помешать понаслаждаться ею»{166}, – заключает Оруэлл.

Средняя продолжительность жизни человека абсурдно, ужасающе, оскорбительно мала. Но это не повод для вечного отчаяния или для паники, к которой ведут вечные тщетные попытки максимально использовать свое ограниченное время. Это повод для облегчения. Вы перестаете гнаться за невозможным, отказываетесь от стремления стать оптимизированным, бесконечно компетентным, эмоционально неуязвимым, полностью независимым человеком, которым вы официально должны быть. Теперь можно засучить рукава и начать работать над тем, что, напротив, предоставляет вам целую россыпь восхитительных возможностей.

Приложение

10 способов, помогающих смириться с ограничениями

В этой книге я привел доводы, которые помогут вам принять правду о том, что отпущенное вам время имеет предел и контроль над этим временем тоже ограничен. Не просто потому, что это правда, которой нужно смотреть в глаза, но и потому, что это наполняет силами и энергией. Принимая реальность такой, какая она есть, вы добиваетесь того, что на самом деле важно, и чувствуете большее удовлетворение. Далее приведены 10 дополнительных способов, помогающих применять эти идеи в повседневной жизни.

1. «Фиксированный уровень» производительности

Многие руководства по повышению производительности подразумевают, что помогут вам сделать все важное. Но это невозможно, и мучительные попытки добиться этого только сделают вас более занятыми (см. главу 2). Лучше начать с предположения, что трудный выбор неизбежен, и сосредоточиться на том, чтобы делать его сознательно и правильно. Поможет любая стратегия ограничения работы, которой вы занимаетесь в данный момент. Но, возможно, самая простая из них – иметь два списка дел: «открытый» и «закрытый». «Открытый» список предназначен для всего, что у вас на повестке дня, и он, несомненно, будет ужасающе длинным. К счастью, выполнять все вам не нужно. Вместо этого перемещайте задачи из «открытого» списка в «закрытый», то есть в список с фиксированным количеством пунктов, не более 10. Смысл в том, что нельзя добавлять новую задачу, пока не будет выполнена предыдущая. (Вам также может потребоваться третий список для задач, которые находятся «на удержании», пока вы ждете от кого-то ответа.) Вы никогда не справитесь со всеми задачами из «открытого» списка, но в любом случае вы и не собирались. И таким образом вы завершите по крайней мере многие по-настоящему важные дела.

Дополнительная стратегия заключается в том, чтобы заранее установить временны́е границы для повседневной работы. В зависимости от ситуации определите, сколько времени нужно посвящать работе. Допустим, вы начинаете в 8:30 и заканчиваете, скажем, не позднее 17:30, а остальное время планируете с учетом этих заранее установленных ограничений. «Вы можете заполнить любое произвольное количество часов тем, что считаете продуктивной работой, – пишет Кэл Ньюпорт, рассматривающий этот подход в книге «В работу с головой: Паттерны успеха от IT-специалиста». – Но если ваша главная цель – сделать то, что требуется, чтобы закончить к 17:30, то эти временны́е рамки будут для вас дополнительным стимулом использовать свое время с умом»{167}.

2. Дробите, дробите, дробите

Следуя той же логике, сосредоточьтесь на одном большом проекте (или, самое большее, на одном рабочем и одном нерабочем проекте) и доведите его до конца, прежде чем переходить к следующему. Конечно, беспокойство из-за избыточного числа обязанностей или желаний побуждает приняться за все одновременно, но так вы едва ли чего-нибудь добьетесь. Вместо этого постепенно приучайте себя терпеть это беспокойство, сознательно откладывая все, что возможно, за исключением одного дела. Вскоре удовлетворение от завершения важных проектов начнет побеждать беспокойство, а поскольку вы будете заканчивать все больше из них, то беспокоиться станете меньше. Естественно, невозможно отложить абсолютно все. Вы не можете перестать оплачивать счета, отвечать на электронные письма или водить детей в школу. Но такой подход гарантирует, что во время работы над немногими крупными текущими проектами вы делаете только необходимые посторонние дела, а не хватаетесь за все подряд, лишь бы подавить беспокойство.

3. Заранее решите, в чем потерпите фиаско

В конечном итоге вы обязательно где-нибудь потерпите неудачу, просто потому, что ваше время и энергия ограниченны. Но большое преимущество стратегического отставания, то есть заблаговременного определения тех областей жизни, в которых вы не будете ожидать от себя совершенства, заключается в том, что вы более эффективно распределяете это время и энергию. И не расстроитесь, если потерпите фиаско там, где планировали его потерпеть с самого начала. «Если вы не справляетесь со всем одновременно, – пишет Джон Эйкафф{168}, – то чувствуете себя опозоренным и выходите из игры. Но можно поступить иначе и выбрать другую стратегию. Составить план действий, а все ненужное из него – вычеркнуть». Плохо ухоженный газон или захламленная кухня вызывают меньше беспокойства, если вы заранее выбрали «уход за газоном» или «чистоту кухни» в качестве целей, которым будете посвящать ноль энергии.

Как и в случае с дроблением проектов, найдется много дел, которые вы просто не имеете права не сделать, если хотите зарабатывать на жизнь, сохранять здоровье, быть достойным супругом и родителем и т. д. Но даже в этих важнейших сферах жизни есть место для систематических неудач: например, следующие два месяца вы работаете не в полную силу и отдаете максимум времени детям или откладываете в долгий ящик занятия спортом, пока занимаетесь предвыборной агитацией. Затем переключите свою энергию на то, чем вы пренебрегали. Жить таким образом – значит заменить напряженный поиск баланса между работой и личной жизнью сознательной формой дисбаланса, подкрепленной уверенностью, что занятия, на которые вы сейчас отводите время, скоро окажутся в центре внимания.

4. Сосредоточьтесь на сделанном, а не только на том, что осталось доделать

Поскольку стремление сделать все по определению бесконечно, нетрудно впасть в уныние и начать постоянно себя упрекать. Вы не можете быть довольны собой, пока все дела не сделаны, но они никогда не будут сделаны, поэтому вы никогда не сможете быть довольны собой. Скорее всего, как это ни печально, вы начинаете день с того, что подсчитываете «долги по продуктивности», которые обязаны погасить работой на износ, и надеетесь, что к вечеру сможете достичь хотя бы нулевого баланса. В качестве контрстратегии ведите «список завершенных дел»: утром берете чистую страницу и постепенно заполняете ее тем, что вы делаете в течение дня. Каждая запись – еще одно бодрящее напоминание о том, что вы могли бы, в конце концов, вообще не сделать за день ничего конструктивного, а вместо этого вон сколько сделали! (Если вы испытываете психологические трудности, снизьте планку для того, что считается достижением: никому не нужно знать, что вы добавили в список пункты «почистил зубы» или «сварил кофе».) Тем не менее это не просто упражнение в самоутешении: есть веские доказательства мотивирующей силы маленьких побед{169}. Поэтому, запечатлевая на бумаге мелкие достижения, вы добьетесь того, что их станет больше, а заодно возрастет и число других достижений, уже не таких мелких.

5. Сузьте сферу социальной работы

Социальные сети – это огромный механизм, заставляющий нас тратить время на то, что того не заслуживает, но, кроме того, он заставляет вас тратить на это слишком много времени. Сегодня мы сталкиваемся с нескончаемым потоком насилия и несправедливости, и каждый случай может требовать от нас времени и благотворительных пожертвований. Но в совокупности этих проблем больше, чем может решить один человек. (Хуже всего, что экономика внимания обязывает участников кампаний считать любой кризис, разрешением которого они заняты, делом первостепенной важности. Ни одной современной организации по сбору средств и в голову не пришло бы назвать свое дело четвертым или пятым по важности на общей повестке дня.)

Как только вы поймете, как это работает, вам станет легче сознательно выбирать возможности для благотворительности, активизма и политической деятельности. То есть в ближайшие несколько лет вы будете посвящать свое личное время лоббированию тюремной реформы и программе поддержки местных производителей продуктов питания не потому, что пожары на Амазонке или судьба беженцев менее важны: просто вы будете понимать, что для изменения ситуации вы должны сузить для себя сферу социальной активности.

6. Используйте скучные технологии с единственной функцией

Отвлекающие факторы цифрового мира так соблазнительны потому, что они, как представляется, дают возможность сбежать в царство, где не действуют неприятные человеческие ограничения. В Сети вы никогда не будете скучать и никто не будет ограничивать вашу свободу действий, чего нельзя сказать о важной работе. Однако с этой проблемой можно бороться. Сделайте свои гаджеты как можно более скучными: удалите приложения социальных сетей и, если отважитесь, даже электронную почту, а затем переключите экран с цветного на черно-белый. (Эту опцию можно найти на iPhone в разделе «Настройки» > «Универсальный доступ» > «Дисплей и размер текста» > «Светофильтры».) «После перехода на черно-белый экран я не стала внезапно другим человеком, но чувствую себя более уверенно, когда пользуюсь телефоном, который теперь больше похож на инструмент, чем на игрушку», – пишет журналистка Нелли Боулз в The New York Times{170}. Кроме того, выбирайте по возможности устройства только с одной функцией, такие как электронная книга Kindle, на которой делать что-либо, кроме чтения, утомительно и неудобно. Если стримы и социальные сети находятся на расстоянии одного клика или свайпа, при первом же приступе скуки или при первой трудности в работе противиться искушению будет невозможно.

7. Ищите новизну в обыденном

С возрастом кажется, что время ускоряется и чем меньше недель нам остается, тем быстрее мы их теряем. Это удручает, но, оказывается, подобные отрицательные эмоции можно притупить или вовсе от них избавиться. Дело в том, что наш мозг кодирует проходящие годы на основе количества информации, которую мы обрабатываем за тот или иной промежуток времени. Детство состоит из множества новых впечатлений, и по воспоминаниям кажется, что оно длилось вечно. Но чем старше мы становимся, тем однообразнее делается жизнь: мы оседаем на одном месте, приобретаем постоянный узкий круг общения и работу – и новизна постепенно исчезает. «Поскольку каждый год превращает часть нашего опыта в автоматическую рутину, которую мы почти не замечаем, – пишет Уильям Джеймс, – дни и недели сглаживаются в воспоминаниях до бессодержательных единиц, а годы становятся пустыми и стираются»{171}.

Стандартный совет, как с этим бороться, – наполнять жизнь новыми впечатлениями. Это действенный способ. Правда, он может усугубить другую проблему – экзистенциальную перегрузку. Более того, это непрактично: если у вас есть работа или дети, рутина в жизни неизбежна, а возможность путешествовать в экзотические страны есть не у всех. Альтернатива, объясняет Шинзен Янг, в том, чтобы уделять больше внимания каждому моменту, каким бы обыденным он ни был: находить новизну не в чем-то радикально ином, а в более глубоком погружении в ту жизнь, которая у вас уже есть. Если проживать жизнь с удвоенной интенсивностью, «ваш жизненный опыт будет вдвое полнее, чем сейчас»{172} – и любой период жизни запомнится как длившийся вдвое дольше. В этом может помочь медитация. Помогают и прогулки без цели, просто чтобы посмотреть, куда вас приведет та или другая дорожка, и поездка на работу новым маршрутом, а также занятия фотографией или наблюдение за птицами, зарисовки природы или ведение дневника, игра в «Я вижу…» с ребенком. Словом, все, что позволяет обратить больше внимания на происходящее здесь и сейчас.

8. Любопытство в личной жизни

Желание с уверенностью управлять своим временем вызывает многочисленные проблемы в любовных и семейных отношениях. Здесь оно проявляется не только в откровенном контролирующем поведении, но и в боязни брать на себя обязательства, неспособности слушать, скуке и стремлении к такой степени единоличного владения своим временем, что за ней можно упустить обогащающий опыт общения (глава 12). Полезный способ отпустить ситуацию предлагает специалист по дошкольному образованию Том Хобсон, причем этот подход ценен не только при взаимодействии с маленькими детьми. Когда вам становится трудно или скучно, попробуйте сознательно занять позицию любопытного наблюдателя, цель которого не в том, чтобы достичь конкретного результата или доходчиво объяснить свою позицию, а, как выразился Хобсон, «выяснить, что за человек находится рядом с вами»{173}. Любопытство очень удобная позиция для непредсказуемой совместной жизни: нравится вам или не нравится, как ведет себя партнер, ваше любопытство все равно будет удовлетворено. Но, если вы требуете от партнера определенной формы поведения, всякий раз, когда что-то идет не так, как вы хотите, вас ждет разочарование.

Вообще-то можно попробовать относиться так ко всему: этот совет дает нам специалист по самопомощи Сьюзан Джефферс в книге «Бойся… но действуй!»{174}. Когда вы не знаете, что будет дальше, – а так бывает всегда, если речь идет о будущем, – любопытство (интересно, что может произойти дальше?) всегда лучше беспокойства (надеюсь, что дальше произойдет то-то и то-то, и опасаюсь, что этого не будет).

9. Не откладывайте щедрость на потом

Я явно еще не до конца выработал в себе привычку, рекомендуемую (и практикуемую) гуру медитации Джозефом Голдштейном: всякий раз, когда у вас возникает побуждение совершить щедрый поступок – дать кому-то денег, позвонить другу, написать хвалебное письмо о чьей-то работе, – делайте это сразу, не откладывая на потом. Редко случается, что мы не поддаемся таким порывам потому, что скупимся или сомневаемся, заслуживает ли этого потенциальный получатель. Чаще всего это имеет непосредственное отношение к нашему желанию контролировать время. Мы говорим себе, что вернемся к этому, когда закончим срочную работу или когда у нас будет достаточно свободного времени, чтобы сделать это с умом; или что нужно сначала поискать самый достойный объект для благотворительного пожертвования и т. д. Но важны только те великодушные поступки, которые вы действительно совершаете. И хотя, возможно, вашему коллеге больше понравилась бы красиво сформулированная похвала, чем написанная впопыхах, последнее гораздо лучше, чем если вы отложите письмо до лучших времен: тогда вы, скорее всего, вообще не соберетесь его отослать. Все это требует некоторых исходных усилий, но, как замечает Голдштейн, вы незамедлительно вознаградите их сами, потому что проявления щедрости, безусловно, заставляют чувствовать себя намного счастливее.

10. Практикуйтесь в ничегонеделании

«Я говорил нередко, что все человеческие несчастья имеют один корень: неумение спокойно оставаться у себя в комнате»{175}, – писал Блез Паскаль. Если мы хотим правильно распорядиться своими 4000 недель, умение ничего не делать незаменимо. Потому что если вы не можете выносить дискомфорт бездействия, то, скорее всего, распоряжаетесь временем неправильно, так, чтобы просто чувствовать, что действуете. В итоге вы выбираете для себя либо отчаянные попытки поторопить действия, которые ускорить нельзя (глава 10), либо чувство, что вы должны тратить каждое мгновение продуктивно, на служение будущим целям, тем самым откладывая удовлетворение до времен, которые никогда не наступят (глава 8).

Иными словами, пока вы живы, вообще ничего не делать невозможно: вы дышите, ваше тело меняет позы и т. д. Так что учиться ничегонеделанию на самом деле означает сопротивляться желанию манипулировать собственным опытом или окружающими вас людьми и вещами. Бездействовать – значит позволять вещам быть такими, какие они есть. Янг учит медитативному упражнению «Ничего не делать»: нужно просто установить таймер, возможно, сначала только на 5 или 10 минут, сесть в кресло и прекратить попытки что-либо делать. Каждый раз, когда вы замечаете, что делаете что бы то ни было, пусть даже просто думаете или сосредотачиваетесь на своем дыхании, тут же прекращайте. (И если вы поймали себя на том, что внутренне порицаете себя за безделье, – что ж, это тоже мысль, так что прекратите.) Продолжайте пресекать свою деятельность, пока не сработает таймер. «Нет ничего, что было бы труднее делать, чем ничего не делать», – отмечает писательница и художница Дженни Оделл{176}. Но, чтобы совершенствоваться в этом, нужно начать восстанавливать свою независимость: перестать уклоняться от переживания действительности здесь и сейчас, успокоиться и сделать лучший выбор на отпущенном вам коротком отрезке жизни.

Благодарности

На написание этой книги ушло много времени. Я глубоко признателен всем, благодаря кому она появилась и обрела окончательную форму. И я прощаю всех друзей, ставивших мне на вид, что книгу о конечности времени я пишу так долго. Им казалось, что так шутить очень смешно. (Это и было смешно. Вроде бы. Первые пару раз.)

Этот проект не был бы реализован без Тины Беннетт, выдающегося агента, которую я благодарю за профессиональное руководство, неизменную поддержку, а также за многие идеи, изложенные в книге. Мне также чрезвычайно повезло работать с Трейси Фишер из WME и ее лондонской коллегой Матильдой Форбс Уотсон. Среди многочисленных сотрудников FSG, которым я многим обязан, особо упомяну редактора Эрика Чински. Он (помимо того, что проявил огромное терпение) значительно улучшил текст и заставил меня более четко излагать свои мысли. И Джулию Ринго – за то, что она так мастерски справилась с трудностями редактирования на последних этапах работы над книгой. Большое спасибо Брайану Гиттису и его коллегам из отдела рекламы, а также Джуди Кивиат, Морин Клир, Кристин Пайк и Крису Питерсону. Стюарт Уильямс из The Bodley Head сделал необходимые редакторские замечания. Я благодарен всем за то, что уделили работе над книгой так много времени и внимания во время пандемии коронавируса, когда школы и офисы были закрыты.

Многие вопросы, рассмотренные в книге, я ранее исследовал, когда работал в других местах рядом с талантливыми людьми, в том числе Мелиссой Денес, Полом Лайти, Рут Леви, Джонатаном Шейнином и Дэвидом Вулфом в The Guardian; Зан Боаг в New Philosopher и Питером Макманусом на BBC. Решающее значение для того, чтобы эти идеи оформились в виде книги, имели беседы с Лайлой Сесил, Джоном Кропом, Робином Пармитером и Рэйчел Шерман. В ходе моего исследования своей мудростью щедро поделились также Джессика Абель, Джим Бенсон, Стефани Браун, Карл Седерстрём, Джеймс Холлис, Деррик Дженсен, покойный Роберт Левин, Джефф Лай, Антина фон Шницлер, Марта Мартинин Торрес, Дженнифер Робертс, Майкл Тафт, Ребекка Рагг Сайкс и Шинзен Янг. В критический момент прекрасное место для работы предоставила мне Эшли Таттл. Также мне повезло, что остальная часть книги писалась преимущественно в Бруклинской творческой лиге, где я ощущал поддержку Нила Карлсона и Эрин Карни. Я также очень благодарен Кеннету Фолку и Максону Макдауэллу за дружбу и общение.

В процессе написания книги я переступил один критический временной рубеж: теперь я знаю Эмму Брокс больше, чем полжизни. Чему я очень рад, равно как и тому факту, что наши дети подружились. Многие страницы этой книги основаны на беседах с Эммой, в которых она зачастую вызволяла меня из метафорических бездн. Я также глубоко благодарен моим родителям – Стивену Беркману и Джейн Гиббинс; моим друзьям из Йорка; моей сестре Ханне, а также Элтону, Лейле и Итану; Джереми, Джулии, Мари и Меропе Миллс; Джун Чаплин и семье Кроуфорд – Монтандон.

Трудно подобрать слова, чтобы описать роль, которую сыграла в моей жизни Хизер Чаплин. Но позвольте мне все равно сказать здесь, как я глубоко благодарен ей за любовь, партнерство, юмор и честность, а также за многие жертвы, на которые она пошла ради этой книги. Вскоре после начала работы родился наш сын Роуэн. Было бы неправильно предполагать, что это ускорило завершение книги. Однако преображающий опыт знакомства с ним, безусловно, получил свое отражение на этих страницах. Я безгранично люблю вас обоих.

Моя дорогая бабушка Эрика, бегство которой в детстве из нацистской Германии я описываю в главе 7, умерла в 2019 году в возрасте 96 лет. Я не знаю, прочитала бы она эту книгу или нет, но она определенно сказала бы всем, кого встречала, что это я ее написал.

Рекомендуем книги по теме

Хватит быть славным парнем! Как добиться желаемого в любви, работе и жизни

Роберт Гловер

Победи прокрастинацию! Как перестать откладывать дела на завтра

Петр Людвиг

То, как мы работаем, – не работает: Проверенные способы управления жизненной энергией

Тони Шварц, Кэтрин Маккарти, Жан Гомес

Жесткий тайм-менеджмент: Возьмите свою жизнь под контроль

Дэн Кеннеди

Сноски

1

От англ. Fear of missing out. – Прим. ред.

2

Пер. А. Сергеева.

3

Оригинальное название книги – Master Your Time, Master Your Life (букв: «Овладей своим временем, овладей своей жизнью». – Прим. ред.

Комментарии

1

В 2018 году некоторые российские исследователи сделали поразительное заявление: якобы «Жанна» на самом деле была Ивонной, дочерью Жанны, которая после смерти той много лет выдавала себя за мать. Все же принято считать достоверной первоначальную версию. См.: Collins, Lauren. Living Proof // New Yorker, 17 и 24 февраля, 2020.

2

См., например: Hughes, Bryan, Hekimi, Siegfried. "Many Possible Maximum Lifestyle Trajectories," Nature. 2017. E8–E9.

3

Сенека Л. А. О скоротечности жизни // Философские трактаты. – М.: Алетейя, 2001.

4

Nagel, Thomas. "The Absurd," Journal of Philosophy 68 (1971): 716–27.

5

См.: Gershuny, Jonathan. "Busyness as the Badge of Honor for the New Superordinate Working Class," Social Research 72 (2005): 287–315.

6

Anina Vercruyssen et al., "The Effect of Busyness on Survey Participation: Being Too Busy or Feeling Too Busy to Cooperate?" International Journal of Social Research Methodology 17 (2014): 357–371.

7

См.: James Williams, Stand Out of Our Light: Freedom and Resistance in the Attention Economy (Cambridge: Cambridge University Press, 2018).

8

Matzner, Fredrick, цит. по: Matt Simon, "Why Life During a Pandemic Feels So Surreal," Wired, March 31, 2020. https://www.wired.com/story/why-life-during-a-pandemic-feels-so-surreal/.

9

Edward T. Hall, The Dance of Life: The Other Dimension of Time (New York: Anchor, 1983), 84.

10

Malcolm Harris, Kids These Days: The Making of Millennials (New York: Back Bay Books, 2018), 76.

11

Аллен Д. Как привести дела в порядок: Искусство продуктивности без стресса. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

12

Кейнс Дж. М. Экономические возможности наших внуков // Вопросы экономики. 2009. № 6. С. 60–69.

13

Charles Eisenstein, The More Beautiful World Our Hearts Know Is Possible (Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2013), 2.

14

Marilynne Robinson, The Givenness of Things: Essays (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2015).

15

См.: Angel Sanchez-Crespo, "Killer in the Rye: St. Anthony's Fire," National Geographic, November 27, 2018. https://www.nationalgeographic.com/history/magazine/2018/11–12/ergotism-infections-medieval-europe.

16

Lewis Mumford, Technics and Civilization (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 15.

17

E. P. Thompson, "Time, Work-Discipline, and Industrial Capitalism," Past and Present 38 (1967): 81.

18

Richard Rohr, "Living in Deep Time," On Being podcast. https://www.wnyc.org/story/richard-rohr-living-in-deep-time/.

19

Gary Eberle, Sacred Time and the Search for Meaning (Boston: Shambhala, 2002).

20

Carl Jung, Memories, Dreams, Reflections (New York: Vintage, 1989), 255. Цит. по: Эдингер Э. Ф. Творение сознания: Миф Юнга для современного человека. – М.: Городец, 2016.

21

Thompson, "Time, Work-Discipline, and Industrial Capitalism," 81.

22

Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 1. – М.: Мысль, 1990. – С. 650.

23

Трейси Б. Мастер времени. – М.: Попурри, 2019.

24

Mumford, Technics and Civilization, 14.

25

Bruce Tift, Already Free: Buddhism Meets Psychotherapy on the Path of Liberation (Boulder: Sounds True, 2015), 152.

26

Ницше Ф. Шопенгауэр как воспитатель. – М.: OMIKO, 2014.

27

Бах Р. Иллюзии: Приключения одного мессии, который мессией быть не хотел. – М.: София, 2014.

28

Morten Svenstrup, Towards a New Time Culture, trans. Peter Holm-Jensen (Copenhagen: Author, 2013), 8.

29

Петерсен Э. Х. Не могу больше: Как миллениалы стали выгорающим поколением. https://inosmi.ru/20200324/247106806.html.

30

Charles Garfield Lott Du Cann, Teach Yourself to Live (London: Teach Yourself, 2017), loc. 107 of 2101, Kindle.

31

О взаимосвязи нехватки денег и времени см., например: Andrew S. Harvey and Arun K. Mukhopadhyay, "When Twenty-Four Hours Is Not Enough: Time Poverty of Working Parents," Social Indicators Research 82 (2007): 57–77. Но чувство перегруженности (и жалобы на него) скорее свойственны тем, кто зарабатывает больше, см.: Daniel Hammermesh, Spending Time: The Most Valuable Resource (New York: Oxford University Press, 2018).

32

Daniel Markovits, "How Life Became an Endless, Terrible Competition," The Atlantic, September 2019. https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2019/09/meritocracys-miserable-winners/594760/.

33

Беннетт А. Как прожить на 24 часа в день. https://royallib.com/book/bennet_arnold/kak_progit_na_dvadtsat_chetire_chasa_v_den.html.

34

Ruth Schwartz Cowan, "The Invention of Housework: The Early Stages of Industrialization," в: More Work for Mother: The Ironies of Household Technology from the Open Hearth to the Microwave (London: Free Association, 1989), 40–68.

35

Паркинсон С. Н. Законы Паркинсона. – М.: Прогресс, 1989.

36

Hartmut Rosa, Social Acceleration: A New Theory of Modernity, trans. Jonathan Trejo-Mathys (New York: Columbia University Press, 2015).

37

Jonathan Trejo-Mathys, "Translator's Introduction," в: Rosa, Social Acceleration, xxi.

38

Джим Бенсон, личная беседа.

39

Alexis Ohanian, Without Their Permission: How the 21st Century Will Be Made, Not Managed (New York: Business Plus, 2013), 159.

40

Tim Wu, "The Tyranny of Convenience," The New York Times, February 18, 2018.

41

Sylvia Keesmaat, "Musings on an Inefficient Life," Topology, March 16, 2017. https://www.topologymagazine.org/essay/throwback/musings-on-an-inefficient-life/.

42

Sylvia Keesmaat, "Musings on an Inefficient Life," Topology, March 16, 2017. https://www.topologymagazine.org/essay/throwback/musings-on-an-inefficient-life/.

43

Хайдеггер М. Бытие и время. – М.: Академический проект, 2015.

44

Sarah Bakewell, At the Existentialist Cafe: Freedom, Being, and Apricot Cocktails (New York: Other Press, 2016), 51.

45

Martin Hägglund, This Life: Why Mortality Makes Us Free (London: Profile, 2019), 5.

46

Marion Coutts, The Iceberg: A Memoir (New York: Black Cat, 2014), loc. 23 of 3796, Kindle.

47

Richard Rohr, Falling Upward: A Spirituality for the Two Halves of Life (San Francisco: Jossey-Bass, 2011), 117; Jack Gilbert, Collected Poems (New York: Knopf, 2014), 213; Bruce Ballard, "Heidegger's Moral Ontology by James Reid," Review of Metaphysics 73 (2020): 625–626.

48

Paul Sagar, "On Going On and On and On," Aeon, September 3, 2018. aeon.co/essays/theres-a-big-problem-with-immortality-it-goes-on-and-on.

49

David Cain, "Your Whole Life Is Borrowed Time," Raptitude, August 13, 2018. www.raptitude.com/2018/08/your-whole-life-is-borrowed-time.

50

Gregg Krech, The Art of Taking Action: Lessons from Japanese Psychology (Monkton, VT: ToDo Institute, 2014), 19.

51

Кови С. Р. Главное внимание – главным вещам: Жить, любить, учиться и оставить наследие. – М.: Альпина Паблишер, 2017.

52

Jessica Abel, "How to Escape Panic Mode and Embrace Your Life-Expanding Projects". jessicaabel.com/pay-yourself-first-life-expanding-projects/.

53

Jim Benson, Tonianne DeMaria Barry, Personal Kanban: Mapping Work, Navigating Life (Scotts Valley, CA: CreateSpace, 2011), 39.

54

См.: Ruth Umoh, "The Surprising Lesson This 25-Year-Old Learned from Asking Warren Buffett an Embarrassing Question," CNBC Make It, June 5, 2018. www.cnbc.com/2018/06/05/warren-buffetts-answer-to-this-question-taught-alex-banayan-a-lesson.html. По словам автора статьи, сам Баффетт не припоминает такого случая.

55

Элизабет Гилберт приписывает эти слова некоей «мудрой женщине» в посте Facebook, опубликованном 4 ноября 2015 года. www.facebook.com/GilbertLiz/posts/how-many-times-in-your-life-have-you-needed-to-say-thisand-do-you-need-to-say-it/915704835178299/.

56

Costica Bradatan, "Why Do Anything? A Meditation on Procrastination," The New York Times, September 18, 2016.

57

Помимо писем самого Кафки (Кафка Ф. Дневники. Письма к Фелиции. – М.: Эксмо, 2009), история отношений Кафки с Фелицией Бауэр основана на следующих источниках: Eleanor Bass, "Kafka Was a Terrible Boyfriend," LitHub, February 14, 2018, lithub.com/kafka-was-a-terrible-boyfriend. Rafia Zakaria, "Franz Kafka's Virtual Romance: A Love Affair by Letters as Unreal as Online Dating," The Guardian books blog, August 12, 2016.: www.theguardian.com/books/booksblog/2016/aug/12/franz-kafkas-virtual-world-romance-felice-bauer.

58

Morris Dickstein, "A Record of Kafka's Love for a Girl and Hate for Himself," The New York Times, September 30, 1973.

59

Бергсон А. Непосредственные данные сознания: Время и свобода воли. М.: URSS, 2010.

60

Robert E. Goodin, On Settling (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012): 65.

61

Daniel Gilbert and Jane Ebert, "Decisions and Revisions: The Affective Forecasting of Changeable Outcomes," Journal of Personality and Social Psychology 82 (2002): 503–514.

62

Chelsea Marshall, James Harness, Edd Souaid, "This Is What Happens When Two BuzzFeed Employees Explode a Watermelon," BuzzFeed, April 8, 2016. Режим доступа: www.buzzfeed.com/chelseamarshall/watermelon-explosion.

63

Online First, 'Exploding Watermelon' Takes the Cake," Phys.org, April 8, 2016. Режим доступа phys.org/news/2016–04-online-watermelon-cake.html.

64

Tasneem Nashrulla, "We Blew Up a Watermelon and Everyone Lost Their Freaking Minds," BuzzFeed, April 8, 2016. www.buzzfeednews.com/article/tasneemnashrulla/we-blew-up-a-watermelon-and-everyone-lost-their-freaking-min.

65

См.: Jane Porter, "You're More Biased Than You Think," Fast Company, October 6, 2014. www.fastcompany.com/3036627/youre-more-biased-than-you-think.

66

Сенека Л. А. О скоротечности жизни // Философские трактаты. – М.: Алетейя, 2001.

67

Mary Oliver, Upstream: Selected Essays (New York: Penguin, 2016), loc. 166 of 1669, Kindle.

68

"Full Q&A: Zucked. Author Roger McNamee on Recode Decode," Vox, February 11, 2019. www.vox.com/podcasts/2019/2/11/18220779/zucked-book-roger-mcnamee-decode-kara-swisher-podcast-mark-zuckerberg-facebook-fb-sheryl-sandberg.

69

Цит. по: James Williams, Stand Out of Our Light (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), xii.

70

См., например: Bianca Bosker, "The Binge Breaker," The Atlantic, November 2016, available at www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/11/the-binge-breaker/501122/.

71

Изложение истории Стива (Шинзена) Янга основано на моем интервью с ним и на его книге: Shinzen Young, The Science of Enlightenment: How Meditation Works (Boulder: Sounds True, 2016).

72

Mary Oliver, Upstream: Selected Essays, loc. 305 of 1669, Kindle.

73

Krech, The Art of Taking Action, 71.

74

Tift, Already Free, 152.

75

James Duesterberg, "Killing Time," The Point Magazine, March 29, 2020. Режим доступа: thepointmag.com/politics/killing-time/.

76

См., например: John Tarrant, "You Don't Have to Know," Lion's Roar, March 7, 2013. www.lionsroar.com/you-dont-have-to-know-tales-of-trauma-and-transformation-march-2013/.

77

См.: Хофштадтер Д. Р. Гедель, Эшер, Бах: Эта бесконечная гирлянда. / Пер. М. Эскиной. – Самара: Бахрах-М, 2001.

78

The Onion, September 22, 2012. www.theonion.com/dad-suggests-arriving-at-airport-14-hours-early-1819573933.

79

David Cain, "You Never Have Time, Only Intentions," Raptitude, May 23, 2017. Режим доступа: www.raptitude.com/2017/05/you-never-have-time-only-intentions.

80

Паскаль Б. Мысли. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 1995.

81

Дао дэ цзин. – М.: Эксмо-Пресс, 2020.

82

Цит. по: Shaila Catherine, "Planning and the Busy Mind," запись беседы. www.imsb.org/teachings/written-teachings-articles-and-interviews/planning-and-the-busy-mind-2.

83

Цит. по: Bhava Ram, Deep Yoga: Ancient Wisdom for Modern Times (Coronado, CA: Deep Yoga, 2013), 76.

84

Цит. по: Catherine, "Planning and the Busy Mind."

85

Steve Taylor, Back to Sanity (London: Hay House, 2012), 61.

86

Тара Брач, личная беседа.

87

Alan Watts, "From Time to Eternity," in Eastern Wisdom, Modern Life: Collected Talks 1960–1969 (Novato, CA: New World Library, 2006), 109–110.

88

Robert A. LeVine and Sarah LeVine, Do Parents Matter? Why Japanese Babies Sleep Soundly, Mexican Siblings Don't Fight, and American Families Should Just Relax (New York: PublicAffairs, 2016), x.

89

Adam Gopnik, "The Parenting Paradox," New Yorker, January 29, 2018.

90

Стоппард Т. Берег Утопии: Драматическая трилогия. – М.: Иностранка, 2006.

91

Sam Harris, "The Last Time," речь в приложении Waking Up. www.wakingup.com.

92

См., например, индекс Happy Planet, happyplanetindex.org и John Helliwell, Richard Layard, and Jeffrey Sachs, eds., World Happiness Report 2013 (New York: UN Sustainable Development Solutions Network, 2013).

93

M. Cathleen Kaveny, "Billable Hours and Ordinary Time: A Theological Critique of the Instrumentalization of Time in Professional Life," Loyola University of Chicago Law Journal 33 (2001): 173–220.

94

Кейнс Дж. М. Экономические возможности наших внуков // Вопросы экономики. 2009. № 6. С. 60–69.

95

Персиг Р. Дзен и искусство ухода за мотоциклом: Исследование ценностей. – М.: АСТ, 2014.

96

Thich Nhat Hanh, The Miracle of Mindfulness, trans. Mobi Ho (Boston: Beacon, 1999), 3.

97

George Loewenstein et al., "Does Increased Sexual Frequency Enhance Happiness?" Journal of Economic Behavior and Organization (2015): 206–218.

98

Jay Jennifer Matthews, Radically Condensed Instructions for Being Just as You Are (Scotts Valley, CA: CreateSpace, 2011), 27.

99

Tony Schwartz, "Relax! You'll Be More Productive," The New York Times, February 10, 2013.

100

Walter Kerr, цит. по: Staffan Linder, The Harried Leisure Class (New York: Columbia University Press, 1970), 4.

101

См., например: J. H. Ausuble and A. Gruebler, "Working Less and Living Longer: Long-Term Trends in Working Time and Time Budgets," Technological Forecasting and Social Change 50 (1995): 113–131.

102

Исследование Дэниэла Хамермеша рассмотрено в: Allana Akhtar, "Wealthy Americans Don't Have Enough Time in the Day to Spend Their Money, and It's Stressing Them Out," Business Insider, June 26, 2019. markets.businessinsider.com/news/stocks/how-the-desire-for-status-symbols-leads-to-stress-2019-6-1028309783.

103

Juliet Shor, The Overworked American (New York: Basic Books, 1992), 47.

104

Цит. по: Shor, The Overworked American, 43.

105

Livia Gershon, "Clocking Out," Longreads, July 2018. longreads.com/2018/07/11/clocking-out/.

106

Лафарг П. Право на лень. – М.: Либроком, 2012.

107

Simone de Beauvoir, The Ethics of Ambiguity (New York: Open Road, 2015), 146.

108

Все цитаты из Даниэлы Стил см. в: Samantha Leach, "How the Hell Has Danielle Steel Managed to Write 179 Books?" Glamour, May 9, 2019. www.glamour.com/story/danielle-steel-books-interview.

109

C. K. Hsee et al., "Idleness Aversion and the Need for Justifiable Busyness," Psychological Science 21 (2010): 926–930.

110

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. – М.: АСТ, 2020.

111

Этой мыслью я обязан книге David Zahl, Seculosity: How Career, Parenting, Technology, Food, Politics, and Romance Became Our New Religion and What to Do About It (Minneapolis: Fortress Press, 2019), 106–107.

112

Вулф Т. Взгляни на дом свой, ангел. – М.: Время, 2018.

113

Judith Shulevitz, "Bring Back the Sabbath," The New York Times, March 2, 2003.

114

Walter Brueggemann, Sabbath as Resistance: Saying No to the Culture of Now (Louisville, KY: Westminster John Knox Press, 2014), xiv.

115

John Gray, Straw Dogs: Thoughts on Humans and Other Animals (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002), 195.

116

Kieran Setiya, Midlife: A Philosophical Guide (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), 134.

117

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. – М.: АСТ, 2020.

118

Steve Flint and Craig Tiley, "In My Heart, and in My Soul: Sir Rod Stewart on His Lifelong Love of Model Railways," Railway Modeller, December 2019.

119

Karen Rinaldi, "(It's Great to) Suck at Something," The New York Times, April 28, 2017.

120

S. Farzad Ahmadi et al., "Latent Heat of Traffic Moving from Rest," New Journal of Physics 19 (2017). iopscience.iop.org/article/10.1088/1367–2630/aa95f0.

121

См.: Kit Eaton, "How One Second Could Cost Amazon $1.6 Billion in Sales," Fast Company, March 15, 2012. www.fastcompany.com/1825005/how-one-second-could-cost-amazon-16-billion-sales.

122

Hugh McGuire, "Why Can't We Read Anymore?" Medium, April 22, 2015, available at medium.com/@hughmcguire/why-can-t-we-read-anymore-503c38c131fe.

123

Tim Parks, "Reading: The Struggle," New York Review of Books, NYR Daily blog, June 10, 2014. www.nybooks.com/daily/2014/06/10/reading-struggle/.

124

См. мое интервью со Стефани Браун ее книгу: Stephanie Brown, Speed: Facing Our Addiction to Fast and Faster – and Overcoming Our Fear of Slowing Down (New York: Berkley, 2014).

125

James Gleick, Faster: The Acceleration of Just About Everything (New York: Pantheon, 1999), 12.

126

Описание программы «12 шагов "Анонимных алкоголиков"»: https://aarussia.ru/12steps/.

127

См. мое интервью с Дженнифер Робертс и ее книгу: Jennifer Roberts, "The Power of Patience," Harvard Magazine, November – December 2013. https://harvardmagazine.com/2013/11/the-power-of-patience.

128

Robert Grudin, Time and the Art of Living (Cambridge: Harper and Row, 1982), 125.

129

Пек М. С. Непроторенная дорога. Новая психология любви и духовного роста. – М.: София, 2008.

130

Robert Boice, How Writers Journey to Comfort and Fluency: A Psychological Adventure (Westport, CT: Praeger, 1994), 33.

131

Стенограмма речи Минккинена, открывающей учебный год (2004), "Finding Your Own Vision", в Школе фотографии Новой Англии, где он излагает эту теорию, доступна по ссылке: jamesclear.com/great-speeches/finding-your-own-vision-by-arno-rafael-minkkinen.

132

Марио Сальседо цитируется по: Lance Oppenheim, "The Happiest Guy in the World," The New York Times, May 1, 2018. www.nytimes.com/2018/05/01/opinion/cruise-caribbean-retirement.html.

133

Scott Adams, How to Fail at Almost Everything and Still Win Big: Kind of the Story of My Life (New York: Portfolio, 2013), 173.

134

"The Dark Side of the Digital Nomad". markmanson.net/digital-nomad.

135

Terry Hartig et al., "Vacation, Collective Restoration, and Mental Health in a Population," Society and Mental Health 3 (2013): 221–36.

136

Cristobal Young, Chaeyoon Lim, "Time as a Network Good: Evidence from Unemployment and the Standard Workweek," Sociological Science 1 (2014): 10–27.

137

Clive Foss, "Stalin's Topsy-Turvy Work Week," History Today, September 2004. См. также: Judith Shulevitz, "Why You Never See Your Friends Anymore," The Atlantic, November 2019.

138

E. G. Richards, Mapping Time: The Calendar and Its History (Oxford: Oxford University Press, 2000), 278.

139

Цит. по: Shulevitz, "Why You Never See Your Friends Anymore."

140

William H. McNeill, Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), 2.

141

См.: Jay Schulkin and Greta Raglan, "The Evolution of Music and Human Social Capability," Frontiers in Neuroscience 8 (2014): 292.

142

Manuel Varlet and Michael J. Richardson, "What Would Be Usain Bolt's 100-Meter Sprint World Record Without Tyson Gay? Unintentional Interpersonal Synchronization Between the Two Sprinters," Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance 41 (2015): 36–41.

143

Betty Bailey and Jane Davidson, "Effects of Group Singing and Performance for Marginalized and Middle-Class Singers," Psychology of Music 33 (2005): 269–303.

144

Stacy Horn, "Ode to Joy," Slate, July 25, 2013. slate.com/human-interest/2013/07/singing-in-a-choir-research-shows-it-increases-happiness.html.

145

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. – М.: ЦентрКом, 1996.

146

James Hollis, Finding Meaning in the Second Half of Life: How to Finally, Really Grow Up (New York: Gotham, 2005), 2.

147

Julio Vincent Gambuto, "Prepare for the Ultimate Gaslighting," Medium, April 10, 2020. forge.medium.com/prepare-for-the-ultimate-gaslighting-6a8ce3f0a0e0.

148

Bryan Magee, Ultimate Questions (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 1–2.

149

Richard Holloway, Looking in the Distance (Edinburgh: Canongate, 2005), 13.

150

Johnny Truant, The Universe Doesn't Give a Flying Fuck About You. Self-published, Amazon Digital Services, 2014. Kindle.

151

Iddo Landau, Finding Meaning in an Imperfect World (New York: Oxford University Press, 2017), 31.

152

Борхес Х. Л. Новое опровержение времени. – СПб.: Полярис, 1994.

153

Франц М. Л. фон. Вечный юноша. Puer aeternus. – М.: Класс, 2009.

154

Цит. по: Joan Tollifson, Death: The End of Self-Improvement (Salisbury, UK: New Sarum Press, 2019), 60.

155

Цит. по: Christophe Andre, Looking at Mindfulness: Twenty-Five Paintings to Change the Way You Live (New York: Blue Rider, 2011), 256.

156

Рильке Р. М. Письма к молодому поэту. – М.: АСТ, 2020.

157

James Hollis, What Matters Most: Living a More Considered Life (New York: Gotham, 2009), 13.

158

Landau, Finding Meaning in an Imperfect World, 40–41.

159

Stephen Cope, The Great Work of Your Life: A Guide for the Journey to Your True Calling (New York: Bantam, 2015), 37.

160

Susan Piver, "Getting Stuff Done by Not Being Mean to Yourself," August 20, 2010. openheartproject.com/getting-stuff-done-by-not-being-mean-to-yourself.

161

David Licata, A Life's Work (2019). alifesworkmovie.com.

162

Carl Jung, Letters, vol. 1, 1906–1950 (Oxford: Routledge, 2015), 132.

163

Derrick Jensen, "Beyond Hope," Orion. https://orionmagazine.org/article/beyond-hope/.

164

Чодрон П. Когда все рушится. – М.: Эксмо, 2018.

165

Nellie Bowles, "Fleeing Babylon for a Wild Life," The New York Times, March 5, 2020.

166

Оруэлл Дж. Некоторые соображения по поводу серой жабы // Дж. Оруэлл. Хорошие плохие книги. – М.: АСТ, 2016. – С. 328–333.

167

Ньюпорт К. В работу с головой: Паттерны успеха от IT-специалиста. – СПб.: Питер, 2017..

168

Эйкафф Дж. Закончи то, что начал: Как доводить дела до конца. – М.: Бомбора, 2018.

169

См.: Teresa Amabile and Steven Kramer, The Progress Principle: Using Small Wins to Ignite Joy, Engagement, and Creativity at Work (Brighton, MA: Harvard Business Review Press, 2011).

170

Nellie Bowles, "Is the Answer to Phone Addiction a Worse Phone?" The New York Times, January 12, 2018.

171

William James, The Principles of Psychology, vol. 1 (New York: Dover, 1950), 625.

172

Young, The Science of Enlightenment, 31.

173

Том Хобсон, беседа с Дженет Ленсбери: "Stop Worrying About Your Preschooler's Education". www.janetlansbury.com/2020/05/stop-worrying-about-your-preschoolers-education.

174

Джефферс С. Бойся… но действуй! Как превратить страх из врага в союзника. – М.: Альпина Паблишер, 2012.

175

Паскаль Б. Мысли. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 1995.

176

Jenny Odell, How to Do Nothing (New York: Melville House, 2019), ix.

Content

Оливер Беркман
Четыре тысячи недель. Тайм-менеджмент для смертных

Введение Когда-нибудь мы все умрем

Часть I Наш выбор – делать выбор

1 Ограниченность как данность

2 Ловушка эффективности

3 Лицом к лицу с конечностью

4 Учимся прокрастинировать

5 Проблема арбуза

6 Внутренний прерыватель

Часть II По ту сторону контроля

7 На самом деле у нас нет времени

8 Вы здесь

9 Открываем отдых заново

10 Спираль нетерпения

11 Остаться в автобусе

12 Одиночество цифрового кочевника

13 Терапия вселенской незначительности

14 Человеческая болезнь

Послесловие За гранью надежды

Приложение 10 способов, помогающих смириться с ограничениями

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски