Хорхе Луис Борхес

Всемирная библиотека. Non-Fiction. Избранное

Jorge Luis Borges

THE TOTAL LIBRARY

Copyright © 1999, María Kodama

All rights reserved

Перевод с испанского Всеволода Багно, Бориса Дубина, Бориса Ковалева, Кирилла Корконосенко, Валентины Кулагиной-Ярцевой, Евгении Лысенко, Александра Погоняйло, Веры Резник

© Вс. Е. Багно, перевод, 1992

© Б. В. Дубин (наследники), перевод, примечания, 2023

© Б. В. Ковалев, перевод, примечания, 2022, 2023

© Б. В. Ковалев, К. С. Корконосенко, перевод, 2022, 2023

© К. С. Корконосенко, перевод, примечания, 2002, 2023

© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 2000

© Е. М. Лысенко (наследник), перевод, 2023

© А. Г. Погоняйло, В. Г. Резник, перевод, 1992

© В. Г. Резник, перевод, 1992

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Азбука®

Часть I

Ранние работы

1922–1928

Ничтожность личности

Посылка

Я намерен побороться с тем исключительным главенством, которое в наши дни приписывают понятию «я». К этой попытке меня подталкивает абсолютная убежденность, а не причуда, не тяга к идейным баталиям и бесшабашным интеллектуальным приключениям. Я собираюсь доказать, что личность – это лишь кажимость, допускаемая в силу самомнения и привычки, но без метафизических обоснований и без внутренней реальности. Далее я намереваюсь приложить следствия этих предпосылок к литературе и возвести на их основании эстетику, враждебную к психологизму (наследию прошлого века), непочтительную к классикам и при этом благосклонную к самым дерзостным теориям сегодняшнего дня.

Развитие темы

Я заметил, что, когда человек, оказавшийся в положении читателя, соглашается со строгими диалектическими умопостроениями, прочитанными в книге, это всего-навсего лентяйское нежелание проверить на прочность приводимые писателем доказательства и смутная вера в честность автора.

Однако, как только книга закрывается и прочитанное рассеивается, в памяти остается лишь более или менее произвольный синтез усвоенных идей. Чтобы избежать этого очевидного неудобства, я откажусь от строгих логических связей в пользу нагромождения разнообразных примеров.

Нет никакого обобщенного «я». Любое деяние нашей жизни целостно и самодостаточно. Да разве ты, обдумывающий эти беспокойные строки, являешься чем-то большим, чем безразличием, скользящим по моим аргументам, или собственным суждением на ту же тему?

Я, пишущий эти строки, представляю собой всего-навсего уверенность, которая подбирает подходящие слова, чтобы убедить тебя в своей правоте. Эта цель, да еще некоторые тактильные ощущения, да прозрачная сетка, которую ветви деревьев накладывают на мое окно, – вот что составляет сейчас мое «я».

Нелепо было бы предполагать, что такому психологическому конгломерату, чтобы обрести абсолютную ценность, необходимо прикрепиться к некоему «я», к этому условному Хорхе Луису Борхесу, язык которого полнится софизмами и которому так любезны одинокие вечерние прогулки по городским предместьям.

Нет никакого обобщенного «я». Заблуждается тот, кто определяет идентичность личности через исключительное обладание некой сокровищницей воспоминаний. Утверждающий так злоупотребляет символическим воплощением памяти в образе долговечного и зримого амбара или склада, тогда как память – это лишь название, указывающее, что среди бесчисленного множества состояний нашего сознания есть и такие, которые в расплывчатой форме возникают больше одного раза. К тому же если мы будем считать, что личность коренится в воспоминаниях, то на каком основании мы присвоим себе прошедшие мгновения, которые – по незначительности своей или давности – не оставили в нас долговечного отпечатка? Такие мгновения копятся годами и залегают глубоко, недоступные нашей пытливой алчности. А эта ваша достославная память, к провалам в которой вы апеллируете, – разве она хоть когда-то раскрывала прошлое во всей полноте? Да неужели память и вправду жива? Заблуждаются также и те, кто, подобно сенсуалистам, воспринимает свою личность как сумму последовательных состояний души. Если присмотреться к этой формулировке, то станет ясно, что она лишь постыдно кружится на месте, подрывая собственные устои, безжалостно подгоняя себя, путаясь в словах, впадая в утомительные противоречия.

Никто не рискнет утверждать, что во взгляде, которым мы охватываем ясную ночь, содержится точное количество звезд на небе.

Никто по здравом размышлении не согласится, что в условной и никогда не осуществленной – да и неосуществимой – совокупности различных состояний души может корениться какое-то «я». То, что невозможно завершить, не существует, а нанизывание событий в хронологической последовательности не подчиняет их абсолютному порядку. Заблуждаются и те, кто считает, что отрицание личности, о котором я так настойчиво твержу, ставит под сомнение то ощущение отделенности, индивидуальности и особости, которое в глубинах души знакомо каждому. Я не отрицаю ни самосознания, ни непосредственной уверенности «это я», которая пульсирует в каждом из нас. Что я действительно отрицаю, так это то, что наши убеждения должны привязываться к всегдашнему противопоставлению «я» и «не я» и что такое представление постоянно. Ощущение прохлады, простора и радостной свободы, которое живет во мне, когда я миную прихожую и попадаю в почти непроглядную уличную тьму, – это не добавка к моему предшествующему «я» и не событие, которое прилаживается к другому событию моего последовательного и нерушимого «я».

И даже если посчитать мои предыдущие доводы неосновательными, я все равно буду стоять на своем, поскольку твоя убежденность в собственной неповторимости абсолютно идентична моей, равно как и убежденности любого представителя человеческого рода, и различить их нет никакой возможности.

Не существует обобщенного «я». Достаточно чуть-чуть пройтись по неумолимо гладкой поверхности, которую открывают нам зеркала прошлого, чтобы почувствовать себя чужаками и простодушно изумиться собственным былым дням. В них мы не найдем общности устремлений, их движут разные ветры. Об этом свидетельствовали те, кто прилежно изучал по календарям все то, чего они оказались лишены в прошлом. Одни, расточительные, как потешные огни, гордятся сбивчивостью и путанностью воспоминаний и утверждают, что несовпадение есть богатство; другие, не склонные воспевать беспорядок, сетуют на изменчивость своих дней и мечтают о привычной гладкости.

Процитирую два примера.

Первый относится к 1531 году, это эпиграф к книге «De Incertitudine et Vanitate Scientiarum»[1], которую каббалист и астролог Агриппа Неттесгеймский написал уже в закатное время разочарования жизнью. Эпиграф звучит так:

В сонме богов все трясутся от шуток язвительных Мома.

В сонме героев один Геркулес всех чудовищ догонит.

В сонме подземном Плутон, демон-царь, мучит тени.

Плачет над всем Гераклит. Ничего не известно Пиррону.

Но Аристотель кичится, что может познать все на свете.

Все, что на свете ни есть, презрительно для Диогена.

Мне же, Агриппе, все качества эти присущи.

Знаю, не знаю, гонюсь, презираю, плачу, смеюсь и тираню.

Бог я, философ, герой, демон и весь универсум.

Второе свидетельство я извлекаю из третьего фрагмента «Жизни и истории» Торреса Вильярроэля. Этот систематизатор Кеведо, знаток астрологии, хозяин и господин всех слов, мастерски управлявшийся с самыми кричащими фигурами речи, тоже пожелал дать себе определение и столкнулся с вопиющей бессвязностью. Торрес Вильярроэль увидел, насколько он похож на других людей, иными словами – что он никто, не более чем невнятный гвалт, растянутый во времени и утомляющий себя в пространстве. Вот что он пишет:

«Во мне есть гнев, страх, милосердие, радость, печаль, алчность, щедрость, ярость, кротость и все хорошие и дурные свойства, все похвальные и предосудительные качества, какие только можно сыскать во всех людях вместе или по отдельности. Я испробовал все пороки и все добродетели, в течение одного дня я чувствовал в себе желание плакать и смеяться, давать и удерживать, ликовать и страдать, и я никогда не узнаю ни причины, ни импульса для этих проявлений. Слыхал я, что такое перемежение противоположных страстей называют безумием; и если это правда, тогда все мы в большей или меньшей степени безумцы, поскольку такое необдуманное и повторяющееся чередование я заметил во всех людях».

Нет никакого обобщенного «я». Я не принимаю в расчет всякое словесное жульничество, ибо сам прикоснулся к этому разочарованию чувств, пережив разлуку с товарищем. Я возвращался в Буэнос-Айрес, оставляя его на Мальорке. Мы оба сознавали, что, помимо той лживой и совсем иной близости, которую предоставляют нам письма, мы не встретимся никогда. Случилось то, что обычно происходит в такой момент. Мы знали, что наше прощание запечатлеется в памяти, и на каком-то этапе даже пытались приправить его пылкими излияниями о том, как в будущем станем тосковать. Таким образом, настоящее обретало полновесную значимость и неопределенность прошлого.

Однако громче всякой эгоистической показухи в моей груди говорило желание целиком раскрыть душу перед другом. Мне хотелось совлечь с себя душу и оставить ее трепетать перед моим другом. Мы продолжали говорить и спорить на пороге прощания – до тех пор, пока я вдруг не осознал с неожиданно твердой уверенностью, что личность, которой мы склонны придавать столь несоразмерное значение, – это ничто. Я понял, что у меня никогда не получится запечатлеть мою жизнь в одном цельном абсолютном мгновении, вмещающем в себя все остальные, что все мои мгновения будут временными этапами, уничтожающими прошлое и направленными в будущее, и что вне пределов мимолетного и случайного настоящего мы – никто. И я отрекся от всяческого мистицизма.

Минувший век в своих эстетических проявлениях был радикально субъективен. Те писатели больше стремились получить патент на свою личность, чем возвести литературное произведение; сказанное касается также и нынешних – того бурливого и тщеславного скопища, что без труда добывает себе головешки с их пепелища. Однако же мое намерение не в том, чтобы бичевать чьи-то пороки: я намерен описать via crucis[2], по которому влекутся почитатели собственного «я». Мы уже убедились, что любое, абсолютно несвойственное нам состояние духа способно полностью поглотить наше внимание, то есть в краткий момент своего главенства оно формирует нашу сущность. На языке литературы это будет означать, что стараться выразить себя и стараться выразить всю свою жизнь – это одно и то же действие. Трудоемкая изматывающая беготня между вспышкой времени и человеком, в которой он, уподобившись Ахиллесу из достославной загадки Зенона Элейского, всегда обречен на отставание…

Уолт Уитмен был первым атлантом, взявшимся осуществить этот подвиг и взвалившим мир себе на плечи. Он верил, что достаточно перечислить имена вещей, чтобы тотчас же стало очевидно, насколько они уникальны и поразительны. Вот отчего в его стихах, наряду с обилием прекрасной риторики, сплетаются певучие вереницы слов, зачастую скопированных из учебников географии и истории; их воспламеняют стройные восклицательные знаки и спасает величайший восторг.

Многие начиная с Уитмена запутались точно в таком же надувательстве. Они писали примерно так:

«Я не умертвлял язык в поисках неожиданных острот и словесных чудес. Я не добавил ни единого, пусть легчайшего, парадокса, способного помешать вашей болтовне или вспыхнуть посреди вашего прилежного уединения. Я также не стал изобретать сюжет, на который налипает всеобщее внимание, подобно тому как в наших воспоминаниях долгие бесполезные часы налипают на тот единственный час, когда была любовь. Я не сделал и не собираюсь делать ничего подобного, и все-таки я желаю долговечной славы. И вот чем оправдывается это желание: я – человек, изумленный разнообразием мира, я свидетельствую об уникальности вещей этого мира. Как и у самых прославленных мужей, моя жизнь размещена в пространстве, а куранты всех часов единодушно отмечают мою длительность во времени. Слова, которые я использую, – не послевкусие от прахом развеявшегося чтения, а знаки, отмечающие то, что я чувствовал и видел. Если мне случалось упоминать об Авроре, то не в поисках избитого выражения. Уверяю вас, я знаю, что такое Аврора: я, заранее ликуя, наблюдал этот взрыв, который опустошает улицы до дна, будоражит все предместья мира, заставляет звезды тускнеть и расширяет небо на многие мили. А еще мне известно, что такое жакаранда, статуя, луг, карниз… Я похож на всех остальных. Вот в чем мое бахвальство и слава. И не имеет значения, что я высказался о них в ничтожных стихах и в неуклюжей прозе».

О том же – но с большей сноровкой и мастерством – говорят и художники. Что такое современная живопись – живопись Пикассо и его учеников, – как не страстное утверждение драгоценной уникальности какого-нибудь пикового туза, дверного косяка, шахматной доски? Романтическое самопоклонение и громогласный индивидуализм разрушают искусство. Слава богу, тщательное изучение мелочей духовной жизни, обязательное для всякого художника, возвращает его к той вечной классической прямоте, каковая и есть творчество.

В книге наподобие «Грегерий» две эти тенденции смешивают свои воды, так что при чтении мы не понимаем, что именно завладело нашим вниманием: то ли скопированная реальность, то ли ее интеллектуальная перековка.

Нет никакого «я». Шопенгауэр, которому, кажется, было близко это утверждение, нередко и опровергал его неявным образом – не знаю, преднамеренно или под влиянием грубой и глупой метафизики (лучше сказать, «антиметафизики»), являющейся таковой даже на уровне языка. Однако же, несмотря на такую противоречивость, есть среди писаний Шопенгауэра одно место, подобно яркой и своевременной вспышке, озаряющее иной путь. Я перекладываю это место на свой родной язык:

«Моему рождению предшествовало бесконечное время. Чем я был, пока оно длилось? С точки зрения метафизики я мог бы ответить: я всегда был собой – то есть все те, кто на протяжении этого времени говорил „я“, действительно были мной».

Реальность не нуждается в подпорках других реальностей. В деревьях не скрываются божества, неуловимая «вещь в себе» не прячется за кажимостями, и нет никакого мифического «я», управляющего нашими действиями. Жизнь есть правдивая кажимость. Обманывают не чувства, обманывает рассудок, как сказал Гёте, и это изречение мы можем сопоставить со строкой из Маседонио Фернандеса: «Реальность трудится в открытой тайне».

Нет никакого обобщенного «я». Гримм в своем замечательном изложении буддизма («Die Lehre des Buddha», München[3], 1917) описывает способ отрицания, с помощью которого индийцы достигали этой убежденности. Вот их канон, проверенный тысячелетиями: «Те вещи, начало и окончание которых я могу проследить, – это не мое „я“». Это действенный принцип, достаточно подкрепить его примерами, чтобы убедиться в его истинности. Так, например, я – это не зрительная реальность, которую охватывает мой взгляд, ведь, будь я ею, меня бы уничтожила любая темнота и во мне не осталось бы ничего, что могло бы стремиться к созерцанию этого мира или даже забыть про него. Точно так же я не являюсь всем, что я слышу, иначе меня стерла бы тишина или же я переходил бы от звука к звуку, не запоминая отзвучавших моментов. Подобная аргументация приложима и к обонянию, и к вкусу, и к осязанию, и это не только доказывает, что «я» – это не кажущийся мир (тезис очевидный и бесспорный), но и что сами чувства, на него указывающие, тоже не являются моим «я». Иными словами, «я» – это не то, что видит, слышит, обоняет, пробует на вкус и осязает. Я также не являюсь и моим телом, каковое есть вещь среди других вещей. До этого момента доказательство давалось легко, но важнее применить этот аргумент к сфере духа. Являются ли желание, мысль, радость и тоска моим истинным «я»? Ответ, в соответствии с буддистским каноном, будет безоговорочно отрицательный, ведь эти проявления приходят и уходят, а я не уничтожаюсь вместе с ними. Мое сознание – последнее прибежище, где может быть расположено мое «я», – тоже оказывается непригодным. Если отбросить все страсти, все внешние ощущения и даже переменчивые мысли, сознание превращается в пустую вещь, ведь ни одно из явлений не требует его существования, поскольку в нем не отражается.

Гримм замечает, что это долгое диалектическое расследование приводит нас к выводу, который схож с мнением Шопенгауэра: «я» – это точка, неподвижность которой полезна тем, что помогает лучше прочувствовать напряженный бег времени. Такое суждение превращает «я» в простую логическую потребность, без собственных качеств и без отличий между индивидами.

1922

За пределом метафор

В гордыне человека, который перед вешней щедростью ночных небес требует еще одну звезду и, теряясь тенью среди ясной ночи, хочет, чтобы созвездия сошли с неуклонных орбит и преобразили свои огни в вещие знаки, не виданные древними мореходами и пастухами, я поднял однажды голос под неколебимыми небесами искусства, домогаясь счастливой возможности прибавить к прежним новые, неведомые светочи и свить вечные звезды чудесным венцом. Каким молчанием отвечал тогда Буэнос-Айрес! Из исполинской глыбы в два миллиона, казалось бы, живых душ не ударяла милосердная струйка даже одной неподдельной строфы, а шесть струн чьей-то затерявшейся гитары были куда ближе к настоящей поэзии, чем выдумки стольких двойников Рубена Дарио или Луиса Карлоса Лопеса, наводнявшие прессу.

Молодые существовали порознь, каждый мерил себя собственной меркой. Мы напоминали влюбленного, который уверен, что лишь его душа гордо переполняется любовью, или горящую ветвь, отягощенную сентябрем и не ведающую об аллеях, где сверкает праздник. Высокомерно убежденные в своей мнимой неповторимости полубожеств или редких цветущих островков среди безжизненных морских зыбей, мы чувствовали, как к побережьям наших сердец подступает неотвратимая прелесть мира, на разные голоса умоляя передать ее в наших стихах. Молодые луны, решетки садов, мягкие цвета предместья, сияющие девичьи лица, казалось, требовали от нас поэтических красот и призывали к дерзким свершениям. Нашим языком была метафора, звучный ручей, который не покидал наших дорог и воды которого оставили у нас в стихах не один след, – я затрудняюсь, сравнить ли его с алым знаком, отмечавшим чело избранников Ангела, или метой небес, сулившей гибель домам и семьям, приговоренным масоркой. Это был наш язык и наша общая клятва – разрушить упорядоченный мир. Для верующего все вокруг – воплощенное слово Божие: вначале свет был назван по имени, а затем воссиял над миром; для позитивиста он – шестерни рокового механизма. Соединяя удаленное, метафора разламывает эту двойную предопределенность. Мы трудили ее, не уставая, проводя дни и ночи над этим ткацким челноком, перевивающим цветные нити от горизонта до горизонта. Сегодня она шутя слетает с любого пера, а ее отблеск – звезда тайных эпифаний, искра нашего взгляда – множится в бесчисленных зеркалах. Но я не хочу, чтобы мы почивали на ее лаврах: даже без нее наше искусство сумеет взрезать гладь нехоженых морей, как врезается в побережья дня пиратская ночь. Я хочу, чтобы прежнее упорство ореолом сияло над головами нас всех и не гасло в моем слове.

Всякий образ – чародейство. Преобразить очаг в бурю, как это сделал Мильтон, – поступок чародея. Переиначить луну в рыбу, пузырь, комету – как сделал Россетти, опередив Лугонеса, – легкое озорство. Но есть то, что выше озорства и чародейства. Я говорю о полубоге, об ангеле, чьими трудами преображен мир. Прибавить к жизни новые области, вообразить города и просторы двойной реальности – приключение, ждущее героя. Буэнос-Айрес еще не обрел нового бессмертия в стихах. Гаучо посреди пустынной пампы обменивался пайядами с самим чертом; но в Буэнос-Айресе не раздалось ни звука, и его огромность не удостоверил ни символ, ни чудесный сюжет, ни отдельная судьба, сравнимая с «Мартином Фьерро». Не знаю, может быть, наш мир – воплощение божественной воли, но если она и впрямь существует, то это она замыслила розовую забегаловку на перекрестке, и бьющую через край весну, и красный газгольдер (этакий гигантский барабан Страшного суда!). Я хотел бы напомнить сейчас о двух попытках передать окружающее в слове. Первая – это поэма, в которую сами собой сплетаются десятки танго, недозревшее и уже полуразрушенное целое, где народ гладят против шерсти, дразня карикатурой, и не знают других героев, кроме ностальгических куманьков, и других событий, кроме вышедшей на угол проститутки. И вторая, гениальная и тоже идущая вразрез со всем, – «Записки новоприбывшего» Маседонио Фернандеса.

И последний пример. Кто только, начиная с поэтов, не говорил, будто стекло похоже на воду. И кто только не принимал эту гипотезу за правду и вместе с несчетными Уидобро не внушал себе и нам, будто зеркала дышат свежестью и птицы спускаются к ним попить, решетя амальгаму. Пора оставить эти игрушки. Пора дать волю прихотям воображения, возводящего принудительную реальность мысли: пора показать человека, который проникает сквозь зеркальное стекло и остается там, в иллюзорном краю (где тоже есть формы и краски, но замершие в несокрушимом молчании), и задыхается, чувствуя, что он – всего лишь подобие и его наглухо замуровывают ночи и снисходительно терпят проблески дня.

1924

Джеймс Джойс

«Улисс»

Я первый испаноязычный путешественник, отважившийся добраться до книги Джойса – этого дикого и труднопроходимого края, который был пересечен Валери Ларбо («N. R. F.»[4], том XVIII) и ландшафт которого он обозначил с безупречной картографической точностью. Я тоже возьмусь его описать, хотя и был в этих краях проездом и изучил их не вполне досконально. Я буду говорить о нем со свободой, которую мне придает восхищение, и с некоторым напряжением, свойственным древним путешественникам, которые описывали страну, открывшуюся перед их изумленным взором, сочетая в своих рассказах выдумки с правдой, а воды Амазонки – с Городом цезарей. Признаюсь, я не прочел всех семисот страниц романа, признаюсь, что читал его лишь отрывками, но все же постиг его суть – и говорю это с той же нахальной, но обоснованной уверенностью, с какой мы говорим, что знаем город, хотя можем и не ведать очарования каждой из его улиц.

Джеймс Джойс – ирландец. Ирландцы всегда были главными бунтовщиками английской литературы. Менее чуткие к словесной благопристойности, нежели их ненавистные хозяева, не склонные вглядываться в очертания луны и выискивать в потоке слез течение рек, ирландцы вторглись в английскую словесность, с вопиющим непочтением отвергая всякую риторическую избыточность. Джонатан Свифт ядовитой кислотой выплескивался на горделивую веру в человека, «Микромегас» и «Кандид» Вольтера – не что иное, как слабое подобие глубинного пессимизма Свифта. Лоренс Стерн нарушил каноны романа своей веселой игрой с обманом ожиданий и постоянными отступлениями – что так ценится и прославляется сегодня. Бернард Шоу – самое приятное, что есть в современной литературе. В Джойсе также обнаруживается присущая ирландцам смелость.

Жизнь Джойса умещается в нескольких строчках, а мое невежество делает его биографию еще короче. Джойс родился в восемьдесят втором году в Дублине, в зажиточной семье набожных католиков. Получил иезуитское образование; мы знаем, что он свободно ориентируется в античной культуре, не путает длинные и краткие слоги при произношении латинских фраз, имеет представление о схоластике, а также что он путешествовал по европейским странам и его дети родились в Италии. Джойс написал ряд стихотворений, несколько рассказов и роман, по масштабу сопоставимый с кафедральным собором – и ставший поводом для этой заметки.

«Улисс» – выдающийся роман по многим причинам. Текст словно живет на единой плоскости – без ступенек, незаметно уводящих нас от субъективного мира к единой объективности, от причудливых фантазий одного человека к простейшим фантазиям, общим для всех людей. Догадки, подозрения, мимолетные мысли, воспоминания, досужие размышления и тщательно обдуманные идеи пользуются в этой книге равными привилегиями; здесь нет единой точки зрения. Такое слияние сна и яви вполне бы одобрили Кант и Шопенгауэр. Первый считал, что разница между сном и реальностью объясняется только причинно-следственной связью, неизменно присутствующей в повседневной жизни и отсутствующей в снах. Второй полагал, что единственный критерий для различения сна и реальности – эмпирический, то есть само пробуждение. Он подробно разъяснил, что реальная жизнь и мир грез суть страницы одной и той же книги; читать их по порядку – значит жить, а небрежно листать их – значит грезить. Поэтому я хочу вспомнить проблему, которую Густав Шпиллер сформулировал в «Человеческом разуме»; она связана с относительной реальностью комнаты, увиденной наяву, затем – представленной в воображении и, наконец, отраженной в зеркале. Шпиллер решает эту проблему, справедливо отмечая, что все три комнаты реальны и занимают равное количество визуального пространства.

Как видим, олива Минервы отбрасывает на родник «Улисса» более мягкую тень, нежели лавр. Я не могу отыскать у него литературных предшественников – кроме, пожалуй, финала «Преступления и наказания» Достоевского, – да и в том не уверен. Воздадим же должное этому чуду.

Пристальное изучение мельчайших элементов, составляющих сознание, заставляет Джойса останавливать истечение времени, замедляя его движение успокаивающим жестом, – нетерпеливое стрекало, существовавшее в английской драме, помещало жизни героев в плотный стремительный поток нескольких суетливых часов. Если Шекспир, по собственной метафоре, «сгущал годы в короткий час», – то Джойс все делает наоборот: читателю придется потратить много дней (и не только праздных часов), чтобы узнать лишь об одном дне героя.

На страницах «Улисса» реальность шумно, как на скачках, бурлит во всей своей полноте. Это не обыденная реальность тех, кто замечает в мире лишь отвлеченные деяния души и свой честолюбивый страх не совладать со смертью; не та, иная, постигаемая через чувства реальность, где плоть взаимодействует с дорогой, с луной и с кувшином. Здесь заключена двойственность бытия: это онтологическое беспокойство, которое удивляется не просто бытию, но бытию в таком мире, где есть и комнаты, и слова, и игральные карты, и письмена молний в чистоте ночи. Ни в одной книге – кроме тех, что сочинил Рамон, – мы не чувствуем присутствия вещей так ясно и ощутимо. Они все ждут своего часа – и стоит произнести хоть одно название, как мы мгновенно теряемся в их ярком свете. Де Куинси рассказывает, что едва его во сне провозглашали «Consul Romanus»[5], как тут же загорались шумные видения, исполненные развевающихся флагов и роскошных военных одежд. В пятнадцатой главе Джойс описывает бред в публичном доме и в ответ на одну случайно произнесенную фразу или идею откликаются сотни – это не преувеличение, действительно сотни – неслыханных собеседников и абсурдных ситуаций.

Джойс живописует один современный день, состоящий из ряда эпизодов, – они тематически соответствуют фрагментам, на которых основывается «Одиссея».

Джойс богат – на его счету миллионы слов и стилей. Наряду с колоссальной сокровищницей слов, которыми полнится английский язык (что обеспечивает ему владычество над миром), он располагает кастильскими дублонами, иудейскими шекелями, латинскими динариями и старинными монетами, на которых растет ирландский клевер. Его вездесущее перо владеет всеми риторическими фигурами. Каждая глава – доведение до абсолюта определенного приема, и каждой главе присуща особая лексика. Одна глава написана силлогизмами, другая – как чередование вопросов и ответов, третья представляет собой связное повествование, а еще две – это внутренний монолог, невиданная прежде форма (восходящая к французскому писателю Эдуару Дюжардену, как Джойс поведал в беседе с Ларбо), когда нам открывается безостановочное течение мысли героев. С новомодным изяществом тотальных несоответствий, среди малопристойных шуток в прозе и макаронических стихов Джойс воздвигает здание столь же строгое, как латынь, и столь же грозное, как речи фараона, сказанные Моисею. Джойс отважен, как нос корабля, и всеобъемлющ, как роза ветров. Через десять лет – этому уже поспособствовали куда более внимательные и упорные комментаторы, нежели я, – мы оценим его книгу по достоинству. А пока, за невозможностью взять «Улисса» в Неукен и неспешно изучить его в тишине, я хочу присвоить себе уважительные слова Лопе де Веги, обращенные к Гонгоре:

«Как бы то ни было, я должен оценить и полюбить божественный дар этого кабальеро, смиренно принимая то, что я понимаю, и почтительно восхищаясь тем, чего понять не могу».

1925

История ангелов

Ангелы старше нас на два дня и две ночи: Господь сотворил их в день четвертый, и они, между только что созданным солнцем и первой луной, поглядывали на нашу землю, которая тогда вряд ли представляла собой что-либо, кроме нескольких полей с пшеницей да огородов неподалеку от воды. Эти первоначальные ангелы – звезды. Древним евреям не стоило труда связать понятия «ангел» и «звезда». Я выберу из многих других примеров то место в Книге Иова (38: 7), где Господь говорит из бури, напоминая о начале мира: «когда мне пели все утренние звезды и ликовали все сыны Божии». Это дословный перевод Луиса де Леона, и нетрудно догадаться, что эти сыны Божии и поющие звезды – ангелы. Также Исаия (14: 12) называет «денницей» падшего ангела, о чем помнит Кеведо, когда пишет «мятежный ангел, бунтовщик-Денница». Это отождествление звезд и ангелов (скрашивающее одиночество ночей) кажется мне прекрасным, это награда евреям за то, что они оживили души звезд, придав жизненную силу их сиянию.

По всему Ветхому Завету мы встречаем множество ангелов. Есть там неявные ангелы, которые ходят праведными путями по долине и чья сверхъестественная сущность заметна не сразу; есть ангелы крепкие, как батраки, таков тот, кто боролся с Иаковом в святую ночь, пока не занялась заря; есть ангелы-воины, как вождь воинства Господня, явившийся Иисусу Навину; есть «две тьмы тем» ангелов в боевых колесницах Господа. Но весь ангеларий, весь сонм ангелов – в Откровении святого Иоанна Богослова: там существуют сильные ангелы, низвергающие дракона, и те, кто стоит на четырех углах Земли, чтобы она не вращалась, и те, кто превращает в кровь третью часть морей, и те, кто, становясь орудиями Его гнева, обрезает гроздья винограда и бросает их в великое точило гнева Божия, и те, кто связан при великой реке Евфрате и приготовлен для того, чтобы мучить людей, и те, в ком смешаны орел и человек.

Исламу тоже известны ангелы. Мусульман Каира едва видно из-за ангелов, реальный мир, в котором они живут, почти поглощен ангельским миром, поскольку, согласно Эдварду Уильяму Лейну, каждый последователь пророка получает двух ангелов-хранителей, или пять, или шестьдесят, или сто шестьдесят.

Трактат «О небесной иерархии», приписываемый обращенному в христианство греку Дионисию и созданный примерно в V веке нашей эры, представляет собой самый точный реестр чинов ангельских и различает, например, херувимов и серафимов, указывая, что первые полным и наиболее совершенным образом видят Бога, а последние – восторженные и трепещущие, наподобие возносящегося пламени, – вечно стремятся к Нему. Тысяча двести лет спустя Александр Поуп, архетип поэта-ученого, помнил об этом различии, когда писал свою известную строку:

As rapt seraph, that adores and burns.

(Как серафим, горя, боготворящий.)

Интеллектуалы-теологи не ограничиваются ангелами, а пытаются постичь мир сновидений и крыл. Это непростая затея, поскольку ангелов следует рассматривать как существа высшие по сравнению с человеком, но, разумеется, низшие по сравнению с Божеством. В трудах Роте, немецкого теолога-идеалиста, можно найти многочисленные примеры подобных диалектических колебаний. Его список свойств ангелов достоин размышления. Среди них сила разума, свобода воли, бестелесность (однако в сочетании со способностью на время обретать тело), внепространственность (ангел не занимает пространства и не может быть его узником); существование, имеющее начало, не имеющее конца; ангелы незримы и даже неизменны – свойство, присущее вечности. Что касается характерных черт ангелов, то за ними признают необычайную быстроту, возможность общаться между собой, не прибегая ни к словам, ни к знакам, и совершать вещи удивительные, но не чудесные. Например, они не могут ни создавать что-то из ничего, ни воскрешать мертвых. Как можно понять, мир ангелов, расположенный между людьми и Богом, в высшей степени регламентирован.

Каббалисты тоже обращаются к ангелам. Немецкий ученый, доктор Эрих Бишоф, в опубликованной в 1920 году в Берлине книге под названием «Первоначала каббалы» перечисляет десять сефирот, или эфирных эманаций божества, и соотносит каждую из них с какой-то областью неба, одним из имен Бога, одной из заповедей, с какой-то частью человеческого тела и одним из видов ангелов. Стелин в «Раввинической литературе» связывает первые десять букв еврейского алфавита, или азбуки, с этими десятью высшими мирами. Таким образом, буква «алеф» соответствует мозгу, первой заповеди, верхней части языков пламени, божественному имени «Я есмь Сущий» и серафимам, именуемым «Священными Животными». Очевидно, что совершенно ошибочно было бы обвинять каббалистов в неясности изложения. Они в высшей степени привержены разуму и пытаются осмыслить созданный по вдохновению, притом не сразу, а по частям, мир, словно его, несмотря на это, отличают та же точность и те же причинно-следственные связи, которые мы видим сейчас…

Этот рой ангелов не мог не оказаться в литературе. Примерам несть числа. В сонете дона Хуана де Хауреги, посвященном святому Игнатию, ангел сохраняет свою библейскую мощь, свою воинственную суровость:

Смотри: во всеоружье чистоты

Могучий ангел зажигает море.

Для дона Луиса де Гонгоры ангел – драгоценное украшение, которое может пленить дам и барышень:

Когда же, сжалясь над моей тоскою,

Распустит благородный серафим

Стальные узы хрупкою рукою?

В одном из сонетов Лопе встречается прелестная метафора, словно написанная в двадцатом веке:

Ангелов спелые гроздья.

У Хуана Рамона Хименеса ангелы пахнут полем:

Туманно-сиреневый ангел зеленые звезды гасил.

Мы приближаемся к тому почти что чуду, из-за которого и написан весь текст: к тому, сколь необыкновенно живучи ангелы. Человеческое воображение измыслило множество удивительных созданий (тритоны, гиппогрифы, химеры, морские змеи, единороги, драконы, оборотни, циклопы, фавны, василиски, полубоги, левиафаны и прочие, которых не перечесть), и все они исчезли, кроме ангелов. Какой стих отважится сегодня упомянуть о фениксе или о шествии кентавров? Ни один. Но любое самое современное стихотворение с радостью станет обителью ангелов и засияет их светом. Обычно я представляю их себе, когда смеркается, в вечерний час предместий или равнин, в долгую и тихую минуту, когда видно лишь то, что освещают закатные лучи, а цвета кажутся воспоминаниями или предчувствиями других оттенков. Не стоит зря докучать ангелам, ведь это последние божества, нашедшие у нас приют, вдруг они улетят.

1926

Словечки для стихов

Королевская академия испанского языка сумбурно и с натянутым пафосом сообщает: «Три эти части (грамматика, метрика и риторика) совокупно объединяют усилия, дабы наш богатейший язык сохранял свою достойную зависти сокровищницу красочных, точных и выразительных речений, свою палитру со множеством чарующих, сверкающих и живых слов, свою мелодичность, свой гармоничный ритм, благодаря которому он заслужил в мире имя прекрасного языка Сервантеса».

Весь этот фрагмент – лишь изобилие скудостей: от моральной нищеты, предполагающей, что достоинства испанского языка должны порождать зависть, а не наслаждение, до нищеты интеллектуальной, когда выразительные речения упоминают вне контекста, в котором они употребляются. Восхищаться выразительностью слов (помимо отдельных производных и звукоподражаний) – это то же самое, что восхищаться улицей Ареналес за то, что такая улица называется «Ареналес». И все-таки я не хочу вдаваться в мелкие подробности; в этой протяженной академической фразе меня интересует главное: настойчивое утверждение касательно богатства испанского языка. А есть ли таковые богатства на самом деле?

Артуро Коста Альварес («Наш язык») приводит упрощающий метод, который употребил (или которым злоупотребил) граф де Каса Валенсия, желая сопоставить французский язык с испанским. Этот сеньор прибег к математическому подсчету и выяснил, что в словаре Королевской академии содержится почти шестьдесят тысяч слов, а в соответствующем французском словаре их всего тридцать одна тысяча. Неужели это означает, что испанский оратор имеет в своем распоряжении на двадцать девять тысяч представлений больше, чем француз? Сомнительное умозаключение. Но если численное превосходство языка неравнозначно умственному, образному превосходству, то чем же здесь гордиться? И напротив, если количественный показатель имеет значение, то всякое мышление обречено на скудость, если только думают не по-немецки или не по-английски: словари этих языков включают в себя больше ста тысяч слов.

Лично я верю в богатство испанского языка, но считаю, что мы должны не хранить его в ленивой неподвижности, а до бесконечности преумножать. Любую лексику можно усовершенствовать, и я намерен это доказать.

Внешний мир – это куча-мала из перемешанных ощущений. Зрелище неба над полем, аромат смирения, которым, кажется, дышат поля, насыщенная резкость табака, обжигающего горло, долгий ветер, бичующий дорогу, покорная прямота трости, отдающей себя нашим пальцам, – все это проникает в сознание всякого человека сообща, почти нераздельно. Язык – это действенное средство для приведения в порядок таинственного изобилия мира. Мы берем в руку шар, видим пятно света, подобного заре, нас радует пощипывание во рту – и мы врем себе, что три эти разнородные вещи суть одна и зовется она «апельсин». Сама по себе луна – уже выдумка. Помимо астрономических параметров, которые пока что нас не должны волновать, нет никакого сходства между большим желтым кругом, который сейчас отчетливо поднимается над стеной в Реколете, и тем розовым ломтиком, который я видел в небе на площади Майо много ночей назад. Всякое существительное – это сокращение. Вместо того чтобы перечислять «холодное», «отточенное», «режущее», «несокрушимое», «сверкающее», «остроконечное», мы произносим «кинжал»; заменяя удаление солнца и воцарение тьмы, говорим «закат».

(Префиксы класса, используемые в китайском языке, представляются мне попыткой объединить формы прилагательного и существительного. Они как будто заняты поиском имени и предшествуют ему, набрасывая очертания. Так, например, частица «pa» неизменно используется при обозначении приспособлений и вставляется между местоимением или числительным и названием вещи. Никто не скажет «i tau» («этот нож») – только «i pa tau» («острый нож», «удобный нож»). Точно так же префикс «quin» привносит идею охвата и используется, когда говорят о дворах, об изгородях, о домах. Префикс «chang» предвосхищает плоскость и ставится перед словами «порог», «скамья», «циновка», «доска» и тому подобное. В целом, части речи в китайском не сильно различаются между собой – классификация слов, аналогичная европейской, зависит от их расположения в фразе.

Моими авторитетами для этого кусочка синологии послужили Ф. Гребнер («Мир примитивного человека», глава 4) и Дуглас из «Британской энциклопедии».)[6]

Я настаиваю на изобретательной природе любого языка и делаю это преднамеренно. Язык – создатель сущностей. Различные отрасли человеческого знания добились права на собственные миры, для описания этих миров существуют особые своды понятий. Математика разработала свой особый язык, состоящий из цифр и знаков, – по своему изяществу он ничуть не уступает другим языкам. Метафизика, естественные науки и искусство неисчислимо преумножили общую сокровищницу слов. Вербальный вклад теологии («покаяние», «первопричина», «бессмертие») трудно переоценить. И только поэзия – искусство откровенно вербальное, искусство играть с воображением посредством слов, как определил ее Артур Шопенгауэр, – только поэзия клянчит подачки от всех остальных. Поэзия работает с чужими инструментами. Авторы поэтик твердят нам о поэтическом языке, однако, если мы желаем его получить, они вручают нам несколько высокопарностей вроде «скакуна», «борея» и «багрянца», да еще добавляют «сколь» вместо «сколько». Да разве есть в этих словечках убедительность поэзии? Что в них поэтичного? «Лишь то, что в прозе они нетерпимы», – ответил бы Сэмюэл Тейлор Кольридж. Я не отрицаю случайной удачи отдельных поэтических речений, и мне приятно вспомнить, что дону Эстебану Мануэлю Вильегасу мы обязаны словом «diluviar»[7], Хуану де Мене – словами «congloriar»[8] и «confluir»[9]:

Наделены вы всем, и только вместе пристало ваши свойства восславлять. Сколь многие стремятся подражать вам в жизни, добродетели и чести!

Совсем иначе мог бы выглядеть исключительно поэтический тезаурус, учитывающий слова, которые не употребляются в повседневной речи. Мир, предстающий перед нами, – сложнейшая вещь, и язык затронул лишь малую часть неутомимых комбинаций, которые возможно выстроить с его помощью. Так почему бы не создать слово, одно-единственное слово для общего восприятия всех коровьих колокольчиков вечером, на закате солнца, вдалеке? Почему бы не изобрести другое слово для шумного и грозного облика утренних улиц? И еще одно – для благих намерений (трогательных в своем бессилии) первого фонаря, горящего ранним светлым вечером? И еще одно – для недоверия к самому себе после совершённой подлости?

Я сознаю, что идеи мои утопичны, что задуманная возможность далека от ее реального воплощения, но я верю, что размеры будущего окажутся не менее грандиозными, чем мои надежды.

1926

Исповедание литературной веры

Я человек, который отважился написать и даже опубликовать стихи-воспоминания о районах города, теснейшим образом связанных с моей жизнью: в одном из них прошло мое детство, в другом я познал наслаждение и боль любви – возможно, великой любви. А еще я допустил несколько поэтических воспоминаний о временах Росаса, которые в силу моих читательских предпочтений и боязливой семейной традиции остаются исконной родиной моих чувств. На меня обрушились несколько критиков, отметивших мои публикации софизмами и упреками, поразительными в своей неуклюжести. Один критик определил меня в ретрограды; другой в знак ложного сочувствия указал мне на районы более живописные, нежели те, что встретились в моей судьбе, и порекомендовал мне пятьдесят шестой трамвай, идущий в Патрисиос, вместо девяносто шестого, идущего в Уркису; одни нападали на меня во имя небоскребов, другие – во имя жестяных лачуг. Такие подвиги непонимания (описывая их здесь, я был вынужден смягчить краски, иначе они показались бы невероятными) оправдывают это исповедание литературной веры. О своем литературном кредо я могу с определенностью утверждать то же, что и о религиозном: оно мое потому, что я в него верю, а не потому, что я его изобрел. Больше того, я думаю, что эта формулировка универсальна и затрагивает даже тех, кто противоречит ей на словах.

Вот он, мой постулат: всякая литература в конечном счете автобиографична. Все поэтично в меру того, насколько нам раскрывается судьба автора, поэтичен любой отблеск судьбы. В лирике судьба, как правило, осторожна и замирает в неподвижности, но ее контур очерчивают лишь для нее характерные символы – они-то и позволяют ее выследить. Именно такой смысл имеют у Гонгоры вьющиеся волосы, сапфиры и хрусталь, а у нашего Альмафуэрте – грязь и своры собак. То же самое и с романами. Единственный персонаж, имеющий значение в педагогическом романе «Критикон», – не Критило, не Андренио, не окружающая их аллегорическая массовка; это брат Грасиан, гениальный карлик, с его выспренними каламбурами, с низкопоклонством перед архиепископами и вельможами, с его культом недоверчивости, с его бременем избыточной учености, с его сиропным привкусом и послевкусием желчи. Точно так же наша вежливость заставляет нас притворно доверять Шекспиру, когда тот вливает в древние истории свое великолепное многословие, но при этом мы на самом деле верим в самого драматурга, а не в дочерей Лира. Важное уточнение: я не оспариваю жизненную силу пьес и романов; я утверждаю, что нам всегда потребны души, судьбы, неповторимые особенности и наша мудрая алчность всегда знает, чего ищет, так что, если выдуманные жизни ее не насыщают, она начинает любовно копаться в жизни автора. Об этом говорил еще Маседонио Фернандес.

То же самое и с метафорами. Любая метафора, какой бы диковинной она ни была, являет собой возможный личностный опыт, и сложность не в том, чтобы ее изобрести (это дело простейшее, достаточно стасовать колоду ярких слов), а в том, чтобы ее обосновать и суметь заворожить читателя. Поясню свою мысль на примерах. Вот описание из Эрреры-и-Рейссига («Каменные пилигримы», страница 49 в парижском издании):

Трепещет роща в комьях влажной ваты,

вершина – в белом призрачном экстазе.

Здесь мы наблюдаем две странности: вместо тумана появляется влажная вата, в которой деревьям холодно, а верхняя точка холма погружена в экстаз, в задумчивое созерцание. Эррера не поражен этим удвоением чуда, он движется дальше. Сам поэт не осознал того, о чем пишет. Как же осознать это нам?

А теперь я приведу несколько строк другого восточного поэта (чтобы на меня не сердились в Монтевидео) – о сварщике на трамвайных путях. Их автор Фернан Сильва Вальдес, и, на мой вкус, они выполнены идеально. Это метафора, умело приложенная к жизни, сделанная частью судьбы человека, который действительно в нее верит, радуется случившемуся чуду и даже хочет разделить его с нами. Вот это место:

Красиво,

смотрите, как красиво:

посреди улицы звезда упала,

и человек в маске

внутри ковыряется, сам обжигается от такого

накала.

Смотрите, как красиво:

посреди улицы звезда упала,

и толпа изумленная

кругом широким встала

смотреть, как она, сверкая,

звездный свой дух испускала.

Сегодня мне явлено чудо —

да разве этого мало? —

посреди улицы

звезда упала.

Бывает, что автобиографическая, личная составляющая исчезает, заслоненная воплощающими ее событиями, – тогда она как сердце, что бьется глубоко внутри. Встречаются сочинения или отдельные строки, которые радуют нас без причины; их образы – скорее приближения, а не точные попадания, сюжет – мутная похлебка, плод ленивого воображения; сочетание звуков неуклюже, и тем не менее стихотворение или одна его строчка не выходит у нас из головы и просто доставляет радость. Такое расхождение между эстетическим вкусом и ощущением коренится в несовершенстве первого: если хорошо поискать, окажется, что стихи, которые нравятся нам вопреки всему, как раз и таят в себе душу, неповторимость, судьбу. И больше того: есть вещи, поэтичные только потому, что подразумевают человеческие судьбы, – например, карта города, четки, имена двух сестер.

Несколькими строками выше я писал, что образы требуют правды – объективной или субъективной; теперь я утверждаю, что рифма, по причине ее нахальной искусственности, способна внести оттенок надувательства в самые правдивые стихи, а ее работа в целом противоречит поэзии. Всякая поэзия – это откровение, а необходимые условия для любого откровения – это доверие того, кто слушает, и правдивость того, кто говорит. А рифма несет в себе первородный грех: ощущение обмана. И хотя этот обман нас только тревожит и никогда не раскрывается до конца, одного подозрения достаточно, чтобы лишить нас упоения стихами. Мне возразят, что вставные словечки – это огрех слабых стихотворцев; я считаю, что это непременное условие рифмованной поэзии. Одни скрывают их умело, другие неумело, но они есть у всех. Приведу пример постыдной подрифмовки, допущенной знаменитым поэтом:

Я, слушая псалмы, вздыхал не раз,

смотрел и знал, что встреч не будет новых;

твои глаза, два голубя почтовых,

со звезд вернулись, завершив рассказ.

Совершенно очевидно, что эти четыре строки укладываются в две, что у первых двух строк нет иной причины для существования, кроме как для поддержки вторых. Перед нами такая же уловка версификации, как и в нашей классической милонге, где подрифмовка являет себя без стыда:

Жареная колбаса,

рыбка и петрушка.

Никому не уступлю

я свою подружку.

Я объявил, что всякая поэзия – это откровенная исповедь от первого лица, исповедь характера, человеческого приключения. Явленная читателю судьба может быть вымышленной или архетипической (повествование в «Дон Кихоте», в «Мартине Фьерро», монологи персонажей Браунинга, разные версии Фауста), а может быть и личной: таковы повествующие о себе Монтень, Томас Де Квинси, Уолт Уитмен – да и любой подлинный лирик. Мне близок второй вариант.

Как же добиться чудесного озарения наших жизней? Как внедрить в чужие сердца нашу постыдную правду? Сами инструменты являются для нас помехами. Стих – это певучая сущность, туманящая значение фразы; рифма – это игра слов, нечто вроде всерьез воспринятого каламбура; метафора – это безудержное преувеличение, ложь по традиции, похвальба, в которую никто не верит. (И все-таки мы не можем обойтись без метафоры: ровный стиль, который прописал нам Мануэль Гальвес, – это удвоенная метафора: ведь «стиль» этимологически означает «резец», а «ровный» значит плоский, гладкий, без бороздок. Всем ли это понятно?)

Еще одна ошибка – это словесное разнообразие. О нем твердят все, кто учит сочинять стихи – без всякого на то основания. Я считаю, что слова следует завоевывать, проживая каждое из них, и что внешняя доступность, которой наделяет их словарь, – это лишь кажимость. Да не осмелится никто использовать слово «предместье», не исходив вдоль и поперек его высокие тротуары, не возжелав его и не выстрадав, точно невесту; не ощутив щедрого дара его глиняных стен, его пустырей, его лун за углом альмасена. Я уже отвоевал свою бедность; я узнал среди тысяч слов те девять или десять, которые близки моему сердцу; я уже написал больше одной книги, чтобы суметь написать хотя бы одну страницу. Ту страницу, что послужит мне оправданием и будет кратким очерком моей судьбы, страницу, которую, возможно, услышат лишь присяжные ангелы в день Страшного суда.

Проще говоря, ту самую страницу, которую вечером, перед свершившейся истиной оконченного дня, на закате под новым темным ветром, с яркими девичьими силуэтами на фоне улицы, я бы отважился прочесть своему другу.

1926

Наслаждение от литературы

Полагаю, что детективные романы Эдуардо Гутьерреса, греческая мифология, «Саламанкский студент», рациональные и столь мало фантастические фантазии Жюля Верна, потрясающие истории Стивенсона и первый в мире роман с продолжением, «Тысяча и одна ночь», – это лучшие из литературных наслаждений, которые я познал.

Перечень этот разнороден и не может похвастать иным единством, кроме единства раннего возраста, когда я все это прочел. В том позавчерашнем дне я был гостеприимный читатель, аккуратный исследователь чужих жизней и принимал все прочитанное с радостью и счастливым смирением. Я верил всему – даже плохим иллюстрациям и опечаткам. Каждая история была приключением, и, чтобы пережить новое приключение надлежащим образом, я искал достойные, почетные места: самую неприступную лестничную площадку, чердак, плоскую крышу нашего дома.

Затем мне открылись слова: я узнал, что это лакомство поддается чтению и даже запоминанию, и приютил множество отрывков в прозе и стихах. Некоторые из них – до сих пор – скрашивают мое одиночество, и радость, которую они принесли тогда, вошла для меня в привычку; другие строки милосердно покинули мою память, как «Тенорио»: когда-то я помнил пьесу целиком, а ныне ее искоренили годы и мое охлаждение. Мало-помалу, разобравшись со всеми уловками вкуса, я приобщился к литературе. Не могу вспомнить, когда я впервые прочел Кеведо; теперь это мой самый посещаемый автор. Напротив, я помню, какой страстной была моя первая встреча с «Sartor Resartus» (или с «Перекроенным портным») бесноватого Томаса Карлейля: свергнутая книга, давно уже листаемая только в библиотеках. Позже я постепенно сдружился с авторами, знакомством с которыми я горжусь и теперь: Шопенгауэром, Унамуно, Диккенсом, Де Куинси и снова Кеведо.

А что же сейчас? Я сделался писателем и критиком и должен признать (не без грусти и осознания собственной бедности), что перечитываю книги с отчетливым наслаждением, а новое чтение восторгов у меня не вызывает. Я склонен не признавать за сегодняшними авторами новизны, я классифицирую их по школам, влияниям и комбинациям. И мне кажется, что, положа руку на сердце, все критики мира (и даже кое-кто в Буэнос-Айресе) сказали бы то же самое. И это естественно: разум экономичен и стремится к порядку, а чудо кажется ему вредной привычкой. Признать это уже означает перестать оправдывать себя.

Менендес-и-Пелайо пишет: «Если бы стихи не читались глазами истории, сколь малому их числу удалось бы выжить!» («История американской поэзии», том 2). На самом деле это не открытие, а признание. Живительные глаза истории – просто система сожалений, оправданий и вежливых снисхождений. Мне могут возразить, что в отсутствие такой перспективы мы рискуем спутать первооткрывателя с плагиатором, фигуру с ее тенью. Все верно, но одно дело – справедливое распределение лавров, и совсем другое – чистое эстетическое наслаждение. Я с сожалением вынужден признать, что для всякого, кому приходится пролистывать множество томов и выносить свое суждение (не это ли задача критика?), чтение сводится к генеалогии стилей и выслеживанию влияний. Критик живет с ужасной и почти невыразимой истиной: красота в литературе – случайность, она зависит от симпатий и антипатий между словами, тасуемыми писателем, и никак не связана с вечностью. Эпигоны, завсегдатаи уже поэтизированных тем, нередко достигают красоты; новаторы – почти никогда.

Наша инертность побуждает говорить о вечных книгах, классических книгах. Быть может, существует какая-нибудь вечная книга, абсолютно совпадающая с нашими вкусами и капризами, равно отзывчивая и многолюдным утром, и одинокой ночью, ладящая со всеми временами суток на свете? Твои любимые книги, читатель, суть черновики этой до конца не прочитанной книги.

Если бы достижение словесной красоты, которую дарует нам искусство, было делом бесспорным, то антологии составляли бы без хронологического порядка, не упоминая даже имен авторов и литературных школ. За всякий текст говорила бы очевидность красоты. Определенно, такой взбалмошный подход представляет опасность для принятых ныне антологий. Как можно наслаждаться сонетами Хуана Боскана, не зная, что они были первыми сонетами, которыми переболел наш язык? Как вытерпеть сонеты имярека, если нам не известно заранее, что имярек сотворил еще множество других, куда хуже, и к тому же составитель этой антологии – его друг?

Я опасаюсь, что эта мысль останется непонятой, поэтому, рискуя впасть в чрезмерное упрощение, подыщу пример. Пускай нам послужит иллюстрацией вырванная из контекста метафора: «Огонь пожирает поле безжалостными челюстями». Достойна ли она осуждения или оправдания? Я утверждаю, что это зависит исключительно от того, кто ее создал, и не вижу здесь противоречия.

Давайте предположим, что где-нибудь в кафе на Корриентес или на Авениде некий литератор выдает мне эту фразу за свою. И я бы подумал: теперь составлять метафоры – простейшее дело; заменить «сжигать» на «пожирать» – не самая удачная подстановка; упоминание челюстей могло бы кого-то и удивить, но это только слабость поэта, который механически позволил себя увлечь выражению «всепожирающее пламя»; в целом – ноль… А теперь давайте предположим, что эту метафору мне представят как порождение китайского или сиамского поэта. И я бы подумал: у китайцев все превращается в дракона, и я бы представил себе пожар в виде змеящегося праздника, и метафора бы мне понравилась. Предположим, что этой метафорой воспользовался очевидец пожара или, еще лучше, человек, которому языки пламени по-настоящему угрожали. И я бы подумал: этот образ огня с челюстями действительно связан с ужасом, с кошмарным сном, он наделяет человеческой яростью и ненавистью природное явление. Такая фраза почти мифологична и обладает мощнейшим воздействием. Предположим, мне откроют, что отец этого сравнения – Эсхил, вложивший его в уста Прометею (и это правда), и что плененный титан, прикованный к вершине скалы жестокими прислужниками Силой и Властью, сказал эту фразу Океану, который прибыл на крылатой колеснице, чтобы проведать Прометея в час страдания. И тогда это выражение покажется мне уместным и даже превосходным, если учитывать необыкновенную природу собеседников и отдаленность (саму по себе поэтичную) их происхождения. Я поступил бы так же, как и читатель, который, несомненно, отложил бы свой приговор до того момента, когда ему откроют, кому принадлежит эта фраза.

Я говорю без всякой иронии. Удаленность и древность (набухание пространства и времени) притягивают наши сердца. Эту истину возвестил еще Новалис, а Шпенглер в своей знаменитой книге сумел ее блестяще обосновать. Я же хочу подчеркнуть, что она применима для литературы, которая всегда патетична. Если нас потрясает мысль, что две тысячи лет назад жили люди, то как не почувствовать волнение при мысли, что эти люди слагали стихи, созерцали мир, отобразили в легких несокрушимых словах что-то из их весомой и быстротечной жизни, что этим словам суждена была долгая судьба?

Время, этот прославленный ниспровергатель, известно своими разрушениями, своими италийскими руинами, но оно умеет и созидать. Время укрепило и даже обогатило для нас горделивый стих Сервантеса:

¡Vive Dios, que me espanta esta grandeza!..

Когда изобретатель и живописатель Дон Кихота создавал эту строку, «vive Dios» («мой Бог») являлось междометием, таким же обыденным, как «caramba» («черт побери»), а «espantar» («пугать»), приравнивалось к «asombrar» («удивлять»). Подозреваю, что современники Сервантеса воспринимали этот стих так: «Смотрите, этой штукой я сражен» – или как-то вроде того. Для нас же он полон крепости и энергии. Время, друг Сервантеса, сумело подправить черновик.

Обычно же удел бессмертных иной. Нюансы их чувств и мыслей, как правило, исчезают или присутствуют в их писаниях незримо – их невозможно ни восстановить, ни вообразить. Зато их индивидуальность (это упрощение платоновской идеи, то, чем человек не является ни в одно мгновение своей жизни) накрепко укореняется в наших душах. Бессмертные становятся сухими и безупречными, как арабские цифры. Абстракциями. Всего лишь пригоршней теней, но зато – в вечности. Для них слишком хорошо подходит это выражение: «Сохранилось только эхо, родившееся из пустоты и небытия, – это даже не голос, а едва лишь хвост отзвучавшего слова»[10] (Кеведо, «Час воздаяния или разумная фортуна», глава XXXV). Но ведь бессмертия бывают разные.

Ласковое и надежное бессмертие (порой достигаемое личностями посредственными, но верными своему призванию и неутомимо пылкими) – удел поэта, чье имя связано с определенным местом на земле. Таков случай Бёрнса, пребывающего в распаханных землях, в неторопливых реках, среди уютных хребтов Шотландии; таков случай нашего Каррьего, который не покидает своего постыдного, тайного, почти умершего предместья на юге Палермо, которое немыслимым археологическим усилием можно опознать в пустыре, где ныне сохранился всего один дом и винная лавка, теперь превращенная в универсальный магазин. А еще бывает бессмертие в явлениях вечных. Луна, весна и соловьи свидетельствуют о славе Генриха Гейне; море под тяжелым серым небом – о славе Суинберна; нескончаемые перроны и пристани – о славе Уолта Уитмена. Но лучшие из бессмертий (те, чья вотчина – страсть) до сих пор остаются вакантными. Нет поэта, полностью присвоившего себе голос любви, ненависти, смерти или разочарования. Это означает, что великие стихи человечества пока еще не написаны. И такое несовершенство не может не радовать нашу надежду.

1927

Словесное расследование

I

Я хочу поделиться с читателями одним из своих неведений: хочу написать о строптивой неподдающейся загадке – вдруг какой-нибудь сомневающийся читатель поможет мне над ней сомневаться, а возможно, наш общий полумрак, соединившись, обернется светом. Проблема моя – почти грамматического свойства, заранее предупреждаю тех читателей, которые (под видом дружеской помощи) осуждают мои языковые копания и требуют от меня человеческих историй. Я мог бы ответить, что самое человеческое (то есть наименее минеральное, растительное, животное и даже ангелическое) – это и есть грамматика; но я понимаю таких критиков и приношу извинения за эту статью. Моим страданиям и моим восторгам будут отведены другие страницы, если кто-то захочет прочитать и об этом.

Вот вопрос, который оставляет меня в недоумении: какой психологический процесс позволяет нам понимать высказывание?

Чтобы рассмотреть этот вопрос (я не отваживаюсь намекать на его решение), мы подвергнем анализу произвольно выбранную фразу, не следуя тем повторяющимся (искусственным) классификациям, которыми полнятся разнообразные грамматики; мы будем искать содержание, которое слова передают тому, кто по ним пробегает. Пускай это будет известнейшая и безусловно прозрачная фраза: «En un lugar de la Mancha, de cuyo nombre no quiero acordarme» и так далее.

Я приступаю к анализу.

«En»[11]. Это не полновесное слово, а обещание слов последующих. Оно указывает, что непосредственно примыкающие к нему слова не составляют основы контекста, а лишь располагают его во времени либо в пространстве.

«Un»[12]. Как правило, это слово обозначает единицу относящегося к нему слова. Но не здесь. Здесь это указание на нечто реально существующее, но не совсем определенное и ограниченное.

«Lugar»[13]. Это слово для месторасположения, обещанного нам предлогом «en». Роль его – исключительно синтаксическая: оно не может добавить никакой определенности к заявленному двумя предыдущими словами. Выраженное через «en» равносильно выраженному через «en un lugar», поскольку любое «en» находится в каком-нибудь месте, это подразумевается само собой. Мне могут возразить, что «lugar» – это существительное, некая вещь и что Сервантес его написал не для обозначения части пространства, а в значении «селение, село, деревушка». На первое замечание я отвечу, что после Маха, Юма и Беркли рискованно ссылаться на вещи в себе, а для обычного читателя между предлогом «en» и существительным «lugar» разница только в форме выражения; что до второго – эта разница действительно существует, вот только замечается она гораздо позднее.

«De». Обычно это слово выражает зависимость, принадлежность. Здесь оно, довольно неожиданно, выступает синонимом слова «en». В данном случае «de» означает, что место действия до сих пор таинственного основного предложения находится еще в каком-то месте, каковое вскорости будет нам открыто.

«La»[14]. Это почти слово (так нас учат) происходит от «illa», что в латыни означало «та». Получается, когда-то это было внятное оправданное слово, как будто оживленное человеческим жестом; ныне же это призрак былого «illa», не имеющий иной задачи, кроме указания на грамматический род; причем такая классификация по родам начисто лишена сексуальности: она предполагает мужественность в наперстках[15], но не в шпагах[16]. (Попутно стоит вспомнить рассуждения Гребнера о грамматическом роде: сейчас склоняются к выводу, что изначально грамматические роды знаменовали некую шкалу ценностей и что женский род во многих языках – например, в семитских – выражает понятия меньшей ценности.)

«Mancha». Это существительное гораздо более информативно. Сервантес употребил его, чтобы знакомая ему реальность придала выпуклость неслыханной реальности его Дон Кихота. Хитроумный идальго сумел выплатить долг сторицей: если другие народы слышали о Ла-Манче, это его заслуга.

Означает ли вышесказанное, что называние Ла-Манчи само по себе являлось пейзажем для современников романиста? Я рискну утверждать обратное: для них это была реальность не зрения, а ощущения – простецкая и непоправимая, безыскусная провинциальность. Тогдашним читателям не требовалось зрительного представления, чтобы все понять: тогда говорили «Ла-Манча», как мы теперь говорим «Пигуэ». Тогдашний кастильский пейзаж был как одна из «раскрытых тайн» («offenbare Geheimnisse») Гёте. Сервантес его не видел: достаточно обратить внимание на дубравы в итальянском стиле, которые писатель рассыпал по роману для вящего благолепия. Лучше Сервантеса в ламанчском пейзаже разбирался Кеведо: прочтите (в письме к дону Алонсо Мессии де Лейве) суровейшее описание, которое начинается со слов «В Ла-Манче, зимой, где тучи и ручьи, в других местах производящие рощи тополей, производят только грязь и болота…», а еще через несколько строк заканчивается так: «Рассвело; я почитаю низостью для зари вспоминать о таких местах».

Скрупулезное продолжение такого анализа кажется мне делом бесполезным. Замечу только, что исследованный фрагмент заканчивается запятой. Этот закругленный штришок указывает, что следующая группа слов, «de cuyo nombre»[17], должна относиться не к Ла-Манче (имя которой автору все-таки захотелось упомянуть), а к месту. Иначе говоря, этот закругленный штришок, или знак пунктуации, или краткая пауза для подведения итога, или атом тишины, принципиально не отличается от слова. Вот насколько значительны запятые – или ничтожны слова.

Перейдем теперь к общему расследованию.

Все пролистанные мною грамматики (и даже просвещеннейший труд Андреса Бельо) единодушно учат нас, что каждое обособленное слово – это знак, оно обозначает отдельную идею. Эта доктрина поддерживается всеобщим согласием, ее подкрепляют и словари… Разве можно отрицать, что каждое слово – это единица смысла, если словарь (в алфавитном беспорядке) учитывает именно слова, разобщает их и дает безапелляционные определения? Да, задача стоит нелегкая, однако проделанный выше анализ призывает ее осуществить. Невозможно представить, что одна синтагма «En un lugar de la Mancha, de cuyo nombre no quiero acordarme» объединяет в себе двенадцать идей. Будь все так на самом деле, беседа являлась бы уделом ангелов, а не людей. Но все обстоит иначе, и вот доказательство: одно и то же понятие можно выразить большим или меньшим количеством слов. «En un pueblo manchego cuyo nombre no quiero recordar» говорит о том же самом, но здесь девять знаков вместо двенадцати. Получается, что слова не являются реальностью языка, слова – по отдельности – не существуют. Такова точка зрения Бенедетто Кроче. Кроче идет и дальше: он отрицает существование частей речи, объявляет их результатом вмешательства логики, наглым подлогом. Предложение, утверждает Кроче, неделимо, а расчленяющие его грамматические категории суть абстракции, добавленные к реальности. Одно дело – устное речение, и совсем другое – его посмертная переработка на существительные, прилагательные и глаголы.

Мануэль де Монтолиу в своем признании (и одновременно опровержении) крочизма толкует этот тезис на свой лад и резюмирует не без таинственности: единственная лингвистическая реальность – это высказывание. Понятие не следует воспринимать так, как указано в грамматиках; высказывание – это идеальный орган выражения, приспособленный как для простейшего восклицания, так и для длинной поэмы («Язык как эстетический феномен». Буэнос-Айрес, 1926).

С выводом Монтолиу-Кроче трудно согласиться психологически. На практике это выглядит так: мы не воспринимаем сначала предлог «en», затем артикль «un», потом существительное «lugar» и тут же следом предлог «de»: мы скорее овладеваем ими в едином акте постижения целой главы и даже целого произведения.

Меня могут обвинить в подмене понятий, сказать, что эта доктрина относится не к психологии, а к эстетике. На это я отвечу, что психологическое заблуждение не может быть эстетической истиной. К тому же разве Шопенгауэр не сказал, что форма нашего разума – это время, тончайшая линия, являющая нам понятия только последовательно, одно за другим? Такая тонкость пугает тем, что поэмы, о которых с почтением упоминают Монтолиу-Кроче, обретают целостность в нашей слабой памяти, но не в последовательности работы того, кто их пишет, и того, кто их читает. (Я написал «пугает», потому что гетерогенная последовательность восприятия расчленяет не только пространные сочинения, но и всякую написанную страницу.) К утверждению этой мысли близко подходил и Эдгар По, который в своем эссе о поэтическом принципе отмечал, что не бывает длинных поэм, что «Потерянный рай» (в действительности) есть ряд небольших стихотворений. Передаю его мнение на своем языке: «Если ради сохранения единства поэмы, цельности ее эффекта или производимого ею впечатления мы прочитали бы ее за один присест, то в итоге волнение наше постоянно то нарастало, а то спадало бы. 〈…〉 Изо всего этого следует, что конечный, суммарный или абсолютный эффект даже лучшей эпической поэмы на свете равняется нулю – и это именно так»[18].

Какое мнение более справедливо? Грамматики принуждают нас расписывать понимание слово за словом; последователи Кроче призывают охватывать целое одним волшебным взглядом. Обе возможности представляются мне сомнительными. Шпиллер в своей прекраснейшей (я намеренно использую этот эпитет) «Психологии» формулирует третий ответ. Я его только резюмирую; мне отлично известно, что резюме добавляют к краткому изложению фальшивый оттенок категоричности и непреложности. Шпиллер обращает внимание на структуру предложений, разбивает их на маленькие синтаксические группы, соответствующие единицам представления. Так, очевидно, что в расчлененной нами для примера фразе два слова, «la» и «Mancha», – это одно слово. Очевидно, что перед нами имя собственное, в нашем сознании столь же нерасторжимое, как «Кастилия», «Пять углов» или «Буэнос-Айрес». Однако здесь единица представления будет даже крупнее: три слова, «de la Mancha», как мы уже упоминали, синонимичны слову «manchego»[19]. (В латыни сосуществовали две формы притяжения: о мужестве Цезаря можно было сказать двумя способами – «virtus Caesarea» и «virtus Caesaris»; в русском языке всякое имя существительное обращается в имя прилагательное.) Другое смысловое единство – это выражение «no quiero acordarme», к которому, пожалуй, стоит прибавить слово «de», поскольку активный глагол «recordar»[20] и возвратный глагол «acordarse» с предлогом «de»[21] различаются только в грамматиках. (Вот хорошее подтверждение произвольности нашего письма: ведь «acordarme»[22] мы пишем как одно слово, а «me acuerdo»[23] – как два.) Продолжив такой анализ, мы разобьем наш период на четыре единицы: «En un lugar / de la Mancha / de cuyo nombre / no quiero acordarme, или En un lugar de / la Mancha / de (cuyo nombre) no quiero acordarme».

Сейчас я (быть может, с бесшабашной вольностью) применил интроспективный метод Шпиллера. Что касается другого метода, утверждающего, что каждое слово обладает значением, я уже продемонстрировал его сведение к абсурду (непреднамеренное, честное и аккуратное) в первой части этих рассуждений. Я не знаю, прав ли Шпиллер: мне достаточно показать удачное применение его тезиса.

Давайте обратимся к активно обсуждаемому вопросу: должно ли имя существительное следовать за прилагательным (как в германских языках) или же стоять перед прилагательным, как в испанском. В Англии говорят только так: «a brown horse» – «каурая лошадь»; мы с той же обязательностью ставим прилагательное позади. Герберт Спенсер утверждает, что синтаксический обычай англичан более удобен, и вот почему: достаточно услышать слово «лошадь», чтобы ее представить, а если потом нам говорят, что она каурая, это добавление не всегда согласуется с образом, который мы предчувствуем и формируем заранее. Иными словами, нам приходится подправлять образ, а прилагательное, выставленное вперед, снимает эту задачу. «Каурый» – понятие абстрактное, оно лишь подготавливает наше сознание.

Оппоненты могут возразить, что понятия «лошадь» и «каурый» равно конкретны или равно абстрактны. Но, вообще-то, дискутировать здесь бессмысленно: сплавленные символы «каурая-лошадь» и «brown-horse» давно уже сделались единицами представления.

Сколько единиц представления включает в себя язык? На этот вопрос ответить невозможно. Для опытного игрока единицами представляются шахматные термины «взять на проходе», «длинная рокировка», «ферзевой гамбит», «пешка е4», «конь е3 бьет слона»; для новичка же это полновесные фразы для постепенного постижения.

Полный свод единиц восприятия создать невозможно; упорядочить или классифицировать их тоже нельзя. Доказательство этого последнего утверждения станет моей следующей задачей.

II

Определение, которое я дам слову, как и все другие, будет словесным, то есть состоящим из слов. Мы остановились на том, что важнейшее в слове – это его функция единицы представления, и на том, что функция эта условна и переменчива. Например, термин «имманентность» является словом для знатоков метафизики, а для человека, который слышит его впервые, это целая фраза, которую он вынужден расчленять на «in» и «manere»: «внутри остается». (Innebleibendes Werk, внутриостающееся действие, как с прекрасной расточительностью перевел мейстер Экхарт.) И наоборот, почти все предложения дают материал для обыкновенного грамматического анализа, но для того, кто их слышит много раз, они сливаются в одно слово, в одну единицу представления. Сказать «В некоем селе Ламанчи» – это почти то же самое, что сказать «деревушка» или «захолустье»; сказать

И жадность, по велению судеб,

Потонет в море, —

значит пробудить одно-единственное представление; разумеется, оно будет различаться для разных слушателей, но все равно это будет одна единица.

Есть фразы, которые можно называть коренными, из них выводятся другие, с намерением или без подставляющие что-то новое, но их производный характер столь очевиден, что никого не введет в заблуждение. Возьмем зауряднейшую фразу: «луна из серебра». Бессмысленно стараться придать ей новизну, изменяя дополнение: бессмысленно писать «луна из золота, из янтаря, из камня, из мрамора, из земли, из песка, из воды, из серы, из грязи, из тростника, из табака, из ржавчины». Читатель – который всегда является и литератором – обязательно заподозрит, что мы обыгрываем варианты, и почувствует антитезу в сниженном дополнении «из земли» или, возможно, давно всем известную магию в дополнении «из воды». Приведу еще один пример. Мэтью Арнольд («Critical Essays», VII), к счастью для нас, цитирует одно суждение Жубера о Боссюэ, вот оно: «Он больше чем человек, это – сама человеческая природа с умеренностью святого, справедливостью епископа, благоразумием доктора и мощью великого духа». Здесь Жубер, не скрываясь, играет с вариативностью: он написал (и, наверное, подумал) «умеренность святого», а в следующий момент им завладели непреложные законы самого языка и он нанизал еще три клаузулы, объединенные общей симметрией и одинаково небрежные. Жубер как будто бы написал: «с умеренностью святого, с чем-то кого-то, с не знаю чем не знаю кого и с чем угодно великого духа». Фраза Жубера не менее бессвязна, чем этот костяк; в обоих случаях звучные клаузулы равняются вовсе не словам, а эмфатической имитации слов. Если даже проза, где ритм представлен минимально, влечет за собой эти услужливые подмены, то что говорить о поэзии, которая бесстрашно и якобы простодушно добавляет к ловушкам, расставленным ритмом, еще и другие подмены?

Что касается определений слова, они столь нечетки, что к защищаемой мною еретической идее (слово = представление) может подойти и официальная формулировка: «Словом называют слог или совокупность слогов, имеющих независимое существование и выражающих одну идею». При этом, очевидно, ограничителями таких совокупностей не могут выступать пробелы, которые ставятся на письме между псевдословами. Если следовать этой орфографической иллюзии, получится, что «manchego» – это одно слово, а «de la Mancha» – три.

Я упомянул о непреложности языка. Мужчина, ощутив прилив сентиментальных воспоминаний, рассказывает о былой возлюбленной и возвеличивает ее в следующих словах: «Она была так прекрасна, что…» – и эта связка в конце, эта незначительная частичка уже подталкивает к преувеличению, ко лжи, к измышлению примера. Писатель говорит о глазах девушки: «Глаза как…» – и считает необходимым добавить особый термин сравнения. Он забывает, что поэзия уже реализована в этом «как», забывает, что сам акт сравнения (то есть допущение столь сложных достоинств, представить которые возможно только с помощью посредника) – это и есть поэзия. И писатель вынужден закончить: «Глаза как солнца».

Лингвистика убеспорядочивает эту фразу на две категории: семантемы, слова-представления (глаза, солнца) и морфемы, простые шестеренки синтаксиса. В лингвистике «как» представляется морфемой, хотя этим «как» определяется весь эмоциональный климат фразы. «Глаза как солнца» представляются мыслительной операцией, неочевидным суждением, в котором идея глаз связывается с идеей солнца. Всякий интуитивно чувствует: здесь что-то не так. Чувствует, что нет необходимости представлять солнце, что автору хочется описать глаза, которые пускай бы смотрели на него вечно, глаза, с хозяйкой которых он хочет быть. Эта фраза ускользает от анализа.

Резюме – полезная вещь. Я высказал здесь два предположения, взаимно опровергающие друг друга. Первое отрицает существование грамматических категорий и частей речи, заменяет их единицами представления, которые могут состоять из одного обычного слова или из многих. (Представление не имеет синтаксиса. Кто бы научил меня отличать полет птицы от летящей птицы?) Второе предположение – это власть синтаксической последовательности над речью. Такое предположение может поставить в тупик, ведь нам уже известно, что синтаксис – это ничто. Очень серьезное противоречие. Неспособность выбрать – невозможность выбрать – правильное решение – это трагедия, общая для всякого писательства. Я принимаю эту трагедию, это предательское отклонение, присущее речи, этот отказ думать о чем бы то ни было.

Ради нашего спасения были предприняты две героические попытки – и обе были обречены на гибель. Одна из них – отчаянный эксперимент Раймунда Луллия, парадоксальным образом искавшего прибежища в самом сердце опасности; вторая попытка принадлежит Спинозе. Луллий (говорят, что озарение пришло от Христа) изобрел так называемую мыслительную машину, нечто вроде всем известного барабана для лотереи, но с иным принципом действия; Спиноза постулировал всего восемь определений и шесть аксиом, чтобы выровнять для нас, ordine geométrico[24], вселенную. Как легко заметить, ни Спиноза с его геометризированной метафизикой, ни Луллий с его алфавитом, выводящим к словам, которые выводят к фразам, – ни тот ни другой не сумели избежать языка. Оба они питали свои системы языком. Обойтись без языка способны только ангелы, изъясняющиеся с помощью мыслимых понятий, прямых представлений, совершенно не нуждаясь в помощи языка.

А что же мы, словесные создания, далеко не ангелы, те, кто пишет «под этим низким и условным небом», те, кто подразумевает, что вознесение к печатным литерам – это реальность высшего порядка? Да пребудет с нами горькая истина, перед которой мы должны смириться. Она станет нашим уделом: приспособиться к синтаксису, к его предательским сцеплениям, к неточностям, к «возможно», к излишней восторженности, к «однако», к нашей речи, этому полушарию лжи и тени. И следует признаться (не без ироничного разочарования), что наименее бессмысленная классификация нашего языка – это механика действительных и страдательных оборотов, герундия, безличных предложений и иже с ними.

Различие между стилями лежит в области синтаксиса. Очевидно, что на одном и том же костяке можно выстроить множество вариантов. Я уже показал, как «луна из серебра» порождает «луну из песка»; а «луна из песка» – при удачном стечении обстоятельств словоупотребления – могла бы подняться к автономной единице представления. Язык питает себя не вспышками озарения (таковых мало), а вариациями, случайностями и причудами. Говоря «язык», смиренно подразумеваем мысль.

Не нужно пытаться классифицировать идеи по сходству. Возможных классификаций чересчур много, чтобы одна из них явилась единственной. В искусстве любые идеи могут выражаться синонимичными словами: их климат, их эмоциональная температура не сильно отличаются. И мне больше нечего добавить о невозможности психологической классификации: о разочаровании в ней убедительно свидетельствует алфавитный порядок (алфавитный беспорядок) в словарях. Фриц Маутнер («Wörterbuch der Philosophie», том первый, с. 379–401) доказывает это с блистательным ехидством.

1927

Часть II

1929–1936

Вечное состязание Ахилла и черепахи

Понятия, связанные со словом «драгоценность» – дорогая безделушка, изящная, но некрупная вещица, удобство перемещения, прозрачность, не исключающая непроницаемости, утеха в старости, – оправдывают его употребление в данном случае. Не знаю лучшего определения для парадокса об Ахилле, столь устойчивого и настолько не поддающегося никаким решительным опровержениям – его отменяют на протяжении более двадцати трех веков, – что мы уже можем поздравить его с бессмертием. Повторяющиеся наплывы тайны ввиду такой прочности, тщетные ухищрения разума, к которым он побуждает человечество, – это щедрые дары, за которые мы не можем не благодарить его. Насладимся же им еще раз, хотя бы для того, чтобы убедиться в своей растерянности и его глубокой загадочности. Я намерен посвятить несколько страниц – несколько минут, разделенных с читателем, – его изложению и самым знаменитым коррективам к нему. Известно, что придумал его Зенон Элейский, ученик Парменида, отрицавшего, что во Вселенной может что-либо произойти.

В библиотеке я нашел несколько версий этого прославленного парадокса. Первая изложена в сугубо испанском Испаноамериканском словаре, в двадцать третьем томе, и сводится она к осторожному сообщению: «Движения не существует: Ахилл не сумеет догнать ленивую черепаху». Подобная сдержанность меня не удовлетворяет, и я ищу менее беспомощную формулировку у Дж. Г. Льюиса, чья «Biographical History of Philosophy»[25] была первой книгой по философии, которую я стал читать то ли из тщеславия, то ли из любопытства. Попробую изложить его формулировку. Ахилл, символ быстроты, должен догнать черепаху, символ медлительности. Ахилл бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и дает ей десять метров форы. Ахилл пробегает эти десять метров, черепаха пробегает один метр, Ахилл пробегает этот метр, черепаха пробегает дециметр, Ахилл пробегает дециметр, черепаха пробегает сантиметр, Ахилл пробегает сантиметр, черепаха – миллиметр, Ахилл пробегает миллиметр, черепаха – одну десятую долю миллиметра, и так до бесконечности – то есть Ахилл может бежать вечно, но не догонит черепаху. Таков бессмертный парадокс.

Перейду к известным опровержениям. Самые старые – Аристотеля и Гоббса – включены в опровержение, сформулированное Стюартом Миллем. По его мнению, эта проблема – всего лишь один из многих примеров заблуждения из-за ложной аргументации. Стюарт Милль уверен, что может его опровергнуть следующим анализом:

В заключении софизма слово «вечно» означает любой мыслимый промежуток времени; в предпосылке предполагается любое число временны́х отрезков. Это означает, что мы можем делить десяток единиц на десять, частное – опять на десять, сколько раз нам вздумается, и делениям пройденного пути, а следовательно, и делениям времени состязания конца нет. Однако бесконечное количество делений может осуществляться с чем-то конечным. В содержании парадокса не дана иная бесконечность длительности, чем та, что содержится в пяти минутах. Пока эти пять минут не прошли, частное можно делить на десять и еще раз на десять сколько нам вздумается, что вполне осуществимо с тем фактом, что общая длительность составляет пять минут. В результате доказывается, что для того, чтобы преодолеть это конечное пространство, требуется время, бесконечно разделяемое, но не бесконечное. (Милль, «Система логики», книга пятая, глава седьмая.)

Я не могу предвидеть мнение читателя, но чувствую, что предложенное опровержение Стюарта Милля есть не что иное, как изложение парадокса. Достаточно установить скорость Ахилла в одну секунду на метр, чтобы найти требуемое время.

Предел суммы этой бесконечной геометрической прогрессии будет двенадцать (точнее, одиннадцать и одна пятая; еще точнее, одиннадцать с тремя двадцатипятыми), но он никогда не достигается. То есть путь героя будет бесконечен, и он будет бежать вечно, но его маршрут закончится, не достигнув двенадцати метров, и его вечность не достигнет двенадцати секунд. Это методичное разложение, это конечное падение в бездны все более мелкие на самом деле не уничтожают проблему, а просто хорошо ее представляют. Не будем также забывать, что и бегуны уменьшаются – не только вследствие визуального уменьшения перспективы, но вследствие волшебного уменьшения, к которому их вынуждает то, что они занимают все более микроскопическое пространство. Представим себе также, что эта лестница бездны разрушает пространство при все более ускоряющемся беге времени, – этакий отчаянный двойной бег наперегонки неподвижности и экстатической быстроты.

Другой попыткой опровержения была сделанная в тысяча девятьсот десятом году Анри Бергсоном в его известном «Опыте о непосредственных данных сознания» – само название книги является предвосхищением основания. Вот страница из нее:

«С одной стороны, мы предписываем движению такую же делимость, какую имеет преодолеваемое пространство, забывая о том, что можно делить предмет, но не действие; с другой стороны, мы привыкаем проецировать это самое действие на пространство, применять его к линии, по которой движется предмет, – короче, делать движение вещественным. Из такого смешения движения и пройденного пространства и рождаются, на наш взгляд, софизмы Элейской школы; поскольку интервал, разделяющий две точки, бесконечно делим и если бы движение состояло из частей, подобных частям интервала, этот интервал никогда бы не был преодолен. Но суть в том, что каждый из шагов Ахилла – это простой неделимый акт и после некоего данного числа таких актов Ахилл должен был бы догнать черепаху. Заблуждение элеатов происходило из отождествления этого ряда отдельных актов sui generis[26] с гомогенным пространством, на котором они совершаются. Поскольку это пространство может быть делимо и разложено согласно любому избранному закону, они сочли себя вправе переосмыслить движение Ахилла в целом уже не в шагах Ахилла, но в шагах черепахи. Догоняющего черепаху Ахилла они в действительности подменили двумя черепахами, действующими согласно, двумя черепахами, сговорившимися делать шаги одного рода или одновременные действия, чтобы никогда одна не догнала другую. Почему Ахилл обгоняет черепаху? Потому что каждый из шагов Ахилла и каждый из шагов черепахи, будучи движениями, неделимы: таким образом, весьма быстро набирается сумма пространства, преодоленного Ахиллом, как длина, превосходящая сумму пространства, пройденного черепахой, и данной ей форы. Вот чего не учитывает Зенон, разлагая движение Ахилла по тому же закону, что и движение черепахи, забывая, что только пространство поддается произвольному сложению и разложению, и смешивая его с движением» («Непосредственные данные», испанский перевод Барнеса, с. 89, 90. По ходу дела исправляю некоторые явные огрехи переводчика). Суть фрагмента несложна. Бергсон допускает, что пространство бесконечно делимо, но отрицает такую делимость во времени. Чтобы развлечь читателя, он выводит двух черепах вместо одной. Он хотел бы сочетать время и пространство, являющиеся несочетаемыми: неровное, прерывистое время Джеймса с его неизменным бурлением обновления и делимое до бесконечности пространство нашего обычного восприятия.

Делая пропуски, я перехожу к известному мне опровержению, по вдохновенности единственно достойному оригинала, – как того требует эстетика мышления. Это опровержение, сформулированное Расселом. Я нашел его в благороднейшем труде Уильяма Джеймса «Some Problems of Philosophy»[27], а концепцию в целом, которую он выдвигает, можно изучить в последующих книгах ее изобретателя – «Introduction to Mathematical Philosophy»[28], 1919; «Our Knowledge of the External World»[29], 1926, – книгах нечеловеческой ясности, возбуждающих жажду знания и насыщенных. Согласно Расселу, операция счета является (по внутренней своей сущности) операцией сопоставления двух рядов. Например, если ангел смерти умертвил всех первенцев в Египте, кроме тех, что находились в домах, где дверь была помечена кровью, то, очевидно, спаслось столько, сколько было красных меток, не надо и пересчитывать их. Тут количество неопределенное; есть другие операции, в которых оно также неопределенное. Ряд натуральных чисел бесконечен, однако мы можем доказать, что нечетных там столько же, сколько четных.

Доказательство столь же безупречно, сколь примитивно, но оно не отличается от следующего доказательства того, что для числа 3018 существует столько же множителей, сколько есть чисел.

То же можно утверждать о степенях этого числа, с тем различием, что дистанция между ними будет все более возрастать.

Гениальное признание этих фактов вдохновило философа на формулу, что бесконечное множество – например, ряд натуральных чисел – есть множество, члены которого могут в свой черед раздваиваться на бесконечные ряды. На подобных высоких широтах счисления часть не менее обильна, чем целое: точное количество точек, имеющихся во Вселенной, равно тому, которое имеется в одном метре Вселенной, или в одном дециметре, или в самой огромной траектории звезды. Задача Ахилла оказывается включенной в этот героический ответ. Каждое место, занятое черепахой, сохраняет пропорциональное отношение с местом, которое занято Ахиллом, и скрупулезного соответствия, точка к точке, обоих симметричных рядов достаточно, чтобы объявить их равными. Не остается никакого периодического остатка начальной форы, данной черепахе: конечная точка ее пути, конечная точка пути Ахилла и конечная точка времени состязания – математически совпадают. Таково решение Рассела. Не оспаривая технического превосходства противника, Джеймс все же предпочитает не соглашаться. Заявления Рассела (пишет Джеймс) уклоняются от истинной трудности, касающейся категории бесконечного «растущее», а не категории «постоянное», – Рассел имеет в виду только последнюю, предполагая, что путь уже пройден и что задача состоит в том, чтобы уравновесить обе траектории. Между тем обе они не уточняются: определение пути каждого из бегунов или просто промежутка затраченного времени связано с трудностью достижения некой цели, когда каждый предыдущий интервал возникает раз за разом и перекрывает путь («Some Problems of Philosophy», 1911, с. 181).

Я подошел к концу моей заметки, но не наших размышлений. Парадокс Зенона Элейского, как указал Джеймс, покушается не только на реальность пространства, но и на самую неуязвимую и тонкую реальность времени. Добавлю, что жизнь в физическом теле, неподвижное пребывание, текучесть каждого дня жизни восстают против такой опасности. Подобный беспорядок вносится посредством одного слова «бесконечное», слова (а за ним и понятия), внушающего тревогу, которое мы отважно произносим и которое, превратившись в мысль, взрывается и убивает ее (существуют другие древние кары за общение со столь коварным словом – есть китайская легенда о скипетре императоров династии Лян, который укорачивается с каждым новым правителем наполовину: изувеченный многими династиями, скипетр этот существует и поныне). Мое мнение, после приведенных мною столь квалифицированных суждений, подвержено двойному риску показаться дерзким и тривиальным. Все же я его выскажу: парадокс Зенона неопровержим, разве что мы признáем идеальную природу пространства и времени. Так признаем же идеализм, признаем же конкретное увеличение воспринимаемого – и мы избегнем головокружительного умножения бездн этого парадокса.

Поколебать нашу концепцию Вселенной из-за этой крохи греческого невежества? – спросит мой читатель.

1929

Продолжительность ада

Среди плодов человеческого воображения ад больше других потерял с годами. Даже вчерашние проповедники позабыли его, оставшись без нищенской, но услужливой отсылки к святым кострам инквизиции, подстерегающим нас уже в посюстороннем мире, – муке, конечно, краткосрочной и все-таки вполне способной в границах земного стать метафорой бессмертия, той абсолютной и беспредельной муки, которую навек навлекли на себя наследники Господня гнева. Удовлетворительна моя гипотеза или нет, одно бесспорно: неустанная реклама этого божественного установления в конце концов утомила всех. (Не надо пугаться слова «реклама», оно вовсе не из коммерческого, а из католического обихода, где означает «собрание кардиналов».) Карфагенянин Тертуллиан во II веке нашей эры еще мог вообразить преисподнюю и рисовал ее так: «Нам по душе видения, представим же себе самое безмерное – Страшный суд. Какая радость, какой восторг, какой праздник, какое счастье – видеть стольких горделивых царей и ложных богов томящимися в гнуснейшем застенке мрака; стольких судей, гонителей имени Христова, – плавящимися на кострах много лютее тех, что насылали они на головы христиан; стольких угрюмых философов – рдеющими в багряном огне вместе с их призрачными слушателями; стольких прославленных поэтов – дрожащими перед престолом не Мидаса, а Христа; стольких трагических актеров – небывало искусными сегодня в изображении неподдельных мук!» («De spectaculis»[30], 30; цитирую по труду и переводу Гиббона). Но уже Данте в своей исполинской попытке анекдотически представить нескольких приговоренных божественной справедливостью на фоне Северной Италии, увы, не нашел в себе подобного энтузиазма. Позднейшие же литературные преисподние Кеведо (не более чем занятное собрание анахронизмов) и Торреса Вильяроэля (не более чем собрание метафор) – всего лишь проценты с обесценивающейся догмы. Ад переживает в их творчестве решительный упадок, равно как и у Бодлера, настолько разуверившегося в вечных муках, что разыгрывает упоение ими. (Интересно, что бесцветный французский глагол «gêner» (докучать) этимологически восходит к мощному слову Писания «gehenna».)

Теперь к самому аду. Любопытная статья о нем в Испаноамериканском энциклопедическом словаре полезна, пожалуй, даже не столько необходимыми справками или теологией напуганного пономаря, сколько своей очевидной растерянностью. Начинается с оговорки, что понятие ада не принадлежит исключительно католичеству; предосторожность, единственный смысл которой – «дабы масоны не толковали, будто подобным жестокостям учит святая церковь». Далее следует напоминание, что понятие это всегда входило в церковную догматику, после чего – беглая реплика: «Неувядаемая слава христианства в том, что оно вобрало в себя множество истин, рассеянных по различным ложным вероучениям». Связывать ли ад с религиями природы или всего лишь откровения, важно, что ни один другой богословский предмет не обладает, по-моему, такой притягательностью и мощью. Речь не о бесхитростной мифологии монастырских келий – всем этом навозе, жаровнях, огне, клещах, которые буйно произрастают в сени обителей и до сих пор, к стыду для их воображения и достоинства, повторяются то тем, то иным автором[31]. Речь об аде в самом строгом смысле слова – о месте вечной кары для грешных, про которое из догматов известно лишь то, что оно находится in loco reali (в надлежащем месте), a beatorum sede distinto (удаленном от обители избранных). Извращать сказанное – смертный грех. В пятидесятой главе своей «Истории» Гиббон старается умалить притягательность ада и пишет, будто двух простейших представлений об огне и тьме вполне достаточно, чтобы почувствовать бесконечную боль, которая ведь и должна быть бесконечно тяжела, поскольку по самому замыслу не имеет конца. Может быть, эта безнадежная попытка и доказывает, что смастерить ад – дело нехитрое, но ей не под силу умерить манящий ужас выдумки. Страшнее всего здесь вечность. Сама длящаяся мука – беспрерывность Божьей кары, когда грешники в аду не смыкают глаз, – пожалуй, еще страшнее, но ее невозможно представить. О вечности мук и пойдет дальше наш разговор.

Два веских и точных аргумента практически сводят эту вечность на нет. Самый старый – условность бессмертия (или уничтожения). Бессмертие – гласит этот глубокий довод – несвойственно греховной природе человека, оно ниспослано Богом Христу. А лишенный его, понятно, не может им и располагать. Оно – не проклятие, а дар. Заслужившего удостаивает Небо, а отверженный умирает, как выражался Беньян, «до самой смерти», целиком и бесповоротно. Ад, согласно данной благочестивой теории, – это человеческое и предосудительное имя для забвения человека Богом. Одним из ее защитников был Уэйтли, автор некогда знаменитых «Сомнений историка по поводу Наполеона Бонапарта».

Занятнее, пожалуй, рассуждение евангелического пастора Роте, относящееся к 1869 году. Его довод – смягченный, помимо прочего, тайным сочувствием, отвергающим даже мысль о бесконечной каре для осужденных, – состоит в том, что, наделяя вечностью муку, мы увековечиваем зло. Господь, утверждает Роте, не согласился бы на такую вечность для созданного Им мира. Отвратительно думать, что грешник и дьявол вечно смеются над благим помыслом Творца. (Мир, как известно теологам, сотворен любовью. Предопределение означает предназначенность для рая, осуждение же – попросту его изнанку, причиняющую адские муки неизбранность, но никак не особое действие Божественной благодати.) Жизнь грешника, согласно этому доводу защиты, всего лишь изъян, ущерб… Его удел – скитаться по окраинам мира, ютясь в пустотах беспредельных пространств и питаясь отбросами существования. Завершает Роте следующим: поскольку демоны, безусловно, чужды Богу и враждебны Ему, их действия противны Царству Божию и составляют особое бесовское царство, у которого, естественно, должен быть свой глава. Правитель демонского государства – дьявол – изменчив ликом. Воссевшие на трон этого царства гибнут от призрачности своего бытия, но возрождаются к жизни по мере умаления в себе дьявола («Dogmatik»[32], 1, 248).

Подхожу к самому невероятному – к доводам человечества в пользу вечности ада. Расположим их по возрастающей значимости. Первый, вероучительный, гласит, что ужас наказания как раз и кроется в его вечности, а сомневаться в этом – значит сводить на нет действенность догматов и заигрывать с дьяволом. Есть в этом аргументе что-то неуловимо полицейское, и я не стану его даже опровергать. Второй таков: боль должна быть бесконечной, поскольку бесконечна вина покусившегося на величие Бога, чье бытие бесконечно. По-моему, такой способ доказательства ровным счетом ничего не доказывает, кроме одного: простительной вины не бывает и никакой грех не заслуживает снисхождения. Добавлю, что перед нами образчик схоластического самоуправства: подвох здесь в многозначности слова «бесконечный», которое применительно к Создателю означает «несотворенный», к боли – «безысходная», а к вине – вообще неизвестно что. Кроме того, считать провинность бесконечной из-за покушения на Бога, чье бытие бесконечно, все равно что считать ее святой, поскольку Бог свят, или думать, будто обращенные к тиграм проклятия должны быть поэтому полосатыми.

И вот надо мною высится третий, единственно значимый довод. Он таков: есть вечность рая и вечность ада, ибо этого требует достоинство нашей свободной воли; либо труд человека воистину вечен, либо он сам – всего лишь пустая химера. Сила этого аргумента не в логике, она в драматизме, а это куда сильней. Он предлагает безжалостную игру, даруя нам жестокое право губить себя, упорствовать во зле, отвергать дары милосердия, предаваться неугасимому огню и собственной жизнью наносить поражение Богу, раболепствуя перед телом, не знающим просветления даже в вечности и detestabile cum cacodemonibus consortium[33]. Твоя судьба, предупреждают нас, нешуточна, и вечное проклятье, как вечное спасение, подстерегает тебя в любую минуту, – эта ответственность и есть твое достоинство. Похожее чувство можно найти у Беньяна: «Бог не тешился, убеждая меня, как не тешился и дьявол, соблазняя, и сам я – погружаясь в бездонную пропасть, где все горести ада завладели мною, – так тешиться ли мне теперь, их пересчитывая?» («Grace abounding to the Chief of Sinners», the Preface)[34].

Думаю, в нашем невообразимом существовании, где правит такая низость, как телесная боль, возможна любая бессмыслица, даже нескончаемый ад, но вера в это не имеет с религией ничего общего.

Постскриптум. Цель моей непритязательней заметки – пересказать сон. Мне снилось, будто я вынырнул из другого, полного бурь и катастроф сна и очнулся в незнакомой комнате. Понемногу начало проясняться: слабый, неизвестно откуда пробившийся свет очертил ножки стальной кровати, жесткий стул, запертые дверь и окно, стол у белой стены. Я в страхе подумал: где я? – и понял, что не знаю. Подумал: кто я? – и не смог ответить. Страх нарастал. Я подумал: так это бесцельное бдение и есть вечность? И наконец-то на самом деле проснулся, дрожа от ужаса.

1929

Суеверная этика читателя

Бедность нашей словесности, ее неспособность увлечь читателя породили своеобразный стилистический предрассудок – рассеянное чтение при внимании к деталям. Те, кто страдает этим суеверием, понимают под стилем не силу или бессилие той или иной страницы, а очевидные приемы автора: его сравнения, звукопись, особенности работы с синтаксисом и пунктуацией. Читатели безразличны к авторской позиции как таковой, к эмоциям как таковым: они ищут маячки (как выразился Мигель де Унамуно), которые дали бы им понять, имеет ли написанное право им понравиться. Они слышали, что эпитет не должен быть тривиальным, и думают, что страница плохо написана, если на ней нет оригинальных сочетаний существительных и прилагательных, даже если достигнута главная цель текста. Они слышали, что лаконичность – это добродетель, и считают лаконичным того, кто растягивает текст десятью короткими фразами, а не того, кто управляется с одной длинной. (Образцовые примеры такой шарлатанской краткости, этой сентенциозной пылкости можно отыскать в речах известного датского чиновника Полония из «Гамлета» или же у Полония из реального мира – по имени Бальтасар Грасиан.) Они слышали, что близость повторяющихся слогов неблагозвучна, и притворяются, что в прозе она приносит им страдание, а в поэзии – особого рода наслаждение, хотя полагаю, что и здесь они лукавят. Иными словами, они обращают внимание не на эффективность механизма, а на его конструкцию. Они подчиняют чувства этике, а точнее – непреложному этикету. Подобная точка зрения стала настолько распространенной, что читателей в собственном значении слова уже нет – все стали потенциальными критиками.

Этот предрассудок настолько общепринят, что теперь никто не отважится признать отсутствие стиля в произведениях, где его на самом деле нет, особенно если дело касается классики. Не существует хороших книг без привязки к стилю, без этого не может обойтись никто, кроме разве что автора. Обратимся к примеру «Дон Кихота». Когда величие этого романа уже было доказано, испанская критика не хотела и помыслить, что главная (быть может, единственная неоспоримая) его ценность состоит в психологии, и приписала ему стилистические достоинства, каковые для многих наверняка остаются загадкой. Действительно, достаточно перечитать всего несколько абзацев из «Дон Кихота», чтобы понять, что Сервантес не был стилистом (по крайней мере, в нынешнем акустически украшательском значении слова), – он слишком живо интересовался судьбами Дон Кихота и Санчо, чтобы позволить себе отвлекаться на собственный голос. В «Остроумии, или Искусстве изощренного ума» – столь хвалебном по отношению к повествовательной прозе в духе «Гусмана де Альфараче» – Бальтасар Грасиан не решается упомянуть «Дон Кихота». Кеведо в шутку перелагает его смерть стихами и сразу же о нем забывает. Мне возразят, что оба примера отрицательные; Леопольдо Лугонес уже в наше время выносит недвусмысленный приговор: «Стиль – это слабое место Сервантеса, и ущерб, который нанесло его влияние, весьма серьезен. Бедность цветовой палитры, неустойчивая композиция, запутанные абзацы, которые, отдуваясь, завиваются в бесконечные спирали, где начало никак не может состыковаться с финалом; повторы, несоразмерность – вот наследие для тех, кто, видя наивысшее воплощение бессмертного произведения только в форме, продолжает грызть шероховатую скорлупу, скрывающую вкус и сочность плода» («Империя иезуитов», c. 59). Того же мнения и наш Груссак: «Если называть вещи своими именами, мы должны признать, что добрая половина романа написана чрезвычайно расхлябанно и небрежно, что с лихвой оправдывает обвинения в ущербности языка, которые предъявляли Сервантесу его противники. Я имею в виду не только и не столько речевые неловкости, невыносимые повторы, каламбуры, напыщенные и тяжеловесные риторические обороты, но скорее общую слабость этой послеобеденной прозы» («Литературная критика», c. 41). Послеобеденная проза, проза разговора, а не декламации – вот она, проза Сервантеса, а другой ему и не нужно. Полагаю, то же самое наблюдение справедливо и по отношению к Достоевскому, Монтеню или Сэмюэлу Батлеру.

Стилистическое тщеславие перерастает в еще более патетическую разновидность – погоню за совершенством. Нет ни одного стихотворца – каким бы малозначительным и ничтожным он ни был, – который не попытался бы отчеканить (именно это слово они обычно используют) свой идеальный сонет – крошечный памятник, который призван охранять возможное бессмертие поэта от беспощадного движения времени. Речь идет главным образом о сонете без затычек, который, впрочем, сам по себе является затычкой – вещью ненужной и бесполезной. Это многолетнее заблуждение (сэр Томас Браун, «Urn Burial»)[35] сформулировал и подкрепил своим авторитетом Флобер: «Отделка (я разумею ее в высшем смысле слова) для мысли то же, чем была вода Стикса для тела Ахиллеса: придает неуязвимость и нетленность» («Correspondance»[36], II, c. 199). Сказано со всей определенностью, однако я так и не нашел примеров, подтверждающих это суждение. (Умолчу о тонизирующем эффекте вод Стикса – эта инфернальная реминисценция не довод, а пафосная фигура речи.) Идеальная страница, страница, на которой нельзя заменить ни одного слова, – самая несовершенная из всех. Язык меняется, стирая второстепенные значения слов и смысловые оттенки; «идеальная» страница состоит из таких недолговечных достоинств и с легкостью изнашивается. Напротив, страница, которая обречена на бессмертие, может безболезненно пройти сквозь пламя опечаток, неточных переводов, рассеянного чтения и непонимания. Нельзя безнаказанно изменить ни строчки в стихах Гонгоры (как заявляют те, кто воссоздает его текст), а «Дон Кихот» неизменно побеждает в каждой посмертной битве со своими переводчиками и остается в живых после всякого небрежного перевода. Гейне, не слышавший этого романа на испанском, смог прославить его навеки. Немецкий, скандинавский или индийский призраки Дон Кихота намного живее словесных ухищрений неугомонного стилиста.

Мне бы не хотелось, чтобы выводы из этих рассуждений приняли за отчаяние и нигилизм. Я не намерен поощрять небрежность и не верю в мистическую добродетель неуклюжей фразы и безвкусного эпитета. Я лишь утверждаю, что добровольный отказ от двух-трех маленьких удовольствий (зрительное наслаждение метафорой, звуковое изящество ритма, удивление от междометий и перестановки слов) наводит на мысль, что писателем правит страсть к избранной теме, и ничего более. Шероховатость фразы столь же безразлична для подлинной литературы, как и ее гладкость. Просодическая арифметика не менее чужда искусству, чем каллиграфия, орфография или пунктуация, – такова правда, которую от нас скрывают судебные корни риторики и музыкальные истоки пения. Излюбленная ошибка современной литературы – это пафосность. Категоричные слова – слова, утверждающие божественную или ангельскую мудрость, требующие сверхчеловеческой твердости и решимости: «единственный», «никогда», «навсегда», «все», «совершенство», «окончательный», – всечасно используются нынешними писателями. Они не думают, что слишком много говорить о чем-либо столь же бессмысленно, как и не говорить вовсе, а небрежное обобщение и гиперболизация – та же бедность, которая непременно бросается в глаза читателю. Подобная неосторожность ведет к обесцениванию языка. Вот что происходит, например, во французском: выражение je suis navré[37] теперь обозначает: «Я не пойду пить с вами чай»; aimer[38] опустилось до простого «нравиться». Эта же склонность французского к гиперболизации различима и в литературном языке: Поль Валери, герой упорядоченной ясности, приводит несколько легко забываемых и уже забытых строк из Лафонтена и защищает их (от кого-то) таким оборотом: «Ces plus beaux vers du monde»[39] («Variété»[40], 84).

Теперь я хочу напомнить о будущем, а не о прошлом. Практикуется чтение про себя, и это хороший знак. Поэзию тоже начинают читать про себя. Между этой беззвучной способностью и чисто идеографическим письмом – прямой передачей идей, а не звуков – расстояние хоть и значительное, но куда менее протяженное, чем наше будущее.

Перечитав эти скептические замечания, я подумал: не знаю, способна ли музыка разочаровать музыку, а мрамор устать от мрамора, однако литература – именно то искусство, которое может предсказать свою немоту, ожесточиться на собственную добродетель, полюбить свое угасание и проводить самое себя в последний путь.

1931

Наши недостатки

Эти отрывочные заметки о самых досадных чертах аргентинского характера нуждаются в предварительных оговорках. Речь пойдет о наших горожанах – загадочном и привычном подвиде, преклоняющемся перед блеском таких занятий, как владелец солильни или аукционист, пользующемся автобусом, видя в нем орудие смерти, презирающем Соединенные Штаты и гордящемся, что Буэнос-Айрес не уступит Чикаго по количеству ежедневных убийств, не могущем даже представить русских необрезанными и безбородыми, провидящем тайную связь между извращениями или половым бессилием и табаком светлых сортов, со страстью предающемся исполнению на пальцах пантомимы под названием «сериола», поглощающем в праздничные вечера циклопические порции органов пищеварения, испражнения и размножения в традиционных, но новехоньких с виду заведениях под вывеской «паррильяс», кичащемся нашим «латинским идеализмом» и нашей «столичной лихостью», хотя в глубине души верующем только в лихость. Не имею в виду креолов – карикатурный на нынешний день тип любителей мате и анекдотов, не связанный теперь уже ни с какими расовыми особенностями. Сегодня креолов – по крайней мере, у нас в провинции – отличают разве что склад языка и черты поведения, порой тяжелые, иногда приятные. Пример последней разновидности – гаучо в летах, чьи ирония и спесь – что-то вроде смягченной формы раболепья, до того озабочен он мнением окружающих… Думаю, креолов надо искать в тех местах, где соперничество с приезжими новичками не привело к подражанию и вырождению, – скажем, в северных округах Восточной республики. Но вернемся к нашему обычному аргентинцу. Не берусь исчерпать его особенности, ограничившись лишь самыми заметными.

Первая – отсутствие воображения. Для типового аргентинца все непривычное чудовищно, а потому потешно. Фрондер, носящий бороду в эпоху бритых или щеголяющий среди круглых шляп квартала своим одиноким котелком, – совершеннейшее диво, невидаль и безобразие для всякого очевидца. Любой чужак в популярных оперетках, будь он галисиец либо англичанин, – всего-навсего тот же креол, только навыворот. Он не то чтобы несет зло – за этим стояло бы определенное достоинство, – нет, он слишком смешон, мимолетен и мелкотравчат, чтобы обращать на него внимание. Все, что он может, – это суетиться: единственная серьезная вещь на свете – смерть – ему не по зубам. И эта призрачность других – опять-таки лишь оборотная сторона дутого самомнения моих соотечественников. Те для наших всегда чужие – существа безответственные, двусмысленные и в каком-то смысле нереальные. На руку и бездарность наших актеров. С тех пор как на дюжину молодцов из Буэнос-Айреса нашлась дюжина неуважительных мерзавцев из Монтевидео, иностранцем как таковым, an sich, стал для нас уругваец. И если мы до такой степени заврались и требуем не путать нас с выдуманными иностранцами, которых сами так нарекли, то что говорить об иностранцах настоящих? Признать их особый мир мои соотечественники в жизни не согласятся. Провал острого фильма «Аллилуйя» у нашей публики – точней, провал нашей тупой публики на фильме «Аллилуйя» – я целиком отношу на счет непобедимого союза этой нашей неспособности, многократно усиленной лицезрением негров, с другой, не менее плачевной и характерной чертой. Мы не умеем относиться к чужой страсти без ехидства. Из-за убийственного и удобного презрения ко всему не аргентинскому наша оценка собственного места в мире несообразно завышена. Несколько месяцев назад, после совершенно закономерного провала выборов на местном уровне, зашушукались было о «русском золоте» – как будто внутренние проблемы хоть одной из областей нашего бесцветного края могут привлечь внимание и вдохновить кого-то в Москве. Простодушная мания величия – отменная среда для размножения подобных легенд. Добавьте к ней наше нелюбопытство, щедро унавоживаемое иллюстрированными журналами столицы, столь же равнодушными к существованию пяти континентов и семи морей, насколько захвачены они состоятельными дачниками берегов Мар-дель-Плата, которые только и будоражат их гончий пыл, низкопоклонство и дотошность. Нищенские представления здесь не только о целом мире, но и о собственном доме. Нехитрый Буэнос-Айрес истинного портеньо общеизвестен: в него входят Центр, Северный квартал (с чистоплюйским умолчанием о его трущобах), устье Риачуэло и квартал Бельграно. За этими пределами раскинулась недостойная упоминаний Киммерия, призрачный и ненужный мир конечных остановок пригородного автобуса и безропотных рельсов лакрозовского трамвая.

Другая черта, о которой хотелось бы упомянуть, – нескрываемая радость при виде чужой беды. Партер столичных кино приветствует любой провал героев рукоплесканиями: они – предмет для смеха. То же самое – в случае схватки: удача победителя занимает куда меньше, чем унижение проигравшего. Когда в одной из остросюжетных лент фон Штернберга рослый наемный убийца, по кличке Тощий Бык, в конце гибельного празднества крадется по мертвым тропинкам зари за своим беспутным врагом, а тот видит его, неумолимого и литого, и спасается бегством от подступившей смерти, – зал взрывается хохотом, тут же напоминая, в каком мы полушарии. В киношках для бедных достаточно малейшего признака жестокости, чтобы расшевелить зрителей. Запас злобы выплескивается поразительным императивом «получай!», который вслух теперь выкрикнут редко, но про себя повторяют все. Замечательно еще словечко «видала?», которым аргентинка завершает любое перечисление благ, скажем, роскошных эпизодов летнего отдыха, как будто истинная ценность счастья – в зависти и досаде, которые оно вызывает у других. (Замечу, что самая искренняя похвала по-испански выражается словцом «на зависть».) Еще один пример легкости, с какой буэносайресцы изливают злобу, – авторы бесчисленных анонимок, к которым в последнее время прибавились анонимы слуховые, не оставляющие следов: угрозы по телефону, неуязвимый поток оскорблений. Не знаю, обязан ли этот безличный и скромный жанр словесности своим изобретением жителям столицы, но пользуются они им охотно и удачно. Появились даже свои виртуозы, дошедшие до совершенства в наглости пожеланий вкупе с расчетливой несвоевременностью звонка. Не забывают мои земляки и о скорости: она тоже своеобразная защита, и ругательства, извергнутые на прохожих из окна проносящегося автомобиля, чаще всего остаются безнаказанными. Адресат, понятно, едва различим, и зрелище его гнева исчезающе кратко, и все-таки невозможно удержаться от искушения и не облегчить душу. Добавлю еще один занятный пример – содомию. В любом краю мира осуждение падает без различий на обе стороны недопустимой связи. «Оба они сделали мерзость… и кровь их падет на них», – говорится в Книге Левит. Буэнос-айресский сброд смотрит на дело иначе: активной стороне выражают своего рода почтение, поскольку сотоварищ унижен. Дарю этот образчик экскрементальной диалектики ревнителям нашей лихости, сплетен и тычков, переполнившим не одну преисподнюю.

От бедности воображения и затаенной злобы идет и наше понимание смерти. Первой посвящена выходящая далеко за пределы темы заметка Унамуно «Воображение Кочабамбы», пример второй – невиданное зрелище консерваторов у власти, загоняющих страну в стойло социализма, только чтобы насолить умеренным.

Я – аргентинец в нескольких поколениях и писал все это без малейшего удовольствия.

1931

Допущение реальности

Юм раз и навсегда заметил, что аргументы Беркли не допускают даже тени возражения и не содержат даже тени убедительности; чтобы свести на нет доводы Кроче, мне бы понадобилась сентенция по меньшей мере столь же учтивая и смертоносная. Юмовская, увы, не подойдет, поскольку прозрачное учение Кроче если чем и наделено, так это способностью убеждать (но и только). Во всем остальном с ним делать нечего: оно закрывает дискуссию, не разрешив проблемы.

Кроче (напомню читателю) приравнивает эстетическое к выразительному. Спорить не стану, но замечу: писатели классического склада чаще всего избегают выразительности. Этим фактом, до сих пор остававшимся в тени, мы и займемся.

Романтик – как правило, безуспешно – только и ищет возможности выплеснуться; классик чаще всего опирается на подразумеваемое. Отвлекаюсь от исторических обертонов в словах «классический» и «романтический»: меня интересуют лишь два воплощенных в них архетипа писателя (две разные манеры поведения). Опора классика – язык, он верит любому его знаку. Скажем, он пишет: «После удаления гóтов и разъединения союзнической армии Аттила был поражен тишиной, которая воцарилась на Шалонских равнинах; подозревая, что неприятель замышляет какую-нибудь военную хитрость, он несколько дней не выходил из-за своих повозок, а его отступление за Рейн было свидетельством последней победы, одержанной от имени западного императора. Меровей и его франки, державшиеся в благоразумном отдалении и старавшиеся внушить преувеличенное мнение о своих силах тем, что каждую ночь зажигали многочисленные огни, не переставали следить за арьергардом гуннов, пока не достигли пределов Тюрингии. Тюрингцы служили в армии Аттилы; они и во время наступательного движения, и во время отступления проходили через территорию франков и, может быть, именно в этой войне совершали те жестокости, за которые отмстил им сын Хлодвига почти через восемьдесят лет после того. Они умерщвляли и заложников, и пленников; двести молодых девушек были преданы ими пытке с изысканным и неумолимым бесчеловечием; их тела были разорваны в куски дикими конями, их кости были искрошены под тяжестью повозок, а оставленные без погребения их члены были разбросаны по большим дорогам на съедение собакам и ястребам» (Gibbon. Decline and Fall of the Roman Empire[41], XXXV).

Одного вводного оборота «после удаления готов» достаточно, чтобы почувствовать: этот стиль работает опосредованиями, упрощая и обобщая смысл до полной невещественности. Автор разворачивает перед нами игру символов – игру, спору нет, строго организованную, но наполнить ее жизнью – дело нас самих. Ничего, собственно, выразительного здесь нет. Реальность попросту регистрируется, а вовсе не воплощается в образах. Многочисленные упоминания о будущем, на которое нам намекают, возможны лишь при богатейшем совместном опыте, общем восприятии, единых реакциях; все это входит в текст, но отнюдь не содержится в нем. Скажу еще ясней: текст описывает не первичное соприкосновение с реальностью, а итог его окончательной обработки с помощью понятий. Это и составляет суть классического метода, им, как правило, пользуются Вольтер, Свифт, Сервантес. Приведу еще один, выходящий уже за всякие границы пример из этого последнего: «В конце концов он почел за нужное, воспользовавшись отсутствием Ансельмо, сжать кольцо осады, а затем, вооруженный похвалами ее красоте, напал на ее честолюбие, оттого что бойницы тщеславия, гнездящегося в сердцах красавиц, быстрее всего разрушит и сровняет с землей само же тщеславие, вложенное в льстивые уста. И точно: не поскупившись на боевые припасы, он столь проворно повел подкоп под скалу ее целомудрия, что если б даже Камилла была из мрамора, то и тогда бы неминуемо рухнула. Лотарио рыдал, молил, сулил, льстил, настаивал, притворялся – с такими движениями сердца и по виду столь искренне, что стыдливость Камиллы дрогнула, и он одержал победу, на которую менее всего надеялся и которой более всего желал» («Дон Кихот», I, 34)[42].

Пассажи вроде приведенных выше составляют большую – и при этом далеко не худшую – часть мировой литературы. Отвергать их только потому, что кого-то не устраивает сама формула письма, бесперспективно и расточительно. Да, воздействие ее ограниченно, но в заданных рамках она на читателя действует; объяснюсь.

Рискну предложить следующую гипотезу: неточность вполне терпима и даже правдоподобна в литературе, поскольку мы то и дело прибегаем к ней в жизни. Мы каждую секунду упрощаем в понятиях сложнейшие ситуации. В любом акте восприятия и внимания уже скрыт отбор: всякое сосредоточение, всякая настройка мысли подразумевает, что неинтересное заведомо откинули. Мы видим и слышим мир сквозь свои воспоминания, страхи, предчувствия. А что до тела, то мы сплошь и рядом только и можем на него полагаться, если действуем безотчетно. Тело справляется с этим головоломным параграфом, лестницами, узлами, эстакадами, городами, бурными реками и уличными псами, умеет перейти улицу так, чтобы не угодить под колеса, умеет давать начало новой жизни, умеет дышать, спать, а порой даже убивать, – и все это умеет тело, а не разум. Наша жизнь – цепочка упрощений, своего рода наука забывать. Замечательно, что Томас Мор начинает рассказ об острове Утопия растерянным признанием: «точной» длины одного из мостов он, увы, не помнит…

Чтобы добраться до сути классического метода, я еще раз перечитал пассаж Гиббона и заметил почти неощутимую и явно не рассчитанную на глаз метафору: царство молчания. Подобная попытка выразительности, строго говоря, не согласуется со всей остальной его прозой. И оправдана, конечно, именно своей невещественностью: она по природе условна. А это отсылает нас еще к одной особенности классического стиля, вере в то, что любой однажды созданный образ – достояние всех. Для классика разнообразие людей и эпох – обстоятельство второстепенное; главное – что едина литература. Поразительные защитники Гонгоры отражали нападки на его новации, документально доказывая благородное, книжное происхождение его метафор. Романтическое открытие личности им еще и в голову не приходило. Мы же теперь настолько усвоили его, что в любой попытке поступиться или пренебречь индивидуальностью видим еще одну уловку самовыражающегося индивида. А что до тезиса о принудительном единстве поэтического языка, укажу лишь на поразительный факт – воскрешение его Арнольдом, предложившим свести словарь переводчиков Гомера к «Authorized Version»[43] Писания, разрешив в особых случаях некоторые добавки в виде шекспировских вольностей. Сам довод – еще одно свидетельство мощи и влиятельности библейского Слова…

Реальность классической словесности – вопрос веры, как отцовство для одного из героев «Lehrjahre»[44]. Романтики пытаются ее исчерпать, но другого средства, кроме чар, у них нет, а отсюда всегдашняя метода – педалирование, тайное колдовство. Иллюстраций не привожу: любая прозаическая или стихотворная страница из профессионально признанных подойдет с равным успехом.

Допуская реальность, классик может пользоваться разными и по-разному распространенными приемами. Самый легкий – беглое перечисление нужных фактов. (Если закрыть глаза на некоторые громоздкие аллегории, цитированный выше текст Сервантеса – неплохой пример этой первой приходящей на ум и наиболее безотчетной манеры классического письма.) Второй имеет в виду реальность более сложную, чем предлагаемая читателю, но описывает лишь ее косвенные признаки и следствия. Не знаю тут лучшей иллюстрации, чем начало эпического фрагмента Теннисона «Morte d’Arthur»[45], который для технических целей изложу здесь невыразительной прозой. Даю дословный перевод: «И так весь день по горам вдоль зимнего моря перекатывался воинственный гром, пока вся дружина короля Артура, один за другим, не полегла в Лионе вокруг своего вождя, короля Артура; лишь тогда, поскольку рана его была глубока, бесстрашный сир Бедивер поднял его – последний из его рыцарей, сир Бедивер – и отнес в часовню у долины, рухнувший храм с рухнувшим крестом в этом темном углу бесплодной земли. По одну сторону был океан, по другую – вода без края, а над ними – полная луна».

По ходу рассказа здесь трижды допускается наличие другой, более сложной реальности. В первый раз, когда автор начинает с грамматического кунштюка, наречия «так»; потом – и гораздо удачней – когда мельком передает случившееся: «поскольку рана его была глубока», и, наконец, – через неожиданное добавление «полной луны». Таким же манером действует Моррис, после рассказа о мифическом похищении одного из гребцов Ясона воздушными речными богинями сжато передавая события словами: «Вода скрыла зардевшихся нимф и беззаботно спящего пловца. Но прежде чем уйти под воду, одна из них обежала луг и подняла из травы копье с бронзовым острием, обитый гвоздями круглый щит, меч с костяной рукоятью и тонкую кольчугу, лишь потом бросившись в поток. Так что вряд ли кто сумел бы после поведать о случившемся, кроме ветра или птицы, видевшей и слышавшей все из тростника». Привожу цитату ради именно этих свидетелей, вдруг объявляющихся в самом конце.

Третий способ – самый трудный, но и самый действенный – это изобретательность в деталях фона. Воспользуюсь для примера незабываемым пустяком из «Славы дона Рамиро» – парадным «бульоном из свиных шкварок, который подавали в супнице, запертой на замок от прожорливых пажей». Так и видишь эту скромную бедность, вереницу слуг, особняк с его лестницами, закоулками и редкими свечами. Я привел лишь один и краткий пример, но мог бы сослаться на целые произведения – скажем, расчетливо придуманные романы Уэллса[46] или раздражающее жизнеподобие Даниэля Дефо, – которые всего лишь нанизывают или растягивают лаконичные подробности. То же делает в своих кинороманах Джозеф фон Штернберг, переходя от одной значимой детали к другой. Это замечательный и трудный метод, но литературное воздействие его слабее, чем в двух первых случаях, особенно во втором. Там работает сам синтаксис, простое искусство слова. Как, например, в этих строках Мура:

Je suis ton amant, et la blonde

Gorge tremble sous mon baiser[47], —

которые замечательны переносом притяжательного местоимения на – совершенно неожиданный здесь – определенный артикль. Симметричный пример обратной процедуры – одна из строк Киплинга:

Little they trust to sparrow-dust that stop the seal in his sea[48].

Понятно, что «his» управляется словом «seal». Если буквально: «котиков в их собственных морях».

1931

В защиту Лже-Василида

Примерно в 1905 году я узнал, что на всеведущих страницах первого тома испаноамериканского энциклопедического словаря под редакцией Монтанера и Симона (от «А» до «ALL») содержится лаконичное и пугающее изображение некоего царя, с головой петуха в профиль, торсом мужчины, раскинутыми руками, которые держат щит и кнут, и кольцевидным хвостом, заменявшим ему туловище. Примерно в 1916 году я прочел у Кеведо такое краткое перечисление: «Се был проклятый ересиарх Василид. Был и Николай Антиохийский, и Карпократ, и Керинф, и подлый Эбион. Затем явился Валентин, считавший началом всего сущего молчание и море». Наконец, в 1923-м, листая в Женеве какую-то немецкую книгу о ересях, я понял, что на том зловещем рисунке был изображен некий эклектичный бог, которого почитал сам Василид. Наряду с этим я узнал, сколь отчаянными и восхитительными людьми были гностики, и познакомился с их пылкими суждениями. Несколько позже я смог проконсультироваться с работами Мида (в немецком переводе: «Fragmente eines verschollenen Glaubens»[49], 1902), Вольфганга Шульца («Dokumente der Gnosis»[50], 1910) и со статьями Вильгельма Буссе в «Британике». Сегодня я принял решение изложить и разобрать одну из гностических космогоний – а именно космогонию ересиарха Василида. В целом я следую версии Иринея. Мне известно, что многие ставят достоверность его сведений под сомнение, но полагаю, что неупорядоченное изложение умерших сновидений может включать в себя и такое, о котором доподлинно неизвестно, был ли у него вообще сновидец. Ересь Василида, впрочем, не отличается сложностью для постижения. Говорят, что она возникла в Александрии, примерно через сто лет после распятия Христа; говорят, что она распространилась среди греков и сирийцев. В те времена увлечение теологией было всеобщим.

В основании космогонии Василида находится некий бог. Это божество в своей грандиозности лишено как имени, так и происхождения – отсюда его приблизительное обозначение pater innatus[51]. Его среда – плерома, или полнота: невообразимый музей платоновских архетипов, умопостигаемых сущностей и универсалий. Этот бог недвижен и бесстрастен, но из его покоя произошли семь подчиненных ему божеств, которые, снизойдя до действия, сотворили первое небо и на нем воцарились. От этого первого демиургического венца произошел второй – тоже с ангелами, властителями и престолами, который, в свою очередь, создал еще одно – нижестоящее – небо, полностью симметричное первому. Этот второй конклав воспроизвелся в третьем, третий – в следующем, более низком, и так происходило до триста шестьдесят пятого. Властитель наиболее низкого неба – Бог из Писания, и доля его божественности стремится к нулю. Он и его ангелы создали то небо, которое мы видим, из небытия замесили землю, которую мы попираем, и затем разделили ее между собой. Вполне резонно, что забвение стерло истории, связанные в этой космогонии с происхождением рода человеческого, однако примеры из других представлений, относящихся к той же эпохе, позволяют нам восполнить этот пробел – хотя бы в общих чертах и гипотетически. Во фрагменте, опубликованном Хильгенфельдом, утверждается, что тьма и свет сосуществовали вечно, не ведая друг о друге, а когда они наконец встретились, свет отвернулся, едва удостоив ее взглядом, а влюбленная тьма завладела его отражением (или воспоминанием): так возник человек. В похожей системе Сатурнина небо являет трудолюбивым ангелам короткое видение, по образу и подобию которого сотворяется человек, – однако он пресмыкается по земле, подобно змею, пока Господь не смилостивится и не наделит его искрой своей силы. Для нас важно то общее, что содержится в этих повествованиях: человек есть плод взаимодействия убогого божества с неблагодатным материалом, результат дерзкого или преступного спонтанного деяния. Возвращаюсь к истории Василида. Низменное человечество, порожденное тяжеловесными ангелами иудейского Бога, удостоилось милости Бога всевечного – и Он послал им спасителя. Спаситель этот должен был принять иллюзорный облик, поскольку всякая плоть принижает. Его нечувствительный призрак был публично распят на кресте, в то время как истинный Христос вознесся через вышеположенные небеса и возвратился к плероме. Пересечение небесных слоев не принесло ему вреда, ибо он ведал тайные имена их божеств. «И тот, кому известна правда об этой истории, – так заключается вероучение, переданное Иринеем, – освободится от власти сильных, создавших сей мир. У всякого неба есть свое имя, а равно и у всякого ангела, божества и властителя, на небе своем обретающегося. Всяк, кто знает их имена несравненные, вознесется, незримый и невредимый, подобно спасителю. И точно Сын Господень, не узнанный никем, и гностик не будет узнан. И тайны сии надлежит не разглашать, но хранить в молчании. Знай всех, дабы тебя не узнали».

Числовая космогония первоначала в конце вырождается в числовую магию: 365 небесных страт по семь властителей на каждой требуют невозможного запоминания 2555 вербальных оберегов: долгие годы свели весь этот язык к восхитительному имени спасителя – Каулакау, и незыблемого бога – Абраксаса. Спасение, согласно этой дерзновенной ереси, – не более чем плод мнемонических усилий мертвых, а страсти спасителя – оптический обман; вместе они составляют два симулякра, таинственным образом согласованных с непрочной реальностью этого мира.

Глумиться над тщетным умножением поименованных ангелов и отражений симметричных небес этой космогонии весьма несложно. С ней легко можно покончить, применив строгий принцип Оккама: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitate»[52]. Со своей стороны замечу, что такая категоричность представляется мне анахроничной и лишенной смысла. По-настоящему важно лишь то, что эти мрачные и зыбкие символы можно весьма успешно использовать. Я вижу две возможности: первая – общее место в критике, а вторая – не буду чваниться ею как моим открытием – до сей поры не была освещена должным образом. Начну с более очевидной. Она состоит в том, чтобы мирно разрешить проблему зла посредством введения условной ступенчатой системы божеств между не менее условным богом и реальностью. В изложенной выше системе эти производные бога деградируют и ослабевают по мере удаления от него, пока наконец не опускаются на самое дно в самом отвратительном виде, – чтобы из сомнительного материала состряпать человека. Согласно Валентину, который на самом деле не считал первоначалом всего сущего море и молчание, падшая богиня по имени Ахамот рождает от мрака двух детей: Творца мироздания и дьявола. Симону Волхву вменяют в вину предельно обостренную версию той же истории: Симон якобы вызволил Елену Троянскую – первую дочь Бога, которую ангелы обрекли на болезненные перерождения, – из портового притона города Тир[53]. Тридцать три человеческих года Иисуса Христа и Его сумерки на кресте для суровых гностиков не казались достаточным искуплением.

Остается рассмотреть другое возможное значение этих темных измышлений. Головокружительная башня небес, представленная в ереси Василида, плодовитость ангелов, планетарная тень демиургов, разрушающая землю, интриги нижеположенных небес против плеромы, невообразимая или мыслимая лишь на словах плотность населения его пространной мифологии – все это способствует умалению нашего мира. Не наше зло в ней проповедуется, но наша фундаментальная ничтожность. Как на равнине в дивный час заката: огромное великолепное небо – и сирая, убогая земля. В этом и заключается оправдательный замысел мелодраматической космогонии Валентина, которая эксплуатирует нескончаемый сюжет о двух многосильных братьях, узнающих друг друга, о падшей женщине, о злых ангелах, вотще плетущих интриги, и со свадьбой в финале. Сотворение мира в этой мелодраме – или бульварном романе – отходит на второй план. Чем не идея: представить мир как нечто по природе своей ничтожное, как косвенное и искаженное отражение древних небесных событий. Сотворение становится случайным актом.

Замысел был дерзновенным; ортодоксальное религиозное чувство и каноническое богословие яростно его отвергли. Сотворение мира для них – свободный и необходимый Божественный акт. Вселенная, как дает понять святой Августин, началась не во времени, но одновременно с ним – суждение, отрицающее какое бы то ни было первенство Творца. Штраусс считает гипотезу о первоначальном мгновении иллюзорной, поскольку таковое мгновение запятнало бы темпоральностью не только последующие мгновения, но и «предшествующую» вечность.

В течение первых столетий нашей эры гностики полемизировали с христианами. Гностиков истребили, однако мы можем представить себе их возможную победу. Если бы взяла верх Александрия, а не Рим, безумные грязные истории, кратко изложенные мною выше, казались бы связными, возвышенными и вполне обыденными. Такие сентенции, как «жизнь есть болезнь духа»[54] Новалиса или «настоящей жизни нет и в помине, нас в мире нет» Рембо, гордо пылали бы в священных книгах. Суждения, подобные отвергнутой гипотезе Риттера о звездном происхождении жизни и ее случайном попадании на Землю, были бы безоговорочно приняты благочестивыми лабораториями. И правда, можно ли ожидать лучшего дара, нежели пребывать в ничтожестве, и нет ли вящей славы для Господа, нежели быть свободным от этого мира?

1932

Толкования Гомера

Ни одна проблема так тесно не связана с текстом и сокрытыми в нем загадками, как проблема перевода. Забывчивость, одухотворенная тщеславием, страх признаться в мыслях, которые мы сами почитаем тривиальными, попытка сохранить нетронутой завесу главной тайны – все это затемняет наши собственные писания. Перевод же, напротив, как будто создан для иллюстрации эстетических споров. Модель, предназначенная для имитации, – это зримый текст, а не сомнительный лабиринт предшествовавших замыслов или внезапное искушение простотой. Бертран Рассел определяет внешний объект как круговую систему, из которой исходят лучи возможных впечатлений; то же самое можно сказать и о тексте, имея в виду неисчислимые отзвуки и отражения словесного объекта. Нет более ценного и подробного документа о трансформациях текста, чем его перевод. Что представляют собой переводы «Илиады» (от Чапмена до Маньена), если не различные точки зрения на одно неустойчивое явление, не длинный ряд проб и ошибок, упущений и подчеркиваний? (Нет существенной необходимости менять языки, такая преднамеренная игра точек зрения возможна и в рамках одной литературы.) Предположить, что всякая перестановка элементов обязательно уступает исходной, – значит допустить, что черновик № 9 обязательно уступает черновику «H», хотя перед нами всего-навсего черновики. Концепция окончательного текста может быть порождена лишь религией либо усталостью.

Предрассудок о неполноценности переводов – растиражированный известной итальянской пословицей – возникает в силу ущербности нашего опыта. Не существует хорошего текста, который не показался бы нам неизменным и окончательным, если мы посвятим ему достаточно времени. Юм отождествлял привычную идею причинности с последовательностью. Согласно этому принципу, хороший фильм после второго просмотра кажется еще лучше; мы склонны воспринимать как необходимость то, что на самом деле не более чем повторение. В случае с известными книгами первый раз – на деле второй, поскольку мы беремся их читать, уже имея о них представление. Пошлая фраза «перечитывать классиков» неожиданно оказывается справедливой. Не знаю, насколько хорошо свидетельство: «В некоем селе Ламанчи, имени которого мне не хочется упоминать, не очень давно жил один идальго из числа тех, что имеют родовое копье, древний щит, тощую клячу и борзую собаку»[55] для некоего бесстрастного божества, но я точно знаю, что всякое искажение этой фразы кощунственно, и я не могу себе представить иного зачина «Дон Кихота». Верю, что Сервантес не считался с этим мелочным предрассудком и вполне мог не опознать собственного фрагмента. Мне же, напротив, любое искажение кажется отвратительным. Поскольку мой родной язык испанский, «Дон Кихот» для меня – это единый, цельный монумент без каких-либо вариаций, кроме тех, что зависят от издателя, переплетчика и наборщика. «Одиссея» же для меня – в силу того, что я весьма кстати не знаю древнегреческого – это многонациональная библиотека в стихах и прозе: от парных рифм Чапмена до «Authorized Version» Эндрю Лэнга; это и классическая французская драма Берара, и мужественная сага Морриса, и иронический мещанский роман Сэмюэла Батлера. Я намеренно перечисляю в основном англичан: британская литература всегда была тесно связана с этим морским эпосом, и свода английских версий «Одиссеи» хватило бы, чтобы показать движение литературы. Это разнородное и даже противоречивое богатство объясняется главным образом не эволюцией английского языка, не длиной оригинала, не ошибками или мерой таланта переводчиков, а уникальным обстоятельством, свойственным лишь одному Гомеру: принципиальной невозможностью определить, что принадлежит поэту, а что языку. Именно этому счастливому затруднению мы обязаны великим количеством переводов: искренних, подлинных и разнообразных.

Я не знаю лучшего тому примера, чем гомеровские прилагательные. «Божественный Патрокл», «незыблемая земля», «винноцветное море», «однокопытные кони», «многошумные волны», «черные суда», «черная кровь», «любимые колени» – все это выражения, которые так трогательно приходят в голову без всякого повода. В одном эпизоде говорится о «гражданах богатых, пиющих Эзеповы черные воды»[56], в другом – об Эдипе, который был осужден «гибельно царствовать в Кадмовом доме, в возлюбленных Фивах»[57]. Александр Поуп, к чьему помпезному переводу мы обратимся позже, полагал, что такие вот постоянные эпитеты носят литургический характер. Реми де Гурмон в своем длинном эссе о стиле пишет, что когда-то эти эпитеты, должно быть, потрясали воображение, хоть сейчас и утратили свою силу. Я склонен полагать, что эти постоянные эпитеты были тем, чем до сих пор являются предлоги: обязательными и скромными звуками, которые традиция добавила к определенным словам и которые невозможно видоизменять на свой лад. Мы знаем, что правильно говорить «ходить по дороге», а не «на дороге». Рапсод знал, что Патрокла правильно определять прилагательным «божественный». Никакой эстетической цели здесь определенно нет. Я с нерешительностью высказываю эти предположения; единственное, в чем я уверен, – это невозможность отделить то, что принадлежит писателю, от того, что принадлежит языку. Читая Агустина Морето (если мы по какой-то причине решили читать Агустина Морето):

Чем же заняты они

каждый божий день? —

мы знаем, что божественность этого дня возникла по воле испанского языка, а не писателя. В случае с Гомером мы, напротив, никак не можем вычленить его особую интонацию.

Если бы речь шла о лирическом или элегическом поэте, то наша неуверенность в его намерениях была бы фатальна, но мы имеем дело с кропотливым отобразителем обширных сюжетов. Факты из «Илиады» и «Одиссеи» сохранились и до наших дней, но исчезли Ахиллес и Улисс, утрачено то, что представлял Гомер, когда употреблял их имена, и что он на самом деле о них думал. Нынешнее состояние его поэм подобно сложному уравнению, фиксирующему точные соотношения между неизвестными величинами. Более щедрого подарка для переводчиков и быть не может. Самая известная книга Браунинга состоит из десяти подробных рассказов об одном преступлении от лица десяти причастных к нему героев. Контраст проистекает из характеров, а не из фактов, и он почти столь же силен и глубок, как и между десятью точными переводами одной поэмы Гомера.

Блестящая дискуссия между Ньюменом и Арнольдом (1861–1862), более значительная сама по себе, чем ее участники, четко выявила два основных способа перевода. Ньюмен обосновал буквализм, сохранение всех словесных особенностей; Арнольд – решительное устранение деталей, тормозящих или затрудняющих чтение, подчинение Гомера, в каждой строке отклоняющегося от нормы, Гомеру сущностному или общепринятому, сотворенному из идеологической и синтаксической простоты, Гомеру динамическому и возвышенному. Первый способ доставляет удовольствие тем, что не перестает удивлять даже в мелочах, второй способ – своей единообразностью и основательностью.

Перехожу к рассмотрению нескольких судеб одного и того же гомеровского текста. Меня интересуют факты, сообщенные Одиссеем призраку Ахилесса на берегах киммерийцев, в царстве тьмы (песнь XI). Рассказывается о Неоптолеме, сыне Ахиллеса. Буквалист Бакли передает эту историю так:

Город Приамов разграбили мы, и отправился после,

Долю свою получив и дарами упившись своими,

В край он родимый на судне своем, не пронзенный стрелою,

В жарком бою невредимый, что редко бывает в сраженьи,

Коли на поле кровавом лишь Марс обезумевший властен[58].

Вот буквалистская, но несколько архаизированная версия Бутчера и Лэнга:

Град неприступный Приама разграбив, с добычею дивной

На корабле он отправился в море. Копье миновало

Воина славного, не был он ранен в бою рукопашном:

Много опасностей войны готовят, поскольку Ареса

Гнев безрассудный предела не знает вовеки.

Перевод Уильяма Коупера 1791 года:

И наконец, разграбив дивный край

Приамов, он отплыл, богат дарами,

Не раненный ни дротом, ни копьем,

Хоть на войне безумствующий Марс

Нередко славных воинов пронзает.

Перевод 1725 года принадлежит Поупу:

Божественный венец во славу боя

Возложен на щиты – дымится Троя,

Но скорбь сменил воитель на отраду,

Зане дары несет ему Эллада.

Велик во славе, он, непобежденный,

Ни дротом, ни стрелой не пораженный,

Плывет домой, покуда миновала

Его игра коварного металла.

Версия Чапмена, 1614-й:

И, опустев, пал город разоренный,

А воин поднялся на дивный челн,

Что разными сокровищами полн,

Не тронут ни стрелами, ни мечом,

Хоть воин славный и просил о том,

Поскольку раны – милости войны,

Но не были они ему даны:

В бою отважном ран слепая лихость —

Лишь Марса обезумевшего прихоть.

Наконец, версия Батлера 1900 года: «Едва мы разграбили Приамов город, он погрузил на корабль свою весомую долю добычи и (такова военная удача) отправился домой без единой раны, ибо ярость Марса – лишь дело случая».

Две первые – буквалистские – версии трогают по разным причинам: здесь есть и уважительное упоминание грабежа, и наивное объяснение, что на войне часто ранят, и внезапное соединение бесконечных проявлений хаоса войны в едином боге, и самый факт безумия бога. Радуют также и менее значительные детали: в одном из приводимых текстов имеет место милый плеоназм: «Долю свою получив и дарами упившись своими», в другом – использование условного союза[59] как каузального: «Коли на поле кровавом лишь Марс обезумевший властен». Третий перевод – Каупера – самый невыразительный из всех: он буквален ровно настолько, насколько позволяет мильтоновский размер. Версия Поупа – это особенное явление. Его пышный идиолект (сравнимый разве что с гонгоровским) определяется необоснованной и механической гиперболизацией. Например, одинокий черный корабль героя увеличивается до размеров эскадры. Подчиняясь этому принципу умножения, все строки его текста распадаются на два больших класса. Одни исключительно риторические: «Божественный венец во славу боя возложен на щиты», а другие сугубо визуальные: «Дымится Троя». Риторика и зрелища – в этом весь Поуп. Не менее зрелищен и пламенный Чапмен, однако его перевод носит скорее лирический, а не риторический характер. Батлер, напротив, демонстрирует решимость избегать каких бы то ни было визуальных средств и превращает гомеровский текст в ровную сводку новостей.

Возможно, мой читатель захочет узнать: какой из множества этих переводов является верным? Повторюсь: ни один и в то же время все. Если требуется сохранять верность воображению Гомера и тем невозвратимым временам и людям, которых он себе представлял, то ни один перевод не устроит нас, зато все подойдут для грека, жившего в десятом веке до нашей эры. Если же критерием выступает соответствие Гомеровым целям, то подходит всякий из процитированных мною переводов, кроме буквалистских, все достоинство которых строится на контрасте с современной традицией. Не исключено, что спокойная версия Батлера и есть самая верная.

1932

Повествовательное искусство и магия

Анализ приемов, характерных для романа, не получил широкого распространения. Естественная причина этой длительной сдержанности – приоритет других жанров; главная же причина – почти непреодолимая сложность романных приемов, ведь их тяжело отделить от сюжета. Исследователь детективного рассказа или элегии имеет в своем распоряжении особый словарь и возможность с легкостью привести подходящие цитаты; исследователю пространного романа не хватает общепринятых терминов, и он не может проиллюстрировать свои утверждения однозначно убедительными примерами. Поэтому я призываю проявить толику снисхождения к моим догадкам.

Я начну с рассмотрения романного аспекта книги «The Life and Death of Jason»[60] (1867) Уильяма Морриса. Задача моя – литературная, а не историческая, а стало быть, я пренебрегаю всяким научным – или наукообразным – изучением связи этой книги с эллинской культурой. Мне достаточно указать, что древние (например, Аполлоний Родосский) уже изложили в стихах все этапы подвига аргонавтов, и упомянуть более позднее описание, книгу 1474 года «Les faits et prouesses du noble et vaillant chevalier Jason»[61], в Барселоне, разумеется, недоступную, однако английские комментаторы могут с ней свериться.

Перед Моррисом стояла нелегкая задача: правдоподобное повествование о легендарных подвигах Ясона, царя Иолка. Удивление от каждой строки, привычное средство лирики, оказалось недоступным для истории в десять тысяч стихов. Прежде всего, такая история нуждалась в ярком ощущении достоверности, способной поставить нас на грань сомнения, в чем и состоит – по Кольриджу – поэтическая вера. Моррису удается пробуждать эту веру; я хочу исследовать, как ему это удается.

Вот пример из Книги первой. Эсон, старый царь Иолка, отдает своего сына в лес, на воспитание кентавру Хирону. Проблема заключается в малом правдоподобии кентавра. Моррис решает ее неявным способом. Он начинает с упоминания этого создания рядом с названиями зверей, которых тоже встретишь нечасто:

Where bears and wolves the centaurs’ arrows find[62], —

невозмутимо поясняет автор. Это первое мимолетное упоминание через тридцать строк подкрепляется другим, предваряющим описание. Старый царь приказывает рабу отвезти ребенка в рощу у подножия гор и протрубить в мраморный рог, тогда появится кентавр, который будет (предупреждает царь) «лицом свиреп, сложеньем тела мощен», и раб должен опуститься перед ним на колени. Следует череда приказов, а среди них появляется и третье упоминание, обманчиво-негативное. Царь советует рабу совершенно не бояться кентавра. Затем, словно печалясь о грядущей потере сына, Эсон пытается вообразить его жизнь в лесу, среди «quick-eyed centaurs»[63] – эта черта наполняет образ жизнью, а подтверждается она их славой искусных лучников[64]. Раб скачет вместе с царским сыном и на рассвете останавливает коня перед рощей. Он пешим пробирается меж дубов, неся мальчика за спиной. А потом трубит в рог и ждет. Слышно утреннее пение дрозда, но раб уже различает стук копыт, чувствует в своем сердце легкий страх и отвлекается от мальчика, который в это время пытается добраться до сверкающего рога. Появляется Хирон: нам сообщают, что прежде он был пегий, но теперь почти окончательно поседел, окрас его мало чем отличается от его людской шевелюры, а на теле у него – там, где звериное переходит в человеческое, – венок из дубовых листьев. Раб падает на колени. Отметим попутно, что Моррису необязательно передавать читателю свое представление о кентавре, не нужно даже пробуждать наше воображение – ему достаточно, что мы продолжаем верить его словам, как и в реальной жизни.

С таким же способом убеждения, только более степенным, мы встречаемся и в Книге четырнадцатой, в эпизоде с сиренами. К этому эпизоду читателя подводят самые нежные образы. Приветливое море, ветерок с апельсиновым ароматом, коварная музыка, которую раньше других улавливает колдунья Медея, первый отпечаток радости на лицах моряков, которые едва ли сознают, что слышат музыку, и такая правдоподобная деталь: моряки не сразу различают слова, но выражено это не прямо.

And by their faces could the queen behold

How sweet it was, although no tale it told,

To those worn toilers o’er the bitter sea[65], —

вот какие звуки предшествуют появлению легендарных созданий. А сирены, хотя в конце концов гребцы их и видят, все время находятся на некотором расстоянии, что имплицитно заложено в строении следующей фразы:

for they were near enow

To see the gusty wind of evening blow

Long locks of hair across those bodies white

With golden spray hiding some dear delight[66].

Последняя деталь – «златая роса» – то ли их буйных локонов, то ли моря, то ли того и другого, то ли чего-то еще, – «скрывающая какие-то услады», выполняет также и вторую роль: показать силу очарования. Такое удвоение задачи повторяется и в следующем обстоятельстве: дымка слез вожделения застит мужчинам глаза. (Оба приема той же природы, что и венец из ветвей на воображаемом кентавре.) Ясон, в котором разочарование в сиренах[67] пробудило ярость, нарекает их «морскими ведьмами» и приказывает спеть сладкоголосому Орфею. Напряжение нарастает, а Моррис с восхитительной дотошностью предупреждает, что песни, вложенные им в нецелованные уста сирен и в уста Орфея, заключают в себе не более чем искаженное воспоминание о том, что было спето тогда. Столь же усердная скрупулезность в передаче цветов – желтая кромка пляжа, золоченая пена, серая роза – наполняет нас восхищением: ведь эти хрупкие цвета как будто спасены из сумерек древности. Поют сирены, их голоса предлагают счастье, зыбкое, как вода, – «Such bodies garlanded with gold, so faint, so fair»[68]; поет Орфей, противопоставляя такому счастью прочные радости земли. Сирены обещают беззаботное подводное небо, «roofed over by the changeful sea» («покрытое непостоянным морем»), как мог бы повторить две с половиной тысячи лет спустя – или всего пятьдесят? – Поль Валери. Сирены поют, и можно заметить, как что-то от их притворной сладости проникает и в спасительную песнь Орфея. В конце концов аргонавты проходят мимо, но, когда опасность уже позади, а за кораблем тянется долгая пенная борозда, один высокий афинянин бегом преодолевает ряды гребцов и бросается с кормы в море.

Я перехожу к другому произведению, к «The Narrative of A. Gordon Pym»[69] (1838) Эдгара По. Скрытый сюжет этого романа – боязнь и демонизация всего белого. По изобретает племена, обитающие рядом с Южным полярным кругом, поблизости от бескрайней родины этого цвета; много поколений назад эти племена претерпели ужасное нашествие белых людей и белых бурь. Для них этот цвет – проклятие, и, могу вас заверить, то же происходит и с читателем, достойным этой книги, поблизости от последней строки последней главы. У «Гордона Пима» два сюжета: непосредственное повествование о превратностях морского путешествия и второй – неотвратимый, скрытый и нарастающий, являющий себя только в финале. Говорят, что Малларме сказал: «Назвать предмет – значит на три четверти уничтожить наслаждение от стихов, которое состоит в постепенном разгадывании. Подсказать его – вот мечта поэта». Мне не верится, что этот поэт-аккуратист допустил бы такую числовую вольность, как «три четверти», однако общая идея вполне в его духе, Малларме буквально воплотил ее в описании заката:

Victorieusement fuit le suicide beau

Tison de gloire, sang par écume, or, tempête![70]

Без сомнения, эти строки были подсказаны «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима». Сама идея обезличенного белого – разве это не похоже на Малларме? (Думаю, По выбрал этот цвет по причинам – или по озарению, – позже изложенным Мелвиллом в главе «The Whiteness of the Whale»[71] другой блистательной галлюцинации – «Моби Дика».) Недостаток места не позволяет рассмотреть или проанализировать «Гордона Пима» целиком, я ограничусь переводом одного показательного приема, который – как и все другие – подчинен тайному сюжету романа. Речь идет об упомянутом выше странном племени и о ручьях на их острове. Определить цвет воды как красноватый или голубой значило бы слишком открыто опровергнуть идею белизны. По решает эту задачу, обогащая своих читателей: «Вода была какого-то странного вида, и мы не стали пить, предположив, что она загрязнена, и лишь впоследствии мы узнали, что она именно такова на всех островах архипелага. Я затрудняюсь дать точное представление об этой жидкости и уж никак не могу сделать это, не прибегая к пространному описанию. Хотя на наклонных местах она бежала с такой же скоростью, как и простая вода, но не растекалась свободно, как обычно бывает с последней, за исключением тех случаев, когда падала с высоты. 〈…〉 С первого взгляда, и особенно на ровном месте, она по плотности напоминала гуммиарабик, влитый в обычную воду. Но этим далеко не ограничивались ее необыкновенные качества. Она отнюдь не была бесцветна, но не имела и какого-то определенного цвета; она переливалась в движении всеми возможными оттенками пурпура, как переливаются тона у шелка. 〈…〉 Набрав в посудину воды и дав ей хорошенько отстояться, мы заметили, что она вся расслаивается на множество отчетливо различимых струящихся прожилок, причем у каждой был свой определенный оттенок, что они не смешивались и что сила сцепления частиц в той или иной прожилке несравненно больше, чем между отдельными прожилками. Мы провели ножом поперек струй, и они немедленно сомкнулись, как это бывает с обыкновенной водой, а когда вытащили лезвие, никаких следов не осталось. Если же аккуратно провести ножом между двумя прожилками, то они отделялись друг от друга, и лишь спустя некоторое время сила сцепления сливала их вместе»[72].

Из вышесказанного прямо следует, что центральная проблема романистики – это проблема причинных связей. Одна из разновидностей жанра, медлительный роман характеров, изобретает или применяет такое сцепление мотивов, которое (по замыслу) не должно отличаться от реальной жизни. Однако же это лишь частный случай. В романе, состоящем из череды приключений, такая причинность не работает; не работает она и в рассказе на несколько страниц, и в бесконечном визуальном романе, который Голливуд выстраивает из серебреных idola[73] Джоан Кроуфорд, – его раз за разом перечитывают города. Такими повествованиями управляет совсем иной, ясный и атавистический закон – примитивная простота магии.

Этот метод (или надежду) людей древности Джордж Фрэзер объединил общим и действенным законом симпатии, утверждающим нерушимую связь между отдаленными предметами – будь то по сходству форм (подражательная, или гомеопатическая, магия), будь то в силу прошлого соседства этих предметов (контагиозная, то есть заражающая магия). Иллюстрацией второго принципа может служить целительная мазь Кенелма Дигби, которую наносили не на перевязанную рану, а на металл, повинный в ее причинении, и тогда рана затягивалась сама собой, без варварских методов врачевания. Примеров гомеопатической магии не счесть. Индейцы в Небраске надевали скрипучие бизоньи шкуры, гривы и рога, а потом день и ночь отплясывали в пустыне грохочущий танец, вызывая бизонов. Колдуны в Центральной Австралии наносят себе рану в предплечье, пускают кровь, чтобы небо в свою очередь начало источать дождь. Жители Малайского полуострова истязают и калечат восковую фигурку врага, чтобы погубить ее оригинал. Бесплодные женщины на Суматре баюкают и наряжают деревянного младенца, чтобы сделать плодородным свое чрево. По той же логике подобия желтый корень имбиря служил для лечения желтухи, а отвар из крапивы был призван остановить крапивную лихорадку. Нет никакой возможности составить полный свод этих ужасных и смехотворных методов; однако мне кажется, что я привел достаточно примеров, чтобы доказать: магия – это венец и кошмар причинности, а не ее антипод. В магической вселенной чудо не менее чужеродно, чем во Вселенной астрономов. Здесь действуют все законы природы, а наряду с ними – и вымышленные законы. Для человека суеверного непреложная связь существует не только между выстрелом и покойником, но и между покойником и изувеченной восковой фигуркой, или пророчески разбившимся зеркалом, или просыпанной солью, или чертовой дюжиной гостей за одним столом.

Точно такая жутковатая гармония, такая необоримо-точная причинность правит и в романе. Историки-сарацины, у которых доктор Хосе Антонио Конде позаимствовал материалы для своей «Истории владычества арабов в Испании», никогда не пишут, что их цари и халифы скончались, – они пишут так: «Он был уведен к воздаяниям и наградам», или «Он заслужил милосердие Всемогущего», или «Он дождался своей судьбы через столько-то лет, столько-то лун и столько-то дней». Опасение приблизить ужасное событие через его упоминание выглядит дерзостным и тщетным в азиатском хаосе реального мира, но все иначе в мире романа, которому надлежит быть выверенной игрой отсылок, отголосков и подобий. В грамотном повествовании каждый эпизод является следствием предыдущего. Так, например, в одной из фантасмагорий Честертона один незнакомец набрасывается на другого незнакомца, чтобы того не сбил грузовик, и это необходимое, но пугающее насилие предвосхищает финал: человека объявляют душевнобольным, спасая тем самым от казни за преступление. В другой его фантасмагории опасный масштабный заговор, сплетенный одним человеком (с помощью бород, масок и псевдонимов), заранее предсказан таинственной точностью двустишия:

As all stars shrivel in the single sun,

The words are many, but The Word is one[74],

каковое будет расшифровано позже, посредством игры с заглавными буквами:

The words are many, but the word is One[75].

В третьей фантасмагории изначальная maquette[76] – скупое упоминание об индейце, который убил своего врага, метнув нож, – есть точный перевертыш основного сюжета: один человек в высокой башне закалывает другого стрелой. Летящий нож, колющая стрела. Слова обладают долгим эхом. Мне уже доводилось указывать, что само по себе вводное упоминание сценических подмостков заражает неприятной ирреальностью описания рассвета, пампы и заката, вкрапленные в текст «Фауста» Эстанислао дель Кампо. Такая же вездесущая телеология слов и эпизодов правит и в хороших фильмах. В начале «Решающего поединка» («The Showdown») лихие парни разыгрывают в карты право переспать с проституткой; в финале один из них ставит на кон любимую женщину. Темой начального диалога фильма «Подполье» выступает донос, его первая сцена – уличная перестрелка; эти обстоятельства оказываются провозвестниками ключевого события. В «Обесчещенной» («Dishonored») есть повторяющиеся темы: шпага, поцелуй, кот, предательство, виноград, пианино. Но самый верный образчик автономной вселенной, состоящей из подтверждений, знамений и памятников, – это «Улисс» Джойса. Достаточно прочесть обзорную книгу Гилберта или, в ее отсутствие, сам головокружительный роман.

Постараюсь резюмировать сказанное. Я подразделяю причинные связи на два вида: первый – естественный, это вековечный результат бессчетных неуправляемых действий; второй – магический, прозрачный и ограниченный, и здесь пророческое значение обретают детали. Думаю, что единственный честный вид причинности для романа – это второй. А первый пусть остается для психологических имитаций.

1932

Оправдание каббалы

Оно не первый раз предпринимается и не последний раз кончается ничем, однако в моем случае два обстоятельства заслуживают внимания. Первым является мое почти полное незнание еврейского, второе заключается в том, что оправдывать я намерен не доктрину, а герменевтические и криптографические приемы, которые она использует. К этим приемам, как известно, относится чтение священных текстов по вертикали, чтение, называемое bouestrophedon (одна строка читается справа налево, а следующая – слева направо), осуществляемая по определенному принципу: замена одних букв алфавита другими, подсчет количества букв и т. д. Легче всего отнестись к этим манипуляциям с иронией; я попытаюсь в них разобраться.

Очевидна обусловленность этих штудий представлением, что в создании Библии решающей была роль наития. Взгляд, согласно которому евангелисты и пророки суть писари, бездумно воспроизводящие то, что диктует Бог, с особой резкостью заявлен в «Formula consensus helvetica»[77], которая претендует на неоспоримую авторитетность в отношении согласных букв Священного Писания и даже диакритических знаков, отсутствовавших в древнейших версиях. (Подобное неукоснительное осуществление человеком сочинительских устремлений Божества проявляется в виде воодушевления и восторга, что еще точнее было бы назвать исступленностью.) Мусульмане идут еще дальше, утверждая, что Коран в своем доподлинном виде – мать Книги, – это одно из проявлений Бога, подобно Его Милосердию, Его Ярости, а следовательно, он предшествовал и языку, и Творению. Встречаются и лютеранские теологи, которые не решаются признать сотворенность Писания и видят в нем воплощение Духа.

Итак, Духа. Здесь близки мы к разгадке тайны. Не абсолютным божеством, а лишь третьей ипостасью божества внушена была Библия. Представление это общепринято. Бэкон писал в 1625 году: «Повествуя о радости Соломона, перо Духа Святого не так замедляло свой бег, как при описании скорби Иова»[78]. Ему вторит его современник Джон Донн: «Дух Святой наделен даром красноречия, даром могучим и щедрым, но сколь далек он от пустословия, от словесной нищеты и избыточности».

Дать определение Духу невозможно, как невозможно отмахнуться от пугающей природы триединства, частью которого он является. Мирянам-католикам она видится неким триединым телом, в равной мере вызывающим восхищение и скуку; прогрессистам – никчемным цербером теологизма, предрассудком, который помогут изжить успехи цивилизации. Истинная сущность Троицы неизмеримо сложнее. Если зримо представить себе сведенных воедино Отца, Сына и нечто бесплотное, то перед нами предстанет монстр, порожденный больным сознанием, жуткий гибрид, сродни чудовищам ночных кошмаров. Пожалуй, это так, но зададимся вопросом, не производит ли жуткого впечатления все то, что недоступно нашему пониманию. Эта общая закономерность выступает еще рельефнее благодаря непостижимости самого явления.

Вне учения об искуплении догмат о единстве в трех лицах представляется малосущественным. Если видеть в нем всего лишь непреложность, вытекающую из веры, то, обретая большую определенность и действенность, он не становится менее загадочным. Мы понимаем, что, отвергая идею о Боге в трех лицах – в сущности, даже и в двух, – мы неизбежно отводим Христу роль случайного посланца Господа, непредвиденно вошедшего в историю, а не вечного, недремлющего судьи нашего благочестия. Не будь Сын одновременно Отцом, и в искуплении не было бы Божьего промысла; если он не вечен, то не вечно и самоуничижение до участи человека, умирающего на кресте. «Ни на что, кроме безбрежного совершенства, грешная душа на безбрежные годы не согласится», – утверждал Иеремия Тейлор. Так догмы обрастают доказательствами, несмотря на то что постулаты о порождении Отцом Сына и об исхождении Духа от них обоих наводят на еретическую мысль о предшествовании, не говоря уже об их весьма предосудительной метафорической сущности. Теология, настаивающая на их различиях, утверждает, что для путаницы нет оснований, ибо в первом случае речь идет о Сыне, а во втором – о Духе. Блистательное решение предложил Ириней – вечное порождение Сына и вечное исхождение Духа; то есть некое вневременное деяние, обделенный zeitloses Zeitwort[79], с которым – подобострастно или скептически – мы обязаны считаться. Ад обрекает на муки одно наше тело, в то время как неразрешимая загадка трех лиц наполняет ужасом душу, являя собой теснящую кажущуюся бесконечность, подобную взаимоотражающим зеркалам. Данте представил их в образе прозрачных, разного цвета кругов, отражающих друг друга; Донн – сплетением дивных змей. «Toto coruscat trinitas mysterio», – писал святой Павлин («Объята таинством, сияет Троица»).

Если Сын – это примирение Бога с миром, то Дух – это освящающее начало, ангельская сущность, согласно Афанасию, а по мнению Македония, главное в нем – быть связующим началом между нами и Богом, растворенным в сердцах и душах. (По мнению социнианцев – боюсь, весьма близких к истине, – перед нами лишь персонифицирующая формула речи, метафора божественного промысла, впоследствии многократно повторенная и перетолкованная.) Чем бы ни было это смутное третье лицо единосущей Троицы – скромной синтаксической конструкцией или чем-то большим, – но ему приписывается авторство Священного Писания. В той главе своего труда, где речь идет об исламе, Гиббон приводит список сочинений о Духе Святом, по самым скромным подсчетам насчитывающий более сотни наименований; меня в данном случае интересуют истоки: содержание каббалы.

Каббалисты, подобно немалому числу нынешних христиан, были убеждены в божественной сути этой истории, убеждены в том, что она была задумана и осуществлена высшим разумом. А этим обстоятельством, в свою очередь, было обусловлено многое другое. Рассеянное поглощение расхожего текста – к примеру, столь недолговечных газетных статеек – предполагает изрядную толику случайного. Сообщают – навязывая его – некий факт: информируют о том, что вчерашнее происшествие, как всегда непредвиденное, имело место на такой-то улице, таком-то углу, в такое-то время дня – перечень ни для кого ничего не значащий – и, наконец, что по такому-то адресу можно узнать подробности. В подобных сообщениях протяженность абзацев и их звучание являются фактором второстепенным. Совершенно иначе обстоит дело со стихами, незыблемым законом которых является подчиненность смысла эвфоническим задачам (или прихотям). Второстепенным является не мелодия стиха, а содержание. Таковы ранний Теннисон, Верлен, поздний Суинберн: они стремились запечатлеть настроение чарующими и капризными переливами звуков. Присмотримся к третьему типу писателя – интеллектуалу. Обращаясь к прозе (Валери, Де Куинси) или к поэзии, он не исключает полностью случайного, однако настолько, насколько возможно, ограничивает этот неизбежный союз. Он уже ближе к Творцу, для которого зыбкий элемент случайности попросту не существует. К Творцу, всепреблагому Богу теологов, которому изначально ведомо – uno intelligendi actu[80] – не только все происходящее в этом многообильном мире, но и события, которые при слегка ином стечении обстоятельств были бы возможны, – в том числе неосуществимые.

Представим теперь этот астральный творческий тип, проявивший себя не в описании монархий, разрушительных войн или птиц, а в истолковании написанных слов. Представим себе также, в соответствии с предавгустинианскими взглядами об устном внушении, что Бог диктует слово за словом все, что он задумал сказать[81]. Суть допущения (на котором основывались каббалисты) сводилась к представлению о Священном Писании как об абсолютном тексте, в котором доля случайности практически равна нулю. Прозрение замысла Писания чудом ниспослано тем, кто заполняет его страницы. Книга, в которой нет места случайному, формула неисчислимых возможностей, безупречных переходов смысла, ошеломляющих откровений, напластований света. Можно ли удержаться от соблазна снова и снова на все лады перетолковывать ее, подобно тому, как это делала каббала?

1932

Наука злословия

Старательное и пылкое изучение других литературных жанров привело меня к мысли, что оскорбление и насмешка определенно заслуживают большего внимания. Хулитель (подумал я) знает, что хула падет на него самого и что «любое произнесенное им слово может быть обращено против него», как честно предупреждают сотрудники Скотленд-Ярда. Эта опасность наверняка заставляет атакующего проявлять особую осмотрительность, каковой он может пренебречь в более комфортных обстоятельствах. Он захочет остаться неуязвимым – и на страницах книг таковым и останется. На эту гипотезу меня вдохновило – или, по крайней мере, помогло к ней подойти – сличение метких поношений Поля Груссака с его неуклюжими панегириками (чтобы не упоминать аналогичные случаи у Свифта, у Джонсона и у Вольтера). Гипотеза развалилась, когда я перешел от отрадного чтения ругательств к их методическому анализу.

Вот что я сразу заметил: принципиальная правомочность моих построений требует одного малого уточнения. Насмешник действительно работает аккуратно, но это аккуратность шулера, согласного жить по законам карточной колоды, под ненадежным небом с созвездиями из двуглавых персонажей. Три короля решают дело в покере и ничего не означают в труко. Не меньше условности и в полемике. Впрочем, уже рецепты уличной перебранки являют собой показательную maquette всего, что можно назвать полемикой. Мужчина на перекрестке Коррьентес и Эсмеральды угадывает, каким ремеслом занималась мать каждого из собеседников, или хочет, чтобы все присутствующие немедленно переместились в очень известное место с множеством названий, или издает грубый звук – а нелепая конвенция по этому поводу гласит, что все эти выходки оскорбляют не его, а молчаливо внимающую аудиторию. Не нужно прибегать даже к языковым средствам. Укусить себя за палец или занять место у стены (Sampson: I will take the wall of any man or maid of Montague’s; Abram: Do you bite your thumb at us, sir?)[82] – такие приемы служили в 1592 году ходовой монетой среди задир в подложной шекспировской Вероне, а также в пивных, в борделях и на медвежьих потехах в Лондоне. В современных школах ту же роль играют высунутый язык и наставленный нос.

Другое распространенное поношение – это слово «собака». Из ночи 146-й книги «Тысяча и одна ночь» любознательный читатель может почерпнуть, что сын льва был заперт в сундук без выхода сыном Адама, который поносил его следующими словами: «Знай, собака пустыни, что ты попался туда, куда боялся, и судьба тебя туда бросила, и не поможет тебе осторожность»[83].

Условная азбука злословия включает в себя также и обращения. Слово «сеньор», которым по недосмотру нередко пренебрегают в устной практике, будучи отпечатанным на бумаге, становится уничижительным. «Доктор» тоже принижает оппонента. Написать о сонетах, составленных доктором Лугонесом, – это равносильно вечному клейму, уничтожению каждой из его метафор. С первым же упоминанием доктора умирает полубог и остается лишь надутый аргентинский кабальеро, который носит накладные бумажные воротнички, раз в два дня ходит бриться и может скончаться от закупорки дыхательных путей. Остается принципиальная и неизлечимая ничтожность любого человеческого существа. Но остаются также и сонеты, и музыка их не смолкает. (Один итальянец, желая покуражиться над Гёте, выпустил короткую статейку, в которой раз за разом обзывал его «il signore Wolfgang»[84]. И это выглядело почти как похвала, равносильная признанию, что подлинных аргументов против Гёте у него нет.)

Составить сонет, выпустить статейку. Язык – это свод условных колкостей, которые расходуются преимущественно в перебранках. Сказать, что писатель вымучил, состряпал или накарябал книгу – с таким вызовом еще можно справиться; здесь лучше подойдут термины бюрократические или торговые: осуществить, пустить в оборот, выбросить на прилавок. Сухие глаголы идут в сочетании с самыми пылкими эпитетами, и оппонент обрекается вечному позору. На вопрос об одном аукционисте, который при этом занимался еще и декламацией, некто безжалостно ответил, что он энергично добивает «Божественную комедию». Эпиграмма не потрясает остроумием, но механизм ее действия типичен. Мы имеем дело (как и во всех эпиграммах) с обыкновенной языковой подменой. Глагол «добивать» (усиленный наречием «энергично») дает понять, что обвиняемый – всего-навсего презренный аукционист, оглохший от стука молотка, а его дантовская декламация – это просто нелепые потуги. Слушатель принимает этот аргумент без раздумий, потому что его подают не в форме аргумента. В корректной формулировке это суждение не внушало бы доверия. Во-первых, декламация и работа на аукционе имеют много общего. Во-вторых, давняя мечта о декламации могла помочь этому человеку с выбором занятия, развивающего умение говорить на публику.

Один из традиционных сатирических приемов (ему отдали дань и Маседонио Фернандес, и Кеведо, и Джордж Бернард Шоу) – это ничем не мотивированные перевертыши. Пользуясь этим достославным рецептом, врача неизбежно обвиняют в том, что он сеет заразу и смерть; стряпчего – в воровстве; палача – в продлении человеческой жизни; приключенческие романы – в усыплении или замораживании читателя; Вечного жида – в параличе; портного – в наготе; тигра и людоеда – в пожирании ревеня. Разновидность этой традиции – невинное замечание, исподволь извращающее свой прямой смысл. Вот, например: «Прославленная койка, под которой генерал ни одного сражения еще не проиграл». Или: «Последний фильм замечательного режиссера Рене Клера прямо-таки завораживает! Когда нас разбудили…»

Еще один действенный метод – это неожиданная концовка. К примеру: «Юный жрец Красоты, разум, воспитанный в эллинском духе, эстет, настоящий человек вкуса (омерзительного)». Так же построена и андалусийская копла с резким переходом от сообщения к угрозе:

В этом стуле плашек

Ровно двадцать пять.

Я тебе все ребра

Могу пересчитать!

Еще раз укажу на условность этой игры, в которой по необходимости используются сомнительные аргументы. По-настоящему ратовать за какое-нибудь дело и при этом не скупиться на бурлескные преувеличения, фальшивые похвалы, предательские оговорки и кроткое презрение – это действия не то чтобы несовместимые, но столь несхожие, что никто до сих пор не сопрягал их вместе. Поищем известные примеры. Что делает Груссак, задавшись целью уничтожить Рикардо Рохаса? Вот его слова, которые смаковал весь литературный Буэнос-Айрес: «Так, например, смиренно прослушав два или три фрагмента вычурной прозы из пухлого фолианта, который публично превозносят люди, даже его не открывавшие, я считаю себя вправе не продолжать знакомство, а ограничиться оглавлением и указателями к этой пространной истории того, чего в действительности никогда не происходило. Я имею в виду главным образом первую, самую неудобоваримую часть этой громадины (занимающую три тома из четырех): бормотание туземцев и полукровок…» Это славное брюзжание Груссака – образец исполнения всех ритуалов сатирической игры. Он притворяется, что огорчен недостатками книги («смиренно прослушав»); приоткрывает картину охватившего его раздражения (сначала «пухлый фолиант», затем «громадина»); использует хвалебные эпитеты с целью поношения («к этой пространной истории») – в общем, играет, как умеет только он. Против синтаксиса Груссак не грешит – синтаксис безупречен, чего не скажешь об аргументации. Критиковать произведение за размер, намекать, что такой кирпич никому не осилить, а под конец объявить о своем безразличии к глупой болтовне индейцев и мулатов – все это более к лицу куманьку-поножовщику, но не Груссаку.

Приведу другое знаменитое обличение того же авторства: «Нам будет очень жаль, если открытая продажа сочинения доктора Пиньеро явится серьезным препятствием для его распространения и этот достойный плод полуторагодовалых дипломатических скитаний оставит свой „отпечаток“ только лишь в типографии Кони, где его и отпечатали. Господь этого не допустит; нам бы, по крайней мере, не хотелось, чтобы книгу Пиньеро постигла такая незавидная судьба». Все то же показное сожаление; все те же хитросплетения синтаксиса. Все та же блистательная банальность самой критики: насмешник издевается над малым количеством тех, кого заинтересует книга, и над неспешностью ее создания. Элегантным оправданием этой мелочности может послужить сумрачное происхождение сатиры как таковой. Сатира (если верить самым последним изысканиям) ведет свою родословную от магических яростных проклятий, а не от умозаключений. Это отголосок того непередаваемого состояния, когда удары, нанесенные имени, обрушивались на его владельца.

Ангелу Сатанаилу, первородному сыну Бога, коему поклонялись богомилы, отсекли частицу «ил», сохранявшую за ним и нимб, и сияние, и дар предвидения. Нынешнее его обиталище – это огонь, а властвует над ним гнев Всевышнего. А каббалисты передают историю с противоположным смыслом: семя древнего Аврама было бесплодным, пока в его имя не добавили еще одну букву, что сделало Авраама способным к зачатию.

Свифт, воплощение человеческой горечи, в хрониках путешествий капитана Лемюэля Гулливера задается целью опорочить человеческий род. Первые два путешествия – в уменьшенное государство Лилипутия и в непомерный Бробдингнег, – по мнению Лесли Стивена, вполне приемлемы: это антропометрический сон, в котором ничто не задевает сложного устройства человеческой природы, ее огня и ее алгебры. В третьей, самой любопытной части Свифт высмеивает экспериментальную науку с помощью вышеназванного приема инверсии: взбалмошные академики желают разводить овец без шерсти, применять лед для производства селитры, размягчать мрамор для набивки подушек, ковать тонкие пластины из огня и использовать питательные вещества, которые содержатся в фекальных массах. (Эта же книга включает в себя и яркое описание неудобств старческой немощи.) Четвертое и последнее путешествие стремится доказать, что животные лучше людей. Свифт описывает добродетельное государство лошадей – говорящих и моногамных, то есть человечных, а в роли пролетариев там выступают четвероногие люди, которые живут стаями, роются в земле, хватаются за коровье вымя, чтобы украсть молока, кидаются друг в друга экскрементами, пожирают гнилое мясо и скверно пахнут. Фабула, как мы видим, незамысловатая. Все прочее – литература и синтаксис. В заключение Свифт пишет: «Меня ничуть не раздражает вид судейского, карманного вора, полковника, шута, вельможи, игрока, политика, сводника»[85]. В этом занятном перечислении некоторые слова пачкаются от одного соседства с другими.

Два последних примера. Первый – это знаменитая пародия на оскорбление, к которой, как говорят, однажды прибег доктор Джонсон: «Ваша супруга, сэр, под предлогом работы в публичном доме торгует контрабандными товарами». И второй – великолепнейшее поношение из всех, что мне известны, тем более примечательное, если принять в расчет, что это единственное прикосновение автора к литературе: «Боги не допустили, чтобы Сантос Чокано осквернил эшафот своей смертью. Поэтому он жив, и даже бесчестье от него утомилось». Осквернить эшафот. Утомить бесчестье. Эти великолепные абстракции помогают проклятию, запущенному Варгасом Вилой, избежать прямого контакта с жертвой, оставляя ее невредимой, но при этом человек выглядит малореальным, весьма второстепенным и, возможно, начисто лишенным морали. Достаточно вскользь упомянуть про Чокано – и в памяти сразу же возникает это проклятье, очерняющее своим зловещим блеском все, что имеет отношение к Чокано, – вплоть до каждой детали, до каждого образа.

Постараюсь обобщить вышесказанное. Сатира не менее условна, чем диалог влюбленных или сонет, в награду за который Хосе Мария Моннер Санс вручает живой цветок. Метод сатиры – это нанизывание софизмов, единственный ее закон – бесконечное выдумывание обидных колкостей. Да, чуть не забыл: сатира обязательно должна оставаться в памяти.

Здесь придется к месту полная достоинства реплика, которую приводит Де Куинси (Writings[86], том 11, страница 226). Одному джентльмену в ходе теологического или литературного спора плеснули в лицо вином из бокала. Потерпевший как ни в чем не бывало произнес: «Сэр, это было отступление от темы. Я жду ваших аргументов». (Автор этой реплики, некий доктор Хендерсон, скончался в 1787 году в Оксфорде, не оставив по себе иной памяти, кроме этих емких слов; достаточно для красивого бессмертия.)

Устное предание, услышанное мною в Женеве в последние годы Первой мировой войны, гласит, что Мигель Сервет сказал судьям, приговорившим его к сожжению: «Да, я сгорю, но это лишь эпизод. Мы продолжим дискуссию в вечности».

1933

Переводчики «Тысячи и одной ночи»

1. Капитан Бёртон

Триест, 1872 год. Во дворце, полном влажных статуй и пошлых картин, джентльмен с африканским шрамом на лице – британский посол капитан Ричард Френсис Бёртон – осуществил знаменитую попытку перевода «Quitab alif laia ua laila» – книги, которую немусульмане всего мира знают под именем «Тысяча и одна ночь». Одной из секретных целей его труда было уничтожение другого джентльмена (столь же загорелого и с такою же темной мавританской бородой), который составил обширный компендиум и умер задолго до того, как его уничтожил Бёртон. Этим человеком был Эдвард Лейн: востоковед, автор весьма скрупулезной версии «Тысячи и одной ночи», пришедшей на смену версии Галлана. Лейн переводил против Галлана, Бёртон – против Лейна. Чтобы понять действия Бёртона, необходимо разобраться в перипетиях этой наследственной вражды.

Начну с ее основателя. Им был Жан Антуан Галлан – французский арабист, который привез с собой из Стамбула небольшую коллекцию монет, монографию о распространении кофе, арабскую копию «Ночей» и, в довесок, одного маронита, чья память была ничуть не хуже, чем у Шахерезады. Этому малоизвестному консультанту, имя которого не должно пропасть, – говорят, его звали Ханна, – мы обязаны некоторыми основополагающими историями, которых не ведает оригинал: об Аладдине, о Сорока разбойниках, о принце Ахмаде и джиннии Пери-Бану, об Абу-ль-Хасане, грезящем наяву, о ночном приключении Харуна ар-Рашида, о двух сестрах-завистницах и их младшей сестре. Простого перечисления этих названий достаточно, чтобы ясно показать: Галлан утвердил канон, включив в него истории, которые со временем стали незаменимыми и которые последующие переводчики – его противники – не решились опустить. Есть и еще один неоспоримый факт. Самые известные и удачные похвалы «Тысяче и одной ночи» принадлежат Кольриджу, Томасу де Куинси, Стендалю, Теннисону, Эдгару Аллану По, Ньюмену – читателям перевода Галлана. Прошло двести лет, появилось не менее десяти более качественных и точных переводов, но всякий европейский или американский читатель, думая о «Тысяче и одной ночи», непременно имеет в виду именно Галланов перевод. Эпитет «тысячаодноночный» («тысячаиоднаночный» страдает креолизмом, а от «тысячаоднанощного» несет напыщенностью) не имеет ничего общего с учеными непотребствами Бёртона или Мардрюса, но целиком и полностью связан с магией версии Галлана.

С точки зрения буквальной точности перевод Галлана – худший из когда-либо написанных, но насколько он был слаб, настолько был и читаем. Всякий, кто проводил с этой книгой часы уединения, познавал восторженную радость. Его ориентализм, ныне представляющийся нам плоским, воспламенил великое множество любителей вдыхать табак и сочинять трагедии в пяти актах. С 1707 по 1717 год вышло двенадцать превосходных томов, переведенных затем на самые разные языки, включая хинди и арабский. Однако мы, скромные старомодные читатели двадцатого века, ощущаем в этих книгах лишь сладковатый привкус века восемнадцатого, а не утонченный восточный аромат, обеспечивший им двести лет назад удивительную славу. Никто не виноват в этой путанице, и менее всех – Галлан. Порой – то был, по всей видимости, Галланов случай – развитие языка оказывает пагубное воздействие. В предисловии к немецкому переводу «Тысячи и одной ночи» доктор Вайль писал: «Когда торговцы скрупулезного Галлана по сюжету должны пересечь пустыню, они запасаются „чемоданом фиников“ („valija“)». На это можно возразить, что к 1710 году одного упоминания о финиках было достаточно, чтобы стереть образ чемодана, но в этом нет необходимости: чемодан («valise») в то время был разновидностью седельной сумки («alforja»).

Имеют место и другие неточности. В одном безрассудном панегирике, опубликованном в «Morceaux choisis»[87] (1921), Андре Жид, целомудрие которого значительно превосходит репутацию, резко критикует Галлана за излишнее своеволие, чтобы скорее разделаться с Мардрюсом и присущим его переводу буквализмом – столь же типичным для fin de siècle[88], сколь и Галланов метод – для века восемнадцатого, и при этом гораздо менее точным.

Переделки Галлана по природе своей земные. Они вдохновлены благопристойностью, а не моралью. Вот несколько строк с третьей страницы его «Ночей»: «Il alla droit à appartement de cette princesse, qui, ne s’attondant pas à le revoir, avait reçu dans son lit un des derniers officiers de sa maison»[89]. Бёртон так конкретизирует этого туманного «officier»: «черный повар, лоснящийся от жира и копоти». Оба искажают, но на свой манер: оригинал не такой церемонный, как у Галлана, и не такой сальный, как у Бёртона (обратная сторона мнимой благопристойности: в сдержанной прозе английского джентльмена выражение Галлана «recevoir dans son lit»[90] звучит грубо).

Спустя девяносто лет после смерти Антуана Галлана рождается новый переводчик «Ночей» – Эдвард Лейн. Его биографы непрестанно повторяют, что его отцом был доктор Теофилиус Лейн, каноник Херефорда. Одного этого факта (и чудовищного требования обращаться к нему) вполне достаточно. Арабизированный Лейн прожил в Каире пять долгих лет, занимаясь исследованиями и «находясь практически все время среди мусульман, говоря только на их языке, с величайшей аккуратностью и почтением приноравливаясь к их традициям и принятый ими как равный». Несомненно, ни долгие египетские ночи, ни дивный черный кофе с зернами кардамона, ни постоянные литературные дискуссии со знатоками закона, ни почтенный муслиновый тюрбан, ни привычка есть руками не избавили его от британского стыда – утонченного одиночества, свойственного хозяевам мира. Посему этот ученейший из переводов «Ночей» оказался (или только показался) настоящей энциклопедией уверток и умолчаний. Умышленных непристойностей в оригинале нет; Галлан исправляет попавшиеся ему грубости, списывая их появление на последствия плохого вкуса. Однако Лейн выискивает их и преследует с неистовством инквизитора. Порядочность его не может хранить молчание: он предпочитает ряд взволнованных пояснений, набранных мелким шрифтом, которые сбивчиво сообщают: «Здесь я опускаю один достойный порицания эпизод. Опускаю омерзительное объяснение. Здесь строка чрезвычайно груба для перевода. В силу необходимости уклоняюсь от рассказа еще одной истории. С оного места и далее – ряд купюр. Отсутствующая здесь история о рабе Бухайте столь предосудительна, что недостойна пера переводчика». Но изувечить – не значит оставить в живых: ряд сказок был полностью выброшен из текста, «ибо их нельзя исправить, не исказив». Этот категорический отказ, на мой взгляд, не лишен логики: пуританские увертки – вот что я не приемлю. Лейн – мастер увертки, он, без сомнений, предтеча лакированной стыдливости Голливуда. Среди своих записей я нашел несколько примеров: в 391-й ночи один рыбак приносит рыбу царю царей, и тот желает знать, самец это или самка, а ему говорят – гермафродит. Лейн пытается смягчить это возмутительное место; он переводит, будто царь спрашивает, какого рода это существо, а хитроумный рыбак отвечает, что оно смешанного рода. В 217-й ночи рассказывается о царе и двух его женах: одну ночь он спал с одной женой, другую – с другой, и были они счастливы. Лейн объясняет нам счастье этого монарха, говоря, что тот обращался с женщинами «беспристрастно». Причина таких замысловатых уверток в том, что Лейн предназначал свой труд «для чтения за столиком в гостиной», а там, как правило, читали и осмотрительно обсуждали вещи куда менее щекотливого характера.

Самого туманного и отдаленного намека на плотское достаточно для Лейна, чтобы забыть о своей чести и вновь пуститься по извилистым дорогам укрывательства. Иной вины за ним нет. Когда Лейн свободен от искушения чистотой, он оказывается поразительно точен. У него нет никаких установок, а это, несомненно, преимущество. Он не ставит себе целью подчеркнуть варварский колорит, как это делает капитан Бёртон, а равно не пытается забыть или затенить его, подобно Галлану. Последний как бы адаптировал своих арабов под парижские стандарты, чтобы те ненароком не отпугнули читателей; Лейн отнюдь не магометанин. Галлан отказывался от всякого буквализма; Лейн обосновывает каждую интерпретацию всякого сомнительного слова. Галлан ссылается на сокрытую от взора рукопись и покойного маронита; Лейн же кропотливо указывает издание и страницу. Галлан не заботился о ссылочном аппарате; у Лейна набирается огромное количество пояснений, которые, приведенные в систему, образуют целый отдельный том. Различать – вот чего требует Галлан. Лейн выполняет это требование: для него достаточно не сокращать оригинал.

Любопытная дискуссия между Ньюменом и Арнольдом (1861–1862), более примечательная сама по себе, нежели ее участниками, подытожила два основных способа перевода. Ньюмен защищал буквалистский способ, сохранение всех лексических особенностей; Арнольд поддерживал категорический отказ от всех отвлекающих или задерживающих внимание деталей. Первая стратегия грозит обернуться единообразием и тяжеловесностью, вторая же – открытиями разного рода и масштаба. Обе стратегии значат меньше, чем собственно переводчик и его литературные способности. Переводить дух подлинника – намерение столь грандиозное и несбыточное, что рискует остаться благим; переводить букву – требует такой невероятной точности, что едва ли кто-нибудь отважится на это. Более серьезным, чем эти недосягаемые цели, представляется передача (а равно отказ от передачи) определенных подробностей; более серьезными, чем эти предпочтения и пропуски, представляются особенности синтаксиса. У Лейна он приятен, каким и подобает быть слогу «столика в гостиной». Его лексический состав характеризуется злоупотреблением латинизмами, что нельзя оправдать никаким стремлением к краткости. Весьма занятно: на первой странице перевода он вводит прилагательное «романтический», что для речи бородатого мусульманина двенадцатого века – своего рода футуризм. Порой недостаток чувственных деталей у него вполне уместен, потому что позволяет вводить в патетический эпизод очень простые слова с неожиданно удачным результатом. Пожалуй, ярчайший пример подобного взаимодействия разнородных слов следующий: «And in this palace is the last information respecting lords collected in the dust»[91]. Второй, по всей видимости, – вот это обращение: «Во славу Присносущего, который не умер и не умрет, во имя Того, в чьих руках слава и пребывание земное». У Бёртона – случайной предтечи достославного Мардрюса – я усомнился бы в столь упоительно восточных формах; у Лейна же их так мало, что мне не остается ничего, кроме как признать их непреднамеренными, а стало быть, и правомочными.

Повторять всю серию историй, связанных со скандальной благопристойностью переводов Галлана и Лейна, стало своего рода традицией. И сам я тоже останусь в рамках этой традиции. Хорошо известно, что они не одолели ни несчастного, увидевшего Ночь Власти, ни проклятия мусорщика тринадцатого века, обманутого дервишем и склонного к содомии. Ни для кого не секрет, как выхолощены их «Ночи».

Противники аргументируют тем, что такая дезинфекция наносит вред чистоте и невинности подлинника или вовсе ее уничтожает. Ошибочное суждение: книга «Тысяча и одна ночь» не наивна (в этическом смысле); она, в сущности, есть не что иное, как адаптация древних историй к грубым или низменным вкусам средних классов Каира. За исключением образцовых сказок о Синдбаде, непристойности «Тысячи и одной ночи» не имеют ничего общего с простодушной райской свободой. Они суть отражение мыслей составителя: его цель – насмешить, его герои никогда не выбиваются из круга наложниц, нищих или евнухов. Напротив, старинные любовные истории сборника, рассказывающие нам о пустыне или городах Аравии, вовсе не столь легкомысленны – как и все остальные произведения доисламской литературы. Они страстны и печальны, один из наиболее часто встречающихся мотивов – смерть от любви, та самая смерть, которую улемы объявили не менее священной, чем смерть мученика, погибшего за веру… Если мы примем этот довод, то стыдливость Галлана и Лейна покажется нам не чем иным, как попыткой восстановить первоначальную редакцию.

Впрочем, мне известно оправдание получше. Опускать эротические моменты из первоисточника – не та вина, которую Господь не прощает, – особенно когда первейшей задачей является сохранение волшебной атмосферы. Предложить публике новый «Декамерон» – такая же коммерческая операция, как и другие; предложить ей «Старого моряка» или «Пьяный корабль» – дело принципиально иное. Литтман пишет, что «Тысяча и одна ночь» есть в первую очередь сборник чудес. Всеобщее принятие такой точки зрения западным сознанием – целиком и полностью плод трудов Галлана. В этом нет никаких сомнений. Меньше, чем нам, повезло разве что самим арабам, поскольку им уже известны обычаи, люди, талисманы, пустыни и джинны, о которых мы узнаем из сказок; арабы же вследствие своего предварительного знания оригиналом пренебрегают.

* * *

В одной из своих работ Рафаэль Касинос-Ассенс клянется, что может поприветствовать звезды на четырнадцати языках, как современных, так и классических. Бёртон видел сны на шестнадцати и рассказывал, что владел тридцатью пятью: семитскими, дравидскими, индоевропейскими, эфиопскими и пр. Его поток воистину неиссякаем – черта, вполне уживающаяся в нем вместе с другими, столь же чрезмерными. Никто не соответствовал расхожей насмешке из «Гудибраса» над учеными мужами, неспособными связать и двух слов на множестве языков, меньше, чем Бёртон: ему, без сомнения, было что сказать, и семьдесят два тома его сочинений служат тому подтверждением. Приведу несколько названий наугад: «Гоа и Голубые горы» (1851); «Система штыковых приемов» (1853); «Рассказ о моем путешествии в Медину» (1855); «Озерные территории Экваториальной Африки» (1860); «Город Святых» (1861); «Исследование Бразильской месеты» (1869); «Об одном гермафродите с островов Зеленого Мыса» (1869); «Письма с поля боя в Парагвае» (1870); «Последний Туле, или Лето в Исландии» (1875); «К золотому берегу в поисках золота» (1883); «Книга Меча» (первый том – 1884); «Благоухающий сад Мафусаила» – книга, сожженная леди Бёртон после смерти супруга наряду с «Эпиграммами, вдохновенными Приапом». Образ писателя ясно различим за этим перечнем: английский капитан, имевший слабость к географии и всем способам человеческого бытования, какие только известны людям. Я отдам ему должное, сравнив с Мораном, билингвом-домоседом, бесконечно катающимся вверх-вниз на лифте международного отеля и благоговеющим при виде дорожного чемодана… Бёртон, переодевшись афганцем, путешествовал по священным городам Аравии; голос его молил Господа, чтобы тот бросил его кожу и кости, его несчастную плоть и кровь в Огонь Гнева и Справедливости; его иссушенные самумом губы запечатлели в Каабе поцелуй на поверхности аэролита. Приключение, сколь знаменитое, столь и дерзкое: если бы разнеслась весть, что необрезанный, «назрани», осквернил святыню, его смерть была бы неминуемой. До этого, переодевшись дервишем, он занимался медициной в Каире – не без различных шарлатанских приемов и магии, дабы завоевать доверие больных. До 1858 года он руководил экспедицией к таинственным истокам Нила, что, в свою очередь, привело его к открытию озера Танганьика. В эту пору он заболел лихорадкой; в 1855 году сомалийцы пиками пронзили ему щеки. (Бёртон прибыл из Харрара, который был тогда закрытым для европейцев городом в глубине Абиссинии.) Девять дней спустя он познал чудовищное гостеприимство церемонных каннибалов из Дагомеи; а когда он вернулся, ходили слухи (и распространившиеся случайно, и, безусловно, поддержанные им самим), будто он «питался странным мясом» – подобно всеядному проконсулу Шекспира[92]. Постоянными объектами его ненависти служили евреи, демократия, министерство иностранных дел и христианство; объектами обожания – Лорд Байрон и ислам. Одинокий труд писателя он возвысил и разнообразил: он вставал с первыми лучами солнца, садился в обширной зале, обставленной одиннадцатью столами, на каждом из которых лежал материал для книги, а на одном, помимо материалов, – цветок жасмина в вазе с водой. Он был связан узами любви и дружбы с известными людьми: достаточно упомянуть его дружбу со Суинберном, который именно ему посвятил второй цикл «Poems and Ballads – in recognition of a friendship which I must always count among the highest honours of my life»[93] и затем оплакивал его кончину в многочисленных строфах. Человек слова и дела, Бёртон вполне мог заслужить похвалу из «Дивана» Аль-Мутанабби:

Пустыня, конь и сумрак мне знакомы,

А равно гость, калам, томар и сабля.

Обратите внимание, что я не опустил ни одной черты Ричарда Бёртона, которые без преувеличения можно было бы назвать легендарными: он и антропофаг-любитель, и сонливый полиглот. Причина проста: Бёртон, герой легенды о Бёртоне, – переводчик «Ночей». Как-то раз мне пришло в голову, что ключевое различие между поэзией и прозой заключается в степени вовлеченности читателя: первая предполагает концентрацию, недопустимую для последней. Нечто в таком роде можно сказать и о творчестве Бёртона: у него есть авторитет первооткрывателя, какого нет ни у одного арабиста. В этой связи вспоминают притягательность запрещенного. Я имею в виду то единственное издание всего в тысячу экземпляров, которое предназначалось для подписчиков «Клуба Бёртона» и на перепечатку которого был наложен строжайший запрет. (В переиздании Леонарда С. Смайерса «изъяты определенные места, отличающиеся дурным вкусом, чье отсутствие не заставит никого пожалеть об этом»; представительная подборка Беннетта Серфа – будто бы полная – составлена на основе этого вычищенного текста.) Осмелюсь предложить гиперболу: путешествие по книге «Тысяча и одна ночь» в интерпретации сэра Ричарда Бёртона не менее невероятно, чем захватывающе, как и путешествие по книге, «переведенной с арабского и прокомментированной» Синдбадом-мореходом.

Проблемы, которые разрешил Бёртон, неисчислимы, однако их вполне можно свести к трем: 1) доказать и утвердить репутацию арабиста; 2) окончательно отойти от Лейна; 3) вызвать интерес британских джентльменов девятнадцатого века к письменным переводам мусульманских сказок века тринадцатого. Первое из этих намерений, по всей видимости, было несовместимо с третьим. Второе же привело к одной серьезной ошибке, о которой я и хочу поведать. Сотни дистихов и песен фигурируют в «Тысяче и одной ночи»; Лейн, неспособный лгать нигде и никогда, за исключением тех случаев, когда речь идет о плоти, перевел их прозой – при этом очень точно. Бёртон же был поэтом: в 1880 году он напечатал «Касыды», эволюционистскую рапсодию, достоинства которой, по мнению леди Бёртон, превосходили «Рубаи» Фитцджеральда… Решение вопроса «прозаическим» методом со стороны его соперника возмутило Бёртона, и потому он предпринял попытку перевести текст с использованием английского стиха – попытку, заранее обреченную на провал, поскольку она противоречила собственной бёртоновской установке на тотальный буквализм. Слух, помимо всего прочего, это оскорбляло ничуть не меньше, чем здравый смысл. Вполне вероятно, что следующее переведенное четверостишие – одно из лучших:

A night whose stars refused to run their course,

A night of those which seem outworn:

Like Resurrection-day, of longsome length

To him that watched and waited for the morn[94].

Очень возможно, что наихудшее – вот это:

A sun on wand in knoll of sand she showed,

Clad in her cramoisy-hued chemisette:

Of her lips’ honey-dew she gave me drink

And with her rosy cheeks quencht fire she set[95].

Я упоминал о фундаментальном различии между примитивной аудиторией сказок и клубе подписчиков Бёртона. Первые были плутами и сплетниками, невежами, которые к настоящему относились с недоверием, но принимали за чистую монету все связанное с прошлым и чудесным. Вторые были, в свою очередь, господами из Вест-Энда, склонными к презрению и бравированию эрудицией и не расположенными к страху и смеху. Первым нравилось, что кит погибал, заслышав человеческий крик; вторым – что есть люди, верящие в то, что такой крик может убить. Чудеса, пригодные для Кордофана и Булака, где их принимали всерьез, могли оказаться бедноватыми для Англии. (Никто не требует от правды правдоподобия или особого рода гениальности: лишь немногие читатели «Жизни и переписки» Карла Маркса потребуют от нее симметрии «Контрарифм» Туле или строгой точности акростиха.) Чтобы не потерять подписчиков, Бёртон насыщал примечания заметками об «укладе людей ислама». Следует подчеркнуть, что Лейна интересовала почва. Предметы быта и одежды, распорядок дня, религиозные практики, архитектура, отсылки к истории или к Корану, игры, искусства, мифология – все это было уже освещено в трех томах его неудобного предшественника. Оставалась, таким образом, эротика. Бёртон (чей первый литературный опыт был сопряжен с заметкой весьма пикантного характера о домах терпимости в Бенгалии) был, пожалуй, даже слишком готов взяться за такое дополнение. Из всех особо упомянутых им мавританских увеселений хорошим примером может послужить своевольное пояснение к седьмой книге, изящно озаглавленное в содержании «меланхолическими покровами». «Эдинбургское обозрение» обвинило его в том, что он пишет для клоаки общества; Британская энциклопедия решила, что полный перевод неприемлем и что труд Эдварда Лейна «остается непревзойденным для по-настоящему серьезного изучения». Нас не слишком раздражает эта мрачная теория о научном и фактическом превосходстве вымарывания: Бёртон уважал этот гнев. Более того, не очень разнообразно варьируемые вариации на тему плотской любви не затмевают внимание его комментария. Он энциклопедичен и неповоротлив и тем более интересен сам по себе, чем менее необходим для «Ночей». Так, шестой том (что лежит сейчас перед моими глазами) включает около трехсот примечаний, из которых нужно отметить следующие: осуждение тюрем и защита телесных наказаний и штрафов; несколько примеров мусульманского почтения к хлебу; легенда о необычайно тонкой коже ног царицы Белькис; история о четырех символических цветах смерти; восточная теория и практика неблагодарности; сообщение о том, что ангелы предпочитают палевое оперение, в то время как духи – золотистое; краткий пересказ мифологемы таинственной Ночи Власти или Ночи Ночей; обвинение Эндрю Лэнга в поверхностности; диатриба против демократического правления; список имен Мухаммеда, пребывающего на Земле, в Огне и в Саду; упоминание о народе амалекитов, долгожителях и великанах; заметка о запретных участках тела у мусульман, располагающихся у мужчин от пупа до колена, а у женщин – с ног до головы; восхваление понятию «asa’o» аргентинских гаучо; информация о трудностях «верховой езды», когда человек выступает в роли верхового животного; монументальный проект скрещивания павианов с женщинами и получения в результате низшей расы превосходных пролетариев. К пятидесяти годам в человеке накапливаются нежность, ирония, глупость и разнообразные истории – Бёртон их вынес в свои примечания. Однако оставался фундаментальный вопрос: как развлечь джентльменов девятнадцатого века сказками века тринадцатого? Стилистическое однообразие «Ночей» ни для кого не является тайной. Бёртон упоминает «сухой и коммерческий тон», свойственный арабским прозаикам, противопоставляя его риторическим ухищрениям персидских авторов. Литтман, переводчик новейших времен, обвиняется в интерполяции таких слов, как «спросил», «попросил», «ответил», на пяти тысячах страниц, не ведающих никакой иной формулы, кроме «сказал». Бёртон не жалеет слов для замен такого порядка. Его словарь столь же разнообразен, сколь и его примечания. Архаизмы соседствуют с арготизмами, канцелярский или морской жаргон уживается с технической терминологией. Бёртона не приводит в замешательство даже прославленная гибридизация английского языка: не скандинавизмы Морриса и латинизмы Джойса получают его одобрение, но их столкновение и размежевание. Можно обнаружить множество неологизмов: «кастрат», «inconséquence», «hauteur», «in gloria», «bagno», «langue fourrée», «дело чести», «vendetta»[96], «визирь». Каждое из этих слов, должно быть, верное, однако, употребленные вместе, они производят впечатление фальши. Фальши недурной, ибо такое лексическое – и, кроме того, синтаксическое – разнообразие порой развлекает во время монотонного процесса чтения «Ночей». Бёртон возводит это разнообразие в абсолют: сначала он чинно переводит «Sulayman of David (on the twain be he peace)»[97]; затем, когда читатель уже познакомился с Его Величеством, он низводит его до Solomon Davidson[98]. Царя, бывшего для других переводчиков «самаркандским царем в Персии», он превращает в «a King of Samarkand in Barbarian-land»[99]; а покупатель, который для остальных «вспыльчивый», становится у Бёртона «a man of wrath»[100]. И это не конец: Бёртон полностью переписывает – дополняя повествование малозначительными деталями и физиологическими подробностями – начало и финал. Тем самым он в 1885 году открывает метод, доведение которого до совершенства (или reductio ad absurdum)[101] будет осуществлено уже Мардрюсом. Англичанин, в отличие от француза, всегда выглядит моложе своих лет: стилистическая разноголосица Бёртона состарилась куда менее, чем стиль Мардрюса, истинный возраст которого очевиден.

2. Доктор Мардрюс

Судьба Мардрюса парадоксальна. Ему приписывают моральное право быть самым точным переводчиком «Тысячи и одной ночи», книги упоительного сладострастия, смысл которой до некоторых пор был скрыт от читателей либо хорошим воспитанием Галлана, либо пуританскими увертками Лейна. Он снискал множество похвал за гениальный буквализм, который наиболее ярко отражают как безапелляционный подзаголовок «Дословный и полный перевод с арабского», так и намерение назвать книгу «Книгой тысячи ночей и одной ночи». История этого названия весьма примечательна; будет не лишним вспомнить о ней, перед тем как перейти к Мардрюсу.

В «Златых лугах и копях камней драгоценных» Масуди описывается некий сборник «Hezár Afsane», что в переводе с персидского обозначает «Тысяча приключений» – в народе же его именуют «Тысяча ночей». Другой документ десятого века, «Фихрист», пересказывает вводный сюжет цикла: царь дает тяжелую клятву венчаться с девственницей вечером, чтобы обезглавить ее на рассвете, а Шахразада решается развлечь его чудесными историями, пока их не минует тысяча ночей и она не покажет ему дитя. Об этой выдумке – столь превосходящей непримечательные и повторяющиеся истории благочестивого паломничества Чосера или эпидемию Джованни Боккаччо – говорят, что она появилась уже после названия, с целью оправдания оного. Как бы там ни было, примитивное число 1000 возросло до 1001. Откуда возникла дополнительная ночь, столь важная и необходимая сегодня, эта maquette[102] насмешек Кеведо – а затем Вольтера – над «Книгой обо всем и о многом другом» Пико делла Мирандола? Литтман предполагает, что имела место контаминация турецкого выражения «bin bir», буквально означающего «тысяча и один» и имеющего смысл «много». Лейн в начале 1840 года отыскал более изящную причину: магическую боязнь четных цифр. Однако на этом приключения названия не закончились. Антуан Галлан в 1709 году отказался от тавтологической формулировки оригинала и перевел «Тысяча и одна ночь» – и это стало именем, под которым эту книгу сегодня знают во всех странах Европы, за исключением Англии, где устоялся вариант «Арабские ночи». В 1839 году У. Х. Макноттен, издатель типографии в Калькутте, набравшись смелости, предложил для «Китаб алф лайла уа лайла» перевод «Книга тысячи ночей и одной ночи». Эта буквалистская новация не прошла незамеченной. В 1882 году Джон Пейн начал публиковать свою «Book of the Thousand Nights and One Night»; капитан Бёртон в 1885-м – свою «Book of the Thousand Nights and a Night»; Ж. К. Мардрюс в 1899-м – «Livre des mille nuits et une nuit»[103].

Ищу тот фрагмент, который определенно заставил меня усомниться в точности последнего варианта. Это часть поучительной истории о Медном городе, что занимает во всех версиях переводов конец 566-й и часть 578-й ночи. Однако у доктора Мардрюса, по причине, которую, вестимо, знает только его ангел-хранитель, она перенесена в ночи с 338-й по 346-ю. Я не настаиваю; эта необъяснимая реформа вымышленного календаря не должна нас страшить. Вот какие речи ведет Шахразада-Мардрюс: «Потоки растекались по четырем каналам с восхитительными изгибами, проведенными в полу залы, и русло каждого канала окрашено было в особый цвет: русло первого – в порфирно-розовый; второго – в цвет топаза; третьего – в изумрудный; а четвертого – под цвет бирюзы; так что вода окрашивалась в зависимости от цвета русла; и, осиянная неярким светом, пробивающимся чрез шелка высоких занавесок, на предметах обстановки и мраморных стенах отражалась прелесть морского пейзажа».

Как опыт визуальной прозы на манер «Портрета Дориана Грея» я принимаю это описание и даже отдаю ему должное; как «дословный и полный» перевод фрагмента, сочиненного в тринадцатом веке, повторюсь, оно меня бесконечно беспокоит. Тому есть ряд причин. Шахразада (без Мардрюса) описывает перечислением частей, а не их взаимодействием; не приводит подробных деталей, как в случае с потоком воды, сквозь который виднеется русло, не определяет свет, пробивающийся через шелк, и, наконец, не отсылает к Салону акварелистов, живописуя последний образ. Еще одна помарка: «восхитительные изгибы» – фраза не арабская, а определенно французская. Не знаю, достаточно ли приведенных аргументов; мне – недостаточно, и я вяло, но прилежно сверил три немецких перевода Вайля, Хеннинга и Литтмана и два английских – Лейна и сэра Ричарда Бёртона. Оттуда я выяснил, что десять строк Мардрюса в оригинале таковы: «Три потока сливались в мраморном разноцветном водоеме».

Вставки Мардрюса не единообразны. Порой они обескураживающе анахроничны – словно внезапно меняется тема и речь заходит об отступлении Маршана. Например: «Они взяли город мечты. На чем только не замирал взгляд, останавливающийся на горизонтах, окутанных ночью, – своды дворцов, террасы домов, тихие сады, – все они замыкались в этом бронзовом мире; и каналы, озаренные светилом, протекали по тысяче прозрачных русел к тени цветов, покуда в глубине море, чей цвет был схож с металлом, хранило в своей холодной груди отраженный небесный огонь». Или этот фрагмент, галлицизмы которого не менее явны: «Чудесный ковер, что был выделан из дивной шерсти и чей цвет был невероятно ярок, раскрывал свои цветы, у коих не было запаха, на полях, у коих не было жизни, и жил искусственной жизнью лесов, исполненных птиц и зверей, удивительных в абсолютной и естественной красоте своей и утонченных линиях». (В арабских изданиях в этом месте говорится: «По сторонам лежали ковры с изображением птиц и зверей, вышитых червонным золотом по белому серебру, и с глазами цвета жемчуга или рубина. Кто видел их, непрестанно удивлялся».)

Мардрюс непрестанно удивляется бедности «восточного колорита» «Тысячи и одной ночи». С упорством, которому бы позавидовал сам Сесил Б. Милль, он щедро рассыпает по тексту визирей, поцелуи, пальмовые ветви и луны. Ему случилось прочесть в 570-й ночи: «И однажды они шли и вдруг увидели столб из черного камня и в нем существо, которое погрузилось в землю до подмышек, и было у него два больших крыла и четыре руки: две из них – как руки у людей, а две – как лапы льва, с когтями. И на голове у него были волосы, как конский хвост, и было у него два глаза, подобные углям, и третий глаз, на лбу, как глаз барса»[104]. Мардрюс переводит с напыщенностью и лоском: «Однажды вечером караван приблизился к колонне из черного камня, к которой было приковано странное существо; оно выступало из камня более чем наполовину, а другая его половина была погребена под землей. Этот выступающий из земли бюст казался каким-то чудовищным выродком, прикованным здесь мощью инфернальных сил. Он был черным, размером со ствол старой рухнувшей пальмы, очищенной от листьев. У него было два огромных крыла и четыре руки, две из которых были похожи на когтистые лапы льва. Всклокоченная шевелюра, как жесткая грива дикого осла, беспорядочно тряслась на испуганном его черепе. В глубине глазных орбит пламенели два красных зрачка, а двурогий лоб был пробуравлен единственным глазом, неподвижным и застывшим, что, открываясь, сверкал зеленым блеском, как зрачки тигров и пантер»[105].

Далее он пишет: «Бронза стен, сияющие на куполах драгоценные камни, прохладные террасы, каналы и все море, как и тени, падавшие на запад, сливались воедино под магической луной, овеваемые ночным зефиром». «Магическим» для человека тринадцатого века должно быть только очень четкое определение – а вовсе не простенький эпитет галантного доктора… Мне кажется, по-арабски «дословный и полный» перевод абзаца Мардрюса невозможен, точно так же как на латыни или на испанском Мигеля де Сервантеса.

Книга «Тысяча и одна ночь» стоит на двух столпах: первый, исключительно формальный, – ритмизованная проза; второй – нравственные проповеди. Первый, сохраненный Бёртоном и Литтманом, соотносится с духом рассказчика: прекрасные люди, дворцы, сады, волшебные деяния, упоминания божества, закаты, сражения, зори, начало и конец каждой сказки. Мардрюс, должно быть в силу особого рода сострадания, все это опускает. Второй требует двух способностей: блистательно комбинировать абстрактные слова и без зазрения совести вводить общие места. Мардрюсу не достает ни того ни другого. Из того стиха, что замечательно перевел Лейн: «And in this palace is the last information respecting lords collected in the dust», наш доктор едва-едва вытягивает: «Исчезли, все они! У них едва хватило времени передохнуть в тени моих башен». Вот исповедь ангела: «Я в плену у Власти, я заперт Сиянием, я наказан до тех пор, пока правит Вечный, кому подчинены Сила и Величие» – для читателя Мардрюса эти строки таковы: «Здесь я навеки закован Незримой Силой».

Волшебству Мардрюс тоже не помощник. Он не способен говорить о сверхъестественном без улыбки. Безуспешна попытка перевода следующего фрагмента: «Однажды халиф Абд-аль-Малик, заслышав о неких вазах из старинной меди, в которых содержится загадочный черный дым, формой своею похожий на дьявола, невероятно удивился и, казалось, засомневался в том, что столь известные вещи реальны, пока не вмешался странник Талиб ибн-Сахль». В этом отрывке (относящемся, как и прочие, что я привел, к истории Медного города, построенного, по Мардрюсу, из величественной Бронзы) умышленная наивность «столь известных» и весьма неправдоподобное сомнение халифа Абд-аль-Малика – не что иное, как два собственных домысла переводчика.

Мардрюс постоянно силится закончить работу, которую не доделали ленивые арабские анонимные авторы. Он добавляет пейзажи в духе ар-нуво, милые непристойности, короткие комические вставки, детали и обстоятельства, симметрию, много визуального ориентализма. Один из таких примеров: в 573-й ночи эмир Муса ибн-Носейр приказывает своим кузнецам и плотникам сделать очень прочную лестницу из дерева и железа. Мардрюс (для него эта ночь – 344-я) видоизменяет этот пресный фрагмент, добавляя, что люди эмира искали сухие ветки, саблями и ножами счищали с них кожуру, перевязывали их тюрбанами и поясами, верблюжьими уздечками, подпругами и сбруей из кожи, пока не сделали очень длинную лестницу, которую приставили к стене, подперев камнями со всех сторон… В целом нужно сказать, что Мардрюс не переводит слова – он работает со сценами: эта свобода недоступна переводчикам, но позволительна художникам, которые разрешают себе добавлять детали такого толка… Я не знаю, эти ли забавные вещи сообщают переводу такое настроение счастья, впечатление придумки, а не кропотливой словарной возни. Мне только кажется, что так называемый перевод Мардрюса является самым читаемым из всех – после версии несравненного Бёртона, которого также нельзя заподозрить в отменной точности. (В этом переводе фальшь имеет другой характер. Она состоит в чрезмерном употреблении грубого английского языка, перегруженного архаизмами и варваризмами.)

* * *

Я буду сожалеть (не из-за Мардрюса, но из-за себя), если в доказательствах, приведенных мною выше, читатель увидит ретроградные намерения и нападки. Мардрюс – единственный арабист, чья слава обеспечена литераторами, при этом сам он так успешен, что даже настоящие арабисты знают, кто он такой. Андре Жид был одним из первых, кто восславил Мардрюса в августе 1899 года; не думаю, что Кансела или Капдевила будут среди последних. Моя цель – не умалить этот восторг, а задокументировать его. Отмечать точность Мардрюса – значит забыть о его душе, значит толком не обрисовать его даже в общих чертах. Его неточность, неточность авторская и удачная – вот что имеет для нас значение.

3. Энно Литтман

Родина знаменитого арабского издания «Тысячи и одной ночи», Германия, может (тще)славиться четырьмя версиями перевода: Густава Вайля, «библиотекаря, хоть и израильтянина», как недоброжелательно выразились на страницах одной каталонской энциклопедии; Макса Хеннинга, переводчика Корана; Феликса Пауля Греве, литератора; и Энно Литтмана, дешифровщика надписей эфиопской крепости Аксум. Четыре тома первого перевода (1839–1842) наиболее примечательны, поскольку их автор – вынужденный покинуть Африку и Азию из-за дизентерии – заботится о сохранении и приумножении восточного стиля. Его интерполяции не вызывают у меня ничего, кроме уважения. Некие выскочки на совете говорят: «Мы не хотим уподобляться утру, что расcеивает праздник». О благородном царе он утверждает: «Огонь, что горит для его гостей, напоминает Ад, а роса из его добрых рук сродни Потопу»; о другом он говорит, что руки его «были щедры, как море». Эти замечательные неточности достойны Бёртона и Мардрюса, и переводчик частично сохраняет их и в стихах, где его дивное воображение может служить ersatz, или заменителем, оригинальных рифм. Проза его, насколько я понимаю, переведена в той же манере: купюры оправданны и противостоят в равной степени как ханжеству, так и бесстыдству. Бёртон хвалил эту работу, в которой «все верно ровно настолько, насколько может быть в популярном переложении». Недаром доктор Вайль был евреем, «хоть и библиотекарем»; в его языке ясно ощущается привкус Писания.

Вторая версия перевода (1895–1897) в равной мере лишена очарования как достоверности, так и стиля. Я говорю об издании, которое подготовил Хеннинг, арабист из Лейпцига, для «Universalbibliothek»[106] Филиппа Реклама. Речь идет о сокращенном переводе, хотя издательство и утверждает обратное. Стиль безвкусный и непреклонный. Самое бесспорное достоинство этого издания – объем. Помимо рукописей Зотенберга и дополнительных ночей Бёртона, в нем отражены также издания Булак и Бреслау. Хеннинг – переводчик сэра Ричарда буквально выше Хеннинга – переводчика с арабского, что, в свою очередь, служит еще одним доказательством превосходства сэра Ричарда над арабами.

В предисловии и заключении этого издания имеет место множество похвал Бёртону, которые почти опровергаются утверждением, что тот использовал «язык Чосера, а вместе с ним средневековый арабский». Назвать Чосера одним из источников словаря Бёртона было бы более резонно. (Другой источник – Рабле сэра Томаса Уркхарта.)

Третья версия, чей автор – Греве, опирается на английский перевод Бёртона и повторяет его, за исключением пространных примечаний. Опубликована перед войной издательством «Инзель-Ферлаг».

Четвертый перевод (1923–1928) был призван прийти на смену предыдущему. Как и последний, он насчитывает шесть томов. Его автор – Энно Литтман, дешифровщик памятников Аксума, пронумеровавший 283 эфиопских манускрипта, хранящихся в Иерусалиме, сотрудник «Zeitschrift fur Assyriologie»[107]. Здесь нет простительной Бёртону обходительности – перевод Литтмана совершенно точен. Его не сбивают с толку самые неизъяснимые непристойности – он переливает их на свой спокойный немецкий и реже – на латынь. Он не опускает ни единого слова, даже тех, что отмечают – не менее тысячи раз – переход от одной ночи к другой. Он отказывается от педалирования местного колорита или же не обращает на него внимания; он посчитал существенным указать издателям, чтобы имя «Аллах» было сохранено и не заменялось «Богом». Подобно Бёртону и Джону Пейну, он переводит европейским стихом арабский. Он гениально обращает внимание на то, что, если после ритуального предупреждения «Некто произнес такие стихи» следует абзац немецкой прозы, читатели окажутся в смятении. Он снабжает текст необходимыми комментариями для корректного понимания текста: по два десятка на каждый том, каждый – лаконичен. Он всегда ясен, понятен, усреднен. Он следует (как говорят) за дыханием подлинника. Согласно Британской энциклопедии, его перевод – лучший из всех представленных. Я слышал, что арабисты придерживаются того же мнения; и не имеет значения, если какой-то литератор – тем более из такой республики, как Аргентинская, – предпочитает с этим не согласиться.

Мои аргументы таковы: появление переводов Бёртона и Мардрюса и даже перевода Галлана было возможно только в рамках литературной традиции. Какими бы ни были их недостатки или достоинства, эти характерные труды предполагают насыщенный предшествовавший литературный и интеллектуальный процесс. До некоторой степени практически неисчерпаемый опыт английского, стоящий за переводом Бёртона, подавляет: резкие пикантности Джона Донна, огромный словарь Шекспира и Сирила Тернера, архаический вымысел Суинберна, предельная эрудированность ученых мужей XVII века, их энергия и всеобщность, любовь к невзгодам и магии. На легкомысленных страницах Мардрюса сочетаются «Саламбо» и Лафонтен, «Ивовый манекен» и русский балет. У Литтмана же – который, подобно Вашингтону, совершенно не способен лгать, – нет ничего, кроме германской благопристойности. Этого мало, слишком мало. В результате сделки между «Ночами» и Германией мир должен был увидеть нечто большее.

И на философской, и на романной почвах Германия располагает только фантастической литературой. И в «Ночах» есть чудеса, которые я мечтал увидеть в немецком зеркале. Формулируя это желание, я разумею как предумышленные чудеса сборника – всесильных рабов лампы или перстня, царицу Лаб, что превращает мусульман в птиц, медного лодочника, хранящего в груди талисманы и заклятья, – так и другие, более общие, берущие свое начало в коллективном творчестве, в необходимости заполнить тысячу и один раздел.

Когда разновидности волшебства иссякли, переписчикам не оставалось ничего, кроме обращения к историческим и благочестивым событиям, включение которых служило своего рода подтверждением правдоподобия других историй. В одном томе обретаются рубин, устремляющийся к небесам, и первое описание Суматры, характеристика двора Аббасидов и серебряные ангелы, чей хлеб – Господня милость. Именно это смешение и составляет поэзию «Ночей»; то же самое могу сказать и о некоторых повторах. Неужели не чудесно, что в 602-й ночи царь Шахрияр слышит из уст царицы собственную историю? Имитируя цельную рамочную конструкцию, сказка обычно содержит другие сказки, не уступающие по объему: сцены на сцене, как в «Гамлете»; сон возводится в степень. Кажется, пламенный и ясный стих Теннисона вполне может определить их:

Laborious orient ivory, sphere in sphere[108].

К вящему удивлению, исчезающие и вновь отрастающие головы Гидры могут быть куда более осязаемыми, чем тело. Шахрияр, сказочный царь «островов Китая и Индостана», получает новые земли от Тарика ибн-Зийяда, правителя Танжера и победителя битвы при Гуадалете… Комнаты смешались со своими зеркальными отражениями, лица смешались с масками, и никто не в силах понять, где человек, а где его идол. И ничего из этого не имеет значения; этот хаос незамысловат и приемлем, как сон, являющийся в другом сне.

Случай поиграл с симметрией, с контрастом, с отклонениями. И чего только не придумал какой-нибудь человек, – скажем, Кафка, – сооружающий и очерчивающий эти игры, переделывающий их на германский манер, на манер германской Unheimlichkeit?[109]

1934–1936

* * *

Среди использованных книг следует упомянуть следующие:

Les Mille et une Nuits / contes arabes traduits par Galland. Paris, s. f.

The Thousand and One Night / commonly called The Arabian Nights Entertainments. A new translation from the arabic by E. W. Lane. London, 1839.

The Book of the Thousand Night and a Night / a plain and literal translation by Richard F. Burton. London (?), s. f. Vols. VI, VII, VIII.

Le Livre des Mille Nuits et Une Nuit / traduction littérale et complète du texte arabe, par le Dr J. C. Mardrus. Paris, 1906.

Tausend und eine Nacht / aus dem arabischen übertragen von Max Henning. Leipzig, 1897.

Die Erzählungen aus den Tausendundein Nächten / nach dem arabischen urtext der Calcuttar Ausgabe vom Jahre 1839 übertragen von Enno Littmann. Leipzig, 1928.

Я – еврей

Как друзы и луна, как смерть и прошлая неделя, далекое прошлое – из тех вещей, глубина которых измеряется нашим незнанием. Его мягкость и предупредительность не знают границ; оно, в отличие от будущего, всегда готово к услугам, а хлопот сулит куда меньше. Понятно, что прошлое – заповедник любых мифологий.

Кто хотя бы однажды не забавлялся поисками собственных предков, не воображал себе предысторию родных и близких? Я забавлялся этим неоднократно и всякий раз испытывал удовольствие, представляя себя евреем. Речь всего лишь о выдумке, о мысленном приключении тихони и домоседа, которое ведь не задевает никого и меньше других – репутацию Израиля, поскольку мое иудейство, подобно песням Мендельсона, остается музыкой без слов. Тем не менее журнал «Тигель» решил увековечить мою обращенную в прошлое надежду, объявив миру о «коварно скрываемых» мною еврейских корнях (подобное причастие, да еще вкупе с наречием, не может оставить писателя равнодушным).

Мое полное имя – Борхес Асеведо. В одном из примечаний к главе пятнадцатой своей книги «Росас и его эпоха» Рамос Мехия перечисляет буэнос-айресские семейства того времени, доказывая, что все или почти все они «ведут происхождение от португальских евреев». В списке есть и фамилия Асеведо: таков единственный документ в поддержку моих семитофильских притязаний (точнее, он был единственным до торжественного посвящения на страницах «Тигля»). Тем не менее капитан Онорио Асеведо предался соответствующим разысканиям, о результатах которых мне вряд ли дадут умолчать. Из них следует, что первым из Асеведо на латиноамериканский континент ступил каталонец дон Педро де Асеведо, землевладелец, около 1728 года пустивший корни в Паго-делос-Аройосе, отец и дед скотоводов этого края, почетный гражданин, фигурирующий в анналах одного из приходов Санта-Фе и в документах времен вице-королевства, – то бишь предок, увы, из неисправимых испанцев.

Два столетия не смогли придать ему иудейское происхождение, два столетия ничья рука не тревожила его памяти.

Я благодарен журналу «Тигель», подвигнувшему меня на эти розыски, но теперь у меня еще меньше надежд включить в свою родословную Жертвенник всесожжения, Медное море, Генриха Гейне, Глейзера и десять праведников, Екклесиаста и Чарли Чаплина.

Говоря языком статистики, евреи весьма немногочисленны. Что бы мы сказали о человеке, в четырехтысячном году открывшем, что отовсюду окружен выходцами из провинции Сан-Хуан? Наши изобличители упорно ищут чужие корни среди евреев, но никогда – среди финикийцев, нумидийцев, скифов, вавилонян, персов, египтян, гуннов, вандалов, остроготов, эфиопов, иллирийцев, пафлагонцев, сарматов, мидийцев, оттоманцев, берберов, британцев, ливийцев, циклопов и лапифов. Ночи Александрии, Вавилона, Карфагена или Мемфиса никогда не подарят тебе предка: эта способность оставлена лишь племенам смолистого Мертвого моря.

1934

Лабиринты детектива и Честертон

Англичанином владеют две взаимоисключающие страсти: необъяснимая тяга к приключениям и необъяснимое пристрастие к закону. Называю их «необъяснимыми», поскольку для уроженца Ла-Платы они именно таковы. Думаю, изменивший своему воинскому долгу и возведенный за это в ранг святого Мартин Фьерро, равно как изменивший своему долгу полицейского и тоже возведенный за это в ранг святого издольщик Крус, не стесняясь в выражениях и насмешках, немало подивились бы понятиям англичан (и североамериканцев) о непогрешимой правоте закона. Но еще несуразней была бы для них мысль, что их собственная кривая судьба головорезов может кого-то заинтересовать или увлечь. Убить для уроженца Ла-Платы – беда. Это напасть, и сама по себе она не прибавляет и не умаляет достоинств мужчины. Полная противоположность «Убийству как разновидности изящных искусств» у «болезненного искусника» Де Куинси или «Теории хладнокровного убийства» у любителя сидячей жизни Честертона.

Обе страсти – к телесным испытаниям и мстительной законности – находят свое удовлетворение в современной детективной прозе. Ее прототип – старые романы-фельетоны и новейшие еженедельные выпуски прославившего свое имя Ника Картера, чистоплотного и белозубого атлета, отцом которого стал репортер Джон Кориел, а матерью – не знающая сна и производящая по семьдесят тысяч слов в месяц пишущая машинка. Надо ли напоминать, что настоящий детективный роман с одинаковым презрением отвергает как физическую опасность, так и уравнительную справедливость. Кроме того, он безмятежно обходится без подземных застенков, потайных лестниц, угрызений совести, гимнастических упражнений, накладных бород, фехтования, бодлеровских нетопырей и превратностей судьбы. Как в первых образцах жанра («Тайна Мари Роже» Эдгара Аллана По, 1842), так и в одном из последних («Распутанные узлы» баронессы Орчи) история ограничивается абсолютно отвлеченным обсуждением и разгадкой, которые чаще всего отделены от преступления множеством миль и лет. Будничные способы детективного дознания – отпечатки пальцев, пытки, доносы – нарушили бы эту стерильную чистоту. Условность подобного запрета легко оспорить, но в данном конкретном случае невозможно упрекнуть: ее задача – не устранять трудности, а, напротив, нагромождать их. Это не чисто писательская условность, наподобие безликих наперсников Жана Расина или сценических реплик в сторону. Объемистый детектив близок уже к роману характеров, к психологическому роману («Лунный камень» Уилки Коллинза, 1868; «Мистер Дигвид и мистер Лэм» Филпотса, 1934). В рассказе же главное – загадочность и точность. Набор требований здесь я бы сформулировал так:

1. Благоразумное ограничение числа действующих лиц шестью. Опрометчивое нарушение этого закона – причина путаницы и скуки во всех детективных фильмах. В каждом из них зрителю показывают полтора десятка неведомых ему персонажей, чтобы в конце объявить, что хладнокровным преступником был вовсе не подглядывавший в замочную скважину А, не судорожно прятавший монету Б, не безутешно рыдавший в углу передней В, а ничем не примечательный молодой Ч, которого мы все время путали с Ш, невероятно похожего на Щ, в роковой день замещавшего лифтера. И я еще во много раз приуменьшаю то замешательство, в которое нас обычно повергают.

2. Демонстрация всех подробностей по ходу расследования. Если память (или ее слабость) меня не обманывает, многоразличные нарушения этого закона – любимая ошибка Конан Дойла. Скажем, речь идет о собранных Холмсом за спиной у читателя крупицах пепла, приводящих несравненного сыщика к одному-единственному сорту сигар из бирманского табака, которые продаются в одной-единственной лавке, а ею пользуется один-единственный клиент. В других случаях увертки куда серьезней. Я говорю об истинном виновнике, которого вдруг раскрывают в последний момент, предъявляя нам совершеннейшего незнакомца, безвкусную и неуклюжую интерполяцию. В честных рассказах преступник – один из сквозных персонажей и находится у нас на виду с самого начала.

3. Экономия средств. Открытие в решающий момент, что два персонажа – на самом деле один, читатель только приветствует, если, конечно, перемены достигаются не накладной бородой или фальшивым голосом, а игрой обстоятельств и имен. В противоположном случае – когда два героя преображаются в третьего, делая его вездесущим, – трудно избавиться от чувства, что перед тобой – топорная работа.

4. Превосходство «как» над «кто». Мошенники, уже заклейменные мною в пункте 1, кишат в историях о драгоценном камне, который доступен любому из пятнадцати участников – лучше сказать, пятнадцати фамилий, поскольку об их характерах мы ничего не знаем, – и в конце концов оказывается в руках одного из них. Легко догадаться, что задача узнать, какой из фамилий принадлежат упомянутые руки, вызывает у читателя достаточно скромный интерес.

5. Сдержанность в изображении смерти. Гомер мог рассказывать о мече, отрубившем руку Гипсенора, об окровавленной руке, упавшей в прах, о кровавой Смерти и могучей Участи, смеживших очи троянцу. Однако вся эта предсмертная помпа совершенно неуместна в детективном повествовании, бесстрастные музы которого – чистоплотность, хитрость и упорядоченность.

6. Предопределенность и поразительность разгадки. Первое предполагает, что загадка должна быть однозначной, иметь один ответ. Второе требует, чтобы эта разгадка поражала читателя; разумеется, автор не должен прибегать к сверхъестественному, обращаться к которому в данном жанре – слабость и вероломство. Соответственно, запрещен гипноз, телепатические галлюцинации, пророчества, непредсказуемого действия эликсиры, жульнические псевдонаучные трюки и талисманы любого рода. Честертон, как правило, идет на tour de force[110], предлагая сначала сверхъестественное объяснение, а затем без малейшей потери заменяя его посюсторонним.

Его недавняя книга «The scandal of Father Brown»[111] (Лондон, 1935) и внушила мне соображения, приведенные выше. Из пяти выпусков хроники деяний низкорослого пастыря этот, должно быть, наименее удачный. Однако здесь есть два рассказа, которые не хотелось бы потерять для будущей антологии или брауновского канона: третий, под названием «Книга, поражающая молнией», и восьмой, который называется «Неразрешимая загадка». Посылка первого впечатляет: речь идет о приходящей в негодность сверхъестественной книге, которая исчезает, стоит ее неосмотрительно открыть. Один из героев сообщает по телефону, что держит перед собой книгу и сейчас откроет ее; испуганный собеседник «слышит как бы беззвучный взрыв». Другому остается дыра в окне, третьему – дыра в брезенте, четвертому – безжизненная деревяшка вместо ноги. Dénouement[112] придумана неплохо, но готов поклясться, что пристальный читатель угадает ее уже на странице 73… В изобилии встречаются характерные мотивы Г. К. Ч.; скажем, грустный человек в черных перчатках, который оказывается потом аристократом и ярым противником нудизма.

Места действия, как обычно у Честертона, выбраны бесподобно: они намеренно и поразительно не подходят для преступления. Неужели никто до сих пор не отметил родства между фантастическим Лондоном Стивенсона и Честертона, между господами в трауре среди ночных садов «Suicide Club»[113] и нынешней обстановкой пятитомной саги об отце Брауне?

1935

Учение о циклах

I

Учение это (которое самый недавний его автор называет Вечным Возвращением) можно примерно сформулировать так:

«Число атомов, образующих Вселенную, хотя и немыслимо велико, но все же конечно и, как свойственно числу конечному (хотя и немыслимо огромному), имеет определенное количество перестановок. По прошествии бесконечно большого срока количество перестановок достигнет предела и Вселенная должна повториться. Ты снова родишься из чрева, снова твой скелет будет расти, снова эта же страница попадет в те же твои руки».

Таков обычный ход рассуждений на эту тему, начиная с банального вступления и до чудовищной, пугающей развязки. Учение это принято приписывать Ницше.

Прежде чем его опровергать – задача, возможно, для меня непосильная, – надо бы представить себе, хотя бы поверхностно, нечеловечески огромные числа, на которые оно ссылается. Начну с атома. Диаметр атома водорода вычислен, он составляет приблизительно одну стомиллионную долю сантиметра. Эта головокружительно ничтожная величина отнюдь не означает, что атом неделим. Напротив, Резерфорд представляет нам его в виде некой солнечной системы – центральное ядро и вращающийся вокруг него электрон, в сто тысяч раз меньший, чем весь атом. Но оставим это ядро и электрон и вообразим себе крохотную вселенную, состоящую из десятка атомов. (Разумеется, речь идет о скромной модели вселенной – невидимой, ибо микроскопы о ней и подозревать не могут; не поддающейся взвешиванию, ибо никакими весами ее не взвесить.) Предположим также – ни на йоту не отступая от гипотез Ницше, – что число изменений в этой вселенной определяется количеством комбинаций, возможных для десяти атомов, которые будут располагаться в различном порядке. Сколько разных состояний может смениться в этой вселенной, прежде чем наступит Вечное Возвращение? Рассчитать нетрудно, надо лишь перемножить 1 × 2 × 3 × 4 × 5 × 6 × 7 × 8 × 9 × 10 – в результате долгой, нудной операции получим число 3 628 800. Если эта почти бесконечно малая частица вселенной способна на такое множество изменений, трудно, а то и невозможно поверить в идею повторяемости космоса. Я взял десять атомов; чтобы получить два грамма водорода, нам их понадобится более миллиарда миллиардов. Вычислить количество возможных комбинаций в этих двух граммах – иначе говоря, перемножить миллиард миллиардов натуральных чисел соответственно количеству атомов, – такая операция уже далеко превосходит мои человеческие возможности.

Не знаю, убежден ли мой читатель, я-то не убежден. Беззаботное, невинное щеголянье огромными числами, несомненно, доставляет особое наслаждение, как все чрезмерное, однако Возвращение все же остается более или менее Вечным, пусть и отдаленным во времени. Ницше мог бы мне возразить: «Вращающиеся электроны Резерфорда – это для меня новость, равно как идея, для филолога возмутительная, что атом может быть расщеплен. Но, кстати говоря, я никогда не отрицал, что преобразования материи выражаются большими числами, я лишь утверждал, что они не бесконечны». Это предположительное возражение Фридриха Заратустры вынуждает меня обратиться к Георгу Кантору и его отважной теории множеств.

Кантор разрушает самую основу тезиса Ницше. Он утверждает, что число точек во Вселенной, и даже в одном метре Вселенной, или в отрезке этого метра – бесконечно. Сама операция счета – для него не что иное, как сопоставление двух рядов. Например, если в Египте первенцы были умерщвлены Ангелом во всех домах, кроме тех, где дверь была отмечена красным знаком, то, очевидно, что спаслось их столько, сколько было красных знаков, и тут вовсе не требуется высчитывать, сколько их было. Здесь количество неопределенно; есть другие группы, где оно бесконечно. Количество натуральных чисел бесконечно, но можно доказать, что нечетных столько же, сколько четных:

Доказательство столь же безупречное, сколь примитивное, но таким же оно будет для следующего утверждения, что для трех тысяч восемнадцати имеется столько же кратных, сколько существует чисел – не исключая из их ряда и три тысячи восемнадцать и его кратные:

То же самое можно утверждать и о степенях этого числа, как бы они ни возрастали:

Гениальное толкование этих фактов подсказало формулу, гласящую, что всякий бесконечный ряд – к примеру, натуральный ряд чисел – есть множество, которое в свой черед может состоять из бесконечных подмножеств. (Точнее, дабы избежать какой-либо неясности: бесконечное множество есть такое множество, которое может быть эквивалентно любому из своих подмножеств.) На этом высочайшем уровне счисления часть будет не меньше целого; точное количество точек, имеющихся во Вселенной, равно тому, сколько их есть в одном метре, или в одном дециметре, или в самой крутой траектории небесного тела. Ряду натуральных чисел присущ строгий порядок; элементы, его образующие, упорядочены: 28 предшествует 29 и следует за 27. Ряд точек в пространстве (или мгновений во времени) невозможно расположить в таком порядке – ни у одного члена тут нет ни непосредственного предшественника, ни последователя. Мы тут имеем дело как бы с дробями, расположенными в ряд по величине. Какую дробь мы назовем после 1/2? He 51/100, потому что 101/200 будет ближе; не 101/200, потому что еще ближе будет 201/400; не 201/400, потому что… и т. д. То же самое, согласно Георгу Кантору, происходит с точками. Мы всегда можем втиснуть еще и еще одну, до бесконечности. Тем не менее надо стараться не воображать чисел нисходящих. Каждая точка «уже» является пределом бесконечного деления.

Сопоставление изящной игры Кантора с изящной игрой Заратустры – смертельно для Заратустры. Если Вселенная состоит из бесконечного множества элементов, стало быть, она должна быть способна на бесконечное количество комбинаций – и неизбежность Возвращения отпадает. Остается всего лишь его возможность, равная нулю.

II

Осенью 1883 года Ницше пишет: «Этот паук, медленно ползущий при лунном свете, и сам этот лунный свет, и ты, и я, стоящие в прихожей и шепотом говорящие о вечном, – не случалось ли всем нам уже сойтись вместе когда-то в прошлом? И не встретимся ли мы снова на долгом пути, на этом долгом, волнующем пути, не будем ли мы вечно встречаться? Так говорил я, все понижая голос, потому что мне внушали страх мои мысли и мои предчувствия». Века за три до Креста Евдем, толкователь Аристотеля, писал: «Если верить пифагорейцам, то все будет в точности повторяться, и вы будете снова со мною, и я буду повторять слова этого учения, и рука моя будет играть этой палкой, и так во всем прочем». В космогонии стоиков Зевс питается миром: с циклической повторяемостью вселенную пожирает огонь, ее создавший, и она снова возникает из небытия, дабы опять пройти тот же исторический путь. Снова образуются комбинации различных зародышевых частиц, снова обретают форму камни, деревья и люди – и даже различные силы и дни, ибо для греков невозможно было представить себе имя существительное без какой-либо телесности. Снова возникнут каждый меч и каждый герой, снова повторится каждая бессонная ночь со всеми ее подробностями.

Как и другие гипотезы школы стоиков, учение о всеобщем повторении распространилось со временем, и его специальное обозначение «апокатастаз» вошло в Новый Завет (Деян. 3: 21), хотя и с не вполне ясным смыслом. В двенадцатой книге «Civitas Dei»[114] Блаженного Августина несколько глав посвящено опровержению столь мерзостного учения. Главы эти (они сейчас передо мной) изложены чересчур запутанно для краткого их пересказа, однако можно заметить, что епископская ярость автора выделяет два мотива: первый – грандиозная бесполезность подобного «колеса»; второй – высмеивание того, что Логос тут погибает на кресте неоднократно, как некий фокусник на бесконечно повторяющихся цирковых представлениях. Разлука и самоубийство, повторяясь слишком часто, теряют свою значительность; то же самое, по-видимому, думал Блаженный Августин о Распятии. Посему он с негодованием отвергает предположение стоиков и пифагорейцев. Они полагали, что Богу познание бесконечности не присуще и что вечное повторение мирового развития нужно для того, чтобы Бог его познавал и к нему привыкал. Блаженный Августин высмеивает эти бесплодные коловращения и утверждает, что Иисус – прямая стезя, позволяющая нам выбраться из кругообразного лабиринта подобных ересей.

В той главе своей «Логики», где речь идет о законе причинности, Джон Стюарт Милль заявляет, что периодическое повторение истории вполне вообразимо – хотя и нереально, – и цитирует «мессианскую эклогу» Вергилия: «Jam redit et virgo, redeunt Saturnia regna…»[115]

Неужто эллинист Ницше мог не знать об этих своих предшественниках? Ницше, автор фрагментов о досократиках, мог не знать учения, которое усвоили ученики Пифагора?[116] Поверить в это очень трудно – и не нужно. Да, действительно, Ницше указал на достопамятной странице своего дневника точное место, где его осенила мысль о Вечном Возвращении: лесная тропинка у Сильвапланского озера, вблизи большой пирамидальной кучи камней, в некий августовский полдень 1881 года – «на расстоянии шести тысяч футов от человека и от современности». Да, действительно, это мгновение – одно из славнейших для Ницше. «Бессмертен тот миг, – записывает он, – когда я создал теорию Вечного Возвращения. Ради этого мига я согласен терпеть Возвращение» («Unschuld des Werdens»[117], II, 1308). Думаю, однако, что мы не должны здесь предполагать разительное невежество, или человеческую – слишком человеческую! – способность смешивать озарение с воспоминанием, или же грех тщеславия. Моя разгадка имеет характер грамматический, даже, я сказал бы, синтаксический. Ницше знал, что Вечное Возвращение принадлежит к тем сюжетам, или страхам, или забавам, которые вечно возвращаются, но также он знал, что из всех грамматических лиц самое убедительное – первое лицо. Для пророка же, можно утверждать, оно просто единственное. Вести происхождение своего открытия от какого-нибудь краткого изложения или от «Historia philosophiae graecoromanae»[118] адъюнкт-профессоров Риттера и Преллера было для Заратустры невозможно по причинам престижа и вопиющего анахронизма – и даже типографским. Ведь в пророческом слоге неуместны кавычки, а также ученые ссылки на книги и авторов…

Если моя человеческая плоть усваивает животную плоть овец, кто может помешать человеческому уму усваивать разные состояния других человеческих умов? В итоге долгих размышлений о Вечном Возвращении и глубоких переживаний на сей предмет идея уже принадлежит ему, Ницше, а не какому-то там покойнику, от которого только и осталось что греческое имя. Но довольно об этом, у Мигеля де Унамуно тоже где-то сказано о подобной родословной идей.

Ницше были по душе люди, способные выдержать бессмертие. Это я повторяю его слова, записанные в тетрадях в «Nachlass»[119], где также значится следующее: «Если ты думаешь, что, прежде чем ты возродишься, тебя ждет долгий покой, клянусь тебе, ты ошибаешься. Между последним мгновением твоего сознания и первым проблеском новой жизни пролегает „отсутствие времени“ – срок краткий, как молния, хотя, чтобы измерить его, не хватит миллиардов лет. Когда отсутствует „я“, бесконечность может быть равноценна мгновению».

До Ницше личное бессмертие было всего лишь порожденной надеждами иллюзией, смутным предвкушением. Ницше представляет его как неизбежность и придает ему жестокую отчетливость образов бессонницы. «Бессонница, – читаю я в старинном трактате Роберта Бёртона, – это мука крестная меланхоликов», а нам известно, что Ницше страдал от этой муки и вынужден был искать спасения от нее в горьком хлоралгидрате. Ницше хотелось быть Уолтом Уитменом, хотелось всесторонне возлюбить свою судьбу. Он избрал героический способ: откопал чудовищную гипотезу о Вечном Возвращении и попытался превратить этот интеллектуальный кошмар в повод для ликования. Разыскал самый ужасающий образ Вселенной и предложил людям восхищаться им. Робкий оптимист обычно воображает себя ницшеанцем; Ницше преподносит ему круги Вечного Возвращения и тем самым отшвыривает его от себя.

Ницше писал: «Не желать труднодоступных удач и милостей и благословений, но жить такой жизнью, какую бы хотелось прожить снова и снова, и так целую вечность». Маутнер замечает, что приписывать наималейшее моральное, сиречь практическое, влияние теории Вечного Возвращения означает отрицать эту теорию, ибо это все равно что воображать, будто что-то может происходить по-другому. Ницше на это ответил бы, что формулировка теории о Вечном Возвращении и его широком моральном (сиречь практическом) воздействии, и возражения Маутнера, и его, Ницше, опровержение возражений Маутнера – все это необходимые моменты мировой истории, результат движения атомов. Он по праву мог бы повторить то, что было им написано: «Достаточно того, что циклическое возвращение вероятно или возможно. Сама мысль о такой возможности может нас потрясти и преобразить. Какое могучее воздействие оказала возможность вечных мук!» И в другом месте: «В тот миг, когда в нашем уме появляется эта идея, все цвета меняются – и начинается другая история».

III

Порой нас поражает чувство, будто «подобный момент я уже переживал». Приверженцы Вечного Возвращения клянутся, что так оно и есть, и привлекают эти смутные состояния ума в подкрепление своей веры. Они забывают о том, что воспоминание само по себе есть нечто новое, а это уже отрицание их тезиса о повторении, и что время постоянно отодвигало бы воспоминание все дальше – вплоть до того далекого цикла, где индивидуум уже предвидит свою судьбу и предпочитает поступать иначе… Впрочем, Ницше никогда не говорил о каком-либо мнемоническом подтверждении Возвращения[120].

Он также не говорил – и это также надо подчеркнуть – о конечном количестве атомов. Ницше отрицает атомы; атомистику он считал не чем иным, как моделью Вселенной, созданной лишь для глаз и для математического восприятия… Обосновывая свой тезис, он говорил об ограниченной силе, действующей в бесконечном времени, но неспособной на неограниченное число вариаций. Тут кроется коварный подвох: сперва Ницше предостерегает нас от мысли о некой бесконечной силе – «остережемся подобных оргий мысли», – а затем великодушно допускает, что время бесконечно. Точно так же ему нравится ссылаться на Предыдущую Вечность. Например: равновесие космической энергии невозможно, ибо в противном случае оно уже установилось бы в Предыдущей Вечности. Или так: всемирная история повторялась бесконечное число раз – в Предыдущей Вечности. Ссылка кажется убедительной, однако нелишне напомнить, что эта Предыдущая Вечность (или aeternitas a parte ante[121], как сказали бы теологи) есть не что иное, как наша природная неспособность представить, что у времени может быть начало. Такая же неспособность присуща нам и в отношении пространства, и потому ссылаться на Предыдущую Вечность столь же плодотворно, как упоминать некую Бесконечность Справа. Иначе говоря: если для наших чувств время бесконечно, то бесконечно и пространство. Эта Предыдущая Вечность не имеет ничего общего с реальным прошедшим временем; пойдем вспять от первой секунды – и мы увидим, что ей должна предшествовать другая, а той – еще другая, и так до бесконечности. Дабы остановить это regressus in infinitum[122], Блаженный Августин решил, что первая секунда времени совпала с первой секундой Творения – non in tempore sed cum tempore incepit creatio[123].

Ницше прибегает к сравнению с энергией; второй закон термодинамики гласит, что есть необратимые энергетические процессы. Тепло и свет – это всего лишь формы энергии. Достаточно спроецировать луч света на черную поверхность, и он превратится в тепло. Тепло, напротив, уже не обретет форму света. Это доказательство, с виду безобидное и банальное, уничтожает «циклический лабиринт» Вечного Возвращения.

Первый закон термодинамики гласит, что количество энергии во Вселенной постоянно; второй – что энергия эта стремится к распаду, к беспорядку, хотя общее ее количество не уменьшается. Эта постепенная дезинтеграция сил, образующих Вселенную, есть энтропия. Как только будет достигнут максимум энтропии, как только разность температур выровняется, как только устранится (или компенсируется) всякое воздействие одного тела на другое, мир станет беспорядочным скоплением атомов. В глубинном центре небесных тел это труднодоступное и губительное равновесие уже наступило. Благодаря взаимодействию атомов его достигнет вся Вселенная, и тогда она станет остылой и мертвой.

Свет, переходя в тепло, исчезает; Вселенная, минута за минутой, становится все более невидимой. Она также становится более легкой. Когда-нибудь вся она обратится в тепло, тепло всюду одинаковое, неподвижное, ровное. Тогда Вселенная умрет.

Последнее сомнение, на сей раз метафизического рода. Если принять тезис Заратустры, мне все же непонятно, каким образом два тождественных процесса не сливаются в один. Неужто достаточно простой их последовательности, причем никем не удостоверенной? Раз нет особого архангела, который вел бы счет, тогда что означает тот факт, что мы проходим цикл тринадцать тысяч пятьсот четырнадцатый, а не первый в ряду, или цикл номер триста двадцать два с показателем степени две тысячи? Для практики – ничего не означает, но мыслителю это не помеха. Для мысли – тоже ничего, а это уже серьезный недостаток.

1936

* * *

Из книг, которыми я пользовался для вышеизложенного очерка, я должен упомянуть следующие:

Nietzsche, Friedrich. Die Unschuld des Werdens. Leipzig, 1931.

Nietzsche, Friedrich. Also sprach Zarathustra. Leipzig, 1892.

Russell, Bertrand. Introduction to Mathematical Philosophy. London, 1919.

Russell, Bertrand. The ABC of Atoms. London, 1927.

Eddington, Arthur Stanley. The Nature of the Physical World. London, 1928.

Deussen, Paul. Die Philosophic der Griechen. Leipzig, 1919.

Mauthner, Fritz. Wörterbuch der Philosophie. Leipzig, 1923.

San Agustin. La ciudad de Dios / versión de Diaz de Beyral. Madrid, 1922.

История вечности

I

В одном отрывке из «Эннеад», где задается вопрос о времени и его природе, говорится, что прежде времени надо знать, что такое вечность, ибо она, как известно, есть модель и прообраз времени. Это предупреждение, если принять его всерьез, очень существенно, потому что, похоже, оно исключает возможность какого бы то ни было взаимопонимания с человеком, это написавшим. Время для нас – проблема, проблема жгучая и настоятельная и, возможно, во всей метафизике самая жизненно актуальная, вечность же – игра и докучливая мечта. У Платона в «Тимее» мы читаем, что время – это текучий образ вечности, мнение, ничуть не поколебавшее всеобщее убеждение, что именно вечность соткана из времени. Историю вечности, этого неуклюжего слова, вокруг которого столько разнотолков, я и намерен описать.

Выворачивая наизнанку метод Плотина – единственный способ им воспользоваться, – я начну с того, что припомню все темное и невразумительное, что связано со временем, этой естественной метафизической тайной, которая стоит прежде вечности – детища людей. Одно из таких мест, не самое темное, но и не самое ясное, касается направления времени. Все считают, что оно течет из прошлого в будущее, но вполне вероятно и обратное, то, о чем пишет испанец Мигель де Унамуно: «В сумерках река времени струится из вечного завтра…»[124]

И то и другое одинаково правдоподобно и одинаково непроверяемо. Брэдли отвергает обе концепции и выдвигает свою собственную: будущее следует изъять, оно всего лишь выражает наши чаяния, а «актуальное» – представить как распад исчезающего в прошлом настоящего. Этот уход в прошлое обычно соответствует периодам упадка и засилья пошлости, тогда как всякое энергетическое действие мы соотносим с устремленностью в будущее…

Брэдли отрицает будущее, одна из философских школ Индии отрицает настоящее, считая его неуловимым. «Апельсин или вот-вот сорвется с ветки, или он уже на земле, – утверждают эти странные вульгаризаторы. – Никто не видит, как он падает».

Есть и другие трудности. Одна из них, и возможно, наибольшая – как сочетать личное время каждого с общим математическим временем – вызвала много толков в связи с релятивистским бумом, и все это помнят или помнят, что совсем недавно помнили. По крайней мере, мне эта проблема представляется так: если время у нас в голове, то как оно может быть одним и тем же в головах тысяч или хотя бы у двух людей? Другая трудность описана элеатами в связи с отрицанием движения. Ее можно изложить так: четырнадцать минут не пройдут за восемьсот лет, потому что до того, как пройдут четырнадцать минут, должны пройти семь, а до семи – три с половиной минуты, а до того – минута и три четверти, и так до бесконечности, так что четырнадцать минут никогда не пройдут. Рассел оспаривает этот довод, утверждая, что бесконечные числа реальны и что в них нет ничего необычного, но что они, по определению, даются сразу, а вовсе не как «предел» беспредельного процесса исчисления. Эти огромные величины Рассела удачно предвосхищают ту вечность, которая образуется не через прибавление частей.

Ни одна из придуманных людьми вечностей – ни вечность номинализма, ни вечность Иринея или Платона – не соединяет механически прошлого, настоящего и будущего. Она и проще, и чудеснее, это одновременность всех этих времен. Язык современности и тот поразительный словарь, dont chaque édition fait regretter la précédente[125], похоже, проходят мимо этого, но именно так полагали метафизики. «Вещи в душе располагаются последовательно: сначала Сократ, потом лошадь, – читаю я в пятой книге „Эннеад“, – всегда отдельная вещь воспринимается, а тысячи вещей теряются, но Божественный Промысел объемлет все вещи. И прошлое находится в настоящем, в точности как грядущее. Ничто не проходит в этом мире, все вещи пребывают, и удел их – спокойствие и безмятежность».

Я перехожу к рассмотрению той вечности, из которой развились все последующие. Действительно, ее первооткрыватель не Платон – в одном платоновском тексте говорится о «древних и священных философах», предшественниках Платона, – но он с блеском углубляет и сводит воедино все сделанное до него. Дейссен сравнивает платоновский труд с закатом: тот же пронзительный свет в предчувствии конца. Все греческие концепции вечности вошли в тексты Платона и были им либо отвергнуты, либо изложены в духе трагедии. Поэтому я и ставлю Платона прежде Иринея с его второй вечностью, увенчанной тремя разными и непостижимо одинаковыми фигурами.

Вот что так пылко говорит Плотин: «Всякая вещь на умопостигаемых небесах есть небо, и земля там тоже небо, как и животные, растения, люди и море. И зрят они мир нерожденный. Все смотрится в иное. И нет в сем царстве вещи непрозрачной, нет ничего непроницаемого, мутного, но свет сталкивается со светом. Все везде и все – это все. Каждая вещь есть все вещи. И солнце – это все светила, и всякое светило – это все светила и солнце. И никому тот мир не чужбина». Этот слаженный универсум, этот апофеоз уподобления и согласия еще не вечность, но прилегающее к ней небо, не вполне свободное от чисел и пространства. К созерцанию вечности, мира универсальных форм, призывает и следующий отрывок из пятой книги: «Пусть люди, зачарованные здешним миром, его мощью, красотой, упорядоченностью непрерывного движения, богами видимыми и невидимыми, в нем обитающими, демонами, деревьями и животными, вознесутся мыслью к Реальности, ибо все это лишь ее отражение. И увидят они там умопостигаемые формы, не заемные у вечности, но истинно вечные, и узрят ее предводителя, чистый Ум, и недостижимую Мудрость, и истинный век Хроноса, чье имя Полнота. Все бессмертные вещи в нем. Всякий ум, всякий бог и всякая душа. Он везде, зачем ему куда-то идти? Он счастлив, для чего ему перемены и превратности? И то, что потом он обрел, было у него вначале. Все ему принадлежит в единой вечности – той вечности, которой вторит время, кружа вокруг души, всегда бегущей от прошлого, всегда стремящейся в будущее».

Частое употребление множественного числа в предыдущих абзацах может ввести в заблуждение. Идеальный универсум, в который нас приглашает Плотин, не так тяготеет к изменчивости, как к исполненности, в нем все тщательно отобрано, нет никаких повторов и плеоназмов. Это недвижное и страшное собрание платоновских архетипов. Не знаю, видели ли этот мир когда-нибудь глаза простого смертного – я не говорю о мистических откровениях и кошмарах, – или это был плод воображения изобретшего его грека, но есть в нем что-то от музея: что-то застывшее, монструозное, разложенное по полочкам. Это, впрочем, личное впечатление, которым читатель может пренебречь, но из-за этого не стоит пренебрегать основными сведениями о платоновских архетипах или первозданных причинах и идеях, которые населяют и составляют вечность.

Здесь не место детальному обсуждению платоновской системы, сделаю только несколько замечаний предварительного порядка. Для нас последняя реальность вещей заключается в том, что они суть материя, вращающиеся электроны, пробегающие целые галактики вокруг атомов. Для тех, кто мыслит как платоник, это вид, форма. В третьей книге «Эннеад» мы читаем, что материя нереальна, что она чистая и полая пассивность, принимающая любые универсальные формы, как их принимает зеркало, формы будоражат материю, не меняя ее сущности. Ее наполненность – это именно наполненность зеркала, прикидывающегося наполненным, но на самом деле оно пусто, это призрак, который не исчезает, потому что ему недостает сил даже на то, чтобы перестать быть. Главное же – формы. О них, вторя Плотину, но много позже, Малон де Чайде говорит следующее: «Чтобы постичь действия Бога, вообразите, что у вас есть восьмигранная золотая печать, на одной стороне которой вычеканен лев, на другой – лошадь, на третьей – орел, и так подряд. И вот вы на одном куске воска отпечатываете льва, на другом – орла, на третьем – лошадь… конечно, все, что есть на воске, есть и на золоте, и нельзя отпечатать того, чего не было вычеканено на печати. С одним различием: то, что есть на воске, всего лишь воск и ничего не стоит, а то, что на золоте, есть золото и стоит дорого. В тварном мире добродетели конечны и ничего не стоят. В Боге они золотые, потому что они суть сам Бог». Отсюда можно заключить, что материя – это ничто.

Как ни плох этот критерий, как ни туманен, мы постоянно им пользуемся. Отрывок из Шопенгауэра – это не бумага лейпцигской конторы, не печать, не утонченная графика готического шрифта, не совокупность звуков, составляющих слова, не даже наше мнение о нем. Мириам Хопкинс сотворена из Мириам Хопкинс, а не из азотистых соединений или минералов, водных растворов углерода, алкалоидов и жиров, образующих преходящую субстанцию этого неуловимого серебристого привидения или умопостигаемой сущности Голливуда. Этот рассудительный ход мыслей побуждает нас отнестись к платоновскому тезису более примирительно. Мы его сформулируем так: индивиды и вещи существуют в той мере, в которой они причастны виду, который их составляет и является их непреходящей реальностью. Вот удачный пример: птица. Ее привычка к стае, маленькие размеры, неизменность внешнего вида, издревле идущая связь с двумя зорями – утренней и вечерней, то обстоятельство, что птиц мы чаще слушаем, чем смотрим на них, – все это вынуждает нас отдать предпочтение виду и ни во что не ставить индивид как таковой[126]. Китс очень недалек от истины, когда полагает, что чарующий его соловей – тот самый соловей, которого слышала Руфь, «бредущая по чуждому жнивью». Стивенсон поклоняется одной-единственной птице – соловью, пожирателю времени. Шопенгауэр тоже вносит свою лепту – соображение о чистой телесности, в которой живут животные, об их неведении смерти и памяти. Он не без улыбки присовокупляет: «Если я скажу вам, что играющий во дворе серый кот – тот самый, который прыгал и проказничал пятьсот лет назад, вы вольны думать обо мне что угодно, но еще бóльшая нелепость полагать, что это какой-то другой кот». И далее: «Удел львов требует львиности, которая во времени предстает как некий бессмертный лев, живущий за счет непрестанно воспроизводящихся индивидов, их рождение и смерть не что иное, как биение пульса этого непреходящего льва». И до того: «Некая бесконечность предшествовала моему рождению. Так кем же я был тогда? С метафизической точки зрения можно было бы сказать: я – всегда был „я“, иными словами, все, кто в то время говорил „я“, были мной».

Мне почему-то кажется, что читатель одобрительно отнесется к вечной Львиности, что он испытает какое-то торжественное облегчение перед этим многократно отразившимся в зеркалах времени уникальным Львом. Зато от понятия вечной Человечности я этого не жду, я знаю, что наше «я» ее отвергает, предпочитая бесстрашно распространять ее на чужие «я». Скверно, что Платон предлагает нам еще более недоступные универсальные формы. Такие, как Стольность, или устроившийся на небесах Умопостигаемый Стол, этакий четырехногий архетип, мечта каждого столяра. Начисто отрицать Стольность я, конечно, не могу – без идеального стола нам не добраться до конкретных столов. А то еще Треугольность: пресловутый многоугольник с тремя сторонами, расположенный вне пространства и не снисходящий до равносторонности, разносторонности и равнобедренности. Ну что ж, против азов геометрии тоже сказать нечего. Но вот что касается Необходимости, Разума, Отсрочки, Отношения, Рассмотрения, Размера, Порядка, Медлительности, Положения, Заявления, Беспорядка, то об этих умственных конструктах я не знаю, что и подумать, полагаю, их никто и представить себе не может, разве что у него агония, жар или ум за разум зашел. Впрочем, я совсем позабыл о главном архетипе, том, что объемлет все упомянутые выше и всех так воодушевляет: о вечности, чье разбитое отражение есть время.

Не знаю, достаточно ли моему читателю оснований для того, чтобы перестать доверять платоновскому учению, у меня их полным-полно: во-первых, Платон сополагает несовместимые родовые и абстрактные понятия, сосуществующие в мире архетипов; далее, он умалчивает о способе, которым вещи приобщаются к универсальным формам, да и подверженность этих стерильных архетипов инфекции множественности и разнообразия тоже подозрительна. Проблемы эти, впрочем, можно решить. Ведь архетипы не менее туманны, чем временны́е вещи. Созданные по образу вещей, они страдают теми самыми недостатками, которые им предлагалось устранить. Вот Львиность. Как изъять из нее Надменность, Рыжесть, Гривастость, Когтистость? На этот вопрос нет и не может быть ответа. Не стоит ждать от слова «львиность» чего-то особенного, чего нет в слове «лев»[127].

Возвращаюсь к Плотиновой вечности. Пятая книга «Эннеад» включает в себя самый общий перечень составляющих ее сущностей. Здесь и Справедливость, и Числа (до которого?), и Добродетели, и Деяния, и Движение, но нет там ни ошибок, ни дурных слов, ибо они суть недуги материи, до которой пала форма. Есть Музыка, но в виде Гармонии и Ритма, а не мелодии. У патологии и агрономии нет архетипов, потому что в них нет нужды. Ничего не говорится и о хозяйстве, стратегии, риторике и искусстве правления; впрочем, как явления временны́е, они, возможно, соотносятся с архетипами Красоты и Числа. Там нет индивидов и нет никакой первозданной формы ни для Сократа, ни для Человека Высокого Роста, ни для Императора, а есть только общее понятие «Человек». Напротив, все геометрические фигуры представлены. Из цветов есть только основные; ни Пепельного, ни Пурпурного, ни Зеленого в этой вечности нет. Иерархия важнейших архетипов по восходящей линии такова: Различие, Тождество, Движение, Покой и Бытие.

Мы рассмотрели вечность, которая беднее мира. Нам остается разобрать, как ее освоила церковь, превратив в источник богатства, неизмеримо большего, чем то, которое добывает время.

II

Лучшее документальное свидетельство первой вечности – пятая книга «Эннеад», второй, или христианской, вечности – одиннадцатая книга «Исповеди» св. Августина. Первую вечность нельзя себе представить вне платоновского учения об идеях, вторую – без тайны Триединства и споров вокруг предназначения и воздаяния. Пятьсот страниц ин-фолио не исчерпали темы; полагаю, две-три странички ин-октаво не покажутся расточительством.

Можно утверждать с большой степенью вероятности, что «нашу» вечность учредили несколько лет спустя после того, как хроническое кишечное недомогание свело в могилу Марка Аврелия, и что местом, где произошло это головокружительное событие, была балка Фурвьер, прежде называемая Форум Ветус, а ныне знаменитая своей базиликой и фуникулером. Эта учрежденная епископом Иринеем всеобъемлющая вечность была не просто новой сутаной, в которую облеклась церковь, не была она и каким-то доктринальным изыском, ей пришлось стать сознательной позицией и оружием. Слово рождается Отцом, и Дух Святой исходит от Отца и от Сына, на основании этих двух бесспорных фактов гностики приходят к заключению, что Отец был раньше Сына и оба предшествовали Духу. Такой вывод разъединял Троицу. Ириней разъяснил, что оба события – рождение Сына Отцом и исхождение Духа от них обоих – осуществляются не во времени, но разом охватывают прошедшее, настоящее и будущее. Эта точка зрения возобладала, сейчас она – догма. Так была провозглашена вечность, таившаяся прежде в тени какого-то безвестного платоновского текста. Неслиянность и нераздельность трех ипостасей Господа ныне представляется слишком незначительным вопросом для того, чтобы на него серьезно отвечать, и, однако, не приходится сомневаться в том, что этот вопрос имел первостепенное значение, поскольку с его решением связывались определенные надежды: «Aeternitas est merum hodie, et immediata et lucida fruitio rerum infinitarum»[128]. Идеологическое значение полемики вокруг Троицы также сомнению не подлежит.

Сейчас в светских католических кругах к Троице относятся как к чему-то само собой разумеющемуся, безупречно верному и беспредельно архаичному. Меж тем в кругах либералов ее рассматривают как воплощение изживающей себя церковной догмы, подлежащей устранению по мере развития демократии. Конечно, троичность не умещается в эти представления. Внезапную идею объединить в одно целое Отца, Сына и призрак можно счесть интеллектуальным извращением, она – как чудище из ночного кошмара, ведь если ад представляет собой физическое насилие как таковое, то сплетение трех фигур – это какой-то интеллектуальный ужас, некая заарканенная вечность, уловленная при помощи двух повешенных друг против друга зеркал. У Данте она изображена в виде разноцветных прозрачных кругов, совпадающих друг с другом. У Донна это толстые змеи, обвившиеся одна вокруг другой. «Toto coruscat trinitas mysterio»[129], – написал св. Павлин.

Идея соединения трех лиц в одном, взятая сама по себе, отдельно от концепции искупления, должна показаться странной. От того, что мы будем рассматривать ее как вынужденную меру, тайна Троицы не станет менее загадочной; правда, может выявиться ее назначение. Нетрудно понять, что отказ от троичности или по крайней мере от двоичности превращает Иисуса из вечного мерила нашей веры в какого-то случайного посланца Господа, некий исторический факт, которого могло и не быть. Если Сын – не Отец, искупление – не дело рук Бога, а если Он не вечен, не вечна и жертва вочеловечения и крестных мук. «Только беспредельное совершенство может спасти навеки падшую душу», – указывает Иеремия Тейлор. Так получает оправдание догма, хотя представление о рождении Сына Отцом и Духа обоими не снимает вопроса о приоритете, не говоря уже вообще об ущербности всякой метафоры. Погрязшие в спорах о троичности богословы приходят к выводу, что для путаницы нет оснований: в одном случае речь идет о рождении Сына, в другом – о рождении Духа. Рождение Сына вечно, исхождение Духа вечно, таков высокомерный вердикт Иринея, выдумавшего деяние вне времени, какое-то искореженное zeitloses Zeitwort[130], которое можно отвергнуть, можно превознести, только нельзя обсуждать. Ириней решил спасти чудовище, и ему это удалось. Известно, что он был ненавистником философов и сражаться с ними философским оружием ему, вероятно, доставляло особенное удовольствие.

Для христианина первый миг времени и первый миг Творения совпадают: так себе и представляешь, как Бог на досуге сматывает века в клубок «отошедшей» вечности. Что-то в этом роде не так давно было описано Валери. А Эмануэлю Сведенборгу («Vera Christiana religio»[131], 1771) привиделась у пределов небесной сферы фигура, пожирающая тех, кто в безрассудстве своем силится узнать, что же это делал Бог до сотворения мира.

Открытая Иринеем христианская вечность с самого начала отличалась от вечности александрийской. В качестве отдельного мира христианская вечность заняла место одного из девятнадцати атрибутов божественного ума. Выставленным на обозрение толпы архетипам грозила участь быть превращенными в божества или ангелов. Их реальность признавалась большей, чем реальность вещей тварного мира, с тем различием, что теперь они в качестве вечных идей были включены в Творящее Слово. Альберт Великий разрабатывает понятие universalia ante res[132], утверждая, что эти универсалии вечны и предшествуют вещам тварного мира как их прообразы или формы. Он тщательно разграничивает их с universalia in rebus[133], которые по сути те же самые понятия божественного ума, но уже получившие разнообразное временно́е воплощение, и больше всего заботится о том, чтобы их не смешивали с universalia post res[134], формируемыми индуктивным мышлением. Временны́е универсалии отличаются от божественных только тем, что им недостает творящей способности; у схоластов не возникает и тени сомнения, что категории божественного ума совпадают с категориями латыни… Впрочем, я, кажется, забегаю вперед.

Богословы не слишком утруждают себя вечностью. Обычно они ограничиваются указанием на то, что это исчерпывающее переживание всех фрагментов времени как актуальных, и мусолят Священное Писание в поисках подтверждения собственных измышлений, при этом складывается впечатление, что Дух Святой так и не сумел толком выразить то, что так внятно говорит комментатор. Потому-то им так нравится это свидетельство то ли великолепного презрения, то ли просто долголетия: «Один день перед Господом как тысяча лет, и тысяча лет как один день», или великие слова, услышанные Моисеем и составлявшие имя Бога: «Я есмь Сущий», или те, что услышал до и после видений стеклянного моря, багряного зверя и птиц, пожирающих трупы тысяченачальников, св. Иоанн Богослов с Патмоса: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец»[135]. И еще они ссылаются на определение Боэция, сформулированное им в тюрьме накануне гибели от руки палача: «Aeternitas est interminabilis vitae tota et perfecta possessio»[136], которое мне еще больше нравится в прочувствованной интерпретации Ханса Лассена Мартенсена: «Aeternitas est merum hodie, est immediata et lucida fruitio rerum infinitarum»[137]. И напротив, богословы предпочитают умалчивать о темных речах стоявшего на море и на земле Ангела (Откр. 10: 6): «И клялся Живущим во веки веков, который сотворил небо и все, что на нем, землю и все, что на ней, и море и все, что в нем, что времени уже не будет». По правде говоря, в последнем стихе имеется в виду не столько время, сколько отсрочка.

В итоге вечность осталась атрибутом беспредельного Божественного ума, и хорошо известно, что целые поколения богословов были заняты созиданием этого Божественного ума по своему образу и подобию. Живейшим стимулом к такой деятельности была дискуссия о предопределении ab aeterno[138]. Через четыреста лет после крестной смерти Спасителя английского монаха Пелагия посетила крамольная мысль о том, что невинные младенцы, умершие без крещения, могут спастись[139]. Августин, епископ Гиппона, опроверг его с негодованием, которым и по сей день восхищаются издатели. Указав на еретическую сущность этого учения, которое по праву не приемлют мученики и праведники, он отметил, что оно отрицает постулат, согласно которому в лице Адама согрешили и пали все люди, подчеркнул, что оно предает возмутительному забвению положение о преемственности греха и к тому же пренебрегает кровавым потом, муками и стоном Того, Кто умер на кресте, отвергает таинство благодати и ограничивает Божественную волю. А когда дерзкий британец воззвал к справедливости, св. Августин отвечал ему, как всегда веско и патетически, что если речь зашла о справедливости, то все мы достойны геенны огненной, но что если Богу угодно кого-то из нас спасти, то, стало быть, есть на то Его неисповедимая воля, как много лет спустя безапелляционно скажет Кальвин: «А вот так, и всё» («guia voluit»). Спасутся избранные. Лицемерные богословы закрепили избранность за праведниками. Избранных на муки быть не может; это правда, что не удостоившиеся благодати идут в геенну огненную, но ведь Бог их не осуждает. Он просто о них умалчивает… Все эти доводы значительно обогатили концепцию вечности.

Но известно, что поколения язычников жили без всякого слова Божия. Было бы слишком большой смелостью считать, что они могут попасть в рай, но не меньшей смелостью полагать, что некоторых славных своими добродетелями мужей туда могли бы не допустить. (Цвингли, 1523, уповает на то, что рядом с ним на небесах окажутся Геркулес, Тесей, Сократ, Аристид, Аристотель и Сенека.) Затруднение было устранено при помощи расширенного толкования девятого атрибута Господа (который говорит о всеведении). Всезнание распространялось на все вещи: как на те, которые есть, так и на те, которые могут быть. Стали искать какое-нибудь место в Писании, которое бы подтвердило это безграничное толкование, и нашли целых два: то место в Первой книге Царств, где Бог говорит Давиду, что жители Кеиля предадут его, если он останется в городе, и он уходит, и второе – в Евангелии от Матфея, где проклинаются два города: «Горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они покаялись во вретище и пепле». Так с опорой на эти цитаты сослагательное наклонение глагола вступает в вечность: Геркулес пребывает на небесах рядом с Ульрихом Цвингли, потому что Бог знает, что он скрупулезно соблюдал бы религиозные обряды. А лернейская гидра ввергнута в преисподнюю, потому что не пожелала бы креститься. Это мы воспринимаем то, что есть, и воображаем то, что может быть, или то, что будет, меж тем в Боге этих свойственных временнóму миру различий нет. Его вечность единовременно схватывает (uno intelligendi actu) не только все события этого изобильного мира, но и все то, что могло бы случиться, произойди самое призрачное из них иначе, и те, которые случиться не могли, тоже. Эта комбинаторная точечная вечность много богаче Вселенной.

В отличие от платоновских вечностей, рискующих оказаться невзрачными, этой вечности угрожает опасность уподобиться последним страницам «Улисса», и точнее, предпоследней главе книги, этому нескончаемому вопроснику. Августин с его величавой сдержанностью укрощает буйство. Кажется, что его учение никого не обрекает на проклятие, ведь Господь, покоя свой взор на избранных, лишь пренебрегает отверженными. Бог знает все, он только предпочитает иметь дело с праведниками. Иоанн Скот Эриугена, придворный философ Карла Лысого, блестяще преображает эту идею. Он полагает, что для Бога не существует определений, что Бог безразличен ко греху и ко злу. Он очерчивает сферу, в которой обитают платоновские архетипы, проповедует обожение, окончательное и бесповоротное припадение вещей тварного мира, включая черта и время, к изначальному единству в Боге. «Divina bonitas consummabit malitiam, aeterna vita absorbebit mortem, beatitudo miseriam»[140]. Эта эклектичная вечность, включающая, в отличие от платоновских вечностей, судьбу каждой вещи и, в отличие от ортодоксии, не признающая никакого несовершенства и ущербности, была осуждена синодами Валенсии и Лангра. «De divisione naturae, libri V»[141], трактат, излагавший еретическое учение об этой вечности, был публично сожжен. Эта своевременная мера пробудила среди библиофилов интерес к учению Эриугены и позволила его книге дойти до наших дней.

Вселенной потребна вечность. Богословы хорошо знают, что, если Бог хоть на миг оставит своим вниманием мою руку, выводящую эти строки, она обратится в ничто, словно пожранная темным огнем. Потому-то они и говорят, что пребывание в этом мире есть постоянное творение и что глаголы «пребывать» и «творить», так враждующие здесь, на небе – одно и то же.

III

Такова изложенная в хронологическом порядке всеобщая история вечности. Точнее, вечностей, ибо жаждущее вечности человечество грезило двумя последовательно противоположными грезами с этим наименованием: грезой реалистов – странным томлением по незыблемым архетипам вещей и грезой номиналистов, отрицающей истинность архетипов и стремящейся совместить в едином миге все детали универсума. Одна греза построена на реализме, доктрине, настолько нам сейчас чуждой, что я не верю в истинность любой интерпретации, включая и мою собственную, вторая, связанная с номинализмом, утверждает истинность индивидуума и условность родовых понятий. И ныне мы все, как растерянный и ошеломленный комедийный герой, который случайно обнаруживает, что говорит прозой, исповедуем номинализм sans le savoir[142]. Это как бы общая предпосылка нашего мышления, аксиома, которою мы так удачно обзавелись. А раз речь идет об аксиоме, и говорить здесь не о чем.

Такова изложенная в хронологическом порядке история вечности, предмет долгой тяжбы и споров. Бородатые мужи в епископских шапках излагали ее с амвона и кафедры, дабы посрамить еретиков и отстоять соединение трех лиц в одном, но на самом деле ее проповедовали для того, чтобы остановить утекание времени. «Жить – это терять время: ничего нельзя ни оставить себе, ни удержать иначе, чем в форме вечности», – читаю я у эмерсонианца испанского происхождения Сантаяны. Стоит сопоставить эти слова с гнетущим отрывком из Лукреция о тщете совокупления:

Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться

И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду,

Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и старанья:

Даже и в волнах реки он пьет и напиться не может, —

Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных:

Не в состоянье они, созерцая, насытиться телом,

Выжать они ничего из нежного тела не могут,

Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях,

И наконец, уже слившися с ним, посреди наслаждений

Юности свежей, когда предвещает им тело восторги,

И уж Венеры посев внедряется в женское лоно,

Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,

Дышат друг другу в лицо и кусают уста в поцелуе.

Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,

Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть[143].

Архетипы и вечность – вот два слова, сулящих наиболее устойчивое обладание. Конечно, всякая очередность безнадежно убога, а истинный душевный размах домогается всего времени и всего пространства разом.

Известно, что личность становится сама собой благодаря памяти и что ее утрата приводит к идиотии. То же самое можно сказать о Вселенной. Без вечности, без этого сокровенного и хрупкого зеркала, в котором отражается то, что прошло через души людей, всеобщая история – утраченное время, в котором утрачена и наша личная история, и все это превращает жизнь в какую-то странную химеру. Чтобы закрепить ее, мало граммофонных пластинок и всевидящего глаза кинокамеры, этих отображений отображений, идолов других идолов. Вечность еще более диковинное изобретение. Это правда, что ее нельзя себе представить, но ведь и скромная временнáя последовательность тоже непредставима. Утверждать, что вечности нет, предполагать, что время, в котором были города, реки, радости и горести, полностью изымается из обращения, так же неоправданно, как и верить в то, что все это можно удержать.

Откуда же взялась вечность? Об этом у св. Августина ничего не говорится, он только подсказывает, что частички прошлого и будущего имеются во всяком настоящем, ссылаясь на конкретный случай – чтение стихов на память. «Это стихотворение во мне еще до того, как я начал его читать, как только я кончил его читать, оно ушло в память. Пока я его произношу, оно растягивается, то, что уже сказано, уходит в память, то, что еще надо сказать, ждет своего часа. И то, что происходит со всем стихотворением, происходит и с каждым стихом, и с каждым слогом. И то же самое я скажу о вещах, длящихся дольше, чем чтение стихотворения, о судьбе каждого, слагающейся из целого ряда действий, и о человечестве, слагающемся из ряда судеб». Это доказательство тесной взаимосвязи различных времен времени все равно предполагает их последовательность, что не согласуется с образом единовременной вечности.

Я думаю, что все это идет от ностальгии. Так мечтатель и изгнанник перебирает в памяти счастливые дни, и они видятся ему sub specie aeternitatis[144], и он совершенно упускает из виду, что, осуществись одна-единственная мечта, другие пришлось бы отложить на время или навсегда. Эмоциональная память тяготеет к вневременности, совмещая все радости былого в едином образе. Розовые, багряные и красные закаты, на которые я каждый день смотрю, в воспоминании окажутся одним-единственным закатом. То же самое с нашими надеждами: самые несовместимые чаяния в них беспрепятственно сосуществуют. Иными словами, желание говорит на языке вечности. И похоже на то, что именно ощущение вечности – immediata et lucida fruitio rerum infinitarum[145] – и есть причина того особого рода удовольствия, которое вызывают у нас перечисления.

IV

Мне остается изложить читателю свою собственную теорию вечности. Это бедная вечность, в ней нет ни Бога, ни вообще никакого властителя, ни архетипов. Я описал ее в 1928 году в книге «Язык аргентинцев». Здесь я воспроизвожу то, что было напечатано тогда, страницы эти носили подзаголовок «Чувство смерти».

«Я хочу рассказать о том, что случилось со мной несколько дней тому назад. Безделица эта была слишком эфемерной и экстатической, чтобы назвать ее происшествием, слишком эмоциональной и темной, чтобы записать в идеи. Речь идет об одной сцене и тексте к ней. Текст я уже произнес, хотя до конца и полностью еще его не прочувствовал. Перехожу к описанию сцены со всеми временны́ми и пространственными аксессуарами, в которых она мне предстала.

Мне припоминается это так. Накануне вечером я был в Барракасе, в месте для меня не очень знакомом, сама удаленность которого от тех окраин, по которым мне потом довелось прогуляться, придала всему этому дню особую окраску. У меня не было никаких дел, и, так как вечер выдался мягкий и тихий, я после ужина пошел побродить и подумать. Мне не хотелось идти куда-то в определенное место, и я не стал себя ограничивать каким-то конкретным направлением, чтобы не маячила перед моим внутренним взором одна и та же картина. Я решил отправиться, как говорится, куда глаза глядят. Я намеренно держался вдали от проспектов и широких улиц, а во всем остальном положился на неисповедимую и темную волю случая. И все же, словно к чему-то родному, влекло меня в сторону кварталов, чьи названия я не имею никакой охоты забывать и преданность которым хочу сохранить в сердце. Впрочем, эти названия у меня связываются не столько с самим кварталом и местами, где прошло мое детство, но скорее с теми таинственными окрестностями, округой близкой и незапамятно далекой, над которой я полностью властвовал в уме, но не в реальности. Оборотной стороной всем известного, его изнанкой – вот чем были для меня эти окраинные улицы, неведомые мне так же, как неведом врытый в землю фундамент собственного дома или собственный скелет. Я оказался на каком-то углу и вдохнул ночь, неслышно размышляя. Картина, очень безыскусная, оттого что я устал, выглядела еще непритязательнее. Сама заурядность открывшегося вида делала его призрачным. Улица с низкими домами на первый взгляд казалась бедной, но вслед за впечатлением бедности рождалось ощущение счастья. Она была очень бедной и очень красивой. Все глухо молчало. На углу смутно темнела смоковница. Навесы над дверными проемами разрывали вытянутую линию стен и казались сотканными из бесконечной материи ночи. Крутая пешеходная тропинка обрывалась на улицу. Все из глины, первозданной глины еще не завоеванной Америки. Осыпающийся проулок светился выходом на Мальдонадо. Похоже было, что на темно-бурой земле розовая глиняная стена не столько впитывала лунный свет, сколько источала свой собственный. Можно ли сыскать точнее название нежности, чем этот розовый цвет?

Я смотрел на эту смиренность. И мне подумалось, наверняка вслух: „То же самое, что и тридцать лет назад…“ Я прикинул, что значит тридцать лет… Для иных стран это недавно, а для этой непостоянной части света уже давно. Кажется, пела какая-то птица, и я почувствовал к ней любовь, крохотную, как сама птичка. Точно помню, однако, что в запредельной этой тишине не слышалось ничего, кроме тоже вневременного треска цикад. Сразу пришедшее на ум „я в тысяча восемьсот таком-то“ перестало быть горсточкой неточных слов, начало облекаться плотью. Я ощутил, что я умер, я ощутил, что я сторонний наблюдатель всего того, что происходит, и почувствовал неопределенный, но отчетливый страх перед знанием, который являет собой последнюю истину метафизики. Нет, я не добрался до пресловутых истоков Времени, но мне почудилось, что я владею ускользающим или вообще несуществующим смыслом непредставимого слова „вечность“. Только позже мне удалось выразить в словах свое впечатление.

Вот что это такое. Это чистое соположение однородных вещей – тихой ночи, светящейся стены, характерного для захолустья запаха жимолости, первобытной глины – не просто совпадает с тем, что было на этом углу столько лет назад, это вообще никакое не сходство, не повторение, это то самое, что было тогда. И если мы улавливаем эту тождественность, то время – иллюзия, и чтобы ее развеять, достаточно вспомнить о неотличимости призрачного вчера от призрачного сегодня.

Совершенно очевидно, что число таких состояний не бесконечно. Самые элементарные из них – физическое страдание и физическое удовольствие, миг сильного душевного напряжения и душевной опустошенности, когда засыпаешь и когда слушаешь музыку, – более всего безличны. А отсюда следует вывод: жизнь слишком бедна, чтобы не быть бессмертной. Но и в бедности нашей мы не можем быть совершенно уверены, коль скоро время, легко опровергаемое нашими чувствами, не так-то просто опровергнуть разумом, в самой основе которого заложена идея временнóй последовательности. В итоге нам ничего не остается, кроме раздумья над забавным сюжетом, в который отлилась история одной туманной идеи, и над мигом провидения вечности и восторга, на которые не поскупилась эта ночь».

1936

* * *

Чтобы сделать эту биографию вечности более увлекательной и драматичной, пришлось, признаюсь, пойти на известные искажения: скажем, свести процесс векового созревания идей к пяти-шести именам.

Я полагался на случай, собравший мою домашнюю библиотеку. Из книг, сослуживших мне наибольшую службу, не могу не упомянуть следующие:

Deussen, Paul. Die Philosophie der Griechen. Leipzig, 1919.

Works of Plotinus / translated by Thomas Taylor. London, 1817.

Passages Illustrating Neoplatonism / translated with an introduction by E. R. Dodds. London, 1932.

Fouillée, Alfred. La philosophie de Platon. Paris, 1869.

Schopenhauer, Arthur. Die Welt als Wille und Vorstellung / herausgegeben von Eduard Grisebach. Leipzig, 1892.

Deussen, Paul. Die Philosophie des Mittelalters. Leipzig, 1920.

Las confesiones de San Agustin / version literal por el P. Ángel C. Vega. Madrid, 1932.

A Monument to Saint Augustine. London, 1930.

Rothe, Richard. Dogmatik. Heidelberg, 1870.

Menéndez у Pelayo, Marcelino. Ensayos de critica filosófica. Madrid, 1892.

Рецензии на фильмы и критика

Кинематограф и биограф

В иные времена иные называли его «биографом», сегодня все говорят «кинематограф». Первое название прожило недолго. Может быть, славе требовалось имя звонче, а может быть, прежнему угрожала опасная близость к языку Босуэла или Вольтера. И вряд ли кто-нибудь стал бы оплакивать его кончину (одну из многих в бесконечной череде извещений о словах-покойниках), будь наша речь всего лишь собранием бесстрастных символов. Но в этом я уверен все меньше: они контрабандой переносят людские мнения, указания, приговоры. Любое слово предполагает аргумент, а тот вполне может оказаться софизмом. Даже не углубляясь в обсуждение того, какое из двух существительных лучше, легко заметить, что по замыслу «кинематограф» точнее «биографа». Последний, если мой гадательный греческий язык меня не обманывает, намеревается описывать жизнь, первый – только движение. Обе идеи, которые диалектика вполне способна привести к единству, исходят тем не менее из разных ориентиров, что и дает мне право их не смешивать и одну называть словом «кинематограф», а другую – словом «биограф». Впрочем, спешу заверить читателя, что указанное различение не выйдет за пределы данной страницы, а потому совершенно безвредно.

Кинематограф передает движение, особенно подчеркивая скорость, праздничность, сумятицу. В особенности это характерно для раннего этапа, когда единственное содержание ленты – быстрота, когда смешит ошарашенный бедняга, одним выстрелом уверенно крушащий стойки и столы, а воплощением эпоса предстает туча пыли, поднятой, как принято выражаться, «ковбоями». Впрочем, по коварному стечению обстоятельств, всем этим отличается и так называемое авангардное кино – институция, оснащенная не в пример лучше, но пичкающая публику все той же старинной оторопью. Первого зрителя можно было поразить единственным всадником, нынешнему необходимы полчища в сопровождении картин железной дороги, колонн трудящихся или океанского лайнера. Но суть переживаний осталась прежней: ошеломленность горожанина при виде чертовщины, на которую способна техника, – разве не это чувство придумало для игрушки со страниц «Ars magna lucis et umbrae»[146] Атанасиуса Кирхера непомерное имя «волшебного фонаря»? В случае зрителя мы имеем дело с оторопью простеца перед любым механизмом, в случае драмодела – с нерадивостью выдумки, находящей спасение в механической сцепке образов. Та же инерция правит поэтами, пишущими регулярным стихом и не могущими шагу ступить без поддержки накатанного синтаксиса, эшелонированного подхвата фразы фразой. Подобной накатанностью привлекают и пайядоры. Говорю безо всякого осуждения, поскольку никаких доказательств того, что мысль – наша с вами, Шопенгауэра или Бернарда Шоу – полностью независима и порождена чистой случайностью, у меня, увы, нет. Несмотря на сомнения, которыми я обязан, кажется, Маутнеру.

Итак, отбросим кинематограф и, развязав себе руки, сосредоточимся на биографе. Но как нам его отличить, если он смешан со столькими существами низшей природы? Самое легкое – руководствоваться именами Чарли Чаплина, Эмиля Яннингса, Джорджа Бэнкрофта, кого-то из вечно печальных русских. Метод результативный, хоть и слишком привязанный к нынешнему дню, а потому подверженный случаю. Более общий (пусть и не столь провидческий) ход я бы сформулировал так. Биограф описывает судьбы, представляет человеку человечество. Определить его можно в нескольких словах, подтвердить это определение (почувствовать или не почувствовать живое присутствие других, человеческое согласие) еще проще. Мы поступаем так всякий раз, когда распознаем для себя художественную литературу. Роман представляет множество судеб, стихи или эссе – одну судьбу. (Поэт или автор эссе – это романист, единственный персонаж которого – он сам; в двенадцати томах Генриха Гейне не живет никто, кроме Генриха Гейне, в книгах Унамуно – кроме Унамуно. Что до драматических поэтов вроде Браунинга или Шекспира либо авторов повествовательных эссе, как Литтон Стрейчи или Маколей, то они – в полном смысле слова романисты, разве что не так скрывают свою страсть.) Биограф, повторяю, окружает нас людьми. Кинематограф же безлюден, человека в нем замещают заводы, машины, дворцы, навьюченные лошади и другие отсылки к реальности или к общим местам. Его пространство необитаемо, оно давит.

Для полного оправдания биографа (и из чувства приятного долга) обращусь к Чаплину. Более удачных выдумок нет, кажется, во всем кино. Такова его потрясающая эпопея «The gold rush», название которой хорошо передано по-французски – «La ruée vers l’or»[147] и никудышно по-испански – «Золотая химера». Возьму лишь несколько сцен. Хилый еврейский хвастунишка, Чаплин идет по головокружительной тропе между отвесным утесом с одной стороны и крутым обрывом – с другой. Сзади появляется медведь и вышагивает за ним. По-ангельски беспечный Чаплин ничего не замечает. Дальше следуют несколько невыносимых секунд: хищник буквально наступает герою на пятки, а тот старается удержать равновесие, помогая себе тросточкой, котелком, кажется, даже усиками. Зритель ждет, что Чаплин или сорвется, или, к своему ужасу, опомнится. Но тут зверь исчезает в берлоге, а герой, так ничего и не заметив, идет своим путем. Ситуация разрешается (или распадается) самым неожиданным образом: перед нами был не один рассеянный, а двое. Сам Господь Бог не придумал бы тоньше. Или другой эпизод, в основе которого – тоже рассеянность. Разбогатев на Аляске, Чаплин, с непривычки летящий как на крыльях, возвращается домой миллионером. Есть опасность, что он покажется нам слишком победоносным, слишком похожим на свои доллары. Встречающие выстроились на пароходе, который набит чуть ли не одними лизоблюдами-фотографами. Палуба, Чаплин проходит между восторженными шеренгами. И вдруг, по-ангельски простодушный, видит на пути окурок, безотчетно наклоняется и поднимает его. Рассеянность, близкая уже к святости. И такова в «Золотой лихорадке» буквально каждая сцена. К тому же Чаплин здесь – не единственный персонаж, чем и отличается от других созданий своего автора, чистых монологов наподобие «Малыша» или «Цирка». Джим, который натолкнулся на золотую жилу, забыл, где она находится, и теперь со своим безумным воспоминанием и непоправимым забвеньем слоняется по борделям; танцовщица Джорджия, у которой нет ничего, кроме непобедимой красоты, слишком воздушной для этого мира; Ларсен, приветствующий незнакомцев выстрелом из револьвера, человек, с готовностью принимающий судьбу мерзавца и во всех перипетиях сохраняющий убийственную невинность негодяя, – все они – полноправные герои со своей судьбой.

Чаплин – рассказчик собственной личности, иначе говоря – поэт; Яннингс – многоликий романист. Созданное им пересказу не поддается: живой словарь его жестов, непосредственный язык мимики не переводимы ни на какое иное наречие. Помимо умирания в трагедиях, Яннингс умеет воздать должное будням. Он умеет не только умирать (труд небольшой, равно как и подделка несложная, ведь проверить нельзя), он умеет жить. Его манера, построенная на беспрестанных микроскопических находках, не бросается в глаза, но действует безотказно, как проза Сервантеса или Батлера. Его персонажи – мрачная груда похоти со всегдашним молитвенником перед глазами, похожим на издевательскую маску, в «Тартюфе»; отвратительный в своем женоподобии и раздувшейся спеси император в «Камо грядеши»; истинный хозяин своего методичного счастья, кассир Шиллинг, настоящий грансеньор в «Последнем приказе», настолько же преданный родине, насколько знающий ее слабости и темные пятна, – таковы сыгранные Яннингсом совершенно разные, практически не соприкасающиеся друг с другом характеры, и невозможно даже представить, как это между ними может быть что-то общее. С каким ироничным равнодушием отнесся бы повелитель к жалкой драме Шиллинга и какими пророческими проклятиями на героическом наречии Мартина Лютера тот бы его осыпал!

Чтобы умереть, достаточно быть живым, беспрекословно отрéзала в разговоре одна полукровка. Но уж это, добавлю от себя, условие обязательное, и легкость, с какой от него отделывается нынешнее немецкое кино, равнодушное к личности, а озабоченное поиском симметрии и символов, губительна для искусства. Нас пытаются потрясти крахом мироздания или мучениями толпы, жизни которой мы не видели и которая отталкивает своим барельефным видом и гигантскими масштабами. Они забывают, что толпа меньше человека, а целый лес не скроет отсутствия одного-единственного дерева. В искусстве, как в повествовании о всемирном потопе, гибель человечества ничего не значит в сравнении со смертью одной конкретной супружеской пары. Дефо поделил бы эту пару надвое и сказал: в сравнении с Робинзоном.

1929

Фильмы

Несколько слов о последних кинопремьерах.

Лучшим фильмом, даже с некоторым отрывом, мне представляется «Убийца Дмитрий Карамазов» (Фильмрайх, 1931). Оцепу, режиссеру картины, удалось, с одной стороны, без видимых затруднений избежать наиболее распространенных ошибок сегодняшнего немецкого кинематографа: мрачного символизма, тавтологии (т. е. напрасного повторения однотипных образов), непристойности, склонности к тератологии и сатанизму; а с другой стороны, Оцеп с тем же успехом сумел не поддаться еще менее похвальному влиянию советской школы с ее отсутствием персонажей, простой демонстрацией операторских находок, с грубым перекосом в идеологию. (О влиянии французов говорить не приходится: они до сих пор упорно стремятся быть не похожими на американцев, но эта опасность им точно не грозит.) Я не читал многотомного романа, послужившего основою для фильма, и этот грех, по счастью, позволил мне насладиться кинокартиной, не впадая в искушение накладывать то, что у меня перед глазами, на воспоминания о прочитанном. Таким образом, независимо от того, имеются ли в фильме образцы гнуснейшей профанации или достойной похвалы верности оригиналу (и то и другое несущественно), картина производит сильнейшее впечатление. Ее реальность, хоть и является исключительно галлюцинаторной и лишенной какого-либо внутреннего порядка, на деле оказывается не менее насыщенной и бурной, чем мир «Пристаней Нью-Йорка» Джозефа фон Штернберга. Изображение подлинного, искреннего счастья после совершенного убийства – один из сильнейших моментов. Операторская работа – кадры занимающейся зари, тяжеловесных бильярдных шаров, ожидающих удара, руки Смердякова, с поповским благочестием забирающего деньги, – превосходна как по замыслу, так и по исполнению.

Перехожу к другому фильму. Картина Чаплина с загадочным названием «Огни большого города» была встречена бурными овациями всех наших критиков; правда, всеобщее одобрение в печати является скорее проверкой безупречной работы наших почтовых и телеграфных служб, нежели актом высказывания собственного мнения. Кто осмелится поспорить с тем, что Чарли Чаплин – один из общепризнанных богов в мифологии нашего времени и стоит в одном ряду с тяжеловесными кошмарами де Чинео, неистовыми пулеметами из «Лица со шрамом», конечной, но обозримой вселенной, обнаженной спины Греты Гарбо или кинодиссидентом Ганди? Кто не признает заранее, что новейшая comédie larmoyante[148] Чаплина безусловный шедевр? В действительности – в том, что я считаю действительностью, – этот невероятно популярный фильм от блистательного создателя и главного героя «Золотой лихорадки» не более чем блеклая антология мелких злоключений, наложенных на сентиментальную историю. Некоторые из этих эпизодов отличаются новизной, но, например, сцена провиденциальной (и в итоге безрезультатной) встречи героя-мусорщика со слоном, которая должна снабдить персонажа крупицей raison d’être[149], является не чем иным, как факсимильной копией аналогичной сцены встречи мусорщика с троянским конем из фильма «Частная жизнь Елены Троянской». Против «Огней большого города» можно высказать соображения и более общего характера. Нехватка реального в этом фильме сопоставима лишь с такой же безнадежной нехваткой ирреального. Все фильмы можно разделить на две категории: реалистические («Для защиты», «Улица везения», «Толпа», «Бродвейская мелодия») и намеренно ирреальные (в высшей степени своеобразные картины Борзеги, ленты Гарри Лэнгдона, Бастера Китона и Эйзенштейна). Именно ко второй категории относились незамысловатые шалости Чаплина – непременно с примитивной операторской работой, космической скоростью действия, а также с фальшивыми усиками, безумными накладными бородами, взъерошенными париками и странноватыми короткими пальто, которые нацепляют на актеров. «Огни большого города» не достигают этой степени условности и потому остаются неубедительными. За исключением блистательной слепой, невероятность которой состоит в ее красоте, и самого Чарли, как водится, переодетого во все неприметное и линялое, остальные персонажи оказываются чудовищно нормальными. Слабый сюжет фильма напрямую связан с устаревшей двадцать лет назад техникой монтажа, размывающей повествование. Архаизм и анахронизм тоже являются литературными жанрами, это мне известно, но следует отличать намеренное использование жанра от неудачной попытки. Смею надеяться, что, как это слишком часто бывало, я окажусь не прав.

Усталость заметна и в «Марокко» Штернберга, хотя ее масштаб нельзя назвать вселенским и самоубийственным. Лаконизм изображения, изысканная структура кадра и тонкое непрямое воздействие, характерные для «Подполья», уступили место простому нагромождению массовых сцен и броской палитре сугубо марокканских цветов. Желая обозначить тамошний колорит, Штернберг не нашел менее топорного средства, чем кропотливая фальсификация мавританского города в окрестностях Голливуда – с роскошными халатами, бассейнами, с высокими гортанными криками муэдзинов на заре и с караванами верблюдов под палящим солнцем. Но сюжет как таковой хорош, а финал картины – в сияющей пустыне, в исходной точке сюжета – сравним с концовкой нашего «Мартина Фьерро» или русского романа Арцыбашева «Санин». «Марокко» оставляет приятное впечатление, но не доставляет того интеллектуального удовольствия, которое приносят героические «Сети зла».

1931

«Уличная сцена»

Русские обнаружили, что перспективная (и, следовательно, искаженная) съемка огромной бутылки, бычьей шеи или колонны обладает большей пластической ценностью, нежели тысячи голливудских статистов, загримированных под ассирийцев и затем превращенных Сесилом Демиллем в одну безликую массу. Они также заметили, что условности Среднего Запада – добродетели доноса и шпионажа, финальное семейное счастье, нерушимое целомудрие проституток, увесистый апперкот от молодого трезвенника – можно заменить другими, достойными не меньшего восхищения. (В одном из мощнейших советских фильмов броненосец в упор обстреливает многолюдный одесский порт, повреждая только мраморных львов. Такая гуманная меткость объясняется тем, что огонь ведет добродетельный большевистский броненосец.) Русские открытия были предложены уставшему от голливудской продукции миру. И мир их оценил и даже в благодарность провозгласил, что советский кинематограф навсегда уничтожил американский, – это произошло в те годы, когда русский поэт Александр Блок с интонацией, достойной Уолта Уитмена, объявил, что русские суть скифы. Однако все забыли (или захотели забыть), что величайшее достижение русского кинематографа в том, что ему удалось прервать долгую эпоху калифорнийского господства. Забыли, что невозможно противопоставлять хорошее или великолепное насилие (как в «Иване Грозном», «Броненосце Потемкине» и, возможно, в «Октябре») огромной, сложной литературе, качественно выполненной в самых разных жанрах: от несравненной комедии (Чаплин, Бастер Китон, Лэнгдон) до чистейшей фантастики (мифология Крейзи Кэт и Бимбо). Русская тревога отгремела; Голливуд изменил и обогатил свой арсенал приемов операторской работы и все так же стоит, не шелохнется.

Теперь о Кинге Видоре. Я говорю о весьма неоднозначном режиссере таких памятных фильмов, как «Аллилуйя!», и таких ненужных и тривиальных, как «Билли Кид». Это скромная хроника двух десятков смертей (не считая мексиканцев) от руки самого известного головореза Аризоны; у этой картины нет никаких достоинств, кроме панорамных снимков и методичного игнорирования крупных планов для создания эффекта пустыни. Его последняя работа «Уличная сцена», представляющая собой адаптацию одноименной комедии экс-экспрессиониста Элмера Райса, вдохновлена простым желанием не повторять «standard»[150]. Сюжет неудовлетворительно прост. Есть положительный герой, которому досаждает громила. Имеется пара влюбленных, но заключать какой-либо союз – как церковный, так и гражданский – им запрещено. Есть великолепный тучный итальянец, larger than life[151], который отвечает за комедийную составляющую и который столь ярок, что его огромная ирреалистическая тень падает даже на вполне живых персонажей. Одни герои кажутся правдоподобными, другие – лишь маски. Нет, это, конечно, не реалистический фильм, скорее пример разочарования или подавления романтизма.

Внимания стоят только два эпизода: сцена рассвета, где музыка передает все богатство ночной жизни, и сцена убийства, непоказанного, скрытого за хаотическим потоком лиц.

Актеры и съемка: превосходны.

1932

«Кинг-Конг»

Обезьяна ростом в четырнадцать метров (особо рьяные поклонники говорят, что пятнадцать), конечно, очаровательна, но одного роста, пожалуй, недостаточно. Кинг-Конг не похож на обезьяну из плоти и крови – это скорее сухая пыльная машина, которая двигается неуклюже и угловато. Единственное достоинство, рост, не производит должного впечатления, ибо оператор упорно снимает Кинг-Конга сверху, а не снизу – ошибочный ракурс, поскольку он скрадывает и уменьшает высоту. Мало того, Кинг-Конг горбат и кривоног, из-за чего тоже кажется ниже. Чтобы лишить его всякой оригинальности, его заставляют сражаться с еще более неслыханными чудовищами и поселяют в исполинских размеров пещере, где его пресловутый рост вновь становится неощутимым. Но что окончательно губит и огромную гориллу, и весь фильм, так это ее плотское – или романтическое – влечение к Фэй Рэй.

1933

«Осведомитель»

Я не читал известного романа, по мотивам которого был снят этот фильм, что весьма кстати позволило мне смотреть его без извечного соблазна сверять происходящее на экране с первоисточником. Я просто смотрел фильм – и считаю, что это одна из лучших кинокартин за прошедший год; он настолько врезался мне в память, что я до сих пор о нем говорю и высказываю претензии. Точнее, целый ряд претензий: фильм можно было бы считать совсем удавшимся, если бы не два-три недостатка.

Первый – это избыточная мотивировка действий героя. Я понимаю, что главная цель – правдоподобие, но кинорежиссеры (и писатели) часто забывают, что множественность объяснений (и обилие мелких косвенных обстоятельств) контрпродуктивны. Реальность не является неопределенной, неопределенным является ее восприятие. Отсюда опасность избыточной мотивировки событий и введения лишних деталей. В этом конкретном случае, когда речь идет о человеке, который внезапно становится Иудой, о человеке, который посылает друга на верную смерть, навстречу выстрелам полицейских, эротический мотив, кажется, заслоняет чудовищное предательство. Подлость, совершенная по рассеянности, по простому недомыслию негодяя, в художественном отношении оказала бы более сильное воздействие. Думаю, что так было бы и правдоподобнее. (Прекрасный фильм, безнадежно испорченный избытком психологических мотивировок, – «Le bonheur»[152].)

Конечно, множественность мотивов сама по себе не кажется мне недостатком. Я восхищаюсь сценой, когда осведомитель теряет свои тридцать серебряников из-за тройной потребности: забыться, подкупить своих ужасных дружков, которые, вероятно, являются его судьями, а в конечном счете станут палачами, и освободиться от компрометирующих банкнот.

Другой недостаток «Осведомителя» – это его начало и конец. Первые сцены кажутся фальшивыми. Отчасти это связано с чересчур типичной, слишком европейской (в калифорнийском смысле этого слова) улицей, которую показывают зрителю. Нельзя отрицать, что улица в Дублине отличается от улицы в Сан-Франциско, но они тем не менее больше похожи друг на друга – потому что обе подлинны, – нежели на явную подделку, перегруженную местным колоритом. Локальные различия, похоже, производят на Голливуд большее впечатление, нежели общие черты: нет ни одного американского режиссера, который, столкнувшись с задачей изобразить испанскую железную дорогу или австро-венгерскую пустошь, не решил бы ее при помощи специальных декораций, единственное достоинство которых – количество потраченных на них денег. Что касается финала картины, то мне он не нравится по другой причине. Прекрасно, что зрители тронуты ужасной судьбой осведомителя, но то, что режиссер тронут ей до такой степени, что дарует ему сентиментальную смерть с католическими витражами и органной музыкой, уже не кажется мне столь восхитительным.

Достоинства этого фильма более изысканны, нежели его недостатки, и нет нужды их подчеркивать. Выделю, однако, один эффектный момент: сцену в конце фильма, когда человек цепляется ногтями за карниз, а затем его расстреливают, рука срывается, и человек падает. Из трех классических единств наблюдаются два: действия и времени; на отсутствие третьего – единства места, жаловаться нет смысла. Кинематограф в силу своей природы словно отвергает это правило и требует непрерывных перемещений. (Не следует впадать в догматизм: опыт чудесного фильма «Payment Deferred» – «Отсроченный платеж» – предостерегает меня от обобщений. В этом фильме действие разворачивается в одном доме, практически в пределах одной комнаты, – что соответствует фундаментальным законам трагедии.)

1935

Два фильма

(«Преступление и наказание», «Тридцать девять ступеней»)

Первый фильм – «Преступление и наказание» Достоевского / фон Штернберга. Тот факт, что один из соавторов – покойный русский писатель – на самом деле не приложил к фильму руку, никого не волнует, учитывая обычаи Голливуда; но то, что вклад, внесенный другим соавтором, мечтательным австрийцем, столь же незаметен – просто чудовищно. Я понимаю, как «психологический» роман может не интересовать человека – или перестать его интересовать. Я также способен предположить, что фон Штернберг, преданный неумолимой музе bric-à-brac[153], сведет все духовные (или, по крайней мере, нервические) особенности преступления Раскольникова к изображению дома старухи-процентщицы, набитого чудовищным реквизитом, или полицейского участка, восходящего к голливудским представлениям о казачьих казармах. Памятуя о «Распутной императрице», я ожидал лавины накладных бород, митр, самоваров, масок, угрюмых лиц, кованых ворот, виноградников, шахматных фигур, балалаек, выдающихся челюстей и лихих коней. Словом, я ожидал привычного штернберговского кошмара, удушливого и безумного. И напрасно! В новом фильме фон Штернберг отказался от своих обычных прихотей, и это могло бы послужить добрым знаком – но, к сожалению, он ничего не предложил взамен. Он просто-напросто перешел от бреда («Распутная императрица», «Дьявол – это женщина») к глупости. Раньше фон Штернберг казался сумасшедшим – а это уже кое-что; теперь же он кажется недотепой. И все же нет причин отчаиваться: «Преступление и наказание», этот совершенно бессодержательный фильм, есть знак смирения и раскаяния, необходимый акт очищения. Возможно, «Преступление и наказание» – лишь мостик между головокружительными шумом и яростью «Распутной императрицы» и будущим фильмом, который не только отринет своеобразное очарование хаоса, но и станет напоминать – снова – нечто разумное. (Когда я пишу «снова», то имею в виду ранние фильмы Джозефа фон Штернберга.)

По мотивам необычайно напряженного романа фон Штернберг снял совершенно пустой фильм; Хичкок же сделал очень хороший фильм по мотивам чрезвычайно унылого текста – «Тридцати девяти ступеней» Джона Бакена. Режиссер придумал новые эпизоды и привнес остроумие и озорство туда, где прежде был только героизм. Он добавил восхитительно несентиментальный эротический уровень, а также ввел совершенно очаровательного персонажа, мистера Память. Этот человек, начисто лишенный двух других способностей мышления, раскрывает серьезную тайну, лишь потому что его об этом спрашивают и потому что отвечать на вопросы в данной ситуации – его предназначение.

1936

«Окаменевший лес»

Общеизвестно, что аллегории приемлемы в силу их бессодержательности и неопределенности; это не оправдывает бессодержательность и неопределенность, но доказывает – по крайней мере, указывает, – что аллегорический жанр является ошибкой. Повторюсь, именно жанр, а не элементы аллегории или аллегорический намек. (Самая известная и лучшая аллегория – «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» пуританского визионера Джона Беньяна – требует читать текст как роман, а не как загадку, но, если мы откажемся здесь от символических элементов, произведение покажется нам абсурдным.) Доля аллегорического в фильме «Окаменевший лес», пожалуй, безупречна: достаточная, чтобы не обесценить реализм драмы, и вполне ощутимая, чтобы узаконить ее неправдоподобность. С другой стороны, меня серьезно раздражают несколько педантичных глупостей в диалогах: туманная богословская теория неврозов, пересказ (подробный и неточный) стихов Элиота, вымученные упоминания Вийона, Марка Твена и Билли Кида – все ради того, чтобы, узнав эти имена, зрители могли почувствовать себя эрудированными.

Если отбросить или хотя бы отодвинуть на второй план этот аллегорический замысел, сюжет «Окаменевшего леса» – магическое влияние приближающейся смерти на случайную группу людей – оказывается, на мой взгляд, восхитительным. Смерть в этом фильме действует подобно гипнотизеру или алкоголю: она вытаскивает наружу то, что есть у человека в душе. Персонажи необычайно точны: улыбчивый анекдотический дедушка, который глядит на все как на спектакль и приветствует разборки и пальбу как возвращение к счастливым дням бурной молодости; уставший от жизни бандит Манти, смирившийся с тем, что он убивает (и заставляет убивать), как другие примиряются с неотвратимостью смерти; тщеславный импозантный банкир, напоминающий лидера наших консерваторов, девушка Габриэль, объясняющая свои романтические настроения влиянием французской крови, а свою ménagére[154] – американским происхождением; и поэт, который советует ей перевернуть это объяснение и мыслить не так стереотипно и не так по-американски.

Я не помню других фильмов Арчи Майо: наряду с «Незнакомцем» Бертольда Фиртеля это одна из самых ярких кинокартин, которые я когда-либо видел.

1936

Уэллс, предсказатель

Автор «Человека-невидимки», «Первых людей на Луне», «Машины времени» и «Острова доктора Моро» (я привел его лучшие романы, и все они из числа ранних) опубликовал подробный стосорокастраничный сценарий своего недавнего фильма «Облик грядущего». Быть может, он сделал это, чтобы отмежеваться от фильма и не нести за него ответственность? Подозрение имеет все основания. Это подтверждается во «Вступительных замечаниях», где дается ряд авторских указаний. Уэллс пишет, что люди грядущего не будут оснащены как телефонные столбы и не будут выглядеть так, словно они только что сбежали из какой-нибудь электромеханической мастерской, не будут носить ни алюминиевых горшков, ни целлофановых костюмов, подсвеченных неоновыми лампочками. «Я хочу, чтобы Освальд Кэбэл (пишет Уэллс) выглядел изящным джентльменом, а не подбитым ватой сумасшедшим или закованным в броню гладиатором 〈…〉 никаких кошмаров, никакого джаза 〈…〉 В этом хорошо организованном мире человек не станет решать дела в спешке, там не будет тесноты, но будет больше времени для досуга, больше достоинства… Предметы, строения будут большими, но не чудовищными»[155]. К сожалению, увиденный нами грандиозный фильм (грандиозный в худшем значении этого ужасного слова) имеет мало общего с задумкой Уэллса. Конечно, целлофановых горшков, алюминиевых галстуков, подбитых ватой гладиаторов и закованных в доспехи безумцев там нет, но общий эффект (куда более важный, нежели детали) оказывается просто кошмарным. Я не имею в виду нарочито чудовищную первую часть. Я говорю о последней, где кровавому месиву первой части должен противопоставляться порядок. Но беспорядок там даже хуже, чем в начале. Первым делом Уэллс показывает ужасы недалекого будущего, страдающего от эпидемий и войн, – донельзя впечатляющая экспозиция. (Мне вспоминается безоблачное небо, запятнанное и затемненное самолетами, грязными и противными, как саранча.) Далее, по словам автора, «фильм расширяется, чтобы показать грандиозное зрелище перестроенного мира». «Расширение» оказывается весьма трагичным: рай Уэллса и Александра Корды, как и у многих других эсхатологов и режиссеров, мало чем отличается от ада и в чем-то даже ему проигрывает.

Еще одно наблюдение: яркие строки книги не соответствуют ярким моментам фильма. На странице 19 Уэллс говорит: «Быстрая смена кадров создает впечатление… путаницы и абсолютной неэффективности нашего мира». Как можно было предвидеть, контраст между словами «путаница» и «неэффективность» (не говоря уже об оценочном эпитете «абсолютный») не был передан на экране. На странице 56 Уэллс говорит, что противогаз летчика Кэбэла «вырисовывается на фоне неба, как некое знамение». Прекрасная фраза – в отличие от своей экранной версии. (Даже если бы эта версия оказалась столь же прекрасной, то все равно не соответствовала бы фразе, ибо риторика и кино – о призрак классициста Эфраима Лессинга! – «абсолютно несовместимы».) С другой стороны, в фильме есть удачные решения, которые не имеют ничего общего с авторскими указаниями.

Уэллс ненавидит тиранов, зато любит лаборатории – отсюда его предсказания, что ученые объединятся, дабы отстроить мир, разрушенный тиранами. Реальность все еще отличается от его пророчеств: на дворе 1936 год и власть почти всех тиранов зиждется на контроле над технологиями. Уэллс боготворит пилотов и шоферов; тираническая оккупация Абиссинии была делом рук именно пилотов и шоферов, – а быть может, она осуществилась из-за отчасти мифологического страха перед чудовищными гитлеровскими лабораториями.

Я вижу серьезные недостатки во второй половине фильма, но настаиваю на том, что первая часть может оказать благотворное воздействие на тех, кто все еще представляет себе войну как некую романтическую кавалькаду, возможность для славных пикников и бесплатного туризма.

1936

Часть III

Тексты для журнала «El Hogar»

1936–1939

Логическая машина Раймунда Луллия

Раймунд Луллий (Рамон Льюль)[156] в конце XIII века изобрел логическую машину; через четыреста лет Атанасиус Кирхер, его читатель и комментатор, изобрел волшебный фонарь. Первое изобретение изложено в трактате, озаглавленном «Ars magna generalis»[157]; второе – в не менее недоступном «Ars magna lusis et umbrae»[158]. Названия обоих произведений слишком громки. В действительности, в доподлинной, трезвой действительности, и волшебный фонарь – не волшебный, и придуманный Рамоном Льюлем механизм не способен ни на какое рассуждение, даже на самое примитивное или софистическое. Иначе говоря, если иметь в виду ее задачу, то есть оценивать ее соответственно дерзкой задаче изобретателя, логическая машина не работает. Но этот факт для нас не столь важен. Точно так же не работают вечные двигатели, чертежи которых сообщают таинственность страницам самых многословных энциклопедий; не работают метафизические и богословские теории, берущиеся объяснять нам, кто мы есть и что такое мир. Очевидная, общеизвестная бесполезность не умаляет их интереса. То же самое, думаю, можно сказать и о бесполезной логической машине.

Изобретение машины

Мы не знаем и никогда не узнаем (ибо было бы слишком дерзко надеяться, что всеведущая машина нам это откроет), как возник замысел этой машины. К счастью, одна из гравюр знаменитого майнцского издания (1721–1742) позволяет нам сделать какие-то предположения. Правда, издатель Зальцингер полагает, что этот чертеж – упрощение другого, более сложного; я же предпочитаю думать, что это всего лишь скромный предшественник других чертежей. Рассмотрим этого предка (рис. 1). Перед нами схема, или диаграмма, атрибутов Бога. Буква А в центре обозначает Господа. В окружности буква В – это благость, С – величие, D – вечность, Е – всемогущество, F – премудрость, G – воля, Н – праведность, I – истина, К – слава. Каждая из девяти букв равноудалена от центра и соединена со всеми прочими с помощью хорд или диагоналей. Первое обстоятельство означает, что все эти атрибуты неотъемлемо присущи Богу; второе – что все они связаны между собой; таким образом, мы не впадем в ересь, утверждая, что слава вечна, что вечность славна, что всемогущество истинно, славно, благостно, велико, вечно, всемогущественно, премудро, свободно и праведно или благостно велико, величаво вечно, вечно всемогущественно, всемогущественно премудро, премудро свободно, свободно благостно, праведно истинно и т. д. и т. п.

Рис. 1. Чертеж атрибутов Бога

Я хотел бы, чтобы мои читатели уразумели всю масштабность этого «и так далее». В нем, поверьте, заключено намного большее число комбинаций, чем уместилось бы на этой странице. Тот факт, что они совершенно бессодержательны – ведь для нас сказать: «Слава вечна» – столь же лишено смысла, как сказать: «Вечность славна», – в данном случае второстепенен. Этот неподвижный чертеж с его девятью буквами, помещенными в девяти «камерах» и соединенными звездою и многоугольниками, сам по себе уже есть логическая машина. Естественно, что его изобретатель – человек, не забудем, XIII века – зарядил ее понятиями, которые нам теперь кажутся несостоятельными. Мы уже знаем, что понятия благости, величия, премудрости, всемогущества и славы не способны породить хоть сколько-нибудь стоящий отклик. Мы-то (по сути, люди не менее наивные, чем Льюль) зарядили бы ее иначе. Скорее всего, словами: Энтропия, Время, Электрон, Потенциальная Энергия, Четвертое Измерение, Относительность, Протоны и Эйнштейн. Или: Прибавочная Стоимость, Пролетариат, Капитализм, Классовая Борьба, Диалектический Материализм, Энгельс.

Три диска

Если один-единственный круг, разделенный на девять камер, позволяет получить столько комбинаций, чтó уж говорить о трех вращающихся концентрических дисках, из дерева или из металла, с пятнадцатью или двадцатью камерами каждый? Так подумал далекий от нас Рамон Льюль на своем рыжем знойном острове Майорке и вообразил себе схему своей машины. Обстоятельства создания и цель этой машины (рис. 2) теперь нас не интересуют, зато интересует принцип ее действия и методическое применение случая для решения некоей задачи.

Рис. 2. Логическая машина Раймунда Луллия

Во вступлении к этой статье я сказал, что логическая машина не работает. Я ее оклеветал: elle ne fonctionne que trop[159], работает умопомрачительно. Вообразим любую задачу, например определить «истинный» цвет тигров. Я придаю каждой из Луллиевых букв значение какого-либо цвета, вращаю диски и обнаруживаю, что этот проказник-тигр синий, желтый, черный, белый, зеленый, фиолетовый, оранжевый и серый или желто-синий, черно-синий, бело-синий, зелено-синий, фиолетово-синий, сине-синий и так далее… Приверженцев «Ars magna» не пугала лавина двойственных определений: они рекомендовали пользоваться одновременно многими комбинаторными машинами, которые (по их мнению) будут сами ориентироваться и выправлять мысль благодаря «умножениям» и «очищениям». Долгое время немало людей полагало, что, терпеливо манипулируя дисками, наверняка удастся раскрыть все тайны мироздания.

Гулливер и его машина

Мои читатели, вероятно, помнят, что Свифт в третьей части «Путешествий Гулливера» потешается над логической машиной. Он предлагает и описывает другую машину, более сложную, в действии которой человек участвует гораздо меньше.

Машина эта – сообщает капитан Гулливер – представляет собой деревянный станок, поверхность коего состоит из кубиков величиною с игральную кость, скрепленных меж собою тонкими проволочками. На шести гранях каждого кубика написаны слова. По краям станка – со всех четырех сторон – железные рукоятки. Когда их вертишь, кубики поворачиваются. При каждом повороте сверху оказываются другие слова и в другом порядке. Затем их внимательно прочитывают, и, если два или три слова складываются в фразу или часть фразы, студенты записывают ее в тетрадь. «Профессор, – холодно добавляет Гулливер, – показал мне множество томов ин-фолио, заполненных отрывочными речениями: он намеревался этот драгоценный материал упорядочить, дабы предложить миру энциклопедическую систему всех искусств и наук».

Заключительное опровержение

Как инструмент философского исследования логическая машина – нелепость. Однако она не была бы нелепостью как инструмент литературного и поэтического творчества. (Фриц Маутнер, «Würterbuch der Philosophie» – том первый, с. 284 – остроумно замечает, что словарь рифм – это некий вид логической машины.) Поэт, которому требуется эпитет для «тигра», действует совершенно так же, как эта машина. Он перебирает эпитеты, пока не найдет достаточно эффектный. «Черный тигр» сгодится для тигра в ночи; «красный тигр» – из-за ассоциации с кровью – для всех тигров.

1937

Рассказ в рассказе

Первым понятием о проблеме бесконечности я обязан жестянке из-под галет, тайне и головоломке моего детства. Бок этого необыкновенного изделия украшала сцена в японском духе; не помню, кто уж там был изображен, дети или воины, но в углу картинки виднелась та же самая жестянка из-под галет с тем же самым изображением, а на нем – опять-таки то же изображение, и так далее (насколько можно себе представить) до бесконечности… Лет через четырнадцать-пятнадцать, году в двадцать первом, я наткнулся в одной из книг Рассела на похожую выдумку Джосайи Ройса. Тот вообразил себе карту Англии, нарисованную на клочке английской земли: она с неизбежностью должна была включать и карту этой карты, а та – карту карты этой карты, и опять-таки до бесконечности… Несколькими годами раньше я увидел в Прадо знаменитое полотно Веласкеса «Менины»: там в глубине находится сам Веласкес, работающий над семейным портретом Филиппа IV и его супруги, которые стоят по другую сторону холста, но отражаются в стенном зеркале. Грудь художника украшает крест Святого Иакова; известно, что рисовал его сам король, желая произвести мастера в кавалеры этого ордена… Помню, что дирекция музея, множа эти чудеса, на противоположной стене поместила зеркало.

Живописному приему, когда одна картина содержит в себе другую, в литературе соответствует рассказ в рассказе. Сервантес включает в «Дон Кихота» целую повесть, Луций Апулей в «Золотого осла» – знаменитую сказку об Амуре и Психее. Подобные скобки, чья природа совершенно ясна, – вещь обычная: так человек рядом с нами может декламировать или петь. Оба плана – реальный и идеальный – здесь не смешиваются. Напротив, в «Тысяче и одной ночи» первоначальный рассказ многократно и до головокружения удваивается в разбегающихся от него рассказах, но тут эти разные реальности не соподчинены друг другу, почему и производимое ими впечатление (задуманное глубоким) остается поверхностным на манер персидского ковра. Все помнят начало: страшную клятву царя проводить каждую ночь с новой избранницей, предавая ее наутро казни, и решение Шахразады отвлечь его рассказыванием чудесных историй, после чего над ними пролетают тысяча и одна ночь, в конце которых царевна показывает царю его новорожденного сына. Необходимость нанизать тысячу и один эпизод толкала составителей на различные вставки. Но ни одна из них не потрясает воображение так, как вставка ночи шестьсот второй, чудеснейшей из ночей. В эту необычайную ночь царь слышит из уст Шахразады рассказ о себе. Слышит первую историю, обнимающую все остальные, и наконец, как ни чудовищно, – свою собственную. Не знаю, понимает ли читатель беспредельные возможности подобной вставки и ее соблазнительную опасность. Ведь окажись царевна понастойчивей, и неподвижный царь ночь за ночью слушал бы прервавшуюся историю тысячи и одной – теперь уже воистину бесконечной, ведущей по кругу – ночи… Но Шахразада рассказывает в книге множество историй, и лишь одна из них едва не становится историей самой книги.

Шекспир в третьем действии «Гамлета» возводит на сцене еще одну сцену. Сюжет представляемой пьесы – отравление короля – на свой лад отражает события основной, что опять-таки можно продолжать до бесконечности. (В эссе 1840 года Де Куинси замечает, что напыщенный слог вставной пьесы по контрасту придает обнимающей ее основной большее правдоподобие; на мой взгляд, замысел тут как раз обратный: подчеркнуть нереальность реальности.)

«Гамлет» создан в 1602 году. В конце 1635-го молодой драматург Пьер Корнель пишет волшебную комедию «L’illusion comique»[160]. Придамант, отец ее героя Клиндора, разыскивает пропавшего сына по всей Европе. Скорей из любопытства, чем в надежде, он заходит в пещеру чародея Алькандра. Тот показывает в своих волшебных картинах бурную жизнь его отпрыска. Мы видим, как он приканчивает соперника, бежит от правосудия, гибнет в саду от руки убийц, а потом снова, как ни в чем не бывало, беседует с друзьями. Алькандр поясняет. После убийства соперника Клиндор поступил в актеры, и сцена гибели в саду происходит не в реальности (реальности, напомню, придуманной Корнелем), а в пьесе. Мы, сами того не подозревая, оказались в театре. Неожиданной хвалой в честь этого трюка пьеса завершается:

И даже сам король, великий наш властитель,

Гроза враждебных царств, сражений повелитель,

Порой одаривал вниманием своим

Театр французский – он и королями чтим[161].

Как ни грустно, Корнель вкладывает эти малоочаровательные строки в уста чародея.

Роман Густава Майринка «Голем» (1915) – история сна, в котором грезятся другие сны, а в тех (насколько я понимаю) следующие.

Я упомянул несколько литературных лабиринтов. Но ни один из них не сравняется в сложности с недавней книгой Фленна О’Брайена «At Swim-Two-Birds»[162]. Дублинский студент пишет роман о дублинском кабатчике, а тот, в свою очередь, роман о завсегдатаях своего кабачка (к которым принадлежит и студент), каждый из которых опять-таки пишет свой роман, в котором есть свой кабатчик, свой студент и свои завсегдатаи, сочиняющие романы о своих романистах. Книгу и составляют разрозненные рукописи этих всамделишных или придуманных героев, скрупулезно откомментированные студентом. Но этот роман – не просто лабиринт: он еще и спор о разных путях развития будущего ирландского романа, и вместе с тем антология сочинений в стихах и прозе, которые представляют или пародируют все возможные стилевые манеры ирландской словесности. Глубочайшее воздействие Джойса (еще одного архитектора лабиринтов и еще одного литературного Протея) несомненно, но нисколько не умаляет ценности этой многоликой книги.

Артур Шопенгауэр писал, что сон и явь – это страницы одной книги: читая ее от начала до конца, мы живем; перелистывая наугад – грезим. Картины в картинах и книги, повторяющиеся в других книгах, воочию убеждают в этом родстве.

1939

Краткие биографии

Исаак Бабель

Он родился в конце 1894 года среди кривых катакомб Одессы, порта, ступенями сбегающего к морю. Непоправимый семит по рождению, Исаак появился на свет в семье старьевщика из Киева и еврейки с Молдаванки. Катастрофа была для него привычной средой. В ненадежных перерывах между погромами он научился не только читать и писать, но и преклоняться перед литературой, ценить Мопассана, Флобера и Рабле. В 1914 году он закончил юридический факультет Саратовского университета, в 1916-м рискнул отправиться в Петроград. Шла война, в городе разыскивали «дезертиров, недовольных, бунтовщиков и евреев» – классификация достаточно прихотливая, но, увы, неумолимо включавшая Бабеля. Все, на что он мог рассчитывать, было знакомство с официантом, прятавшим его у себя дома, литовский акцент, благоприобретенный в Севастополе, и поддельный паспорт. К этому времени относятся его первые литературные опыты: два-три сатирических очерка царской бюрократии, опубликованные в знаменитом ежемесячнике Горького «Летопись». (Как тут не подумать – и что сказать – о советской России с ее непостижимым лабиринтом государственных издательств?) Сатира привлекла к нему опасное внимание властей. Его обвинили в порнографии и разжигании классовой розни. От одной катастрофы Бабеля спасла другая: русская революция.

В начале 1921 года он вступил в ряды Первой конной армии, в казацкий полк. Шумные и бестолковые бойцы (мало кто в мировой истории терпел столько поражений, сколько казаки) были, понятно, как один, антисемитами. При мысли о еврее в седле они разражались хохотом, а то, что Бабель оказался хорошим наездником, удесятеряло их презрение и злобу. Только после нескольких геройских, блестящих и удачных вылазок Бабель добился своего, и его оставили в покое.

Для славы (не для каталогов) Бабель по сей день – автор одной книги.

Эта одинокая книга носит название «Конармия».

Музыка его слога сталкивается с непереносимой жестокостью некоторых сцен.

Одному из рассказов – «Соль» – выпала судьба, которая обычно отводится стихам и лишь в редких случаях достается прозе: многие знают его наизусть.

1938

Эрнест Брамах

Некий немецкий исследователь в 1731 году обсуждал на многих страницах проблему, был ли Адам лучшим политиком своего времени, лучшим историком и даже лучшим из географов и топографов. Это забавное предположение имеет в виду не только совершенство райского состояния и полное отсутствие соперников, но также несложность определенных дисциплин в изначальные дни мироздания. Всеобщая история была историей единственного обитателя вселенной. Прошлое насчитывало семь дней – тут немудрено быть археологом!

Данная биография рискует оказаться столь же бессодержательной и энциклопедичной, как мировая история в представлении Адама. Об Эрнесте Брамахе мы ничего не знаем, кроме того, что его зовут Эрнест Брамах. В августе 1937 года издатели «Penguin Books»[163] решили включить в свою серию книгу «Kai Jung Unrolls His Mat»[164]. Справились в «Who’s Who»[165] и нашли там следующую статью: «Брамах, Эрнест, писатель» – и далее перечень его произведений и адрес его агента. Агент им прислал фотографию (наверняка неподлинную) и написал, что, буде они пожелают еще каких-либо сведений, пусть не поленятся снова справиться в «Who’s Who». (Этот совет, возможно, означал, что в перечне скрывалась какая-то анаграмма.)

Книги Брамаха делятся на два весьма неравноценных вида. Одни – к счастью, их меньшинство – повествуют о приключениях слепого «детектива» Макса Каррадоса. Они профессионально написаны и посредственны. Другие имеют пародийный характер: это якобы переводы с китайского, и их немыслимое совершенство снискало в 1922 году восторженную похвалу Хилари Беллока. Названия этих книг: «Переметные сумы Кай Луня» (1900), «Золотые минуты Кай Луня» (1922), «Кай Лунь разворачивает свою циновку» (1928), «Зеркало Кань Хо» (1931), «Луна великой радости» (1936).

Приведу два изречения:

«Тому, кто жаждет поужинать с вампиром, придется принести свое мясо»;

«Скудное блюдо из оливок, приправленных медом, предпочтительней роскошного пирога из щенячьих языков, принесенного в тысячелетних лаковых шкатулках и поданного другим гостям».

1938

Бенедетто Кроче

Бенедетто Кроче, один из немногих крупных писателей современной Италии – вторым я назову Луиджи Пиранделло, – родился в деревушке Пескассероли, в провинции Аквила, 25 февраля 1866 года. Он был еще ребенком, когда его родители обосновались в Неаполе. Воспитывался в религиозном духе, однако без крайностей из-за равнодушия учителей и собственного чуть ли не неверия. В 1883 году на юге Италии произошло землетрясение, продолжавшееся девяносто секунд. В этом землетрясении погибли его родители и сестра, а сам он был погребен под развалинами. Через два или три часа его спасли. Чтобы не впасть в беспросветное отчаяние, он решил посвятить себя размышлениям о мироздании – средство, к которому нередко прибегают в несчастье, и порой оно бывает целительно.

Он занялся исследованием методических лабиринтов философии. В 1893 году опубликовал два эссе: одно о литературной критике, второе об истории. В 1899 году он, с неким страхом, временами переходящим в панический ужас, а временами в чувство блаженства, заметил, что метафизические проблемы обретают в его уме стройный порядок и что некое решение – причем определенное решение – назревает почти неотвратимо. Тогда он перестал читать, утренние и вечерние часы проводил в молитве, бродил по городу, ничего не видя вокруг, погруженный в молчание и самонаблюдение. Ему тогда исполнилось тридцать три года – согласно каббалистам, возраст первого человека, когда он был слеплен из глины.

В 1902 году он положил начало своей Философии Духа первым томом: «Эстетикой». (В этой книге, сухой, но блестящей, он отрицает различие между содержанием и формой и сводит все к интуиции.) «Логика» вышла в свет в 1905 году; «Практика» – в 1908-м; «Теория историографии» – в 1916-м. С 1910 до 1917 года Кроче был сенатором Итальянского королевства. Когда разразилась война и все писатели предались прибыльным упражнениям в ненависти, Кроче держался в стороне. С июня 1920 года до июля 1921 года он исполнял обязанности министра общественного образования.

В 1923 году Оксфордский университет присудил ему степень доктора honoris causa.

Труды его уже насчитывают более двадцати книг, среди них история Италии, история европейской литературы XIX века и монографии о Гегеле, Вико, Данте, Аристотеле, Шекспире, Гёте и Корнеле.

1936

Теодор Драйзер

Голова Драйзера – тяжелое и монументальное геологическое образование, это голова прикованного к Кавказу страдающего Прометея, который с течением неумолимых веков слился с этим Кавказом и вобрал в себя черты колоссальной глыбы, для которой мучительна сама жизнь. Творчество Драйзера не отличается от его трагического лица: оно грубое, как грубы горы и пустыни, но, как и они, написанное Драйзером обладает элементарной, нечленораздельной исконностью.

Теодор Драйзер родился в штате Индиана 27 августа 1871 года. Его родители были католики. Детство дало ему опыт бедности, в юности он брался за множество разных работ с той легкой универсальностью, которая определяет американский характер, а когда-то (Сармьенто, Эрнандес, Аскасуби) определяла и характер аргентинцев. В 1887 году Драйзер оказался в Чикаго, еще не знакомом с меткими автоматами из «Лица со шрамом»; мужчины, толпясь в пивных, бесконечно обсуждали жестокий жребий семи анархистов, которых правительство приговорило к повешению. В 1889 году у Драйзера появилось странное желание стать журналистом. Он обходил редакции «с упорством потерянного пса». В 1892 году он поступил на работу в «Chicago Daily Globe»; в 1894-м перебрался в Нью-Йорк, где в течение четырех лет возглавлял музыкальный журнал «Ev’ry Month». В это время он прочел «Основные начала» Герберта Спенсера и пережил искреннюю и мучительную утрату впитанной в детстве веры. В 1898 году Драйзер женился на девушке из Сент-Луиса – «красивой, религиозной, задумчивой читательнице книг», но этот брак не был счастливым. «Я не мог выносить брачных уз. Я попросил ее вернуть мне свободу, она согласилась».

Первый роман Драйзера «Сестра Керри» был опубликован в 1900 году. Кто-то заметил, что Драйзер хорошо умел выбирать себе врагов. Издательство, напечатавшее «Сестру Керри», изъяло книгу из продажи. В то время – событие катастрофическое, однако замечательно способствовавшее последующей славе романа. После десяти лет молчания Драйзер публикует «Дженни Герхардт», в 1912 году – «Финансиста», в 1913-м – автобиографию «Путешественник в сорок лет», в 1914-м – «Титана», в 1915-м – «Гения» (роман был запрещен цензурой), в 1922-м – еще один опыт автобиографии, «Книгу о себе». Роман «Американская трагедия» (1925) был запрещен во многих штатах США и прокатился по экранам всего мира.

«Чтобы понять Америку», Драйзер в 1928 году отправился в Россию. Результатом поездки стала книга очерков «Драйзер смотрит на Россию» (1928). В 1930 году вышел сборник «Книга тайн, чудес и ужасов жизни»; еще у него есть сборник драм «Пьесы естественные и сверхъестественные».

Уже много лет назад Драйзер рекомендовал своей стране культивировать литературу отчаяния.

1938

Т. С. Элиот

Томас Элиот, как ни странно, – земляк блюза «Сент-Луис»; он родился в этом энергичном городе на берегах Миссисипи в 1888 году. Элиот происходит из состоятельного религиозно-торгового семейства, он получил образование в Гарварде и Париже. Осенью 1911 года он вернулся в Соединенные Штаты и с головой погрузился в изучение психологии. Через три года Элиот отправился в Англию. На этом острове (преодолев первоначальное недоверие) он обрел жену, родину и имя; на этом острове он напечатал свои первые сочинения: философские работы о Лейбнице и первые стихи: «Рапсодия ветреной ночи», «Мистер Аполлинакс», «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». В этих первых опытах очевидно – а подчас и губительно – влияние Жюля Лафорга. Эти стихи слабо выстроены, но отдельные образы отличаются неподражаемой яркостью. Вот например:

I should have been a pair of ragged claws

Scuttling across the floors of silent seas[166].

В 1920 году Элиот опубликовал «Poems» – наверное, самый неровный и сбивчивый из его стихотворных сборников, ведь он включает в себя и исполненный отчаянья монолог «Геронтион», и тривиальные упражнения, выполненные на беспомощном французском: «Le Directeur», «Mélange Adultère de Tout», «Lune de Miel».

В 1922 году вышла «Бесплодная земля», в 1925-м – «Полые люди», в 1930-м – «Пепельная среда», в 1934-м – «Камень», в 1936-м – «Убийство в соборе» (красивое название, похоже на роман Агаты Кристи). Темная мудрость «Бесплодной земли» озадачила (и до сих пор озадачивает) критиков, но гораздо большее значение имеет ее красота. Дело в том, что ощущение этой красоты предшествует всякой интерпретации и от нее не зависит. (Аналитических работ по «Бесплодной земле» написано немало; самая точная и аккуратная – интерпретация Ф. О. Маттиссена в книге «The Achievement of T. S. Eliot»[167].)

В стихах Элиот схож с Полем Валери: порой он чересчур мрачен и недостаточно поэтичен; как и Поль Валери, Элиот – образцовый прозаик. Том «Избранных эссе» (Лондон, 1932) вмещает в себя его важнейшие прозаические работы. Следующий сборник, «The Use of Poetry and the Use of Criticism»[168] (Лондон, 1933), можно без больших потерь оставить без внимания.

1937

Уилл Джеймс

Литература Аргентины богата книгами о гаучо – «Паулино Лусеро», «Фауст», «Мартин Фьерро», «Хуан Морейра», «Сантос Вега», «Дон Сегундо Сомбра», «Рамон Асанья» – все это, без единого исключения, произведения столичных писателей, основанные на воспоминаниях о детстве, о летних поездках.

В Соединенных Штатах нет аналогичных книг, обладающих сопоставимым престижем, – ковбои в их литературе менее значимы, нежели чернокожие Юга или фермеры Среднего Запада. Про них до сих пор не снято ни одного хорошего фильма, зато Штаты могут похвастаться почти скандальным феноменом: книгами о ковбоях, сочиненными настоящим ковбоем. Сочиненными и проиллюстрированными.

В одну из первых июньских ночей 1892 года ветхий фургон из Техаса остановился в пустынном местечке в горах Биттер-Рут, недалеко от канадской границы. Той ночью в этом жалком фургоне родился Уилл Джеймс, сын техасского пастуха и женщины с испанскими корнями. В четыре года Джеймс осиротел. Его подобрал старый охотник Жан Бопре. Уилл Джеймс вырос в седле. Он научился читать по Библии и старым журналам, завалявшимся в хижине его опекуна. (До четырнадцати лет он умел писать только печатными буквами.) В силу бедности или по собственной воле он работал на ранчо, служил пастухом, объездчиком, старшим объездчиком, кавалеристом. В 1920 году он женился на девушке из Невады; в 1924-м опубликовал свою первую книгу: «Cowboys, North and South»[169].

Книги Уилла Джеймса весьма любопытны. Они не сентиментальны и не жестоки. В них не рассказываются героические истории. Они изобилуют бесконечными описаниями (и обсуждениями) многочисленных способов ставить ногу в стремя, накидывать лассо, работать в загоне или в открытом поле, гнать стада крупного рогатого скота по пересеченной местности, объезжать молодого коня. В этих книгах изложена пастушеская теория; и они заслуживают лучшего читателя, нежели я. Вот их названия: «The Drifting Cowboy»[170] (1925), «Smoky the Cowhorse»[171] (1926), «Cow Country»[172] (1927), «Sand»[173] (1929), автобиографический «Lone Cowboy»[174] (1930), серия рассказов «Sun up»[175] (1931).

Сегодня Уилл Джеймс – владелец ранчо в штате Монтана.

1938

Лиам О’Флаэрти

Лиам О’Флаэрти – «человек из Арана». Он родился в 1896 году в бедной семье ревностных католиков. Образование получил в иезуитском колледже. С детства у него было две страсти: ненависть к Англии и почтение к католической церкви. (Любовь к английской литературе умерила первую страсть, а социализм – вторую.) В 1914 году две страсти совместились. Лиам О’Флаэрти хотел поражения Англии, но его возмущало, что маленькая католическая Бельгия – столь похожая в ту пору на Ирландию! – уничтожается еретической Германией – столь похожей в ту пору на Англию! В 1915 году он нашел решение проблемы: поступил на военную службу под вымышленным именем, дабы не запятнать честь семьи. Два года он воевал с немцами. Вернувшись домой, он принял участие в ирландской революции, чтобы вести борьбу с Англией. Он стал настолько заметным революционером, что в конце концов был вынужден бежать из империи. Известно, что он трудился дровосеком в Канаде, грузчиком в одном венесуэльском порту, искал счастья в Турции, работал официантом, наборщиком, а также выступал с подрывными речами в Миннесоте и Висконсине. В Сент-Поле, во время работы на шинном заводе, он набросал свои первые рассказы. Каждую ночь он писал по одному тексту – и каждое утро с негодованием перечитывал и выбрасывал в корзину.

Его первый роман «Жена ближнего твоего» был опубликован в Лондоне в 1924 году. В 1925-м выходит «Осведомитель»; в 1927-м – «Жизнь Тима Хили», в 1928-м – «Убийца», в 1929-м – «Путеводитель по Ирландии», где он скрупулезно описывает многоквартирные дома, брошенные усадьбы, пустыри и болота. В 1930-м публикуется автобиографическая книга «Два года», в 1931-м – «Я был в России». О’Флаэрти – человек дружелюбный и разговорчивый. Поговаривают, он похож на утонченного гангстера. Ему нравятся города, в которых он не бывал, алкоголь, азартные игры, рассветы, ночи и споры.

1937

Освальд Шпенглер

Позволю себе заметить (со всем легкомыслием и упрощенностью подобных замечаний), что философов Англии и Франции интересует мир непосредственно или какая-нибудь черта мира, между тем как немцы склонны рассматривать его как простой повод, некую чисто материальную причину для их огромных диалектических построений – всегда необоснованных, но всегда грандиозных. Главная их забота – стройная симметрия системы, а не ее соответствие с непростым и беспорядочным мирозданием. Последним из этих славных германских архитекторов – достойным преемником Альберта Великого, Майстера Экхарта, Лейбница, Канта, Гердера, Новалиса, Гегеля – был Шпенглер.

Шпенглер родился 29 мая 1880 года в городе Бланкенбург в герцогстве Брауншвейгском. Учился в Мюнхене и в Берлине. В начале века получил степень доктора философии и литературы; докторская его диссертация о Гераклите (Галле, 1904) – единственная работа, опубликованная им до той, что произвела сенсацию и сделала его знаменитым. Шесть лет потратил Шпенглер на создание «Заката Европы». Шесть лет упорного труда и полуголодного существования в доходном доме в Мюнхене, в мрачной комнате с видом на дымовые трубы и грязные черепичные крыши. В то время у Освальда Шпенглера не было книг. Он проводил утро в публичной библиотеке, обедал в рабочих столовых, а захворав, пил большие количества обжигающего чая. В 1915 году он заканчивает редактуру первого тома. Друзей у него нет. В уме он сравнивает себя с Германией, которая тоже одинока.

Весной 1918 года «Закат Европы» был издан в Вене.

Шопенгауэр писал: «Общей науки об истории не существует; история – это малоинтересное повествование о бесконечном, скучном и бессвязном сне человечества». Шпенглер в своей книге взялся доказать, что история может быть чем-то более значительным, нежели простым перечислением анекдотических фактов. Он вознамерился определить ее законы, заложить основы морфологии культур. Страницы, написанные в период между 1912 и 1917 годами, в пору его зрелости, нигде не запятнаны особой атмосферой ненависти тех лет.

1920 год – начало славы.

Шпенглер снял жилье близ реки Изара, с любовной медлительностью накупил несколько тысяч книг, собрал коллекцию персидского, турецкого и индийского оружия, занялся восхождением на высокие горы, избегая назойливых фотографов. А главное, он писал; тут были написаны «Пессимизм» (1921), «Политический долг немецкой молодежи» (1924), «Восстановление Германского государства» (1926).

В середине этого года Освальд Шпенглер скончался. Можно оспаривать его биологическую концепцию истории, но не великолепный стиль.

1936

Поль Валери

Перечислять события из жизни Валери – значит не замечать Валери, ни намеком не касаться Поля Валери. События для него имеют ценность только как стимулы к размышлению; размышление для него имеет ценность только как объект наблюдения; наблюдение за этим наблюдением тоже интересует его…

Поль Валери родился в 1871 году в городке Сет. К воспоминаниям детства – настоящий классик – он относится с презрением или с пренебрежением. Нам лишь известно, что однажды утром, стоя перед бурливым морем, он испытал естественное желание стать моряком.

В 1888 году в университете Монпелье Валери познакомился с Пьером Луисом, который год спустя основал журнал «La Conque»[176]. На страницах этого журнала появились первые стихотворения Валери – как и положено, мифологичные и звучные.

В 1891 году Валери едет в Париж. Этот безотлагательный город определил две его страсти: разговоры со Стефаном Малларме и бесконечное постижение геометрии и алгебры. В полиграфических пристрастиях Валери до сих пор заметны некоторые черты его юношеского общения с символистами: наигранная многозначительность курсивов, многоточий и заглавных букв.

В 1895 году Валери выпустил свою первую книгу: «Введение в систему Леонардо да Винчи». В этой книге, гадательной или символической, Леонардо выступает как предлог для образцового описания фигуры творца. Этот Леонардо – набросок к Эдмону Тэсту, пределу и полубогу, к которому стремится Поль Валери. Герой короткого эссе «Вечер с господином Тэстом» описан неярко, его очертания едва намечены, при этом Тэст, возможно, самое оригинальное изобретение современной литературы.

В 1921 году французские писатели, отвечая на вопрос журнала «Коннессанс», признали лучшим поэтом современности Поля Валери. В 1925 году Валери был избран в Академию.

Вполне допустимо, что «Вечеру с господином Тэстом» и десяти сборникам эссе «Variété»[177] суждена долгая жизнь. Возможно, поэзия Валери не столь организована для бессмертия. Даже в «Кладбище у моря», поэтическом шедевре Валери, нет органической связи между рассуждениями и описаниями, есть лишь простое чередование. «Кладбище у моря» не раз переводили на испанский; на мой взгляд, самый удачный перевод был опубликован в 1931 году в Буэнос-Айресе.

1937

С. С. Ван Дайн

Уиллард Хантингтон Райт родился в 1888 году в Виргинии; С. С. Ван Дайн (чье имя сверкает в разноцветных киосках по всему миру) родился в 1926 году в одном калифорнийском санатории. Уиллард Хантингтон Райт родился так, как рождаются все люди; С. С. Ван Дайн (его компактный и легкий псевдоним) родился в уютном полумраке выздоровления.

Вот история и первого, и второго. Первый получил образование в колледже Помоны и Гарварде, он занимался прибыльным, но бесславным ремеслом театрального и музыкального критика; он пробовал себя в автобиографическом жанре («Человек обещающий»), в теоретической эстетике («Писатель и литературоведение», «Воля к творчеству», «Современная литература», «Современная живопись»), в изложении и обсуждении чужих доктрин («О чем думал Ницше»), в прикладной египтологии и в пророчествах («Живопись будущего»). Вселенная отнеслась к этим трудам скорее терпимо, нежели восторженно. И, судя по ошеломительным фрагментам, вкрапленным в его романы, вселенная была права…

В 1925 году Райт выздоравливал после тяжелой болезни. Выздоровление и криминологические фантазии хорошо сочетаются: Райт, слабый и счастливый на ложе болезни, уже не угрожающей смертью, предпочел трудоемкому блужданию по несовершенным лабиринтам Эдгара Уоллеса выстраивание собственной загадки. Так было написано «Дело Бенсона». Он подписал его именем, которое было с ним вот уже четыре поколения: его прадеда с материнской стороны звали Сайлас С. Ван Дайн.

Роман имел большой успех. На следующий год Ван Дайн опубликовал «Смерть канарейки» – возможно, лучшую свою книгу, хотя ключевая идея (использование фонографической пластинки для подтверждения алиби) принадлежит Конан Дойлу. Одна дотошная утренняя газета сопоставила стиль этого романа с отдельными страницами трактата «Писатель и литературоведение» и обнаружила, что «вездесущий Ван Дайн – не кто иной, как знаменитый философ Уиллард Хантингтон Райт». Одна дотошная вечерняя газета сопоставила стиль этого разоблачения со стилем трактата и романа и обнаружила, что его автор – «все тот же знаменитый философ Уиллард Хантингтон Райт».

В 1929 году Ван Дайн публикует «Дело о шахматном слоне», в 1930-м – хитроумное «Дело об убийстве и скарабее», в 1936-м – «Дело о драконе-убийце». В последнем случае мы встречаемся с жестоким миллионером-амфибией в скафандре, который прячется в бассейне и нанизывает на трезубец своих беспомощных гостей.

Ван Дайн также является составителем двух антологий.

1937

Вирджиния Вулф

Вирджинию Вулф считают «первым романистом Англии». Точная иерархия не имеет значения, ибо литература – это не соревнование, но несомненно, что она стоит в одном ряду с наиболее тонкими и восприимчивыми умами, которые успешно экспериментируют с нынешним английским романом.

Аделина Вирджиния Стивен родилась в Лондоне в 1882 году. (Первое имя кануло в небытие.) Ее отец – Лесли Стивен, составитель биографий Свифта, Джонсона и Гоббса: книг, ценность которых заключается в ясности изложения и точности данных; в них мало анализа и нет открытий.

Аделина Вирджиния – третий ребенок из четырех. Художник Ротенштейн вспоминает, что она была «задумчивой и молчаливой, вся в черном, с белым кружевным воротничком и белыми манжетами». Ее с детства приучили ничего не говорить, если нечего сказать. В школу она не ходила, но одной из домашних дисциплин был греческий язык. По воскресеньям в доме бывало оживленно: в гости заходили Мередит, Рёскин, Стивенсон, Джон Морли, Госсе и Харди.

Каждое лето она проводила на берегу моря в Корнуолле – в маленьком домике, затерянном в огромном неухоженном поместье с террасами, садом и оранжереей. Это поместье появится в романе 1927 года.

В 1912 году в Лондоне Вирджиния Стивен выходит замуж за Леонарда Вулфа; они приобретают типографию. Их влечет книгопечатание, этот коварный сообщник литературы; супруги сами готовят к печати и издают свои книги. Без сомнений, они думают о славе Уильяма Морриса – издателя и поэта.

Три года спустя Вирджиния Вулф публикует свой первый роман «По морю прочь». В 1919 году выходит в свет «День и ночь», в 1922-м – «Комната Джейкоба». Уже эта книга весьма характерна. Сюжета – в повествовательном смысле – нет; тема – человеческий характер, изучаемый не через самого человека, а косвенно, через предметы и людей, его окружающих.

«Миссис Дэллоуэй» (1925) рассказывает об одном дне некой женщины – такое вот увлекательное отражение джойсовского «Улисса». В романе «На маяк» (1927) используется тот же прием: нам показывают несколько часов из жизни нескольких человек – и мы видим их прошлое и будущее. В «Орландо» (1928) большое внимание уделяется времени. Герой этого романа, лучшего и, несомненно, самого напряженного среди текстов Вирджинии Вулф, а равно и одного из наиболее оригинальных и безысходных романов нашего времени, живет триста лет и является символом Англии, в первую очередь ее поэзии. Магия соседствует в этой книге с горечью и счастьем. А еще это музыкальная книга – не только из-за благозвучия ее прозы, но и из-за самой композиции, состоящей из ограниченного числа повторяющихся и сочетающихся тем. Подобного рода музыку мы слышим и в «Своей комнате» (1929), где реальность гармонично соседствует с вымыслом.

В 1931 году Вирджиния Вулф опубликовала новый роман – «Волны». Волны, давшие название этой книге, обретают со временем – и его чередованиями – характер внутреннего монолога персонажей. Каждому периоду жизни соответствует некий час – от рассвета до заката. Ни сюжета, ни разговора, ни действия. И все же это трогательная книга. В ней, как и в остальных романах Вирджинии Вулф, описываются едва уловимые перемены в природе.

1936

Книжные рецензии и заметки

Густав Майринк

«Ангел Западного окна»

Этот роман, в какой-то мере теософский, не так красив, как само название. Его автор, Густав Майринк, стал известен благодаря фантастическому роману «Голем», где необычайно зримо сочетаются мифология и эротика, жанр путешествий и «местный колорит» Праги, вещие сны и видения чужих давних жизней и даже реальность. За этой удачной книгой последовали другие, не столь занимательные. В них сказывается влияние не Гофмана и Эдгара Аллана По, а различных теософских сект, множество которых существовало и продолжает существовать в Германии. Легко догадаться, что Майринка «озарила» восточная мудрость, с прискорбным результатом, к которому приводят подобные экскурсы. Мало-помалу он оказывается на уровне самых простодушных своих читателей. Книги его становятся подвигами веры и даже превращаются в пропаганду. «Ангел западного окна» – это описание путаницы чудес, которое едва спасает поэтическая атмосфера романа.

1936

Алан Прайс-Джонс

«Private opinion»[178]

Несомненно: хотя на свете много англичан, которые говорят мало, еще больше тех, которые не разговаривают вовсе. Возможно, отсюда проистекает столь же несомненный блеск oral style – разговорного стиля англоязычных прозаиков. И рецензируемая нами книга служит ярким тому примером.

К сожалению, суждения автора не так безупречны, как его синтаксис. Например, Прайс-Джонс называет Стюарта Меррилла «возможно, величайшим американским лириком со времен Эдгара Аллана По».

Абсурдное высказывание: в сравнении со своими коллегами-символистами Стюарт Меррилл оказывается поэтом весьма незначительным. Рядом с Фростом, с Сэндбергом, с Элиотом, с Ли Мастерсом, с Линдсеем и с десятками других авторов (не говоря уже о Сидни Ланье) он окончательно превращается в невидимку. В другом месте утверждается: «Порой мне приходила в голову шальная мысль написать эссе о том, что современная поэзия обязана половиной своих формальных особенностей городу Монтевидео».

Заявление (ослабленное и оттененное многочисленными предварительными колебаниями) чрезвычайно любопытное, но, откровенно говоря, едва ли детства Жюля Лафорга и мучительной юности графа Лотреамона достаточно, чтобы его обосновать.

С другой стороны, мистер Прайс-Джонс говорит, что Монтевидео лишен очарования. Позволю себе скромно, но со всей твердостью не согласиться – во имя усаженных розами дворов Старого города и трогательных влажных усадеб на Пасо-дель-Молино.

1936

Луис Голдинг

«Преследователь»

Однажды было высказано (и затем неоднократно повторено) мнение, будто сумасшедший не может быть протагонистом настоящего романа или подлинной драмы. Вспоминая Макбета, его сотоварища, рефлектирующего убийцу Родиона Раскольникова, Дон Кихота, короля Лира, Гамлета и почти мономаньяка лорда Джима, мы вправе утверждать (и повторять), что протагонист драмы или романа должен быть сумасшедшим. Нам могут возразить, что сумасшедший ни у кого не вызовет сочувствия и что довольно одного подозрения в безумии, дабы бесконечно отдалить человека от всех ему подобных. Мы же ответили бы, что безумие – это одна из ужасных перспектив, грозящих любой живой душе, и посему нельзя признать неуместной задачу показать средствами повествования или театра зарождение и рост этого жуткого цветка. (Кстати, Сервантес за это не берется: он нам сообщает, что у его пятидесятилетнего идальго «от недосыпания и чрезмерного чтения мозги высохли, и он совсем рехнулся», однако мы не присутствуем при этом переходе от мира повседневного к миру галлюцинаций, при постепенном деформировании обычного миропорядка миром химер.)

К таким общим наблюдениям привело меня чтение чрезвычайно насыщенной книги Луиса Голдинга «Преследователь». В романе два героя, и оба сходят с ума: один от страха, другой от ужасной, злобной любви. Разумеется, само слово или понятие «безумие» в книге даже не упоминается; мы соучаствуем в мыслительном процессе персонажей, мы видим их переживания и поступки, и нас гораздо меньше интересует холодный приговор, что они просто сумасшедшие, нежели сами эти переживания и поступки. (Поступки, которые порой приводят к преступлению как средству разрядки, пусть мимолетной, от панического и злобного напряжения. Причем это так захватывает, что, когда преступление свершилось, читатель на протяжении многих страниц еще опасается, что то была порожденная страхом галлюцинация.)

Ужас в романе нарастает постепенно, как в кошмарах. Стиль ясный, спокойный. Что ж до увлекательности… О себе могу сказать, что я начал читать книгу после второго завтрака с намерением просто полистать ее и отложил, лишь дойдя до страницы 285 (последней) в два часа утра.

В романе есть некоторые типографические приемы, идущие от Уильяма Фолкнера, а именно – повествование иногда перебивают мысли персонажей, изложенные от первого лица и выделенные курсивом.

1936

«Книга привидений лорда Галифакса»

С тех пор как некий византийский историк VI века написал, что остров Англия состоит из двух частей – одна с реками, городами и мостами, а другая населена змеями и призраками, – рассказы об Англии и о Мире Ином славятся особой задушевностью. В 1666 году Джозеф Джайенвил опубликовал «Философские размышления о колдовстве и колдунах», книгу, вдохновленную невидимым барабаном, который слышался каждую ночь в чаше святой воды в Уилтшире. В 1705 году Даниель Дефо написал свой «Правдивый рассказ о появлении призрака некоей мистрис Виель». В конце XIX века к этим туманным загадкам применили строгую статистику и обнаружили два типа галлюцинаций – гипнотические и телепатические. (Последним оказались подвержены семнадцать тысяч взрослых.) И вот теперь в Лондоне вышла «Книга привидений лорда Галифакса», в которой исчерпывающе собраны чары суеверия и снобизма. Речь там идет о привидениях избранных, «о призраках, смущавших покой знатнейших лиц Англии и чьи появления и исчезновения были достоверно запечатлены рукою августейших особ». Среди тех, чей покой был нарушен и кто своей августейшей рукой это подтвердил, упомянуты леди Горинг, лорд Дезборо, лорд Литтон, маркиз де Гартингдом и герцог Девонширский. Достопочтенный Реджинальд Фортескью выступает поручителем в существовании «призрака, предупреждающего об опасности». Уж не знаю, что и думать: но покамест я отказываюсь верить в предсказывающего опасность Реджинальда Фортескью, ежели поручителем в его существовании не выступит какой-либо достопочтенный призрак.

В предисловии приведен славный анекдот: в одном купе поезда едут двое. «Я не верю в привидения», – говорит один. «В самом деле?» – говорит другой и тут же исчезает.

1936

Уильям Фолкнер

«Авессалом, Авессалом!»

Я знаю два типа писателей: одни в первую очередь пекутся о форме и технике, других же волнуют страсти и дела человека. Первых часто унизительно называют «парнасцами» или восхищенно именуют поборниками «чистого искусства». Вторых – им повезло больше – наделяют такими эпитетами, как «глубокий», «человечный», «глубоко человечный», или благожелательно клеймят «варварами». К первым относят Суинберна и Малларме, ко вторым – Селина и Драйзера. Есть ряд исключений, располагающих достоинствами обеих категорий. Виктор Гюго заметил, что в Шекспире есть черты Гонгоры; мы можем добавить, что в нем есть и черты Достоевского. Джозеф Конрад был, пожалуй, последним из великих романистов, которого в равной степени интересовала и техника романа, и характеры людей. Последним, пока не прогремел Фолкнер.

Фолкнеру нравится раскрывать роман через персонажей. Метод не вполне оригинальный – Роберт Браунинг в «Кольце и книге» (1868) описывает одно преступление десять раз десятью голосами десяти разных персонажей, – но Фолкнер усиливает прием, предельно затрудняя чтение. В его романе бесконечное расщепление соседствует с предельной темной телесностью. Место действия – штат Миссисипи, герои – люди, изъеденные ненавистью, пораженные завистью, алкоголем и одиночеством.

Роман «Авессалом, Авессалом!» вполне сопоставим с «Шумом и яростью». Комплимента выше я не знаю.

1937

Густав Янсон

«Приход старика»

Шведскую литературу, надо признаться, я навещал довольно умеренно. Три-четыре богословски-галлюцинаторные книги Сведенборга, пятнадцать—двадцать Стриндберга (который одно время был моим кумиром наряду с Ницше), один роман Сельмы Лагерлёф да книга сказок Гейденстама – вот, пожалуй, и вся моя гиперборейская эрудиция. На днях я закончил «Gubben Kommer» начинающего писателя Густава Янсона. Английский перевод – великолепный – выполнен Клод Напье. Название переведено «The Old Man’s Coming», книга вышла в Лондоне в издательстве «Ловат Диксон».

По сравнению с возвышенным замыслом автора изобразить явление некоего человека-полубога, который возбуждает ненависть и клевету окружающих, появляется в последних главах и в своем всеведении вершит Страшный суд над событиями и персонажами романа, это произведение – провал. Провал вполне простительный. Мильтон требовал, чтобы поэт сам был поэмой. Требование это можно бесконечно развивать до абсурда (то есть требовать, чтобы скульптор был квадригой, чтобы архитектор был подвалом, драматург – антрактом), однако оно поднимает важнейшую проблему. Способны ли писатели создавать персонажей, стоя´щих выше их самих? В плане интеллектуальном – думаю, что нет. Шерлок Холмс кажется более проницательным, чем Конан Дойл, однако мы все знаем секрет – просто автор подсказывает герою решения, о которых тот как бы догадывается сам. Заратустра – о опасность профетического слога! – менее умен, чем Ницше. Что ж до Шарля Анри де Греви, полубожественного героя этого романа, то его банальность не менее очевидна, чем его болтливость. Вдобавок Янсон слишком уж бесхитростен. На четырехстах страницах ин-октаво, которые предшествуют появлению героя, нет ни одной строчки, которая бы питала или подкрепляла наши опасения и позволила бы предположить, хоть мимолетно, что хулители героя правы. В финале он, оклеветанный, появляется, и мы убеждаемся, что он действительно святой. Естественно, мы ничуть этому не удивлены.

Итак, я не одобряю техническую сторону романа, то есть ведение сюжета. Но делаю поблажку – не колеблясь – для персонажей. За исключением символического или сверхъестественного героя (который милосердно откладывает свое злосчастное появление до 414-й страницы), все они убедительны, а некоторые, вроде Бенгта, – превосходны.

1937

Олдос Хаксли

«Stories, Essays and Poems»[179]

Издаваться в серии «Everyman’s Library»[180], стоять в одном ряду с Бедой Достопочтенным и Шекспиром, с «Тысячей и одной ночью» и «Пер Гюнтом» до недавних пор означало своего рода канонизацию. В последнее время эта узкая дверь раскрылась: в нее вошли Пьер Лоти и Оскар Уайльд. А сегодня – в Буэнос-Айресе уже имеются экземпляры – в нее вошел Олдос Хаксли. Том, состоящий из ста шестидесяти тысяч слов, разделен на четыре неравноценные части: рассказы, путевые заметки, стихи и статьи. Статьи и заметки обнаруживают обоснованный пессимизм Хаксли, его почти невыносимую ясность; рассказы и стихи – непоправимое отсутствие изобретательности. Что сказать об этих меланхолических упражнениях? Они написаны умелой рукой, их не назвать ни глупыми, ни очень скучными – они попросту бесполезны. Они вызывают (по крайней мере, у меня) серьезное недоумение. Сохраниться в памяти могут разве что отдельные строки. Например, вот эта, посвященная движению времени:

The wound is mortal and is mine[181].

Cтихотворение «Theatre of Varieties»[182] прикидывается текстом Браунинга, рассказ «Улыбка Джоконды» притворяется детективным. Это уже что-то, и даже немало, поскольку раскрывает их предназначение. Я знаю, чем эти тексты хотят быть, даже если они являются ничем. Уже за это я им благодарен. О том, на что хотят походить остальные стихи и рассказы из этой книги, я не могу догадаться. Поскольку моя работа состоит в том, чтобы понимать тексты, я делаю это заявление с должным смирением.

Слава Олдоса Хаксли всегда казалась мне преувеличенной. Насколько я понимаю, его манера письма – одна из тех, что естественным образом возникают во Франции и несколько искусственно – в Англии. Многие читатели Хаксли не чувствуют этого диссонанса – я же ощущаю его постоянно и могу получить от его текстов разве что нездоровое удовольствие. Мне кажется, он всегда говорит не своим голосом.

1937

Рабиндранат Тагор

Collected poems and plays[183]

Тринадцать лет назад мне выпала немного пугающая честь беседовать с достопочтенным и медоточивым Рабиндранатом Тагором. Обсуждали поэзию Бодлера. Кто-то продекламировал «Смерть любовников» – сонет, изобилующий кроватями, диванами, цветами, каминами, этажерками, зеркалами и ангелами. Внимательно прослушав стихотворение, Тагор воскликнул: «I don’t like your furniture poet!» («Мне не нравится ваш мебельный поэт!») В глубине души я с ним согласился. Сейчас, перечитав его сочинения, я подумал, что в нем говорил не столько ужас перед романтическими bric-à-brac[184], сколько непреодолимая любовь к неопределенности.

Тагор поразительно туманен. В его тысяче и одном стихотворении нет ни лирического напряжения, ни малейшей словесной экономии. В прологе он заявляет, что «погрузился в пучины океана форм». Типичный для Тагора образ – текучий и бесформенный.

Приведу свой перевод одного стихотворения. Повествовательный тон защищает его от избытка междометий.

Тропою темною мечты

Тропою темною мечты я шел в поисках любимой, что была моею

в прошлой жизни.

Дом стоял в конце пустынной улицы.

В вечерний час ее дивный павлин дремал на шестке, а голýбки

молчали где-то в углу.

Она оставила лампу в дверях и явилась передо мною.

Посмотрела своими большими глазами в мои глаза и безмолвно

спросила: «С тобой все хорошо, мой друг?»

Я хотел ответить. Наш язык был потерян и забыт.

Я думал и думал – и не мог вспомнить наших имен.

В глазах ее блестели слезы. Она протянула мне правую руку.

Я молча взял ее за руку.

Свет лампы дрогнул в вечернем воздухе – и погас.

1937

Эллери Квин

«The Door Between»

Существуют загадки, интерес к которым не ослабевает; одна из них – убийство в закрытом помещении, куда никто не входил, откуда никто не выходил. Ее придумал Эдгар Аллан По, он же предложил хорошее но, возможно, не лучшее решение. (Я имею в виду рассказ «Убийство на улице Морг»: для решения потребовалось высокое окно и антропоморфная обезьяна.) Рассказ По написан в 1841 году; в 1892-м английский писатель Израэль Зангвилл вернулся к этой загадке в коротком романе «The Big Bow Mystery»[185] и предложил неординарное решение: два человека одновременно входят в спальню, один из них в ужасе кричит, что хозяина дома убили, и, воспользовавшись замешательством второго, действительно совершает убийство. Другое замечательное решение мы встречаем в «Тайне желтой комнаты» Гастона Леру; еще одно, не столь поразительное, – в «Jig-Saw»[186] Идена Филпотса. (В этом романе жертву закололи в башне; в финале выясняется, что кинжалом выстрелили из ружья.) В рассказе «Вещая собака» ту же проблему затрагивает Честертон: в его решении фигурирует стилет и щели в беседке.

Книга Эллери Квина в шестой раз формулирует классическую загадку. Я не допущу бестактности и не открою, в чем решение, – тем более что оно не совсем удовлетворительное, поскольку допускает вмешательство случая. «The Door Between» читается с интересом, но сюжет значительно уступает лучшим книгам Эллери Квина, таким как «Тайна китайского мандарина», «Тайна сиамских близнецов» и «Тайна египетского креста».

1937

Уильям Баррет

«Личность сильнее смерти»

Книга эта воистину посмертная. Покойный сэр Уильям Баррет (экс-президент и основатель Общества психологических исследований) продиктовал ее своей вдове из мира иного. (Передачу осуществляла медиум мистрис Осборн Леонард.) В жизни сэр Уильям не был спиритом, и величайшим удовольствием для него было изобличать мнимость всевозможных «психических» явлений. После смерти, в окружении призраков и ангелов, он также не является спиритом. В мир иной он, конечно, верит, «ибо я знаю, что мертв, и не хотел бы думать, что я сошел с ума». Тем не менее он отрицает, что мертвые могут помогать живым, и повторяет, что главное – надо верить в Иисуса. Он заявляет следующее:

«Я Его видел, я с Ним беседовал и снова Его увижу в ближайшую Пасху, в те дни, когда ты будешь думать о Нем и обо мне».

Иной мир, как описывает его сэр Уильям Баррет, не менее материален, чем у Сведенборга и сэра Оливера Лоджа. Первый из этих двух исследователей (книга «О рае и аде», 1758) сообщает, что небесные предметы более четки, более конкретны и более многообразны, чем земные, и что в небе есть проспекты и улицы; сэр Уильям Баррет, подтверждая эти сведения, говорит о кирпичных и каменных шестиугольных домах. (Шестиугольных… Что общего у умерших с пчелами?)

Еще одна занятная черта: сэр Уильям говорит, что нет на земле такой страны, которая не имела бы своего двойника в небе, вверху, точно напротив. Там есть небесная Англия, небесный Афганистан, небесное Бельгийское Конго. (Арабы верили, что, если из рая упадет роза, она угодит точно на Иерусалимский храм.)

1938

«Китайские волшебные и народные сказки»

Нет в литературе жанра скучнее волшебной сказки, за исключением, естественно, басен. (Все очарование животных – в том, что они безгрешны и бессловесны; унижать их, на манер Эзопа и Лафонтена, делая рупором морали, – по-моему, просто извращение.) Я не раз признавался, что волшебные сказки наводят на меня тоску. А сегодня признаюсь, что с интересом прочел всю первую половину книги Эберхарда. То же самое произошло у меня десять лет назад с «Chinesische Volksmärchen»[187] Вильгельма. Как разрешить это противоречие?

Задача несложная. Европейская (и арабская) волшебная сказка предельно условна. В ней царит закон троичности: две сестры злые и одна добрая, три королевских сына, три ворона, загадка, которую удается разгадать третьему, и т. д. Западная сказка – вещь правильная, разделенная на равные части. Она – сама правильность. А что дальше от красоты, чем полная правильность? (Я вовсе не собираюсь воспевать хаос; хочу только сказать, что самое привлекательное в искусстве – неполная правильность.) Напротив, китайская волшебная сказка – вопиющее нарушение правил. Сначала она кажется читателю бессвязной. Многие нити, думает он, слишком слабы, события не состыкованы. И вдруг – чаще всего неожиданно – ему открывается смысл этих зазоров. Он чувствует, что все эти околичности, все эти анаколуфы говорят об одном: рассказчик здесь без оглядки верит в чудеса, о которых рассказывает. Реальность ведь точно так же неправильна и тоже не складывается в единый рисунок.

Лучшие из сказок, составивших нынешний том, – это, по-моему, «Брат-привидение», «Повелительница неба», «Сын черепахи-призрака», «Волшебный ящик», «Медные монеты», «Тун По-хуа, продавец грома», «Необыкновенная картина». Последняя – рассказ о художнике божественного мастерства, который написал на холсте полную луну, способную убывать, заходить и снова всходить, как небесная.

В оглавлении я отметил несколько названий, которые, думаю, понравились бы Честертону: «Благодарный змей», «Царь праха», «Комедиант и призрак».

1938

Литературная жизнь: Томмазо Маринетти

Ф. Т. Маринетти – пожалуй, самый известный пример писателя, который живет за счет остроумия и которому редко приходит в голову что-нибудь остроумное. Вот, согласно телеграмме из Рима, его последняя попытка: «К красному цвету на губах и ногтях итальянки должны добавить легкие оттенки зелени ломбардских равнин и белизны альпийских снегов. Привлекательные трехцветные губы преобразят слова любви и разожгут жажду поцелуя в грубых солдатах, триумфально возвращающихся с войны».

Этой губной геральдикой, способной разжечь целомудрие и умерить, если не уничтожить, «жажду поцелуя», фантазия Маринетти не ограничивается. Он также предлагает итальянцам говорить не «chic»[188], а «electrizzante»[189] (пять слогов вместо одного) и не «bar»[190], a «qui se beve»[191], четыре слога вместо одного, – и неразгаданная тайна, как образовывать множественное число. «В нашем родном языке не должно быть заимствований», – заявляет Филиппо Томмазо с пуританством, достойным Сехадора и еще сорока членов Испанской королевской академии. Заимствования! Бывшему импресарио футуризма до таких шалостей больше дела нет.

1938

Ричард Халл

«Excellent Intentions»[192]

Среди замыслов, которые меня сопровождают, которые в некотором смысле оправдывают меня перед Богом и которые я не собираюсь исполнять (все удовольствие в том, чтобы окидывать взглядом их смутные контуры, не доводя до завершения), есть детективный роман несколько еретического свойства. (Последнее существенно: по-моему, детектив, как и прочие жанры, жив лишь постоянным и тонким нарушением собственных законов.)

Я задумал этот роман как-то вечером, в один из бесцветных вечеров то ли тридцать пятого, то ли тридцать четвертого года, выходя из кафе в квартале Онсе. Предлагаю читателю удовольствоваться этими скудными и случайными сведениями, поскольку остальные я забыл, и забыл настолько, что теперь не помню, придумывал ли вообще. Общий замысел состоял в том, чтобы выстроить ходовой детективный роман с загадочным убийством на первых страницах, неторопливой дискуссией потом и разгадкой в финале. А в самом конце, едва ли не в последнем абзаце, вставить двусмысленную фразу, наподобие, скажем, такой: «И тут все убедились, что встреча этих мужчины и женщины была совершенно случайной», – которая подсказывает или наводит на мысль, что прежняя разгадка была ложной. Обеспокоенный читатель заново перероет соответствующие главы и найдет новую, подлинную разгадку. Читатель моей воображаемой книги окажется проницательнее детектива… Ричард Халл написал преинтереснейшую книгу. Это мастерская проза с убедительными героями и утонченной иронией. При этом финальная разгадка его романа настолько проста, что я не мог отделаться от мысли, уж не опубликована ли в Лондоне та самая книга, которую я три-четыре года назад задумывал в Бальванере. В таком случае у «Excellent Intentions» есть второе, скрытое решение. Но увы – и мне, и Ричарду Халлу! Я совершенно неспособен это решение найти.

1938

Медоуз Тейлор

«Исповедь душителя»

Эта необычная книга – опубликованная в апреле 1839 года в трех томах и переизданная теперь, ровно девяносто девять лет спустя, майором Йетсом Брауном – возбуждает наше любопытство, но не удовлетворяет его. Предмет ее – «душители», секта или корпорация наследственных душителей, которые на протяжении восьми веков внушали ужас (ходили они босые и со смертоносными платками) на дорогах и в сумерках Индии. Доходное убийство было для них священным долгом. Они поклонялись Бхавани, богине, которую изображают в виде черного идола и величают священными именами Дурга, Парвати и Кали Ма. Ей посвящались платок, которым удушали, кусок ритуального сахара, который должны были съесть прозелиты, лопата, которой копали могилу. Не все люди были достойны платка и лопаты: приверженцам Бхавани запрещалось удушать «прачек, поэтов, факиров, сикхов, музыкантов, танцоров, продавцов масла, плотников, кузнецов и подметальщиков улиц, а также увечных и прокаженных».

Адепты богини клялись быть отважными, послушными и скрытными, они бродили по просторам страны шайками от пятнадцати до двухсот человек. Разговаривали на языке, ныне утраченном, – «рамаси» – и еще на языке жестов, чтобы они могли понимать друг друга в любом месте Индии, от Амритсара до Цейлона. Их сообщество состояло из четырех орденов: Соблазнители, которые завлекали путников волшебными рассказами и песнями; Исполнители, которые душили; Хоронители, которые заранее рыли могилы; Очистители, чьей обязанностью было грабить убитых. Страшная богиня дозволяла предательство и переодевание: говорят, что душители иногда нанимались якобы для охраны против душителей. Тогда они шли с караваном многие мили до некоего отдаленного места, указанного их авгурами, и там учиняли бойню. Самый знаменитый из душителей, наверное, Бухрам из Аллахабада, который за сорок лет своей деятельности погубил более девятисот человек.

Книга основана на подлинных судебных документах и в свое время снискала похвалу Томаса Де Куинси и Булвер-Литтона. Нынешний издатель, Ф. Йетс Браун, вставил громкие названия глав: «Ювелир и его астролог», «Дама, которая слишком много знала», «Случай с толстым банкиром», не соответствующие простому слогу повествования.

Я сказал, что книга пробуждает любопытство, которое она не удовлетворяет и, без сомнения, удовлетворить не может. Например, мне хотелось бы знать, были ли душители разбойниками, освящавшими свое ремесло культом богини Бхавани, или же это культ богини Бхавани делал их разбойниками.

1938

Уильям Фолкнер

«Unvanquished»[193]

Как правило, романисты описывают не реальность, а свои воспоминания. Изображают правдивые или правдоподобные события, но уже отсортированные и упорядоченные памятью. (Этот процесс, разумеется, не имеет ничего общего с временами используемых глаголов.) Фолкнер, напротив, порой стремится воссоздать чистое настоящее, не упрощенное временем и не отшлифованное восприятием. «Чистое настоящее» – не более чем умозрительный идеал, а значит, некоторые композиционные расщепления Фолкнера оказываются более запутанными – и богатыми, – нежели исходные события.

В предыдущих работах Фолкнер уверенно играл со временем, нарушая хронологический порядок, намеренно преумножая лабиринты и неоднозначности. И делал это так часто, что злые языки поговаривали: вся его сила – в этих регрессиях. Новый роман – прямой, неудержимый, straightforward[194] – разрушает это подозрение. Фолкнер не пытается объяснить своих героев. Он показывает нам их чувства и действия. События удивляют, но Фолкнер повествует о них с такой живостью, что мы не можем представить их другими. Как сказал Буало, «Le vrai peut quelque-fois n’être pas vraisemblable» («Правдивое иногда кажется неправдоподобным»). Фолкнер добавляет неправдоподобное, чтобы казаться правдивым, – и достигает успеха. Точнее сказать: мир, придуманный им, настолько реалистичен, что включает в себя и неправдоподобное.

Уильяма Фолкнера сравнивают с Достоевским. Соположение вполне справедливое, но все же мир Фолкнера настолько материален и осязаем, что по сравнению с полковником Баярдом Сарторисом или Темпл Дрейк рассудочный убийца Раскольников оказывается бледнее расиновских царей… Реки бурой воды, запущенные усадьбы, чернокожие рабы, ленивые и жестокие кавалерийские схватки: своеобразный мир «Непобежденных» – плоть от плоти Америки и ее истории; он такой же разномастный.

Есть книги, которые мы ощущаем всем телом: как близость моря или канун утренней зари. Таковы для меня и «Непобежденные».

1938

Мурасаки Сикибу

«Повесть о Гэндзи»

Издатели востоковеда Артура Уэйли выпустили одной удобной книгой уже прославленный перевод «Повести о Гэндзи», чьи шесть громоздких томов были почти или вовсе недоступны до нынешнего дня. Сам перевод можно назвать классическим: выполненный с почти чудесной естественностью, он куда меньше интересуется – чудовищное слово! – экзотикой, нежели человеческими страстями героев. Решение разумное, поскольку Мурасаки создала в точном смысле слова психологический роман. Он написан около тысячи лет назад придворной дамой из окружения второй императрицы Японии – и Европе до девятнадцатого века был бы попросту непонятен. Этим я не хочу сказать, будто обширный роман Мурасаки сильнее, глубже врезается в память или «лучше» произведений Филдинга или Сервантеса, – я хочу всего лишь сказать, что он сложней, а цивилизация, которую он подразумевает, тоньше. Выражусь иначе: я не утверждаю, будто Мурасаки Сикибу наделена даром Сервантеса, я лишь утверждаю, что публика у нее более чуткая. Сервантес в «Дон Кихоте» ограничивается тем, что отделяет день от ночи; Мурасаки («Мостик сновидений», глава десятая) различает в окне «сквозь падающий снег смутные звезды». В предыдущем параграфе упоминается широкий мокрый мост, «за изморосью казавшийся намного дальше». Первая деталь, может быть, и неправдоподобна, но запоминаются обе.

Я привел два примера из области зрения, добавлю один из сферы психологии. Женщина смотрит из-за ширмы на входящего мужчину. Мурасаки пишет: «Она знала, что он не может ее видеть, но безотчетно поправила прическу».

Понятно, что в две-три вырванные строки не уместить пятидесяти четырех глав объемистого романа. Осмелюсь рекомендовать его моим читателям. Английский перевод, вызвавший к жизни эту короткую и несовершенную заметку, носит название «The Tale of Genji» и в минувшем году переведен на немецкий под заглавием «Die Geschichte vom Prinzen Genji» (издательство «Инзель»). На французском существует полный перевод первых девяти глав («Le Roman de Genji», издательство «Плон») и отрывок в «Антологии японской литературы» Мишеля Ревона.

1938

Лорд Дансени

«Patches of Sunlight»[195]

Эта книга, украшенная военными и охотничьими эмблемами, – автобиография Лорда Дансени. Автобиография, намеренно лишенная исповедальности. Такое умолчание – не ошибка: бывают автобиографы, неумолимо терзающие нас своими откровениями, но их откровенность обходит нас стороной; бывают другие, которые (быть может, невольно), вспоминая закат или встречу с тигром, не могут не приоткрыть нам неповторимый образ своей души. В числе первых авторов можно назвать Фрэнка Харриса; в числе вторых – Джорджа Мура. Лорд Дансени тоже предпочитает непрямое воздействие; плохо только, что в его руках этот метод не всегда срабатывает.

Достаточно вспомнить какой-нибудь из «Рассказов сновидца» (например, о человеке, навеки погребенном в иле Темзы членами тайного общества), или рассказ о песчаной буре, или о поле, которое тревожат мертвецы, павшие в великой будущей битве, чтобы согласиться, что воображения Лорду Дансени не занимать. И все-таки я подозреваю, что он ошибается, утверждая, что изобрел «небеса и земли, королей, народы и обычаи». Подозреваю, что его грандиозное изобретение сводится к ряду имен собственных, подкрепленному легким восточным колоритом. Они не столь беспомощны, как имена, наводящие ужас в космогониях Уильяма Блейка (Ололон, Фузон, Голгонуза), но сложно разделить ликование Лорда Дансени, даровавшего городам названия Глорм, Мло, Белзунд, Пердондарис, Голнуц и Кип, а также его сожаление, что он написал «Бабблкунд, Город Чудес», а не «Бабдарун, Город Чудес».

Передаю один абзац из главы XXX, это описание Сахары:

«Отойдя от станции, я поднял левую руку, чтобы посмотреть на часы, но вместе с этим жестом понял, что время больше не имеет для меня значения, и опустил руку, так и не посмотрев, и углубился в пустыню. Время имело первостепенное значение в поезде, но в пустыне есть только рассвет, закат и полдень, когда все животные спят и в белом свете неподвижные стада газелей становятся невидимыми».

В своей беспорядочной и уютной книге Лорд Дансени пишет о часах и газелях, о мечах и лунах, об ангелах и о миллионерах. В необъятной вселенной есть лишь одно, о чем он не упоминает, – это писатели. Такое многозначительное умолчание можно объяснить двумя способами. Первый (и более приземленный) состоит в том, что писатели не упоминают о Лорде Дансени. Второй (правдоподобный) – в том, что английские писатели, вероятно, столь же мало достойны внимания, сколь и те, которые украшают наш город.

1938

Два фантастических романа

Жак Шпитц (в «Агонии земного шара» вообразивший, что Америка отделилась от земли и превратилась в самостоятельную планету) в новом своем романе «L’homme élastique»[196] играет в карликов и великанов. То обстоятельство, что до Шпитца в эту увлекательную антропометрическую игру уже играли Уэллс, Вольтер и Свифт, столь же очевидно и бесспорно, сколь и несущественно. Новизна – в вариациях, которые привносит Шпитц. Он придумал биолога (доктор Флор), который изобретает способ растягивать и сжимать атомы, и это открытие позволяет модифицировать размеры живых существ, и в частности людей. Доктор начинает с исправления карлика. А затем своевременно начавшаяся европейская война позволяет ему расширить область экспериментов. Военное министерство предоставляет ему семь тысяч человек. Вместо того чтобы превратить их во внушительных и уязвимых великанов, Флор сжимает их размеры до четырех сантиметров. И эти уменьшенные воины приносят Франции победу. После войны все человечество принимается варьировать свои размеры. Есть люди ростом в несколько миллиметров и есть гиганты, чья грозная тень затмевает небо. Жак Шпитц (не без иронии) исследует психологию, этику и политику такого неравномерного человечества.

Еще более необычна фабула романа «Man with Four Lives» («Человек с четырьмя жизнями») североамериканца Уильяма Джойса Коуэна. Во время войны 1918 года капитан аглийской армии четыре раза убивает одного и того же немецкого капитана: с тем же мужественным лицом, с тем же именем, с тем же тяжелым перстнем-печаткой, на котором видны башня и голова единорога. В конце романа автор допускает красивое объяснение: немец – военный в изгнании, силой мысли проецирующий нечто вроде призрака во плоти, который многажды сражается и умирает за родину. Но на последней странице автор по непонятным причинам решает, что магическое объяснение годится хуже, чем объяснение невероятное, и предъявляет нам четырех факсимильных братьев с одинаковыми лицами, именами и единорогами. Такое преумножение близнецов, такая неправдоподобная и трусливая тавтология поражает меня куда больше. И я могу повторить вслед за Беккером:

Эта весть все нутро мне пронзила, как холодный клинок стальной…[197]

Хью Уолпол, критик более стоический, по этому поводу написал: «Я не уверен в правдоподобии развязки, которую предлагает нам мистер Коуэн».

1938

Литературная жизнь: Оливер Гогарти

В ходе последней гражданской войны в Ирландии сторонники Ольстера заточили поэта Оливера Гогарти в тюрьму – огромное здание на берегу Бэрроу в графстве Килдэр. Он понял, что на рассвете его расстреляют. Под каким-то предлогом Гогарти вышел в сад и бросился в ледяные воды. В ночи раздались выстрелы. Ныряя в черную воду, раздираемую пулями, он пообещал реке, что выпустит в нее двух лебедей, если она позволит ему добраться до другого берега. Бог реки услышал его и спас – и позже поэт выполнил свое обещание.

1938

Английский перевод древнейших песен

В 1916 году я решил заняться изучением восточных литератур. С восторгом и доверчивостью читая английский перевод некоего китайского философа, я встретился с таким памятным фрагментом: «Край пропасти не страшит приговоренного к смерти, потому что он уже отказался от жизни». В этом месте переводчик сделал примечание и предупредил меня, что его версия предпочтительнее варианта другого синолога, который переводил так: «Рабы разрушают произведения искусства, чтобы им не пришлось судить об их красоте и недостатках». И тогда я, как Паоло и Франческа, перестал читать. Душа моя наполнилась таинственным скептицизмом.

Всякий раз, когда судьба преподносит мне «дословный перевод» какого-нибудь шедевра китайской или арабской литературы, мне вспоминается тот первый болезненный опыт. Я вспоминаю о нем и теперь, когда передо мной лежит перевод Артура Уэйли (о его удачнейшем переводе «Повести о Гэндзи» я уже рассказывал на этих страницах) «Ши-цзин», «Книги песен». Это народные песни; считается, что они были сложены китайскими солдатами и крестьянами в седьмом или восьмом веке до нашей эры. Я помещаю здесь несколько своих переводов. Начну с такой симметричной жалобы:

О ратей отец!

Мы —когти и зубы царям!

Зачем ты ввергаешь нас в горькую скорбь?

Нет дома, нет крова нам.

О ратей отец!

Мы когти царя на войне!

Зачем ты ввергаешь нас в горькую скорбь?

Нет ныне приюта мне.

О ратей отец!

Не счесть тебя умным никак!

Зачем ты ввергаешь нас в горькую скорбь —

И сир материнский очаг?[198]

А вот другая жалоба, любовная:

Ветер все дует… Он и порывист и дик…

Взглянешь порою —усмешка блеснет на миг.

Смех твой надменен, без меры остер язык!

Скорбью мне смех твой в самое сердце проник.

Ветер все дует, клубится песок в вышине…

Нежен порою, прийти обещаешь ко мне;

Только обманешь, ко мне ты забудешь прийти!

Думы мои бесконечно летят в тишине.

Ветер все дует, по небу плывут облака;

День не истек, все плывут и плывут облака.

Глаз не сомкнуть мне, только зевота томит…

Думы и вздохи о нем, и на сердце тоска.

В тучах все небо —висят тяжелы и черны,

Глухо рокочет, гремит нарастающий гром…

Глаз не сомкнуть мне, я ночью заснуть не могу,

Все мои помыслы, все мои думы —о нем![199]

А теперь танец, исполняемый танцорами в масках:

Линя стопы милосердья полны —

То благородные князя сыны.

О линь-единорог!

Как благородно линя чело —

Ныне потомство от князя пошло.

О линь-единорог!

Линь, этот рог у тебя на челе —

Княжеский доблестный род на земле.

О линь-единорог![200]

1938

Алан Гриффитс

«Of Course, Vitelli!»[201]

Сюжет этого романа не вполне оригинален (он был предвосхищен Жюлем Роменом и много раз самой жизнью), зато необычайно увлекателен. Главный герой, Роджер Дисс, придумывает историю и рассказывает ее друзьям. Друзья ему не верят. Дисс, чтобы оправдать себя в их глазах, утверждает, что этот случай произошел на юге Англии в 1850 году «с прославленным виолончелистом Вителли». Никто не рискует признаться, что никогда не слыхал об этой вымышленной знаменитости. Окрыленный успехом своей импровизации, Дисс помещает в местном журнале заметку о Вителли. На нее чудесным образом откликаются читатели, которые якобы помнят Вителли: они указывают на отдельные мелкие ошибки. Завязывается полемика. Торжествующий Дисс публикует биографию Вителли «с портретами, черновиками и автографами».

Кинокомпания приобретает права на экранизацию этой книги и снимает цветной фильм. Критики заявляют, что в фильме биография Вителли преднамеренно искажена… Дисс затевает новую полемику и терпит поражение. Дисс в ярости, он решает объявить о мошенничестве. Никто ему не верит, намекают на то, что он спятил. Коллективный миф оказывается сильнее. Мистер Клаттербак Вителли вступается за оскорбленную память своего дядюшки. Спиритическое общество Тамбриджа Уэллса напрямую получает послания от усопшего. Если бы эту книгу писал Пиранделло, Роджер Дисс в конце концов поверил бы в реальность Вителли.

«В каждой книге заключен ее антипод», – сказал Новалис. Антипод этой книги получился бы гораздо более странным и жестоким. Это должна быть история о группе заговорщиков, которые объявляют кого-нибудь несуществующим и никогда не существовавшим.

1938

Многословный манифест Бретона

За последние двадцать лет появилось множество манифестов. Эти документы самовластно возрождали искусство, упраздняли пунктуацию, пренебрегали орфографией и нередко грешили против синтаксиса. Если авторами оказывались литераторы, то в манифестах они с наслаждением клеветали на рифму и оправдывали метафору; если художники – то отстаивали (или бранили) чистые тона; если музыканты – то превозносили какофонию; если архитекторы – то отдавали предпочтение незатейливой форме газового счетчика перед великолепием миланского собора. Однако – всему свое время. И все эти пространные документы (у меня скопилась целая коллекция, и я предал ее огню) превзошел манифест, только что выпущенный в свет Андре Бретоном и Диего Риверой.

Название документа возвещает: «За независимое революционное искусство. Манифест Диего Риверы и Андре Бретона, гласящий окончательное освобождение искусства». Сам текст еще более напыщен и косноязычен. Он состоит из каких-нибудь трех тысяч слов, в которых содержится утверждение ровным счетом двух (притом несовместимых) вещей. Первая, общеизвестная со времен капитана Ла Палисса и аксиом Перо Грульо истина: искусство должно быть свободным, а в России оно таковым не является. Ривера и Бретон замечают: «Под воздействием тоталитарного режима в СССР по всему миру расходится тьма, враждебная возникновению каких бы то ни было духовных ценностей. Кровавая тьма бесчестья, в которой, прикинувшись интеллектуалами и художниками, люди творят обман, прибегая к низкопоклонству, превратив отречение от собственных принципов в извращенную игру, сделав лжесвидетельство обычаем и усматривая в апологии преступления удовольствие. Официальное искусство сталинской эпохи отражает их смехотворные попытки ввести в заблуждение, замаскировать свою истинную продажную роль… Тем, кто понуждает нас – сейчас или в будущем – допустить, чтобы искусство подчинялось дисциплине, которая, как мы считаем, ни в какой мере не совместима с его спецификой, мы дадим отрицательный ответ, не подлежащий обжалованию, и противопоставим им наше продуманное стремление следовать формуле: „Полная свобода в искусстве“». Какой вывод можно сделать из вышеизложенного? Думаю, что следующий: марксизм (подобно лютеранству, подобно луне, коню, сонету Шекспира) может служить стимулом для искусства, но было бы нелепостью считать его единственным. Нелепость, чтобы искусство было подведомственно политике. Однако невероятный манифест провозглашает именно это. Андре Бретон, едва сформулировав лозунг «Полная свобода в искусстве», тут же раскаивается в своем безрассудстве и на двух страницах уклончивыми фразами пытается отречься от опрометчивого утверждения. Он отвергает «политическое безразличие», разоблачает чистое искусство, «которое, как правило, служит самым нечистым целям реакции», и провозглашает, что «высшая задача современного искусства – это сознательное и активное участие в подготовке революции». Затем он предлагает «созывать небольшие конгрессы в отдельных странах и международные». Он объявляет, что «на следующем этапе соберется Всемирный конгресс, который официально освятит основание Международной Федерации Независимого Революционного Искусства (МФНРИ)».

Бедное независимое искусство, которое, как предусмотрено, станет подчиняться ведомственному педантизму и пяти заглавным буквам!

1938

Последний роман Г. Дж. Уэллса

Не считая всегда изумительной книги «Тысяча и одна ночь» (которую англичане изящно называют «Арабскими ночами»), думаю, мы имеем все основания сказать, что самые известные произведения мировой литературы носят самые неудачные названия. Например, представляется очень трудным придумать более туманное и непонятное название, чем «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», хотя должен признать, что «Страдания юного Вертера» и «Преступление и наказание», в сущности, столь же чудовищны… (Что касается стихов, то здесь достаточно вспомнить лишь одно непростительное заглавие «Цветы зла».) Я привожу такие яркие примеры, чтобы читатель не подумал, что книгу с абсурдным названием «Кстати о Долорес» не стоит брать в руки.

На первый взгляд, роман «Кстати о Долорес» похож на детективно-психологические романы Фрэнсиса Айлза. На его страницах подробнейшим образом описывается, как любовь между мужчиной и женщиной постепенно перерастает в отчаянную ненависть. Для хорошего трагического сюжета было бы замечательно, если бы у читателя нарастало ощущение, что в финале рассказчик убьет женщину. Конечно, Уэллсу и дела нет до этих трагических прогнозов. Он не верит в таинство смерти и даже убийства. Он совершенно не склонен к похоронным пышностям и не считает, что последний день значительнее предыдущих. Полагаю, не будет несправедливым сказать, что Герберта Уэллса, по всей видимости, интересует все что угодно, кроме истории, которую он нам рассказывает. Из персонажей, задействованных в обсуждаемом нами романе, его интересует только один – Долорес Уилбек. Остальные проигрывают биологии, этнографии и политике. Из бесконечных отступлений, которыми наслаждается автор, приведу этот выпад против греков:

«Греческая культура! Почему-то они в нее твердо верят. Все без исключения. Задумывался ли кто-нибудь над тем, из каких компонентов она состоит? Вездесущие коринфские капители, грубо размалеванные дома, розовые женские статуи, бессмертный громыхающий Гомер, городские воротилы и истеричные герои, сплошная риторика и слезы»[202].

1938

Сильвия Пенкхэрст

«Дельфы, или Будущее всемирного языка»

Этот занятный том маскируется под защиту искусственных языков в целом и «интерлингвы» (или упрощенной латыни) Пеано – в частности. Поначалу он даже трогает энтузиазмом, но необъяснимое пристрастие автора исключительно к статьям доктора Генри Суита на страницах «Британской энциклопедии» в конце концов внушает мысль, что энтузиазм г-жи Пенкхэрст вовсе не так уж велик, а то и попросту наигран.

Она (и стоящий за нею доктор Генри Суит) делит все искусственные языки на априорные и апостериорные, иными словами – на изначальные и производные. Первые грандиозны и неупотребительны. Их сверхчеловеческая цель – раз и навсегда включить в рамки единой классификации все идеи человечества. Самим изобретателям эта задача окончательной каталогизации мира отнюдь не кажется невыполнимой: один за другим множат они свои головокружительные перечни сущего. Самый известный из подобных систематических реестров принадлежит, конечно, Уилкинсу и датируется 1668 годом. Уилкинс разбивает мир на сорок категорий, обозначив каждую слогом из двух букв. Категории подразделяются на роды (они обозначены согласной), а те, в свою очередь, на виды, обозначенные гласной. Так, «де» – это «стихия», «деб» – «огонь», «деба» – «пламя». Два века спустя Летелье пользуется тем же методом: «а» в предложенном им всемирном языке обозначает животное, «аб» – млекопитающее, «або» – плотоядное, «абох» – хищное, «абохе» – кошку, «абод» – относящееся к собакам, «абоде» – собаку, «аби» – травоядное, «абив» – относящееся к лошадям, «абиве» – коня, «абиву» – осла.

Апостериорные языки не так интересны. Самый сложный из них – волапюк. Он придуман в конце 1879 года немецким пастором Иоганном Мартином Шлейером, чтобы примирить народы Земли. В 1880 году работа была закончена и посвящена Творцу всего сущего. Словарь этого языка – полный абсурд, но способность вмещать множество смысловых оттенков в одно слово заслуживает по меньшей мере упоминания. Волапюк перегружен флексиями, глагол здесь может иметь 505 440 производных форм. Скажем, «пеглидалед» означает «вам непременно желают здравствовать».

Волапюк стерт эсперанто, эсперанто – «средним наречием», а оно, в свою очередь, интерлингвой. Два последних – по выражению Лугонеса, «беспристрастных, кратких и простых» – без объяснений понятны любому из владеющих романскими языками. Вот, к примеру, фраза на среднем наречии: «Идиом Неутрал эс усабл но соле пра скрибасьон, ма эт про перласьон: сикуасе ин конгрес секуант интернасьонал де медисинисти мир ав интенсьон усар ист идиом про мие рапорт ди маладидит „лупус“, э ми эспер эсар компрендед пер омни медисинисти пресент».

1939

Последняя книга Джойса

Наконец вышла «Work in progress»[203], называющаяся теперь «Поминки по Финнегану» и являющаяся, как говорят, блестящим зрелым плодом шестнадцати лет упорного литературного труда. Я изучил его с некоторым недоумением, без особого энтузиазма расшифровал девять или десять calembours[204] и пролистал благоговейные хвалебные оды в «N. R. F.» и в литературном приложении к «Times». Их проницательные авторы утверждают, что постигли закон этого сложного языкового лабиринта, однако воздерживаются от того, чтобы его применить или хотя бы сформулировать, – и даже не пытаются проанализировать хоть строчку, хоть абзац… Полагаю, они разделяют мое серьезное недоумение и радость по поводу бесполезных единичных догадок. Полагаю, они втайне (а я открыто) ждут выхода аналитического трактата Стюарта Гилберта, главного толкователя Джеймса Джойса.

Бесспорно, Джойс – один из лучших писателей нашего времени. А с языковой точки зрения, вероятно, лучший. В «Улиссе» есть предложения и абзацы, не уступающие блистательным строкам Шекспира или сэра Томаса Брауна. В тех же «Поминках по Финнегану» встречается несколько запоминающихся фраз. (Например, вот эта – перевести которую я не буду и пытаться: «Beside the rivering waters of, hither and thithering waters of, night».) Но для такой огромной книги это скорее исключительный случай.

«Поминки по Финнегану» – это набор каламбуров на мерцающем английском, которые трудно не назвать неудачными и беспомощными. Не думаю, что преувеличиваю. «Ameise» по-немецки – это муравей; «amazing» по-английски значит «удивительный»; Джеймс Джойс в своей «Work in progress» создает прилагательное «ameising» для обозначения изумления, которое вызывает муравей. Вот еще один пример – возможно, не такой провальный. В английском языке «banister» – это «перила», а «star» – «звезда». Джойс объединяет эти слова, создавая слово «banistar», в котором сочетаются два образа.

Жюль Лафорг и Льюис Кэрролл играли в ту же игру с бóльшим успехом.

1939

Литературная жизнь: пятерняшки Дион

Одна из обескураживающих особенностей нашего времени – восторг, который по всей планете вызывают сестрички Дион, что обусловлено числовыми и биологическими причинами. Доктор Уильям Блатц посвятил им пространный труд, предсказуемо иллюстрированный очаровательными фотоснимками. В третьей главе доктор Блатц утверждает: «Ивон узнать легко, потому что она самая старшая, Мари – потому что она самая младшая, Аннет – потому что все принимают ее за Ивон, а Сесиль – потому что она совершенно неотличима от Эмили».

1939

Часть IV

1937–1945

Заметки о Германии и войне

Школа ненависти

Назидательная книжица Эльвиры Бауэр распродана уже в пятидесяти одной тысяче экземпляров. Ее цель – приобщить школьников и школьниц к нескончаемым трудам и радостям юдофобства. Насколько знаю, критика в Германии критикам теперь запрещена, допустимо лишь информировать о вышедшей книге.

Ограничусь и я информацией о нескольких рисунках, объединяющих этот плотоядный томик. Замешательство (и овации) оставляю читателям.

Первый рисунок иллюстрирует нехитрую мысль: «Все евреи – исчадия дьявола».

Рисунок второй изображает еврея-кредитора, забирающего у должника свиней и корову.

Третий – возмущение немецкой девицы, которой докучливый и похотливый еврей навязывает дорогое ожерелье.

Четвертый – еврея-толстосума (с сигарой и в феске), выгоняющего из дому двух побирушек, явно нордического происхождения.

Пятый – еврея-мясника, топчущего мясо ногами.

Шестой – увековечивает силу воли немецкой девочки, гордо отказывающейся от куклы в еврейской лавке.

Седьмой – ополчается на евреев-адвокатов, восьмой – на евреев-врачей.

Девятый поясняет слова Христа: «Иудеи предали меня».

Десятый, проникшись внезапным сионизмом, изображает плачущих евреев-изгнанников на пути в Иерусалим.

Дюжина других не уступает перечисленным ни в остроумии, ни в наглядности.

Из текста достаточно пересказать два стишка. «Немецкого Фюрера немецкие дети любят, Господа Бога на небе – боятся, евреев презирают», – гласит один. Второй сообщает: «Немцы ходят, а евреи ползают».

1937

Тревожное истолкование

Доктор Йоханнес Рор (из Берлина) переработал, обновил и германизировал и без того очень германскую «Историю немецкой литературы»[205] А. Ф. К. Вильмара. В изданиях, выходивших до Третьего рейха, труд Вильмара был только посредственным; теперь же он пугает. Пугает даже алфавитный указатель. Этот извращенный каталог включает в себя около семисот авторов, но невероятным образом замалчивает имя Гейне.

Nennt man die besten Namen,

So wird auch der meine genannt[206],

– писал Гейне в 1823 году, не подозревая, что расовый педантизм 1938 года опровергнет его слова. Также были удалены Франц Верфель, Альфред Дёблин, Йоханнес Бехер, Вильгельм Клемм, Густав Майринк, Макс Брод, Франц Кафка, Готтфрид Бенн, Мартин Бубер, Альберт Эренштейн – австрийский поэт, Фриц фон Унру, Казимир Эдшмид, Лион Фейхтвангер, Арнольд Цвейг, Стефан Цвейг, Эрих Мария Ремарк и Бертольд Брехт… Я не хочу громоздить имя на имя, здесь достаточно напомнить, что три из них – Бехер, Дёблин, Франц Кафка – принадлежат писателям выдающимся, а среди остальных имен нет ни одного, которому не нашлось бы достойного места в истории немецкой литературы. Причины этих умолчаний очевидны (и неприглядны): многие вычеркнутые – евреи, все они – не национал-социалисты. Более развернутый ответ мы найдем на одной из последних страниц. На зловещей странице 435 написано: «На немецкий народ выплеснулись огненные реки, эта земля еще не знала столь сокрушительной мощи слова: великие речи фюрера исполнены высоких мыслей и при этом широко распахнуты для понимания простого человека, они проникнуты надеждой на будущее и при этом непосредственно применимы к действительности». Сразу же после этого перед нами развертывается панегирик литературному творчеству Йозефа Геббельса – он, как ни странно, оказывается автором пространного символического романа, который «в силу образцово революционного поведения героя, мужественного целомудренного идеализма и огненного дыхания языка является книгой новой молодежи и всей молодежи в мире». Восторг критика не ослабевает и при описании романа Альфреда Розенберга «Миф двадцатого века». (Антисемитизм Рора непостижим. Он запрещает упоминать Гейне в истории немецкой литературы, но позволяет возвеличивать Розенберга.)

И это еще не все. Гёте, Лессинг и Ницше искривлены и изувечены. Для Фихте и Гегеля место нашлось, но нет ни единого намека на Шопенгауэра. Стефан Георге представлен лишь своими пылкими пророчествами, так удачно возвещающими приход Адольфа Гитлера…

«В России творятся куда бóльшие нелепицы!» – твердят мне с разных сторон. Я полностью соглашаюсь, однако Россия не может интересовать нас так живо, как Германия. Германия – наряду с Францией, Англией и Соединенными Штатами – это одна из основных наций Запада. Вот отчего нас так терзают ее помрачение и раздоры, вот отчего подобные книги выглядят столь мрачно.

Мне кажется нормальным, что немцы отказались от Версальского договора. (Настоящий европеец не может не тяготиться этим инструментом мести.) Мне кажется нормальным, что немцы отказались от республики, – это было случайное (и угодливое) ухищрение на потребу Вудро Вильсону. Мне кажется нормальным, что немцы пылко приветствуют человека, который обещает вернуть им утраченную честь. Мне кажется безрассудством, что ради чести немцы готовы пожертвовать своей культурой, своим прошлым, своей порядочностью и что их ярость направлена на изучение варварства.

1938

Война. Опыт беспристрастности

Легко доказать, что незамедлительным (и даже мгновенным) следствием этой всеми чаемой войны явилось затухание и отмена всякой интеллектуальной деятельности. Я имею в виду не Европу – там, по счастью, остается Джордж Бернард Шоу; я думаю сейчас о стратегах и апологетах, с которыми неутомимый случай сталкивает меня на улицах и в домах Буэнос-Айреса. Междометия присвоили себе роль рассуждений; дело в том, что оголтелые спорщики с легкостью придают им вид аргументов и эта простенькая маскировка вполне удовлетворяет и убеждает слушателей. Оратор, заявлявший, что война – это некий либеральный джихад, направленный против диктатур, в следующую минуту утверждает, что Муссолини должен сражаться с Гитлером, тем самым опровергая свой первый тезис. Тот, кто сорок дней назад доказывал, что Варшава неприступна, теперь (со всей искренностью) изумляется, как это Варшава смогла продержаться хоть какое-то время. Тот, кто обвиняет англичан в пиратстве, с восхищением повторяет, что Адольф Гитлер, наподобие Заратустры, находится по тут сторону добра и зла. Тот, кто предвещает, что нацистский режим избавит нас от парламентских краснобаев, и вверяет судьбу народов группе strong silent men[207], зачарованно слушает нескончаемые излияния Гитлера и даже – вот оно, тайное упоение – Геринга. Тот, кто приветствует фактическое бездействие французских войск, уже сегодня вечером с восторгом встретит первые признаки наступления. Кто упрекает Гитлера за его аппетиты, с пеной у рта защищает аппетиты Сталина. Яростный сторонник немедленного распада Британской империи, созданной неправедным путем, доказывает, что Германия имеет право на свои колонии. (Заметим попутно, что соположение понятий «колония» и «право» в некоей мертвой науке, логике, именовалось contraditio in adjecto[208].) Тот, кто с суеверным ужасом воспринимает предположение, что Рейх можно победить, даже самый малый успех его армий объявляет непостижимым чудом. Не буду продолжать: я не хочу, чтобы эта страница растянулась до бесконечности.

А значит, мне нужно остерегаться, чтобы не добавить новых междометий в этот бесконечный и тягостный ряд. (Мне, например, непонятно, как вообще возможно желать победы Германии, а не Англии, и мне было бы крайне сложно обосновать свое убеждение с помощью силлогизмов, но я понимаю, что не должен прибегать к raison de cœur[209].)

Те, кто ненавидит Гитлера, как правило, ненавидят и Германию. Я всегда восхищался Германией. Кровь и любовь к литературе неодолимо влекут меня к Англии; годы и книги – к Франции, а к Германии – только лишь склонность. (Эта склонность заставила меня в 1917 году приступить к изучению немецкого языка, не имея иных инструментов, кроме «Lyrisches Intermezzo»[210] Гейне и лаконичного англо-немецкого словаря, иногда достойного доверия.) Я, кстати сказать, не принадлежу к числу тех фальшивых германофилов, кто дарует Германии вечность, чтобы тем самым лишить участия в современности. Я не убежден, что страна, породившая когда-то Лейбница и Шопенгауэра, неспособна на политическое действие. Никто не требует, чтобы Англия делала выбор между империей и Шекспиром; никто не утверждает, что Декарт и принц Конде несовместимы; я наивно полагаю, что сильная Германия не опечалила бы Новалиса и не оттолкнула бы Гёльдерлина. Мне отвратителен Гитлер как таковой, потому что он не разделяет мою веру в немецкий народ, потому что он уверен: чтобы сбросить с себя 1918 год, не существует иной педагогики, кроме варварства, нет лучшего стимула, чем концентрационные лагеря. Бернард Шоу в этом пункте совпадает с мечтательным фюрером: Шоу считает, что только режим безостановочных маршей и контрмаршей с равнением на знамя сумеет превратить кротких немцев в сносных воинов…

Если бы мне выпала трагическая честь быть немцем, я отказался бы жертвовать разумом и порядочностью моей нации ради элементарной боеспособности; если бы я родился англичанином или французом, я бы прославлял идеальное совпадение устремлений моей родины с устремлениями всего человечества.

Возможно, поражение Германии в войне разрушит Германию; неоспоримо, что победа Германии разрушит и опорочит весь мир. Я имею в виду не воображаемую опасность колониального вторжения в Южную Америку: я думаю об автохтонных подражателях, о наших доморощенных Uebermenschen[211], которых дарует нам неисповедимый случай.

Надеюсь, грядущие годы принесут нам счастливое уничтожение Адольфа Гитлера, жестокого сына Версальского договора.

1939

К определению германофила

Непримиримые противники этимологии утверждают, будто происхождение слов ничего не говорит об их нынешнем значении. Наоборот, могут возразить защитники, оно говорит как раз о том, что эти слова сегодня уже не означают. Например, что понтифики – это вовсе не строители понтонов; что миниатюры не обязательно написаны свинцовым суриком; что хрусталь получается не из желчи; что леопард – не помесь пантеры со львом; что кандидат может и не отличаться незапятнанностью; что саркофаг – не антоним вегетерианца; что аллигаторы не относятся к ящерицам; что рубрики не краснеют; что Америку открыл не Америго Веспуччи, а германофилы – отнюдь не почитатели Германии.

Все сказанное – не выдумка и не преувеличение. Я безо всяких задних мыслей беседовал со многими аргентинскими германофилами; искал любого предлога, чтобы навести разговор на Германию и несокрушимое ядро немецкого духа; упоминал Гельдерлина, Лютера, Шопенгауэра и Лейбница и всякий раз добивался лишь того, что мой собеседник-германофил с грехом пополам опознавал эти имена, но говорить предпочитал о каком-то более или менее антарктическом архипелаге, который в 1592 году открыли англичане и связи которого с Германией я решительно не видел.

Вместе с тем стопроцентная неосведомленность ни в чем немецком не исчерпывает определение нашего германофила. Он обладает рядом других, не менее обязательных признаков. Скажем, германофила необыкновенно гнетет факт, что среди акционеров железнодорожных компаний одной южноамериканской республики есть англичане. Кроме того, он не может примириться с жестокостями англо-бурской войны 1902 года. Наконец, он антисемит и мечтает выдворить из аргентинских земель славяно-германскую общину, представители которой носят, как правило, фамилии немецкого происхождения (Розенблат, Грюнберг, Ниренштейн, Лилиенталь) и изъясняются на одном из диалектов немецкого языка под названием идиш или юдиш.

Отсюда напрашивается вывод: на самом деле наш германофил – это англофоб. Он абсолютно ничего не знает о Германии, но легко поддается энтузиазму, если речь идет о стране, воюющей с Англией. Это, как мы уже видели, правда, но не вся правда и даже не самая важная ее часть. Чтобы воссоздать целое, попробую восстановить, сведя к главному, свои беседы с множеством германофилов, которых клянусь больше не начинать, поскольку время, отпущенное смертным, коротко, а результат подобных собеседований равен нулю.

Как правило, собеседник начинал с осуждения Версальского договора, навязанного Германии силой. Я, как правило, иллюстрировал его обвинительный приговор цитатой из Уэллса или Бернарда Шоу, которые денонсировали этот безжалостный документ сразу после победы. Их слов не опровергал на моей памяти ни один германофил. Больше того, он заявлял, что победившая сторона должна была воздержаться от притеснений и мести. Заявлял, что Германия, естественно, хотела бы смыть позорное пятно. Я и здесь соглашался. И тогда, в ту же секунду, происходило необъяснимое. Мой необыкновенный собеседник рассуждал так: старая обида, нанесенная Германии, дает ей право сегодня, в 1940 году, стереть с земли не только Англию и Францию (почему тогда не Италию?), но и Данию, Голландию и Норвегию, чьей вины в несправедливостях прошлого вообще не было. В 1919 году враги жестоко обошлись с Германией, и по этой всеобеляющей причине она теперь может жечь, громить, захватывать страны Европы, а то и весь мир… Рассуждение явно дикое.

Я спокойно указываю на это моему собеседнику. Он поднимает мою допотопную щепетильность на смех и приводит иезуитские или ницшеанские аргументы в свою пользу: дескать, цель оправдывает средства, необходимость выше права, нет других прав, кроме воли сильнейшего, а рейх сегодня сильнее всех, его самолеты разбомбили Ковентри и т. д. Я бормочу, что уж если переходить от морали Христа к морали Заратустры или Черного Муравья, то после столь стремительного обращения в иную веру жалобы на несправедливость случившегося с Германией в 1919 году, пожалуй, неуместны. Ведь в ту пору, о которой мой собеседник никак не может забыть, сильнейшими были Англия и Франция, а поскольку другого права, кроме воли сильного, нет, то эти оклеветанные им страны не совершили ничего дурного, стремясь сокрушить Германию, и единственное, в чем их можно упрекнуть, так это в недостаточной решимости (или непростительной жалости), не позволившей довести начатое до конца. Не снисходя до подобных сухих теорий, мой собеседник берется или хватается за панегирик Гитлеру, судьбоносному герою, чьи неустанные речи заставят замолчать всяческих шарлатанов и демагогов и чьи зажигательные бомбы, не ослабленные многословным объявлением войны, словно небесные знаки, возвещают погибель хищническому империализму Запада. И тут, в ту же секунду, происходит еще одна неожиданная вещь. Она – морального свойства, и верится в нее всегда с трудом.

Я – и, как правило, вдруг – понимаю, что мой собеседник боготворит Гитлера не вопреки сыплющимся с небес бомбам и молниеносным нашествиям, пулеметам, доносам и лжесвидетельствам, а за эти упрямые привычки и подручные средства. Зло, зверство его опьяняют. Ему не так важна победа Германии, как унижение Англии, горящий ему на радость Лондон. Он восторгается Гитлером, как вчера восторгался его предшественниками из бандитского подполья Чикаго. Спорить с ним невозможно, поскольку гитлеровские преступления в его глазах – чудеса и заслуги. Хвалители Артигаса, Рамиреса, Кироги, Росаса или Уркисы пытаются как-то обелить или смягчить их злодейства; обожатель Гитлера находит в них особое удовольствие. Поклонники Гитлера – люди, как правило, злопамятные; тайком, а то и на людях, они преклоняются перед выплеснувшимся «безрассудством» и жестокостью. По недостатку воображения подобные люди убеждены, будто завтрашний день не может отличаться от сегодняшнего, и если Германия пока побеждает, то не может когда-нибудь и проиграть. Это ловкачи, которые хотят всегда оставаться на стороне победителей.

Не знаю, какие оправдания могут быть у Гитлера; у германофилов их нет.

1940

Война в Америке

Я сразу заявляю: идея коварного немецкого заговора для захвата и угнетения всех государств на глобусе безнадежно банальна. Кажется, это измышление Мориса Леблана, мистера Филлипса Оппенгейма или Бальдура фон Шираха. Теперь эта идея определенно устарела, у нее характерный привкус 1914 года. Среди ее дефектов – нехватка воображения, гигантизм и полная невероятность. То обстоятельство, что немцы в этом убогом сюжете рассчитывают на косвенное сообщничество японцев и сговорчивых, но коварных итальянцев, делает его еще более комичным… К сожалению, реальность не отличается литературным вкусом. Она наделяет себя любыми правами, даже правом совпадать с Морисом Лебланом. Она ни в чем не испытывает недостатка, даже в нужде. Она настолько переменчива, что в своей переменчивости еще и монотонна. Два века спустя после выхода в свет насмешек Вольтера и Свифта мы с изумлением взирали на Евхаристический конгресс; люди, заклейменные еще Ювеналом, вершат судьбы мира. И не имеет значения, что мы читаем Бертрана Рассела, Пруста и Генри Джеймса: мы живем в примитивном мире Эзопа-раба и пустозвона Маринетти. Судьба наша есть парадокс.

Le vrai peut quelque-fois n’étre pas vraisemblable[212]. Неправдоподобно, истинно и неоспоримо, что правители Третьего рейха стремятся к мировой империи, к завоеванию земного шара. Я обойдусь здесь без перечня стран, которые уже были захвачены и ограблены, – я не хочу, чтобы эта страница стала бесконечной. Еще вчера наши германофилы доказывали, что на Гитлера наговаривают, что у него и в мыслях не было покушаться на наш континент; сегодня они оправдывают и восславляют очередную германскую агрессию. Они аплодировали вторжению в Норвегию и Грецию, в Советский Союз и в Голландию; не знаю, какими торжествами будет отмечен день, когда пожар перекинется и на наши берега, на наши города. Беспокоиться вовсе не о чем, ведь Гитлер обладает экуменическим милосердием и скоро (если не помешают предатели и евреи) мы насладимся всеми радостями пытки, содомии, изнасилований и массовых казней. Да разве наша пампа не предоставит в избытке Lebensraum[213], эту безграничную и драгоценную субстанцию? Кое-кто, желая лишить нас надежды, возражает, что мы слишком далеки от Германии. Я отвечу, что колонии всегда отдалены от метрополии: Бельгийское Конго не граничит с Бельгией.

1941

Две книги

Свежая книга Герберта Уэллса – «Guide to the New World. A Handbook of Constructive World Revolution»[214] – вовсе не то, чем она может показаться на первый взгляд. Это не просто энциклопедия ругательств, хотя в самых недвусмысленных ее пассажах автор не оставляет камня на камне от фюрера, «визжащего, как заяц, попавший под колесо»; от Геринга, «сокрушителя городов, которые на следующий день подметают осколки стекол и снова принимаются за утренние труды»; от Идена, «этого безутешного вдовца, олицетворяющего Лигу Наций»; от Иосифа Сталина, провозглашающего на своем фантастическом жаргоне диктатуру пролетариата, «хотя ни один человек в мире не сумеет сказать вам ни что такое пролетариат, ни где и каким образом он кому-то диктует»; от «несуразного Айронсайда»; от французских генералов, «парализованных сознанием собственной беспомощности, собранными в Чехословакии танками, криками и слухами, доносящимися из радиотелефонов, и несколькими любителями покомандовать верхом на велосипедах»; от «очевидной воли к поражению» («will of defeat») со стороны британских аристократов; от «мстительных козней» южной Ирландии, от британского министерства иностранных дел, «не пожалевшего, кажется, никаких усилий, чтобы Германия все-таки выиграла войну, которую она уже проиграла»; от сэра Сэмюэла Хора, «политика недалекого ума и невысокого морального достоинства»; от американцев и англичан, «предавших либерализм на фронтах Испании»; от тех, кто считает, будто эта война есть «война идеологий», а не преступное выражение «нынешнего хаоса», и от простаков, полагающих, что достаточно изгнать или победить демонов по имени Геринг и Гитлер, чтобы на земле воцарился рай.

Я привел здесь лишь несколько уэллсовских инвектив. К числу литературных удач они не относятся, а некоторые, по-моему, просто несправедливы, однако все они свидетельствуют о том, насколько беспристрастны его неприязнь и негодование. А также о том, какой свободой пользуются английские писатели во времена решающих битв. Но оставим эпиграмматическое брюзжание автора (считаные примеры которого можно удвоить и утроить без малейшего труда), куда важней доктрина, изложенная в этой настольной книге обновителей. А она сводится к следующей четкой альтернативе: либо Англия поймет, что ее борьба – часть мирового обновления (обновления всего объединенного мира), либо ее победа недостижима и бесполезна. Глава двенадцатая (с. 48–54) излагает основы нового миропорядка. Три заключительные посвящены более мелким проблемам.

Как ни трудно в это сегодня поверить, Уэллс – не националист. Говорю «трудно», потому что абсолютное большинство моих современников – националисты. Я не знаю ни одного из пишущих в периодике, кто после 1925 года не трактовал бы неизбежный и тривиальный факт рождения в определенной стране или принадлежности к определенной расе (либо же к определенной смеси различных рас) как высочайшую честь и талисман от всех напастей на свете. Считающие себя полной противоположностью герру Геббельсу, защитники демократии на жаргоне своего врага призывают читателей довериться ритму сердца – сокровенным велениям почвы и крови. Вспоминаю непостижимые споры времен гражданской войны в Испании. Кто-то объявлял себя республиканцем, другой – националистом, третий – марксистом, но все как один, пользуясь гауляйтерским словарем, говорили о Народе и Расе. Не исключая приверженцев серпа и молота… С замешательством вспоминаю и некую ассамблею, собравшуюся, чтобы осудить антисемитизм. Есть много причин, по которым я не антисемит; главная из них – в том, что разница между евреями и неевреями кажется мне, в принципе, несущественной, а чаще всего – несуществующей и придуманной. Но в ту пору к моему мнению никто не присоединился; все клялись, что немецкий еврей – это одно, а немец – совершенно другое. И напрасно я напоминал присутствующим, что ровно то же самое говорит Адольф Гитлер; напрасно внушал, что ассамблея борцов против расизма не должна мириться с учением об избранной расе; напрасно приводил мудрые слова Марка Твена: «Я не спрашиваю, к какой расе принадлежит тот или иной человек; достаточно того, что он человек, – хуже такой судьбы все равно ничего не придумаешь» («The Man that Corrupted Hadleyburg»[215], с. 204).

В рецензируемой книге, как и в других книгах последнего времени – «The Fate of Homo Sapiens», 1939; «The Common Sense of War and Peace»[216], 1940, – Уэллс увещевает нас вспомнить о нашем общем уделе человека и не раздувать ничтожных различий, какими бы патетичными или живописными они нам ни казались. По правде говоря, эту строгость не назовешь чрезмерной: от государств здесь во имя их сосуществования требуется всего лишь то, чего элементарная вежливость требует от отдельных людей. «Положа руку на сердце, – пишет Уэллс, – никто не считает Британию избранным народом, этакой облагороженной разновидностью нацистов, борющейся с немцами за господство над миром. Британцы – в первых рядах сражения, которое ведет сегодня все человечество. А если это не так, то они ничего не стоят. И подобный долг – великая честь».

Сборник статей Бертрана Расселла назван «Let the People Think»[217]. Уэллс в книге, которую я только что бегло отрецензировал, убеждает нас думать о мировой истории вне географических, экономических или этнических предпочтений; мыслить в универсальных категориях советует и Расселл. В третьей статье сборника – «Free Thought and Official Propaganda»[218] – он предлагает ввести в начальных школах искусство с недоверием читать прессу. По-моему, подобный сократический предмет был бы действительно небесполезен. Из тех, кого я знаю, считаные единицы умеют делать это хотя бы по складам. Они глотают любую наживку редактора или наборщика; верят, что событие и впрямь произошло, если об этом напечатано большими черными буквами; путают правду с кеглем двенадцать; не хотят понять, что предложение «В попытке овладеть пунктом Б захватчики понесли огромные потери» – простой эвфемизм и пункт Б давно сдан. Хуже того: они верят в магию, думая, будто признаться в своем страхе – значит сотрудничать с врагом… Расселл и предлагает государству заняться вакцинацией населения от подобных суеверий или софизмов. Скажем, изучать в школах последние поражения Наполеона по беззастенчиво-победоносным бюллетеням в «Монитёр». Или давать ученикам такое задание: проследив ход войны с Францией по английским источникам, переписать эту историю с точки зрения французов. Надо заметить, наши отечественные «националисты» уже используют подобную парадоксальную методу: преподают историю Аргентины с точки зрения испанцев, а не индейцев-кечуа или керанди.

С той же прицельностью написана другая статья книги под названием «Генеалогия фашизма». Автор начинает с того, что многие политические события – результат прежних умозрительных построений и между обнародованием доктрины и ее воплощением проходит порой немало времени. И действительно: раздражающая или пьянящая, но чаще всего абсолютно не склонная с нами считаться «жгучая злоба дня» – по большей части всего лишь неверное эхо старинных споров. Гитлер, устрашающий сегодня мир явными армиями и тайными агентами, – плеоназм Карлейля (1795–1881) или даже Фихте (1762–1814); Ленин – копия Карла Маркса. Поэтому настоящий интеллектуал сторонится современных дебатов: реальность – всегда анахронизм.

Расселл возводит нацистскую теорию к Фихте и Карлейлю. Первый в четвертой и пятой своих знаменитых «Reden an die deutsche Nation»[219] обосновывает превосходство немцев тем, что они от века и без перерывов владели чистейшим из языков. Ложность этого соображения, рискну сказать, неисчерпаема. Можно предположить, что на земле не существует ни одного чистого языка (пусть даже сами слова чисты, этого не скажешь о представлениях; сколько бы пуристы ни твердили о «мокроступах», а в виду они имеют «галоши»); можно вспомнить, что немецкий куда менее «чист», чем язык басков или готтентотов; наконец, можно спросить, чем, собственно, так хорош язык без примесей… Более сложны и красноречивы доводы Карлейля. Последний в 1843 году написал, что демократия приходит в эпохи разочарования, когда нет героев, способных увлечь массы. В 1870-м он приветствовал победу «миролюбивой, благородной, глубокомысленной, верной себе и своим богам Германии» над «хвастливой, пустопорожней, обезьянничающей, коварной, неугомонной и избалованной Францией» («Miscellanies»[220], том седьмой, страница 251). Восхвалял Средневековье, клеймил транжирящих народные богатства парламентариев, вставал на защиту бога Тора, Вильгельма Незаконнорожденного, Нокса, Кромвеля, Фридриха II, не тратящего лишних слов доктора Франсиа и Наполеона, вздыхал о мире, где «кончится весь этот рассчитанный хаос у избирательных урн», проклинал освобождение рабов, призывал перелить монументы – «жуткую бронзу совершённых ошибок» – в полезные бронзовые ванны, превозносил смертную казнь, славил времена, когда в каждом селении будет своя казарма, прославлял (если не выдумал) тевтонскую расу. Если кому-то мало этих проклятий и восхвалений, рекомендую обратиться к сборникам «Past and Present» (1843) и «Latterday Pamphlets»[221] 1850 года.

В заключение Бертран Расселл пишет: «По всей вероятности, справедливо утверждать, что XVIII век был по своим принципам рационален, тогда как наше время – антирационально». Я бы только опустил робкое наречие, с которого начинается эта фраза.

1941

Комментарий к 23 августа 1944 года

Многолюдный этот день преподнес мне три разнородных сюрприза: степень моего физического ощущения счастья, когда мне сообщили об освобождении Парижа; открытие того, что коллективное ликование может не быть пошлым; загадочную, но очевидную радость многих поклонников Гитлера. Знаю, что, пытаясь исследовать эту радость, я рискую уподобиться безмозглым гидрографам, которые взялись бы исследовать вопрос, как с помощью часового камня остановить течение реки; многие упрекнут меня в намерении анализировать некую химеру. Однако химера эта имела место, и тысячи людей в Буэнос-Айресе могут ее засвидетельствовать.

Я сразу понял, что спрашивать у самих действующих лиц бессмысленно. Отличаясь непостоянством, ибо взгляды их противоречивы, они совершенно утратили представление о том, что противоречия следует как-то объяснять: они почитают германскую расу, но ненавидят «саксонскую» Америку; осуждают статьи Версальского договора, но рукоплескали подвигам блицкрига; они антисемиты, но исповедуют религию иудейского происхождения; они благословляют войну подводных лодок, но рьяно бранят британское пиратство; они изобличают империализм, но защищают и пропагандируют теорию жизненного пространства; они обожествляют Сан-Мартина, но считают ошибкой завоевание Америкой независимости; они применяют к действиям Англии канон Иисуса, а к действиям Германии – канон Заратустры.

Я также рассудил, что любая неуверенность предпочтительнее той, что породит диалог с этими кровными чадами хаоса, которых повторение весьма оригинальной формулы «я – аргентинец» как бы освобождает от чести и милосердия. К тому же разве не растолковал нам Фрейд и не предчувствовал Уолт Уитмен, что людям приятно поменьше знать о глубинных мотивах своего поведения? Возможно, сказал я себе, магия слов «Париж» и «освобождение» настолько сильна, что приверженцы Гитлера позабыли о том, что эти слова означают разгром его армии. Наконец я остановился на предположении, что правдоподобными объяснениями могут быть страсть к новостям и страх и простое ощущение реальности.

Прошло несколько дней, и как-то ночью книга и воспоминание принесли мне отгадку. Книга эта «Человек и сверхчеловек» Шоу, а пассаж, который я имею в виду, – метафизический сон Джона Таннера, где говорится, что весь ужас ада состоит в его нереальности, – теория, сопоставимая с теорией другого ирландца, Иоанна Скота Эриугены, который отрицал реальное существование греха и зла и заявлял, что все сотворенное, в том числе и дьявол, возвратится к Богу. Воспоминание же относилось к дню, являющемуся полной и мерзостной противоположностью 23 августа: это день 14 июня 1940 года. В этот день некий германофил, чье имя я не хочу называть, вошел в мой дом; еще стоя на пороге, он сообщил важную новость: нацистские войска оккупировали Париж. На меня нахлынуло смешанное чувство печали, отвращения, тревоги. Что-то мне самому непонятное озадачило меня: наглое ликование все же не объясняло ни громогласности гостя, ни его желания ошарашить новостью. Он прибавил, что очень скоро войска эти будут в Лондоне. Всякое сопротивление бесполезно, ничто не остановит победу Гитлера. Тут я понял, что он сам устрашен.

Не уверен, надо ли объяснять изложенные выше факты. Но их, пожалуй, можно бы истолковать следующим образом: для европейцев и американцев существует некий – единственно возможный – порядок; тот порядок, который прежде носил имя Рима, а ныне является культурой Запада. Долгое время быть нацистом (разыгрывать пышущее энергией варварство, разыгрывать из себя викинга, татарина, конкистадора XVI века, гаучо, краснокожего) невозможно ни в интеллектуальном плане, ни в моральном. Нацизму, подобно преисподней Эриугены, присущ порок ирреальности. Для жизни он непригоден; люди могут лишь умирать ради него, лгать ради него, убивать и лить кровь ради него. Никто в сокровенном уединении своего «я» не может желать его торжества. Осмелюсь высказать такой парадокс: Гитлер хочет своего поражения. Неосознанно Гитлер содействует войскам, неотвратимо готовящим его гибель, как птицы с металлическими когтями и гидра (которые не могли не знать, что они чудовища) таинственным образом содействовали Геркулесу.

1944

Заметка о наступлении мира

Рачительный наследник британских номиналистов Г. Дж. Уэллс не первый раз высказывается в том смысле, что говорить о стремлениях Ирака или дальновидности Голландии – значит впадать в непростительную мифологизацию. Франция, считает уместным напомнить Уэллс, состоит из множества детей, женщин и мужчин, а не сводится к одной неукротимой особе во фригийском колпаке. К этому предостережению можно, вместе с номиналистом Юмом, добавить, что точно такое же множество несет в себе каждый отдельный человек, состоящий из совокупности ощущений, либо вместе с Плутархом – что «в нынешнем дне нет ничего от вчерашнего, как в завтрашнем – от сегодняшнего», или с Гераклитом – что «никто не ступает дважды в один поток». Говорить – значит прибегать к метафорам, прибегать к подтасовкам; говорить – значит соглашаться на судьбу Гонгоры. Мы знаем (или думаем, будто знаем), что история – это головокружительное, нескончаемое переплетение причин и следствий. В своей естественной сложности это переплетение непостижимо; мы не в силах охватить его мыслью, не упоминая наций и государств. Кроме того, их имена – это идеи, которые, в свою очередь, воздействуют на историю, ее направляют и преобразуют.

Перечисляя все упомянутое, я хотел сказать, что сегодняшний трагический день оправдан для меня одним-единственным фактом, и этот наполняющий радостью факт, который знают все, но по достоинству оценивают немногие, – победа Великобритании. Говоря, что победила Великобритания, мы говорим, что победила западная культура, победил Рим[222]. Вместе с тем мы говорим, что победу одержала та потаенная частица божественного, которая есть в душе каждого, даже палача, уничтоженного этой победой. Я не изобрел никакого парадокса: психология германофила – это психология защитника гангстеров. Все мы помним, что в годы войны действительные победы немцев занимали его куда меньше, чем толки про секретное оружие и веселящее известие о лондонском пожаре.

Военная мощь трех стран, разрушивших германский комплот, вызывает восхищение; иное дело – стоящие за ними культуры. Соединенные Штаты не достигли высот, которые обещал их девятнадцатый век; природные свойства России изуродованы клеймом дикости, школярства, педантизма и тирании. Говоря о Великобритании, многосложной, почти неисчерпаемой Великобритании, этом изрезанном, заброшенном на край мира острове, которому подвластны моря и континенты, я не решусь определить его в нескольких словах; достаточно вспомнить, что это, вероятно, единственная страна, не страдающая самовлюбленностью, не воображавшая себя Утопией или Земным Раем. Я думаю о Великобритании как о близком человеке, единственном и незаменимом. Она способна постыдно колебаться, чудовищно мешкать (она терпит Франко, терпит двойников Франко), но при этом она способна исправиться и покаяться, способна, если над миром опять нависает тень меча, в который раз повторить нескончаемое Ватерлоо.

1945

Всемирная библиотека

У мечтаний, выдумок и утопических фантазий о всемирной библиотеке есть общие черты, которые нетрудно принять за достоинства. Прежде всего поражает, как долго вынашивало человечество эту мысль. Некоторые соображения, приписанные Аристотелем Демокриту и Левкиппу, ее, бесспорно, предвосхищают, но выдумал ее, пусть и с опозданием, Густав Теодор Фехнер, а изложил на письме Курт Лассвиц. (Между Демокритом Абдерским и Фехнером Лейпцигским прошло почти двадцать четыре – и каких! – столетия европейской истории.) Связи ее с другими идеями известны и многочисленны: она в родстве с учением об атомах и комбинаторным анализом, книгопечатанием и случаем. Доктор Теодор Вольф в своем «Состязании с черепахой» (Берлин, 1929) видит в библиотеке росток (или пародию) мыслительной машины Раймунда Луллия, а для меня она – печатное воплощение доктрины о Вечном Возврате, которая, усваиваясь то стоиками, то Бланки, то пифагорейцами, то Ницше, и в самом деле возвращается вечно.

Самый древний из посвященных ей текстов содержится в первой книге «Метафизики» Аристотеля. Имею в виду тот пассаж, где речь идет о космогонии Левкиппа: рождении мира из случайного сочетания атомов. Атомы, замечает автор, по требованиям этой гипотезы, должны быть одной природы, а различия между ними – определяться местоположением, порядком или формой. В пояснение он добавляет: «А и N различаются по форме, AN и NA – по порядку, a Z и N – по местоположению». В трактате «О возникновении и уничтожении» Аристотель пытается согласовать разнообразие видимого мира с простотой строения атомов и приходит к выводу, что трагедия и комедия состоят из одних и тех же элементов, иначе говоря – из двадцати четырех букв алфавита.

Проходит триста лет, и Марк Туллий Цицерон создает свой неуверенный диалог скептика, который с иронией именует «О природе богов». Во второй его книге один из собеседников заявляет: «Неудивительно, если кто-то убедил себя, будто существуют плотные и неделимые частицы, которые увлекает сила притяжения, так что из их беспорядочного столкновения рождается прекраснейший окружающий мир. Убедивший себя в подобном вполне может поверить и другому: что сто́ит наудачу разбросать двадцать одну букву алфавита, отчеканенного из золота в бесчисленном множестве копий, и они сами собой сложатся в „Анналы“ Энния. Только вряд ли случай создаст хоть одну-единственную строку»[223].

Типографской метафоре Цицерона выпала долгая жизнь. В середине семнадцатого века она мелькает в академической речи Паскаля; Свифт в начале восемнадцатого пользуется ею в предисловии к своему незаслуженно забытому «Заурядному очерку о способностях души» – этому собранию общих мест, наподобие будущего «Лексикона прописных истин» Флобера.

Еще через полтора века трое мыслителей соглашаются с Демокритом и отвергают доводы Цицерона. На таком огромном промежутке времени словарь и метафоры спора, понятно, не могли не измениться. Гексли (один из трех упомянутых) не утверждает, будто «золотые буквы», если бросать их достаточно долго, в конце концов сложатся в латинский стих; он говорит, что полдюжины обезьян, будь у них пишущие машинки и одна-другая вечность в запасе, создадут все книги, которые хранятся сегодня в Британском музее[224].

Льюис Кэрролл (второй из оппонентов) во второй части замечательного сновидческого романа «Сильви и Бруно» (1893) замечает, что поскольку количество слов в языке ограничено, то ограничено и число их возможных сочетаний, то есть – самих книг. «Скоро, – пишет он, – автор будет спрашивать себя не какую, а которую по счету книгу он собирается написать». Лассвиц, вдохновленный Фехнером, представил себе всеобщую библиотеку. Его выдумка опубликована в томике фантастических рассказов «Traumskristalle»[225].

Основная идея Лассвица – та же, что у Кэрролла, только единицы в его игре – не слова языка, а всеобщие символы письменности. Число их, если считать буквы, пробелы, скобки, многоточия, цифры, – невелико, его можно еще уменьшить. Из алфавита можно исключить совершенно лишнее Q и (по сути, аббревиатуру) X, а также все заглавные буквы. Можно отказаться от десятичной системы счисления или свести ее к двоичной, наподобие двузначного кода у Лейбница. Знаки препинания можно свести к запятой и точке. Надстрочные знаки – упразднить, как в латинском. В результате подобных упрощений Курт Лассвиц пришел к двадцати пяти исчерпывающим символам (двадцать две буквы, пробел, точка и запятая), бесконечные сочетания которых содержат все доступное выражению на любом языке. Набор этих сочетаний составит всемирную библиотеку астрономического объема. Лассвиц подталкивает человечество к мысли о возможности чисто механически создать эту бесчеловечную библиотеку, порожденную случаем и упраздняющую разум. (В «Состязании с черепахой» Теодор Вольф описывает процесс и масштабы этого невероятного труда.)

В ее слепых томах заключено все. Буквально все: скрупулезная история будущего, «Египтяне» Эсхила, точное число раз, когда воды Ганга отражали полет сокола, хранимое в тайне подлинное имя Рима, энциклопедия, которую мог бы создать Новалис, мои сны и полусны утром четырнадцатого августа 1924 года, разгадка теоремы Пьера Ферма, ненаписанные главы «Эдвина Друда», те же главы в переводе на язык племени гарамантов, парадоксы о природе времени, придуманные и не опубликованные Беркли, железные книги Уризена, отроческие эпифании Стивена Дедала, к смыслу которых подступятся лет через тысячу, гностическое Евангелие Василида, песни сирен, точнейший каталог библиотеки, справочник неточностей этого каталога. Буквально все, но на одну осмысленную строку или достоверное свидетельство здесь будут приходиться миллионы безумных какофоний, груды словесного мусора и неразберихи. Буквально все, но пройдут поколения людей, прежде чем головокружительные полки – полки, затмившие свет и приютившие хаос, – подарят им хоть одну связную страницу.

Среди привычек разума – выдумывать ужасы. Так были выдуманы ад, предопределенность ада, платоновские идеи, химера, сфинкс, немыслимый мир бесконечно малых (где часть равна целому), маски, зеркала, оперы, чудовищная Троица из Отца, Сына и бессмертного Духа, воплощенных в одном лице… Я хотел спасти от забвения один из таких третьестепенных ужасов: беспредельную и разноречивую Библиотеку, где вертикальные пустыни сменяющихся книг бесконечно переходят друг в друга, возводя, руша и путая все на свете, как впавший в горячку Бог.

1939

Время и Дж. У. Данн

В 63-м номере журнала «Юг» (декабрь 1939 года) я опубликовал предысторию – черновой набросок истории – бесконечной регрессии. Отнюдь не все умолчания в этой пробе пера были непроизвольными: я намеренно не упомянул Дж. У. Данна, который вывел из непрерывного regressus поразительную доктрину о субъекте и времени. Обсуждение (простое изложение) его гипотезы не уместилось бы в рамках этой заметки. Сложность концепции достойна отдельной статьи – которую я и пишу. Меня подтолкнула к этому последняя книга Данна «Nothing Dies»[226] (1940), повторяющая или резюмирующая доводы трех предшествующих.

Впрочем, довод всего один. В его механизме нет ничего нового; беспримерно и почти возмутительно иное – умозаключения автора. Прежде чем обратиться к ним, я обозначу несколько предыдущих аватар самих предпосылок.

Седьмая из множества философских систем Индии, записанных Паулем Дейссеном, отрицает, что «я» может быть непосредственным объектом познания, «потому что, если бы наша душа была познаваема, потребовалась бы вторая душа, чтобы познать первую, и третья, чтобы познать вторую»[227]. Индусы лишены исторического чувства (то есть они злостным образом предпочитают изучать идеи, а не имена и даты жизни философов), однако мы знаем, что они решительно отказались от самопознания около восьми столетий назад. В 1843 году это открытие повторяет Шопенгауэр. «Само познающее, – утверждает философ, – именно как такое, не может быть познаваемо, – иначе оно было бы познаваемым какого-то другого познающего»[228]. Гербарт также играл с этим онтологическим умножением. Когда ему еще не было двадцати, он обосновал, что «я» неизбежно оказывается бесконечным, поскольку утверждение, будто некое «я» познает самое себя, влечет за собой наличие другого «я», также познающего себя, что, в свою очередь, влечет за собой наличие еще одного «я» (Дейссен П. Новая философия, 1920, с. 367). Украшенный историями, притчами, схемами и тонкими ироничными замечаниями, именно этот аргумент лежит в основе работ Данна.

В его «Эксперименте со временем» (глава XXII) утверждается, что сознающий субъект осознает не только то, что наблюдает, но и самого наблюдателя, субъект А, и, следовательно, еще один субъект B, наблюдаемый A, и, следовательно, еще один субъект С, наблюдаемый B… Он добавляет – не без некоторой таинственности, – что эти бесчисленные внутренние субъекты располагаются не в трех измерениях пространства, но в столь же бесчисленных измерениях времени. Прежде чем пояснить это пояснение, я предлагаю читателю осмыслить то, что говорится в этом абзаце.

Гексли, верный наследник английских номиналистов, утверждает, что между фактом ощущения боли и фактом осознания того, что некто ее испытывает, имеет место лишь вербальное различие. Он смеется над чистыми метафизиками, разделяющими во всяком ощущении «ощущающий субъект, ощущаемый объект и этот властный персонаж – „я“» («Эссе», т. 6, с. 87). Густав Шпиллер («Человеческое мышление», 1902) признает, что знание о боли и ощущение боли – две разные вещи, но они взаимно дополняют друг друга, как одновременное восприятие лица и голоса собеседника. Его точка зрения кажется мне верной. Что касается осознания сознания, которое Данн вводит, чтобы установить в каждом индивидууме головокружительную и запутанную иерархию субъектов, я полагаю, что речь идет о последовательных (или воображаемых) состояниях исходного субъекта. «Если бы духу, – пишет Лейбниц, – пришлось бы вновь помыслить помысленное, то ему было бы достаточно вспомнить ощущение о нем, чтобы его помыслить, затем помыслить об этой мысли, затем о мысли об этой мысли и так далее до бесконечности» («Новые опыты о человеческом разумении», II, 1). Метод, созданный Данном, чтобы обосновать бесконечное количество времен, менее убедителен, но более хитроумен. Как Хуан де Мена в своем «Лабиринте»[229] и как Успенский в «Tertium organum»[230], он постулирует, что будущее – со всеми его превратностями и подробностями – уже существует. К предсуществующему будущему (или от него, как считает Брэдли) течет абсолютная река космического времени – или же смертные реки наших жизней. Это перемещение, этот поток требует – как и всякое движение – определенного времени. Следовательно, у нас возникнет второе время, чтобы перенести первое, третье, чтобы перенести второе, и далее до бесконечности…[231] Таков механизм, предложенный Данном. В этих гипотетических или иллюзорных временах неуловимые субъекты, преумноженные очередной регрессией, получают бесконечное пространство для обитания.

Не знаю, что об этом подумает читатель. Я не претендую на знание того, чтó есть время (я не уверен даже, есть ли оно вообще), но подозреваю, что течение времени и само время – это одна загадка, а не две. Полагаю, что Данн заблуждается, подобно тем рассеянным поэтам, что говорят (допустим) о луне, которая показывает свой красный диск, заменяя один цельный визуальный образ субъектом, глаголом и определением, каковые суть не что иное, как слегка замаскированный субъект. Данн – образцовая жертва той порочной интеллектуальной традиции, которую обличил Бергсон: мыслить время как четвертое измерение пространства. Данн утверждает, что будущее уже существует и мы лишь должны перенестись в него, но этого утверждения достаточно, чтобы превратить время в пространство, и тогда потребуется второе время (также мыслимое в пространственно-линейной форме или как река), а затем и третье, и тысячное. В каждой из четырех своих книг Данн непрерывно говорит о «бесконечных измерениях времени»[232], но эти измерения все же являются пространственными. Истинное время, по Данну, – недостижимый последний член бесконечного ряда.

Какие есть доказательства тому, что будущее уже существует? Данн приводит два аргумента: первый – вещие сны; второй – относительная простота, которую эта гипотеза придает запутанным схемам, присущим его стилю. Он тоже хочет избежать вопроса о вечном сотворении… Теологи определяют вечность как одновременное и осознанное обладание всеми мгновениями времени и объявляют ее одним из Божественных атрибутов. Данн, как ни странно, полагает, что вечность уже принадлежит нам и что наши еженощные сны служат тому подтверждением. Он полагает, что именно в них соединяются непосредственное прошлое и ближайшее будущее. Когда мы бодрствуем, то передвигаемся с постоянной скоростью в линейном времени; во сне же можем охватывать огромные просторы. Видеть сны – значит структурировать отдельные фрагменты увиденного и выстраивать с их помощью историю или целый ряд историй. Мы видим образы сфинкса и магазина – и придумываем, как магазин превращается в сфинкса. Человека, с которым мы познакомимся завтра, наделяем губами того, с кем виделись минувшим вечером… (Уже Шопенгауэр писал, что жизнь и сновидения суть страницы одной и той же книги. Читать их по порядку – значит жить, листать их – значит грезить.)

Данн уверяет, что в смерти мы овладеем счастливым искусством управления вечностью. Мы соберем все моменты нашей жизни и соединим их, как пожелаем. Господь, Шекспир и наши друзья помогут нам в этом. А в сравнении с такой великолепной гипотезой всякая ошибка автора кажется поистине ничтожной.

1940

Отрывок о Джойсе

Среди рассказов, которых я не написал и, видимо, не напишу (хотя они на свой странный и зачаточный лад как-то оправдывают мое существование), есть восемь-десять страничек, многословный черновик которых носит титул «Фунес, чудо памяти», а другие, более сжатые версии, – попросту «Иренео Фунес». Герой этой вдвойне призрачной выдумки – обычный оборванец из Фрай-Бентоса или Хунина образца 1884 года. Его мать – гладильщица, загадочный отец, по слухам, мясник со скотобойни. Известно одно: по происхождению и неразговорчивости он индеец. В детстве его выставили из начальной школы после того, как он на память воспроизвел две главы учебника с иллюстрациями, картами, виньетками, шрифтом и даже опечаткой… Парень умирает, не дожив до двадцати. Он неимоверно ленив: день за днем пролеживает в кровати, уставившись на смоковницу во дворе или на паутину в углу. У одра соседи припоминают жалкие события его жизни: поездку на скотный двор, в бордель, в усадьбу к такому-то. И только один подсказывает разгадку. Покойный был, вероятно, единственным подлинным ясновидцем на свете. Восприятие и память служили ему безотказно. Мы охватываем взглядом три стакана на столе, Фунес – каждый лист и корешок виноградной лозы. Он помнил формы южных облаков на рассвете тридцатого апреля 1882 года и мог сравнить их в уме с разводами на кожаном переплете книги, которую однажды в детстве подержал в руках. Мог восстановить все свои сны, все полусны. Он умер от воспаления легких, и его замурованная жизнь осталась самой неисчерпаемой сокровищницей в мире.

Можно видеть в загадочном бедняге из моего рассказа зародыш сверхчеловека, этакого маленького Заратустру из пригорода, но одно бесспорно: он чудовищен. Я вспомнил о нем здесь лишь потому, что прочесть не отрываясь все четыреста тысяч слов джойсовского «Улисса» одно за другим под силу разве что подобным чудовищам. (Не решаюсь даже представить, какие потребуются для «Поминок по Финнегану»: они для меня столь же невообразимы, как четвертое измерение Хинтона или никейская Троица.) Известно, что неподготовленному читателю бескрайний роман Джойса представляется непостижимым хаосом. Известно и то, что официальный толкователь романа Стюарт Гилберт соотносит каждую главу с определенным часом дня, органом тела, видом искусства, символом, цветом, литературным приемом и приключением Улисса, сына Лаэрта из рода Зевса. Простого перечисления этих незаметных и кропотливых соответствий оказалось достаточно, чтобы мир склонился перед суровым планом и классической дисциплиной книги. Самым прославленным из добровольных тиков стал самый ничтожный: совпадения Джойса с Гомером или (проще говоря) с сенатором от департаменте Юра, господином Виктором Бераром.

Куда поразительней, я убежден, неисчерпаемое разнообразие стилей книги. Подобно Шекспиру, Кеведо и Гёте, Джойс – как мало кто другой – не просто литератор, а целая литература. И все это, как ни сверхъестественно, в пределах одного тома. Письмо у него насыщено до предела, тогда как у Гёте всегда оставалось легким – достоинство, в котором Кеведо не заподозришь. Я (как любой другой) целиком «Улисса» не прочел, но с удовольствием читаю и перечитываю некоторые сцены: диалог о Шекспире, «Walpurgisnacht»[233] в лупанарии, вопросы и ответы катехизиса… «They drank in jocoserious silence Eppʼs massproduct, the creature cocoa». А на другой странице: «A dark horse riderless, bolts like a phantom past the winningpost, his name moon-foaming, his eyeballs stars». Или еще: «Bridebed, childebed, bed of death, ghost-candled»[234]. Избыток и недостаток идут у Джойса рука об руку. Недоразвитие архитектурных способностей (которых боги ему не послали, вынудив подменять их головоломными соответствиями и лабиринтами) искупается его даром слова, без малейшего преувеличения или неточности сравнимым с «Гамлетом» или «Погребальной урной»… «Улисс» (как известно) – это история одного дня в пределах одного города. Легко заметить, что добровольное самоограничение здесь – не просто дань вкусам Аристотеля: как нетрудно догадаться, любой день для Джойса – это втайне все тот же неотвратимый день Страшного суда, а любое место на свете – преисподняя или чистилище.

1941

Сотворение мира и Ф. Г. Госсе

«The man without a Navel yet lives in me» («Человек без пуповины живет во мне») – любопытное замечание сэра Томаса Брауна («Religio medici»[235], 1642), призванное обозначить, что он был зачат во грехе, ибо является потомком Адама. В первой главе «Улисса» Джойс тоже вспоминает о гладком и непорочном лоне женщины, рожденной не от матери: «Хева, обнаженная Ева. У нее не было пупка»[236]. Эта тема (знаю, знаю) рискует показаться смешной и пустяшной, но зоолог Филип Генри Госсе связал ее с центральной проблемой метафизики – проблемой времени. Это соположение датируется 1857 годом; возможно, восемьдесят лет забвения приравниваются к новизне.

В двух фрагментах из Священного Писания (Рим. 5: 1, 1 Кор. 15) первый Адам, человек, в котором погиб весь род человеческий, противопоставляется окончательному Адаму – Христу[237]. Это соположение – чтобы не прозвучать как простое богохульство – подразумевает наличие некоего загадочного тождества, которое воплощается в мифах и симметрии. Согласно «Золотой легенде», крест, на котором распяли Христа, был сделан из запретного древа, произрастающего в раю; теологи полагают, что Адам, сотворенный Отцом и Сыном, находился в том же возрасте, в каком погиб Сын, – тридцать три года. Определенно, эта бессмысленная точность не могла не повлиять на космогонию Госсе.

Он излагает ее в книге «Омфалос»[238] (Лондон, 1857), подзаголовок которой «Попытка развязать геологический узел». Напрасно я искал эту книгу в библиотеках; чтобы написать заметку, я воспользуюсь краткими обзорами Эдмунда Госсе («Father and Son»[239], 1907 г.) и Герберта Уэллса «All Aboard for Ararat»[240], 1940 г.). В последнем используются примеры, которых нет в этой небольшой статье, но которые, на мой взгляд, вполне согласуются с мыслями Госсе.

В той главе своей «Системы логики», что посвящена закону причинности, Джон Стюарт Милль доказывает, что состояние Вселенной в любой момент времени является следствием ее состояния в предыдущий момент и что бесконечному разуму было бы достаточно полного знания лишь об одном мгновении, чтобы узнать и прошлое, и будущее Вселенной – всю ее историю. (Он также обосновывает – о Луи Огюст Бланки! о Ницше! о Пифагор! – что повторение любого состояния повлекло бы за собой повторение всех других и замкнуло бы всемирную историю в циклическую последовательность.) В этой осторожной версии одной фантазии Лапласа – тот вообразил, что настоящее состояние Вселенной теоретически сводится к формуле, из которой некто мог бы вывести любое прошедшее и любое будущее, – Милль не исключает возможности будущего вмешательства извне, которое прервет эту последовательность. Он утверждает, что состояние q неизбежно приводит к состоянию r; состояние r – к s; состояние s – к t; но он признаёт, что перед состоянием t некая Божественная катастрофа – скажем, consummatio mundi[241] – могла бы уничтожить планету. Будущее неизбежно и предопределено, однако оно может и не наступить. Бог таится в промежутках.

В 1857 году люди находились на распутье. Книга Бытия отводит Божественному Сотворению мира шесть дней – ровно шесть иудейских суток, от заката до заката; палеонтологи же безбожно требовали огромных временны´х пластов. Напрасно повторял Де Куинси, что Писание не дает людям наставлений в какой бы то ни было науке, ведь науки – это гигантский механизм для развития и упражнения человеческого интеллекта… Как примирить Бога с окаменелостями, а сэра Чарльза Лайеля – с Моисеем? Укрепленный молитвой, Госсе предложил одно поразительное решение.

Милль представляет время как каузальное и бесконечное, которое может быть прервано в будущем актом Всевышнего; Госсе – как строго каузальное и бесконечное, прерванное в прошлом актом Сотворения. Состояние n неизбежно приведет к состоянию v, но перед v может произойти Страшный суд; состояние n предполагает состояние c, но c не произошло, потому что мир был создан в состоянии f или b. Первый миг времени совпадает с началом Сотворения, как и предписывает святой Августин, однако этот первый миг несет в себе не только бесконечное будущее, но и бесконечное прошлое. Прошлое, конечно, гипотетическое, но неизбежное и расписанное до мелочей. Появляется Адам, его зубам и скелету тридцать три года. Появляется Адам (пишет Эдмунд Госсе), и у него наличествует пуп, хотя никакая пуповина никогда не связывала его с матерью. Принцип причинности гласит, что не существует ни одного следствия без причины; эти причины, в свою очередь, требуют других причин, которые регрессивно преумножаются[242]; существуют конкретные свидетельства всех причин, однако в действительности имели место только те вещи, которые возникли после Сотворения. В низинах Лухана сохранились скелеты глиптодонтов, однако этих глиптодонтов никогда не существовало. Таков хитроумный (и, прежде всего, невероятный) аргумент, который Филип Генри Госсе предложил религии и науке.

Ни той ни другой аргумент не подошел. Журналисты все свели к утверждению, что Господь спрятал под землей окаменелости, чтобы испытать веру геологов; Чарльз Кингсли отрицал, что Бог мог начертать на скалах «такую ненужную и всеобъемлющую ложь». Госсе напрасно упирал на метафизическое обоснование своего тезиса – немыслимость момента времени без другого, ему предшествующего, и, в свою очередь, без еще одного, ему предшествующего, и так далее до бесконечности. Не знаю, была ли ему известна древняя сентенция, которая приводится на первых страницах талмудической антологии Рафаэля Кансиноса-Ассенса: «Это была только первая ночь, но уже ей предшествовал ряд столетий».

Я хочу указать на два достоинства забытой гипотезы Госсе. Первое: ее жутковатое изящество. Второе: непреднамеренное доведение до абсурда идеи creatio ex nihilo[243], косвенное доказательство того, что Вселенная вечна, как полагали Гераклит и Спиноза, ведантисты и атомисты… Бертран Рассел придал этой гипотезе новое звучание. В главе IX книги «Analysis of Mind»[244] (Лондон, 1921) он предполагает, что наша планета была создана лишь несколько минут назад – вместе с человечеством, которое «помнит» ее иллюзорное прошлое.

1941

Постскриптум. В 1802 году Шатобриан («Génie du christianisme»[245], I, 4, 5), исходя из эстетических соображений, сформулировал мысль, созвучную гипотезе Госсе. Он осудил пресную и смехотворную концепцию первого дня Творения, полного птенцов, личинок, щенков и зерен, и написал: «Sans une vieillesse originaire, la nature dans son innocence eût été moins belle qu’elle ne l’est aujourd’hui dans sa corruption»[246].

Циклическое время

Я склонен вечно возвращаться к Вечному Возвращению; ниже я (с помощью ряда исторических примеров) попытаюсь выделить три основные разновидности этой идеи.

Первую обычно связывают с Платоном, который в тридцать девятом параграфе «Тимея» утверждает, что, когда различные скорости планет достигнут равновесия, все семь планет вернутся к своей исходной точке; такой оборот составляет полный год. Цицерон («О природе богов», книга вторая) признает, что подсчет такого грандиозного небесного периода затруднителен, однако, определенно, этот срок не безграничен; в одном из своих потерянных сочинений он ставит ему предел двенадцать тысяч девятьсот пятьдесят четыре «отрезка времени, именуемых нами годами»[247] (Тацит «Диалог об ораторах», 16). После смерти Платона в Афинах расцвела предсказательная астрология. Эта наука, как известно всем и каждому, утверждает, что человеческая судьба управляется расположением светил. Некий астролог, не без пользы проштудировав «Тимея», сформулировал неопровержимый аргумент: если цикличны периоды обращения планет, так же циклична и всемирная история; в завершение каждого платоновского года к жизни возродятся те же самые люди, с теми же самыми судьбами. Время приписало это умозаключение Платону. В 1616 году Лучилио Ванини писал: «Ахиллес снова отправится в Трою; возродятся былые обряды и религии; человеческая история повторяется; нет ничего сейчас, чего бы не было прежде; что было – будет; но все это – в общих чертах, не в частностях (как утверждает Платон)» («De admirandis naturae arcanis»[248], диалог 52). В 1643 году Томас Браун пояснил в одном из примечаний к первой книге «Religio medici»[249]: «Платоновский год (Plato’s year) – это многовековой период, по истечении которого все сущее вернется в свое изначальное состояние и Платон в своей школе снова будет излагать это учение». В этом первом подходе к Вечному Возвращению доказательство – астрологическое.

Второй подход привязан к славе Ницше, его вдохновенного изобретателя или провозвестника. Он зиждется на алгебраическом построении: утверждается, что конечное число объектов (в гипотезе Лебона – атомов, в трактовке Ницше – сил, а у коммуниста Бланки – простых тел) неспособно на бесконечное количество комбинаций.

Из трех перечисленных мною теорий самая упорядоченная и самая заумная принадлежит Бланки. Он, подобно Демокриту (Цицерон «Учение академиков», книга вторая, 40), громоздит сходные и различные миры не только во времени, но и в бесконечном пространстве. Книга Бланки носит красивое название «L’eternité par les astres»[250]. Гораздо раньше Дэвид Юм лаконично, но убедительно высказался в «Dialogues Concerning Natural Religion»[251], которые собирался переводить Шопенгауэр; насколько мне известно, никто до сих пор не обратил внимания на этот отрывок. Привожу дословный перевод: «Вместо того чтобы предполагать, что материя бесконечна, как это делал Эпикур, предположим, что она конечна. Конечное число частиц способно лишь к конечному числу перемещений, и при вечной длительности должно произойти то, что всякий возможный порядок, всякое возможное расположение окажутся испробованы бесконечное число раз. Следовательно, этот мир со всеми его событиями, даже самыми мелкими, и прежде возникал и разрушался, и снова будет возникать и разрушаться, и нет этому ни конца ни края»[252] («Dialogues», VIII).

По поводу той же нескончаемой последовательности всем известных историй Бертран Рассел замечает: «Многие писатели изображали историю циклической и утверждали, что нынешнее состояние мира рано или поздно повторяется. Как можно изложить данную гипотезу в свете наших взглядов? Мы должны будем сказать, что позднее состояние количественно тождественно с ранним состоянием, но мы не можем сказать, что данное состояние наступает дважды, поскольку из данного утверждения следует такая система датирования событий (since that would imply a system of dating), которая делает невозможной рассматриваемую гипотезу. Ситуация будет аналогична той, когда человек совершает кругосветное путешествие: он не говорит, что пункт начала путешествия и пункт прибытия являются двумя различными, но в точности сходными местами; он говорит, что они – одно и то же место. Гипотеза, что история имеет циклический характер, может быть выражена следующим образом: формируем группу всех качеств, совпадающих по времени с данным качеством; в определенных случаях группа в целом предшествует самой себе»[253] («An Inquiry into Meaning and Truth»[254], 1940, с. 102).

Я перехожу к третьему пониманию вечных повторений, не такому пугающему и патетичному, зато единственному, которое можно вообразить. Я имею в виду идею похожих, но не тождественных циклов. Невозможно завершить бесконечный перечень ее творцов: мне приходят в голову дни и ночи Брахмы; эпохи, чье время отмеряется неподвижными часами пирамиды, едва заметно истончаемой крылом птицы, которое касается камня один раз в тысячу и один год; люди Гесиода, вырождающиеся от золота к железу; мир Гераклита, который рождается из огня и в конце цикла огнем пожирается; мир Сенеки и Хрисиппа, который уничтожается огнем и возрождается водой; четвертая буколика Вергилия, великолепным эхом отозвавшаяся у Шелли; Бэкон и Успенский; Джеральд Херд, Шпенглер и Вико; Шопенгауэр и Эмерсон; «Основные начала» Спенсера и «Эврика» Эдгара По… При таком обилии свидетельств я ограничусь лишь одним фрагментом из Марка Аврелия: «Да живи ты хоть три тысячи лет, хоть тридцать тысяч, только помни, что человек никакой другой жизни не теряет, кроме той, которой жив; и живет лишь той, которую теряет. Вот и выходит одно на одно длиннейшее и кратчайшее. Ведь настоящее у всех равно, хотя и не равно то, что утрачивается; так оказывается каким-то мгновением то, что мы теряем, а прошлое и будущее терять нельзя, потому что нельзя ни у кого отнять то, чего у него нет. Поэтому помни, что все от века единообразно и вращается по кругу, и безразлично, наблюдать ли одно и то же сто лет, двести или бесконечно долго»[255] («Размышления», 14).

Если мы отнесемся к этим строкам с должной серьезностью (id est[256], решимся не видеть в них простое наставление и нравоучение), то заметим, что здесь изложены – или подразумеваются – две любопытные идеи. Первая – это отрицание реальности прошлого и будущего. Об этом же возвещает следующий отрывок из Шопенгауэра: «…формой проявления воли, т. е. формой жизни или реальности, служит, собственно, только настоящее, – не будущее и не прошедшее: последние находятся только в понятии, существуют только в связи познания, поскольку оно следует закону основания. В прошедшем не жил ни один человек, и ни один никогда не будет жить в будущем; только настоящее есть форма всей жизни»[257] («Мир как воля и представление», Книга четвертая, параграф 54). Вторая идея – это отрицание любой новизны, как у Екклесиаста. Предположение, что всякий человеческий опыт (так или иначе) повторяется, на первый взгляд ведет к оскудению мира.

Если судьба Эдгара Аллана По, викингов, Иуды Искариота и моего читателя непостижимым образом являют собой одну и ту же – единственно возможную – судьбу, тогда всемирная история есть история одного-единственного человека. Строго говоря, Марк Аврелий не навязывает нам этого таинственного упрощения. (Когда-то я придумал фантастический рассказ в духе Леона Блуа: некий теолог посвящает всю свою жизнь ниспровержению некоего ересиарха; теолог одерживает победу в хитросплетенной полемике, доносит на ересиарха и добивается его сожжения; в раю теолог узнает, что для Бога они с ересиархом составляли единую личность.) Марк Аврелий пишет о подобии, а не о тождестве многих человеческих судеб. Он утверждает, что любой промежуток времени – век, год, одна ночь, а может быть, даже неуловимый момент настоящего – вмещает в себя всю жизнь. В предельных своих проявлениях это умозаключение можно легко опровергнуть: один вкус отличается от другого вкуса; десять минут физической боли не равны десяти минутам алгебры. Если взять большие периоды – семьдесят лет, которые присуждает нам Книга псалмов, – идея становится правдоподобной и допустимой. Она сводится к утверждению, что число человеческих ощущений, эмоций, мыслей и поворотов судьбы ограниченно и мы исчерпаем его еще до смерти. Марк Аврелий повторяет: «Кто видит нынешнее, все увидел, что и от века было и что будет в беспредельности времен»[258] («Размышления», Шестая книга, 37).

В эпоху расцвета мысль о том, что человеческая жизнь – это постоянная, неизменная величина, может печалить и раздражать; в закатную эпоху (таково наше время) она звучит как обещание: никакое бесчестье, никакое бедствие, никакой диктатор не смогут нас обокрасть.

1941

Аналитический язык Джона Уилкинса

Я обнаружил, что в четырнадцатом издании «Encyclopaedia Britannica» пропущена статья о Джоне Уилкинсе. Оплошность можно оправдать, если вспомнить, как сухо статья была написана (двадцать строк чисто биографических сведений: Уилкинс родился в 1614 году; Уилкинс умер в 1672 году; Уилкинс был капелланом Карла Людвига, курфюрста пфальцского; Уилкинс был назначен ректором одного из оксфордских колледжей; Уилкинс был первым секретарем Королевского общества в Лондоне и т. д.); но оплошность эта непростительна, если вспомнить о философском творчестве Уилкинса. У него было множество любопытнейших счастливых идей: его интересовали богословие, криптография, музыка, создание прозрачных ульев, движение невидимой планеты, возможность путешествия на Луну, возможность и принципы всемирного языка. Этой последней проблеме он посвятил книгу «An Essay towards a Real Character and a Philosophical Language»[259] (600 страниц большого ин-кварто, 1668). В нашей Национальной библиотеке нет экземпляров этой книги; для моей заметки я обращался к книгам «The Life and Times of John Wilkins»[260] (1910) П. А. Райта-Хендерсона; «Woerterbuch der Philosophie»[261] Фрица Маутнера (1925); «Delphi»[262] Э. Сильвии Пенкхэрст; «Dangerous Thoughts»[263] Лэнселота Хогбена.

Всем нам когда-либо приходилось слышать неразрешимые споры, когда некая дама, расточая междометия и анаколуфы, клянется, что слово «луна» более (или менее) выразительно, чем слово «moon»[264]. Кроме самоочевидного наблюдения, что односложное «moon», возможно, более уместно для обозначения очень простого объекта, чем двусложное «луна», ничего больше тут не прибавить; если не считать сложных и производных слов, все языки мира (не исключая волапюка Иоганна Мартина Шлейера и романтической «интерлингвы» Пеано) одинаково невыразительны. В любом издании Грамматики Королевской академии непременно будут восхваления «завидного сокровища красочных, метких и выразительных слов богатейшего испанского языка», но это – чистейшее хвастовство, без всяких оснований. А тем временем эта же Королевская академия через каждые несколько лет разрабатывает словарь, определяющий испанские слова… В универсальном языке, придуманном Уилкинсом в середине XVII века, каждое слово само себя определяет. Декарт в письме, датированном еще ноябрем 1629 года, писал, что с помощью десятичной цифровой системы мы можем в один день научиться называть все количества вплоть до бесконечности и записывать их на новом языке, языке цифр[265]; он также предложил создать аналогичный всеобщий язык, который бы организовал и охватил все человеческие мысли. В 1664 году Джон Уилкинс взялся за это дело.

Он разделил все в мире на сорок категорий, или «родов», которые затем делились на «дифференции», а те в свою очередь на «виды». Для каждого рода назначался слог из двух букв, для каждой дифференции – согласная, для каждого вида – гласная. Например: de означает стихию; deb — первую из стихий, огонь; deba — часть стихии, огня, отдельное пламя. В аналогичном языке Летелье (1850) а означает животное; ab – млекопитающее; abo – плотоядное; aboj – из семейства кошачьих; aboje — кошку; abi — травоядное; abiv – из семейства лошадиных, и т. д. В языке Бонифасио Сотоса Очандо (1845) imaba – здание; imaka – сераль; imafe — приют; imafo — больница; imarri — пол; imego – хижина; imaru — вилла; imedo – столб; imede — дорожный столб; imela – потолок; imogo – окно; bire — переплетчик; birer – переплетать. (Последним списком я обязан книге, вышедшей в Буэнос-Айресе в 1886 году: «Курс универсального языка» д-ра Педро Маты.)

Слова аналитического языка Джона Уилкинса – это не неуклюжие произвольные обозначения; каждая из их букв имеет свой смысл, как то было с буквами Священного Писания для каббалистов. Маутнер замечает, что дети могли бы изучать этот язык, не подозревая, что он искусственный, и лишь потом, после школы, узнавали бы, что это также универсальный ключ и тайная энциклопедия.

Ознакомившись с методом Уилкинса, придется еще рассмотреть проблему, которую невозможно или весьма трудно обойти: насколько удачна система из сорока делений, составляющая основу его языка. Взглянем на восьмую категорию – категорию камней. Уилкинс их подразделяет на обыкновенные (кремень, гравий, графит), среднедрагоценные (мрамор, амбра, коралл), драгоценные (жемчуг, опал), прозрачные (аметист, сапфир) и нерастворяющиеся (каменный уголь, голубая глина и мышьяк). Как и восьмая, почти столь же сумбурна девятая категория. Она сообщает нам, что металлы бывают несовершенные (киноварь, ртуть), искусственные (бронза, латунь), отделяющиеся (опилки, ржавчина) и естественные (золото, олово, медь). Красота фигурирует в шестнадцатой категории – это живородящая, продолговатая рыба. Эти двусмысленные, приблизительные и неудачные определения напоминают классификацию, которую доктор Франц Кун приписывает одной китайской энциклопедии под названием «Небесная империя благодетельных знаний». На ее древних страницах написано, что животные делятся на а) принадлежащих императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух. В Брюссельском библиографическом институте также царит хаос; мир там разделен на 1000 отделов, из которых 262-й содержит относящееся к папе, 282-й – относящееся к Римско-католической церкви, 263-й – к празднику Тела Господня, 268-й – к воскресным школам, 298-й – к мормонству, 294-й – к брахманизму, буддизму синтоизму и даосизму. Не чураются там и смешанных отделов, например 179-й: «Жестокое обращение с животными. Защита животных. Дуэль и самоубийство с точки зрения морали. Пороки и различные недостатки. Добродетели и различные достоинства».

Итак, я показал произвольность делений у Уилкинса, у неизвестного (или апокрифического) китайского энциклопедиста и в Брюссельском библиографическом институте; очевидно, не существует классификации мира, которая бы не была произвольной и проблематичной. Причина весьма проста: мы не знаем, что такое мир. «Мир, – пишет Давид Юм, – это, возможно, примитивный эскиз какого-нибудь ребячливого бога, бросившего работу на полпути, так как он устыдился своего неудачного исполнения; мир – творение второразрядного божества, над которым смеются высшие боги; мир – хаотическое создание дряхлого бога, вышедшего в отставку и давно уже скончавшегося» («Dialogues Concerning Natural Religion»[266], V, 1779). Можно пойти дальше, можно предположить, что мира в смысле чего-то ограниченного, единого, мира в том смысле, какой имеет это претенциозное слово, не существует. Если же таковой есть, то нам неведома его цель; мы должны угадывать слова, определения, этимологии и синонимы таинственного словаря Бога.

Невозможность постигнуть божественную схему мира не может, однако, отбить у нас охоту создавать наши, человеческие схемы, хотя мы понимаем, что они – временны. Аналитический язык Уилкинса – не худшая из таких схем. Ее роды и виды противоречивы и туманны; зато мысль обозначать буквами в словах разделы и подразделы, бесспорно, остроумна. Слово «лосось» ничего нам не говорит; соответственно слово «zana» содержит определение (для человека, усвоившего сорок категорий и видов в этих категориях): рыба, чешуйчатая, речная, с розовым мясом. (Теоретически можно себе представить язык, в котором название каждого существа указывало бы на все подробности его бытия, на его прошлое и будущее.)

Но оставим надежды и утопии. Самое, пожалуй, трезвое суждение о языке содержат следующие слова Честертона: «Человек знает, что в его душе есть оттенки более поразительные, многообразные и загадочные, чем краски осеннего леса… и, однако, он полагает, что эти оттенки во всех их смешениях и превращениях могут быть точно представлены произвольным механизмом хрюканья и писка. Он полагает, что из нутра какого-нибудь биржевика действительно исходят звуки, способные выразить все тайны памяти и все муки желания» («G. F. Watts», 1904, с. 88).

1942

Об описании в литературе

Лессинг, Де Куинси, Рёскин, Реми де Гурмон, Унамуно давно разработали и растолковали проблему, о которой пойдет речь. Не собираюсь ни опровергать, ни обосновывать ими сказанное; напротив, я хотел бы на нескольких иллюстрациях показать обычные дефекты описания. Первый – метафизического свойства, любознательный читатель без труда заметит его в разнокалиберных примерах, приводимых ниже.

Шпили церквей и трубы заводов вздымают отточенные пирамиды и застывшие стволы…

(Груссак)

Луна пустила

свой белый бот по безмятежной шири…

(Оюэла)

О луна, ты проводишь несравненной спортсменкой

Вдоль орбит и эклиптик свой блестящий седан…

(Лугонес)

Даже не всматриваясь, различаешь в пруду всю округу. Сад купается: яблони плавают поверху, а бдительная луна ныряльщицей прячется в глубине.

(Ортега-и-Гасет)

Над потоком перекинут дугой старый мост, соединяющий усадьбы с мирными полями.

(Гуиральдес)

Если не ошибаюсь, от всех собранных мной блестящих примеров остается чувство какой-то неудовлетворенности. Они замещают один цельный образ подлежащим, сказуемым и прямым дополнением. Усугубляя путаницу, дополнение здесь – это в конечном счете то же самое подлежащее, только слегка замаскированное. Ведомый луною бот – не более чем та же луна; шпили и трубы вздымают отточенные пирамиды и застывшие стволы, которые и есть эти шпили и трубы; бдительная луна прячется в пруду ныряльщицей, которую ни за что не отличить от самой луны. Гуиральдес очень искусственно разделяет дугу над рекой и старый мост, оживляя двумя активными глаголами – «перекидывать» и «соединять» – один неподвижный образ. В шутливой апострофе Лугонеса луна предстает спортсменкой, ведущей «вдоль орбит и эклиптик свой блестящий седан» – опять-таки ту же луну. Ревнители подобных словесных удвоений могут возразить, что акт восприятия – скажем, еженощной луны – ничуть не проще ее метафор, поскольку осложнен памятью и внушением; отвечу категорическим принципом Оккама: «Не умножать сущности без необходимости».

Другой заслуживающий критики прием – перечисление и дефиниция частей целого. Ограничусь единственным примером:

Глазам открылись ее ступни в сандалиях темно-лиловой замши, отороченных инеем драгоценных камней… обнаженные руки и шея без единого украшения; литые, округлые груди; живот, чашей сбегающий от пышной талии; золотистые щеки; затаенно поблескивающие, увеличенные сурьмой глаза; сочные, жаркие, словно цветок, губы; лоб с ниткой аметистов, стягивающих вороненые пряди, которые, волнующе зыблясь, рассыпались по плечам.

(Миро)

Тринадцать или даже четырнадцать элементов соединяются здесь в обескураживающий ряд. Автор предлагает нам увидеть эти disjecta membra[267] и соединить их в целостный образ. Но подобная умственная операция невыполнима: кому же под силу представить ступню типа А, дополнить ее шеей типа Б и щеками типа В?.. Герберт Спенсер («The Philosophy of Style»[268], 1852) уже обсуждал этот вопрос.

Сказанное вовсе не зачеркивает перечислений как жанра. Перечни Псалтыри, Уитмена, Блейка равносильны восклицаниям; другие живут энергией слова, хотя недоступны зрению. Например, такое:

Тут, в самой гуще перебранки между надзирателями и осужденными, показался старший дьявол, кривоногий хрыч с плешью и килой, с выщербленным ртом, запавшими щеками и железным скребком, да такой длины, что не уступил бы и записному крючкотвору. Он появился, волоча за недоуздок дохлого дромадера с крупом до того громадным, тяжеленным и неповоротливым, что, дотащив его до места, старый хрен едва не испустил дух.

(Торрес Вильяроэль)

Я показал на этих страницах два обычных дефекта описаний. На других (в частности, на с. 109–114 сборника «Обсуждение», 1932) я упоминал единственный ход, который кажется мне уместным. Косвенную манеру, которой с блеском пользуется Уильям Шекспир в первой сцене пятого акта своего «Merchant of Venice»[269].

1942

О «Ватеке» Уильяма Бекфорда

Уайльд приписывает Карлейлю забавную мысль о биографии Микеланджело без единого упоминания его произведений. Реальность сложна, история же отрывочна и незамысловата: всеведущий сочинитель мог бы нанизывать себе многочисленные и даже неисчислимые биографии человека, ни в чем не повторяющие друг друга, а читатель проглотил бы не одну дюжину, пока догадался, что речь в них идет о том же самом герое. Рискнем и мы до предела упростить жизнь: допустим, ее составляют ровно три тысячи событий. Тогда в одну из возможных биографий войдут номера 11, 22, 33 и т. д.; в другую – 9, 13, 17, 21…; в третью – 3, 12, 21, 30, 39… Одна вполне может быть историей его снов, другая – органов тела, третья – сделанных ошибок, четвертая – всех минут, когда ему вспоминались пирамиды, пятая – его встреч с ночью и рассветами. Перечисленное может показаться всего лишь химерами – увы, это не так. Кто из биографов писателя или воина ограничит себя литературой или войной? Любой предпочтет взяться за генеалогию, экономику, психиатрию, хирургию, книгопечатание. В одном из жизнеописаний Эдгара По – семьсот страниц ин-октаво; автор до того озабочен переменами местожительства героя, что едва нашел место для придаточного предложения о Мальштреме и космогонии «Эврики». Еще пример – занятное откровение из предисловия к биографии Боливара: «О сражениях в этой книге будет упоминаться не чаще, чем в наполеоновской биографии автора». Так что острота Карлейля предвосхитила нынешнюю литературу: в 1943 году биография Микеланджело, обмолвись она хоть словом о его произведениях, выглядела бы диковинкой.

На все эти размышления меня навела только что вышедшая биография Уильяма Бекфорда (1760–1844). В своем Фонтхилле он мало чем отличается от обыкновенного барина и богача, путешественника, книгочея, архитектора-любителя и приверженца абсолютной свободы нравов. Его биограф Чапмен забирается (или силится забраться) в самую глубь его лабиринтоподобной жизни, но обходится без анализа «Ватека», десять последних страниц которого принесли Бекфорду славу.

Я сопоставил множество написанного о «Ватеке». В предисловии Малларме к переизданию 1876 года немало находок (скажем, что повесть начинается на вершине башни чтением звезд, чтобы завершиться в заколдованном подземелье), но разбираться в его доступном лишь этимологам диалекте французского языка – занятие неблагодарное, а временами и безуспешное. Беллок («A Conversation with an Angel»[270], 1928) в своих оценках Бекфорда не снисходит до объяснений, считая его прозу отпрыском вольтеровской, а самого автора – одним из гнуснейших людей эпохи (one of the vilest men of his time). Пожалуй, самые точные слова сказаны Сентсбери в одиннадцатом томе «Cambridge History of English Literature»[271].

Сам по себе сюжет «Ватека» достаточно прост. Его заглавный герой, Харун ибн Альмутасим Ватик Била, девятый халиф династии Аббасидов, велит воздвигнуть вавилонскую башню, чтобы читать письмена светил. Они предсказывают ему череду чудес, которые последуют за появлением невиданного человека из неведомых краев. Вскоре в столицу державы прибывает некий торговец, чье лицо до того ужасно, что ведущая его к халифу стража идет зажмурившись. Купец продает халифу саблю и исчезает. Начертанные на лезвии загадочные письмена смеются над любопытством халифа. Некий впоследствии тоже исчезнувший человек наконец находит к ним ключ. Сначала они гласят: «Мы – самое малое из чудес страны, где все чудесно и достойно величайшего Государя земли», а потом: «Горе дерзкому, кто хочет узнать то, чего не должен знать»[272]. Ватек предается магии: голос исчезнувшего торговца из темноты призывает его отступиться от мусульманской веры и воздать почести силам мрака. Тогда ему откроется Дворец подземного пламени. Под его сводами он найдет сокровища, обещанные светилами, талисманы, которым послушен мир, короны царей доадамовых времен и самого Сулеймана, сына Дауда. Жадный халиф соглашается, купец требует сорока человеческих жертв. Пробегают кровавые годы, и в конце концов Ватек, чья душа почернела от преступлений, оказывается у безлюдной горы. Земля расступается, Ватек с ужасом и надеждой сходит в глубины мира. По великолепным галереям подземного дворца бродят молчаливые и бледные толпы избегающих друг друга людей. Торговец не обманул: во Дворце подземного пламени не перечесть сокровищ и талисманов, но это – ад. (В близкой по сюжету истории доктора Фауста и предвосхищающих ее средневековых поверьях ад – это кара грешнику, заключившему союз с силами зла; здесь он – и кара, и соблазн.)

Сентсбери и Эндрю Лэнг считают или хотят уверить, будто славу Бекфорда составил выдуманный им Дворец подземного пламени. На мой взгляд, он создал первый поистине страшный ад в мировой литературе[273]. То, что я скажу, может показаться кому-то странным, но самая знаменитая из литературных преисподних, «dolente regno»[274] «Божественной комедии», сама по себе не внушает страха, хотя происходят там вещи действительно чудовищные. Разница, по-моему, есть, и немалая.

Стивенсон («A Chapter on Dreams»)[275] рассказывает, что в детских снах его преследовал отвратительный бурый цвет; Честертону («The Man Who Was Thursday»[276], VI) видится на западной границе земли дерево, которое больше (или меньше), чем просто дерево, а на восточной границе – некое подобие башни, само устройство которой – воплощенное зло. В «Рукописи, найденной в бутылке» По говорит о южных морях, где корабль растет, как живое тело морехода, а Мелвилл отводит не одну страницу «Моби Дика» описанию ужаса при виде кита непереносимой белизны… Примеры можно умножать, но, может быть, пора подытожить: дантовский ад увековечивает представление о тюремном застенке, Бекфордов – о бесконечных катакомбах кошмаров. «Божественная комедия» – одна из самых бесспорных и долговечных книг в мировой литературе; «Ватек» в сравнении с ней – простая безделка, «the perfume and suppliance of a minute»[277]. Но для меня «Ватек», пускай в зачатке, предвосхищает бесовское великолепие Томаса Де Куинси и Эдгара По, Бодлера и Гюисманса. В английском языке есть непереводимое прилагательное «uncanny», оно относится к сверхъестественному и жуткому одновременно (по-немецки – «unheimlich») и вполне приложимо к иным страницам «Ватека» – в предшествующей словесности я такого что-то не припомню.

Чапмен перечисляет книги, скорей всего повлиявшие на Бекфорда: «Bibliothèque Orientale»[278] Бартелеми Д’Эрбело, «Quatre Facardins»[279] Гамильтона, «Принцессу Вавилонскую» Вольтера, разруганные и восхитительные «Ночи» Галлана. Я бы добавил к этому списку «Carceri d’invenzione»[280] Пиранези – осыпанные похвалами Бекфорда офорты великолепных дворцов и безвыходных лабиринтов разом. В первой главе «Ватека» Бекфорд перечисляет пять чертогов, услаждающих пять чувств героя; Марино в своем «Адонисе» описывает пять похожих садов.

Вся трагическая история халифа заняла у Бекфорда три дня и две ночи 1782 года. Он писал по-французски, Хэнли в 1785-м перевел книгу на английский. Оригинал переводу не соответствует; Сентсбери заметил, что французский XVIII века уступает английскому в описании «необъяснимых ужасов» этой неподражаемой повести, как их называет Бекфорд.

Английский перевод Хэнли можно найти в 856-м выпуске «Everyman’s Library»[281], оригинал, просмотренный и увенчанный предисловием Малларме, перепечатан парижским издательством Перрена. Поразительно, что кропотливая библиография Чапмена не удостаивает это издание ни единым словом.

1943

Цветок Кольриджа

Году в 1938-м Поль Валери написал: «История литературы должна стать не историей авторов и превратностей их судьбы либо судьбы их произведений, а историей духа – подлинного создателя и потребителя литературы. Подобная история обойдется без упоминаний каких бы там ни было писателей». Творящий дух формулирует эту мысль не впервые. В 1844 году в деревушке Конкорд еще один из писавших под его диктовку отметил: «Все книги на свете написаны, я бы сказал, одной рукой: по сути они так едины, словно составляют собрание сочинений одного странствующего и вездесущего автора» (Эмерсон, «Essays», 2, VIII). Двадцатью годами ранее Шелли счел, что все стихи прошлого, настоящего и будущего – это эпизоды или фрагменты одного бесконечного стихотворения, принадлежащего всем поэтам земли («A Defense of Poetry»[282], 1821).

Об этих мыслях (в конце концов, уходящих корнями в пантеизм) можно спорить до бесконечности; я сегодня припомнил их ради весьма скромной задачи – проследить историю изменений одного образа в разных текстах трех авторов. Первый – заметка Кольриджа, относящаяся к концу XVIII, а может быть – к началу XIX столетия. Он пишет, цитирую:

«Если человек был во сне в раю и получил в доказательство своего пребывания там цветок, а проснувшись, сжимает этот цветок в руке – что тогда?»

Не знаю, как расценит этот образ читатель, – на мой взгляд, он само совершенство. Дополнить его еще какими-то находками, по-моему, невозможно: в нем есть цельность и единство некоего terminus ad quern (предела). Да, это своего рода предел – в мире литературы, как и в других мирах, любой шаг венчает бесконечную серию причин и дает начало бесконечной серии следствий. За открытием Кольриджа – безымянное и древнее открытие поколений влюбленных, вымаливающих в залог любви цветок.

Второй текст – роман, вчерне набросанный Уэллсом в 1887 году и переработанный семью годами позднее, летом 1894-го. Первый вариант называется «The Chronic Argonauts»[283] (в этом отвергнутом заглавии слово «chronic» носит этимологический смысл, отсылая ко «времени»), окончательный – получил титул «The Time Machine»[284]. В своем романе Уэллс продолжает и преобразует древнейшую литературную традицию видений будущего. Пророк Исайя «видит» падение Вавилона и воскрешение Израиля; Эней – воинский удел своих потомков – римлян; пророчица из «Edda Saemundi»[285] – возвращение богов, после вновь и вновь сметающей наш мир битвы находящих в молодой траве шашки, которыми играли накануне… В отличие от всего лишь зрителей собственных пророчеств, герой Уэллса сам попадает в будущее. Возвращается он сломленным, пропыленным и разбитым; возвращается от заброшенного в далекие времена человеческого рода, раздвоившегося на враждебные друг другу племена: коротающих время в роскошных палатах и одичавших садах праздных «элоев» и видящих в подземной темноте «морлоков», питающихся элоями; возвращается поседевшим и выносит из будущего полуувядший цветок. Перед нами еще один вариант кольриджевского образа. В сравнении с цветами рая или сна этот цветок из будущего, невероятный цветок, чьи атомы сейчас – где-то далеко отсюда и не соединятся так больше никогда, воистину непостижим.

Третий вариант, который я хочу обсудить, – открытие писателя куда более сложного, чем Уэллс, хотя и гораздо меньше наделенного теми замечательными добродетелями, которые принято соединять с классикой. Я говорю об авторе «Унижения Нортморов», печальном и безысходном, как лабиринт, Генри Джеймсе. Умирая, он оставил незавершенным фантастический роман «The Sense of the Past»[286], своеобразную версию или продолжение «The Time Machine»[287]. Герой Уэллса попадает в будущее на неведомом транспортном средстве, колесящем по времени туда и обратно, как по пространству; у Джеймса он переносится в прошлое, в XVIII век, силой мысленного проникновения. (Оба пути невероятны, но в джеймсовском куда меньше произвола.) В отличие от предыдущих примеров, в «The Sense of the Past» реальное и воображаемое (настоящее и прошедшее) связывает не цветок, а портрет XVIII века, вместе с тем каким-то чудом изображающий нашего героя. Пораженный, тот переносится мыслью во время создания полотна. Среди прочих он, разумеется, встречает художника, который и пишет его портрет – с ужасом и отвращением, словно предугадывая что-то странное, неестественное в этом сговоре с будущим… Тем самым Джеймс создает немыслимое regressus in infinitum: его герой Ральф Пендрел возвращается в XVIII век. Следствие опережает причину, а мотив путешествия составляет один из его результатов.

Уэллсу текст Кольриджа был, скорее всего, неизвестен, а вот Генри Джеймс знал и любил текст Уэллса. Впрочем, если учение о том, что все авторы суть один-единственный[288], справедливо, то эти мелочи несущественны. Но, строго говоря, в подобных крайностях нет нужды: пантеист, объявляющий, будто множественность авторов – иллюзия, находит нечаянную поддержку у приверженца классики, для которого подобная множественность попросту не важна. Классический ум видит в литературе единую суть, а не индивидуальные различия. Джордж Мур и Джеймс Джойс включали в свою прозу чужие страницы и пассажи; Оскар Уайльд любил дарить сюжеты друзьям; оба примера, на первый взгляд несводимые, может быть, говорят о сходном понимании искусства – понимании экуменическом, безличном… Очевидцем глубочайшего единства духа, отрицателем всяких границ индивидуальности был и несравненный Бен Джонсон, взявшийся за литературное завещание, дабы удостоить современников положенной хвалы или хулы, но ограничившийся тем, что собрал воедино отрывки из Сенеки, Квинтилиана, Юста Липсия, Вивеса, Эразма, Макиавелли, Бэкона и Скалигеров – старшего и младшего.

И последнее. Скрупулезно подражая тому или иному автору, к нему относишься совершенно безлично, поскольку отождествляешь его с самой литературой и опасаешься отступить даже на йоту, иначе отступишь от разума и незыблемого учения. Многие годы я верил, что литература – мир едва ли не бесконечный! – воплощается в одном человеке. Этим человеком был для меня Карлейль, Иоганнес Бехер, Уитмен, Рафаэль Кансинос-Ассенс, Де Куинси.

1945

Предисловия

Адольфо Биой Касарес

«Изобретение Мореля»

В 1882 году Стивенсон заметил, что английские читатели относятся к сюжетным перипетиям с известным пренебрежением и считают куда большим искусством роман без сюжета или с исчезающе слабым, атрофированным сюжетом. Хосе Ортега-и-Гассет («Дегуманизация искусства», 1925) пытается обосновать подмеченное Стивенсоном и на странице 96 утверждает, будто «изобрести приключение, которое сумеет затронуть самые высокие чувства, сегодня чрезвычайно трудно», а на странице 97 – будто изобрести его «практически невозможно». На остальных страницах, почти на всех своих остальных страницах, он выступает адвокатом так называемого «психологического» романа, а способность наслаждаться приключениями именует никчемной или ребяческой. Таково было общее мнение в 1882 и 1925 годах, таково оно и в 1940-м. Некоторые писатели (и среди них я рад назвать Адольфо Биоя Касареса) не видят резона с этим соглашаться. Коротко изложу мотивы их несогласия.

Первый (чью внешнюю парадоксальность я не собираюсь ни выпячивать, ни смягчать) – это четкость, неотъемлемая от романа приключений. Роман характеров, «психологический» роман, тяготеет к аморфности. Русские романисты и ученики русских романистов до оскомины ясно доказали, что в таком романе возможно все: персонажи, кончающие с собой от счастья, и убийцы по доброте душевной; герои, настолько любящие друг друга, что расстаются навсегда, доносчики по страсти или из самоуничижения… В конце концов, эту абсолютную свободу уже не отличишь от абсолютного произвола. С другой стороны, «психологический» роман силится быть еще и «реалистическим»: он хочет, чтобы мы забыли о его искусственной, словесной природе, и всякое никчемное уточнение (или всякое дряблое отступление) обращает в новую правдоподобную деталь. У Марселя Пруста попадаются страницы и даже целые главы, в которых литературной выдумки нет и на грош и перед которыми смиряешься так же бессознательно, как перед пресностью и скукой будней. Приключенческий роман, напротив, не выдает себя за описание реальности: это искусственный предмет, любая деталь в нем должна быть оправдана. Боязнь растечься в незатейливом разнообразии эпизодов требует от авторов «Золотого осла», «Дон Кихота» или семи Синдбадовых путешествий четкого сюжета.

Я привел мотив интеллектуального порядка; есть и другие, эмпирические. Все с грустью жалуются на наш век, неспособный придумывать интересные сюжеты; никто не осмелится показать, что если этот век в чем и превосходит предыдущие, так это как раз в изобретении сюжетов. Стивенсон – писатель более пылкий, более разнообразный, более проницательный и, может быть, более достойный нашей безраздельной дружбы, чем Честертон, но выстраиваемые им сюжеты слабее. Ночами, полными скрупулезного ужаса, Де Куинси углублялся в самое средоточие лабиринтов, но так и не отчеканил свои картины unutterable and self-repeating infinities[289] в виде фабул, способных равняться с Кафкой. Ортега-и-Гассет справедливо отметил, что «психология» Бальзака нас уже не удовлетворяет, но ровно то же он мог бы сказать о его сюжетах. Шекспиру и Сервантесу нравился двойственный образ девушки, которая, не теряя красоты, выдает себя за юношу; подобный ход больше не работает. Я считаю себя свободным от фетишистского преклонения перед современностью, от иллюзии, будто вчерашнее по самой своей сути чем-то отличается от нынешнего и не похоже на завтрашнее; тем не менее я признаю, что ни одна другая эпоха не может похвалиться романами с таким замечательным сюжетом, как «The Turn of the Screw», «Der Prozess», «Le Voyageur sur la Terre»[290] и как этот, который удалось придумать в Буэнос-Айресе Адольфо Биою Касаресу.

Детективные истории – еще один типичный жанр века, не-способного-де изобретать сюжеты, – рассказывают о загадочных событиях, которые затем удостоверяются и растолковываются событием вполне понятным; Адольфо Биой Касарес счастливо справился на этих страницах с задачей более трудной. Он разворачивает своего рода одиссею диковин, к которым, кажется, не подобрать другого ключа, кроме галлюцинации или символа, и целиком объясняет их на основе одного фантастического, но не сверхъестественного допущения. Из боязни дать поспешную или частичную подсказку я не стану останавливаться на сюжете и множестве тончайших хитростей исполнения. Скажу только, что Биой дает новую, чисто литературную разработку понятия, которое опровергали Августин и Ориген, которое отстаивал Луи Огюст Бланки и которое с незабываемой музыкальностью передал Данте Габриэль Россетти:

I have been here before,

But when or how I cannot tell:

I know the grass beyond the door,

The sweet keen smell,

The sighing sound, the lights around the shore…[291]

Рассчитанное воображение – нечастый, скажу больше, редчайший гость в испаноязычной словесности. Классики впадали в аллегорию, в сатирические преувеличения сатиры, а иногда – попросту в словесный разлад; из недавних лет могу вспомнить лишь некоторые рассказы из «Чуждых сил» и одну-другую новеллу несправедливо забытого Сантьяго Дабове. Так что «Изобретение Мореля» (заглавие которого с сыновним чувством отсылает к другому изобретателю-островитянину, доктору Моро) приносит в наши края и наш язык новый жанр.

Я обсуждал с автором сюжетные детали; сегодня я увидел сюжет целиком и думаю, что не впаду в ошибку или ходульность, назвав его безупречным.

1940

Герман Мелвилл

«Писец Бартлби»

Зимой 1851 года Мелвилл опубликовал «Моби Дика» – огромный роман, принесший ему славу. История разрастается страница за страницей, пока не приобретает вселенских масштабов: сначала читатель может подумать, что в ней рассказывается о суровой жизни китобоев-гарпунщиков, затем – что речь идет о безумии капитана Ахава, стремящегося во что бы то ни стало найти и уничтожить Белого Кита, а потом кажется, что Кит, Ахав и его неустанная погоня по всем океанам планеты суть символы, зеркала мироздания. Желая дать намек на символическое прочтение, Мелвилл решительно заявляет, что это не так и что никто не должен «рассматривать Моби Дика как некий чудовищный миф или же, что еще отвратительнее и ужаснее, как невыносимо страшную аллегорию»[292]. Привычное значение слова «аллегория», кажется, сбило критиков с толку – все они предпочитают ограничиваться лишь нравственной интерпретацией текста. Скажем, Э. М. Форстер («Аспекты романа», глава 7) резюмирует духовную тему в романе примерно так: «Борьба со злом ведется чересчур усердно и неправильными способами».

Соглашусь, но образ кита символизирует не столько враждебность мироздания, сколько его всеобъемлющую бесчеловечность, его звериную, таинственную тупость. Честертон в одном из своих рассказов сравнивает вселенную атеистов с лабиринтом, в котором нет центра. Такова и вселенная «Моби Дика»: космос (хаос) не только принципиально враждебен человеку, как полагали гностики, но и иррационален, подобно космосу из стихов Лукреция.

«Моби Дик» написан на романтическом диалекте английского языка – страстном диалекте, в котором сочетаются приемы Шекспира, Томаса де Куинси, Брауна и Карлейля. «Писец Бартлби» же написан спокойным и сдержанно шутливым языком, которым умышленно описываются нарочито жуткие вещи, что предвосхищает Кафку. И все же эти тексты незримо связаны между собой. Мономания Ахава тревожит и в конце концов губит всех моряков на корабле; кроткий нигилизм Бартлби передается его коллегам – в том числе флегматичному джентльмену, рассказывающему эту историю и оплачивающему все невыполненные поручения. С таким же успехом Мелвилл мог бы написать: «Достаточно одному человеку сойти с ума, чтобы все вокруг последовали его примеру». В мировой истории мы находим множество подтверждений этому ужасному выводу.

«Писец Бартлби» входит в сборник «The Piazza Tales»[293] (Нью-Йорк, Лондон, 1896). Джон Фриман, говоря о другом рассказе из этой книги, заметил, что текст не был до конца понят, пока Джозеф Конрад не опубликовал похожий рассказ почти полвека спустя. В свою очередь замечу, что на «Бартлби» особый свет проливают тексты Кафки. Повесть Мелвилла относится к жанру, который в 1919 году переоткрыл и усовершенствовал именно Франц Кафка: рассуждения о поведении и чувствах, которые ошибочно называют сейчас «психологической прозой». Как бы то ни было, первые страницы «Писца Бартлби» не предвосхищают Кафку, а скорее наследуют Диккенсу или его повторяют. В 1849 году Мелвилл выпустил роман «Марди» – непонятый и непрочитанный, но с чрезвычайно содержательным сюжетом, в котором предугадываются одержимости и механизмы «Замка», «Процесса» и «Америки»: о бесконечной погоне в бескрайнем море.

Я сказал о сходстве Мелвилла с другими писателями. Я не ставлю его ниже – просто следую одному из законов описания или определения, закону соотнесения неизвестного с известным. Величие Мелвилла бесспорно, но славу он обрел совсем недавно. Мелвилл умер в 1891 году; через двадцать лет после его смерти в одиннадцатом издании «Британской энциклопедии» он будет упомянут всего лишь как заурядный летописец морской жизни; Лэнг и Джордж Сэйнтсбери в 1912 и в 1914 годах даже не включат его в свои труды по истории англоязычной литературы. Позже его будут защищать Лоуренс Аравийский и Д. Г. Лоуренс, Уолдо Фрэнк и Льюис Мамфорд. В 1921 году Рэймонд Уивер опубликует первую в Америке монографию «Герман Мелвилл – моряк и мистик»; а Джон Фриман в 1926-м выпустит критическую биографию писателя.

Из-за огромного населения, устремленных ввысь городов, лживой и назойливой рекламы великие люди, обреченные на неизвестность, стали одной из американских традиций. Таким был Эдгар Аллан По, таков и Мелвилл.

1944

Постскриптум 1971 года. Валери Ларбо заявил о бедности испаноамериканской литературы в сравнении с богатством литературы Соединенных Штатов. Как правило, это неравенство объясняется территориальными и демографическими причинами. Однако не следует забывать, что великие американские писатели – выходцы из одного конкретного региона: Новой Англии. Все они были практически соседями. И создали все: включая первую революцию и Дикий Запад.

Генри Джеймс

«Унижение Нортморов»

Сын новообращенного сведенборгианца, давшего ребенку свое имя, брат прославленного психолога, основателя прагматизма, Генри Джеймс родился в Нью-Йорке 15 апреля 1843 года. Отец хотел, чтобы его дети стали космополитами – гражданами мира в стоическом смысле этого слова, – и отправил их учиться в Англию, Францию, Женеву и Рим. В 1869 году Генри вернулся в Америку, где взялся за изучение права, но вскоре забросил это дело. С 1864 года он стал заниматься литературой – со все возрастающей самоотверженностью, с ясным умом и ощущением счастья. С 1860 года он живет в Лондоне и Сассексе. В Америку ездит мало – и только в Новую Англию. В июле 1915 года он принимает британское гражданство, решив, что моральный долг его страны – вступить в войну с Германией. Скончался Генри Джеймс 28 февраля 1916 года. «А теперь самое достойное дело – смерть», – сказал он, покидая этот мир.

Собрание сочинений Генри Джеймса насчитывает тридцать пять томов, тщательно им подготовленных. Основная часть этого скрупулезно составленного собрания – рассказы и романы. Еще в него включена биография Готорна, которым Генри Джеймс всегда восхищался, и критические статьи о его близких друзьях – Тургеневе и Флобере. Он недолюбливал Золя и, по непонятным причинам, Ибсена. Защищал Уэллса, который ответил неблагодарностью. Был шафером Киплинга. Его собрание сочинений включает исследования самого разного толка: об искусстве повествования, о еще не исследованных темах, о литературной жизни, о непрямом повествовании, о зле и смерти, о достоинствах и рисках импровизации, о сверхъестественном, о ходе времени, об обязанности заинтересовывать читателя, об ограничениях, которые должен соблюдать художник, чтобы иллюстрации не конкурировали с текстом, о недопустимости диалектов, о точке зрения, о повествовании от первого лица, о чтении вслух, об изображении зла, нигде не описанного, об изгнании американца в Европу, об изгнании человека во вселенную… Собранные в одном томе, эти исследования могли бы составить блестящий риторический трактат.

Он написал несколько комедий для лондонских театров, которые были встречены свистом и уважительной рецензией Бернарда Шоу. Он не был популярен, британская критика приняла его холодно и безразлично – такого рода слава обычно исключает внимательное чтение.

«Его биографии, – писал Людвиг Льюисон, – более интересны тем, о чем умалчивают, нежели тем, о чем говорят».

Я немного ориентируюсь в литературах Запада и Востока; я составил энциклопедическую антологию фантастической литературы; переводил Кафку, Мелвилла и Блуа – и я не знаю более удивительного писателя, чем Генри Джеймс. Писатели, которых я перечислил выше, поражают с первой же строки; мир, изображенный на страницах их книг, намеренно выстроен как совершенно нереальный. Джеймс, прежде чем показать себя, смиренного и ироничного обитателя ада, поначалу рискует выглядеть приземленным писателем, куда менее ярким, нежели другие. По прочтении нас раздражают какие-то неясности, двусмысленности, но уже через несколько страниц мы понимаем, что эта нарочитая небрежность только обогащает книгу. Следует понимать, что речь идет не о чистой размытости символистов, чьи неточности – именно в силу затемнения смысла – могут означать что угодно. Я говорю о сознательном пропуске части романа, что позволяет нам его истолковать тем или иным образом, – и обе интерпретации предусмотрены автором. Например, в «The Lesson of the Master»[294] мы не знаем, является ли совет, который герой дает ученику, полезным или зловредным; являются ли дети в «Turn of the Screw»[295] сообщниками призраков или их жертвами – а призраки, в свою очередь, могут оказаться демонами. С какой из дам, силящихся раскрыть тайну Гилберта Лонга в «The Sacred Fount»[296], на самом деле связана эта тайна? Какую цель в «The Abasement of the Northmores»[297] преследует миссис Хоуп? Отметим еще одну проблему в этом изящном рассказе о мести: о внутренних достоинствах и недостатках Уоррена Хоупа мы знаем только со слов его жены.

Джеймса обвиняли в склонности к мелодраматизму; это связано с тем, что для него факты служат лишь способом гиперболизации и акцентирования сюжета. Так, в «The American»[298] преступление мадам де Бельгард само по себе невероятно, но объяснимо – как символ падения старинного рода. В рассказе под названием «The Death of the Lion»[299] гибель героя и бессмысленная потеря рукописи – не более чем метафоры, подчеркивающие равнодушие тех, кто им восхищается. Парадоксально, но Джеймс не психологический автор. Ситуации в его книгах отталкиваются не от персонажей. Герои выдуманы, чтобы оправдать ситуации. Обратный случай – это романы Мередита.

Критических работ о Джеймсе предостаточно. См. монографию Ребекки Уэст «Генри Джеймс» (1916), книгу Перси Лаббока «The Craft of Fiction»[300] (1921), номер журнала «Hound and Horn»[301] за апрель и май 1934 года, выпущенный в честь Генри Джеймса, «The Destructive element»[302] (1935) Стивена Спендера и страстный текст Грэма Грина в сборнике «Английские романисты» (1936). Его статья кончается такими словами:

«…Генри Джеймс столь же одинок в истории романа, как Шекспир в истории поэзии».

1945

Книжные рецензии

Эдвард Каснер и Джеймс Ньюмен

«Математика и воображение»

Пересматривая свою библиотеку, я с удивлением убедился, что чаще всего перечитывал и марал рукописными пометками «Философский словарь» Маутнера, «Историю философии в биографиях» Льюиса, «Историю войны 1914–1918 гг.» Лиддела Гарта, «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Босуэлла и книгу психолога Густава Спиллера «Ум человека» (1902). Готов предположить, что годы прибавят к этому разношерстному каталогу (где есть и простые следы старых привычек, вроде Льюиса) прелюбопытнейший том Каснера и Ньюмена.

Четыреста его страниц прозрачным языком рассказывают об очевидных и постижимых чудесах математики, понятных (или кажется, что понятных) обычному пишущему: неисчерпаемой карте Броувера, четвертом измерении, которое предвидел Мор и, по его собственному свидетельству, угадал Хинтон, переходящей границы пристойного ленте Мебиуса, зачатках теории бесконечно малых, восьми парадоксах Зенона, параллельных, пересекающихся в бесконечности линиях Дезарга, бинарном исчислении, увиденном Лейбницем в диаграммах книги «Ицзин», замечательном Евклидовом доказательстве космической бесконечности простых чисел, загадке Ханойской башни, двойном или рогатом силлогизме.

Что до последнего, которым любили баловаться греки (Демокрит клянется, что абдеритяне – лжецы, но Демокрит – абдеритянин и, следовательно, лжет, а следовательно, то, что абдеритяне – лжецы, неверно; следовательно, Демокрит не лжет, а следовательно, абдеритяне – лжецы и Демокрит лжет и т. д.), то существует бесконечное число его разновидностей, отличающихся друг от друга не ходом мысли, а участниками и сюжетом. Авл Гелий («Аттические ночи», книга V, глава X) говорит об ораторе и его ученике; Бараона де Сото («Анхелика», песнь XI) – о двух рабах; Сервантес («Дон Кихот», II, 51) – о реке, мосте и виселице; Тейлор в одной из своих проповедей – о человеке, который слышит во сне голос, говорящий, что все сны обманчивы; Бертран Рассел («Introduction to Mathematical Philosophy»[303], с. 136) – о множестве множеств, не включающих самих себя.

Ко всем этим прославленным головоломкам прибавлю следующую:

Человек на Суматре хочет стать профессиональным предсказателем. Экзаменующий его колдун спрашивает, пройдет ли он или провалится. Соискатель отвечает, что провалится… И так до бесконечности.

1940

Эдвард Шенкс

«Редьярд Киплинг»

Стоит упомянуть Киплинга, как неминуемо возникает лжепроблема: должно ли искусство служить политике? Говорю «лже», поскольку те, кто потехи ради взваливает на нас ее бессмысленное обсуждение, забывают одно: мало что в искусстве значит меньше, чем намерения автора. Допустим, году в 1853-м Уолта Уитмена вдохновило сумрачное учение Шопенгауэра (а не безоблачное – Эмерсона). И что, его песни станут другими? Не думаю. Библейский стих сохранит ту же первородную горечь, бесконечные перечни раскроют ужасающее многообразие мира, американизмы и варваризмы подойдут для жалоб не хуже, чем для нынешних восторгов. В смысле исполнения не изменится решительно ничего. Я не раз задумывался о переворачивании авторского замысла; в любой литературе есть знаменитые книги, истоки которых неуследимы или сомнительны. Для Унамуно «Мартин Фьерро» – это «песнь об испанском воителе, водрузившем крест над Гранадой, а позже отправившемся в Америку, неся туда цивилизацию и прокладывая дороги в непроходимой глуши»; для Рикардо Рохаса – «дух родной земли» и «первозданный голос самой природы»; я же всегда видел в нем скромного крестьянина, вырождающегося в поножовщика у трактирной стойки… Батлер, знавший «Илиаду» наизусть и переведший ее на английский, воображал ее автора кем-то из троянских юмористов; не всякий эрудит с этим согласится.

Случай Киплинга особенно любопытен. Как в восхвалениях, так и в проклятиях его уравняли с Британской империей. Приверженцы этого государственного союза подняли на щит имя писателя, моральные достоинства стихотворения «If»[304] и несколько чеканных страниц, провозглашающих неисчерпаемую многоликость Пяти Наций и радостное подчинение индивида долгу перед империей. Противники империи (приверженцы иных империй) все это отвергают либо вычеркивают из памяти. Пацифисты противопоставляют многотомному наследию Киплинга один-другой роман Эриха Марии Ремарка, забывая, что самые ошеломляющие открытия «На Западном фронте без перемен» – бытовые тяготы войны, признаки физического страха героев, солдатский жаргон на каждом шагу – сделал бичуемый ими Киплинг в «Казарменных балладах», первый выпуск которых увидел свет в 1892 году. Понятно, что тогда этот «грубый реализм» был встречен викторианской критикой в штыки; сегодня его продолжатели не прощают автору малейшей трогательной ноты. Итальянские футуристы не помнят, что именно он первым среди европейских поэтов прославил чистую и слепую неутомимость машины…[305] В конце концов, все – и обожатели, и хулители – сводят его до незамысловатого певца империи и предпочитают думать, будто пары элементарных политических штампов достаточно для эстетического анализа тридцати пяти ни в чем не повторяющихся томов. Иначе как тупой эту уверенность не назовешь, убожество ее бросается в глаза.

Перейду к бесспорному. Творчество Киплинга – его стихи и проза – бесконечно сложнее мысли, которую они отстаивают. Рядом с «Dayspring Mishandled», «The Gardener», «The Church that Was at Antioch»[306] даже лучшие рассказы Мопассана – скажем, «Le lit 29» или «Boule de Suif»[307] – кажутся детскими каракулями. Второстепенные обстоятельства – то, что Киплинг написал несколько книг для детей, а в литературе предпочитал недоговаривать, – заслонили эту истину. Как любой из живущих, Киплинг вмещал в себя многих людей (английского аристократа, журналиста в Евразии, книголюба, собеседника солдат и холмов), но прежде всего он был мастером.

Мастером изобретательным, скрытным и неудовлетворенным, как Джеймс Джойс или Малларме. Ничего равного страсти к слову в его пестрой жизни не было.

Эдвард Шенкс (автор немедленно забываемых стихов и посредственной книги об Эдгаре По) в этом своем труде уверяет, будто Киплинг в конце концов осудил войну и предсказал, что личность упразднит или урежет власть государства.

1941

Об одной китайской аллегории

Артур Уэйли, чьи тонкие переложения из Мурасаки Сикибу стали классикой современной английской словесности, перевел теперь «Путешествие на Запад» У Ченэня. Это китайская аллегория шестнадцатого века; прежде чем говорить о ней, я хочу обсудить проблему или псевдопроблему самого аллегорического жанра.

По общему мнению, всякое толкование обедняет символы. Ничего подобного. Возьмем простейший пример: предсказание. Каждому известно, что фиванский Сфинкс задал Эдипу загадку: «Какое животное передвигается утром на четырех ногах, в полдень – на двух, а вечером – на трех?» Каждому известно, что ответил Эдип: человек. И кто из нас в эту секунду не чувствовал, насколько голое понятие «человек» ничтожней и чудесного животного, которого нам приоткрывает загадка, и уподобления обычного человека этому переменчивому существу, семидесяти лет жизни – одному дню, а стариковского посоха – третьей ноге?

Помимо переносного смысла, символы обладают и прямым, собственным. В загадках (насчитывающих двадцать слов), понятно, не может быть ничего случайного; в аллегориях (обычно неспособных уместиться и в двадцать тысяч) подобная строгость недостижима. Да и нежелательна: расследование мельчайших соответствий, проходящих через весь текст, парализовало бы чтение. Де Куинси («Writings», том одиннадцатый, страница 199) считает, что мы вправе приписывать аллегорическому персонажу любые слова и действия, лишь бы они не разрушали и не затемняли ту мысль, которую он персонифицирует. «Аллегорические характеры, – пишет он, – представляют собой нечто среднее между непреложной реальностью человеческой жизни и чистыми абстракциями логического познания». Голодная и тощая волчица из первой песни «Божественной комедии» – не эмблема и не шифр алчности: это волчица и алчность разом, как во сне. Многосоставная природа – свойство любого символа. Скажем, каждый из живых героев «The Pilgrim’s Progress»[308] – Христианин, Аполлион, Господин Великодушный, Господин Правдоборец – представляет собой двойственный образ, а не наглядную картинку, которую легко обменять на отвлеченное существительное. (Вероятно, не такой уж неразрешимой оказалась бы задача создать краткую и потайную аллегорию, где все, что говорит и делает один из персонажей, было бы воплощенной несправедливостью, другой – милосердием, третий – ложью, и т. д.)

Роман, переведенный теперь Уэйли, я знал по более ранней версии Тимоти Ричарда, носившей занятное название «A Mission to Heaven»[309] (Шанхай, 1940). Кроме того, я читал его отрывки в «History of Chinese Literature»[310] (1901) Джайлса и «Anthologie de la littérature chinoise»[311] (1933) Сун Ненцзы.

Вероятно, самая заметная черта головокружительной аллегории У Ченэня – ее панорамный масштаб. Кажется, все происходит в каком-то бесконечном и скрупулезном мире, где существуют различимые светлые зоны и другая, темная сторона. Здесь есть реки, пещеры, горные хребты, моря и бесчисленные воинства; есть рыбы, барабаны и облака; есть усеянная клинками гора и карающее озеро, полное крови. Время расточается в романе с той же щедростью, что и пространство. Прежде чем обойти мир, главный герой – не отличающийся почтительностью каменный монах, появившийся на свет из каменного яйца, – коротает столетия в пещере. В своих странствиях он находит корешок, прорастающий каждые три тысячелетия; понюхавший его живет триста шестьдесят лет, попробовавший на вкус – сорок семь тысяч. В Западном Раю Будда рассказывает герою о божестве по имени Яшмовый Император. Путь этого Императора к совершенству занимает тысячу семьсот пятьдесят кальп, а в каждой кальпе – сто двадцать девять тысяч лет. «Кальпа» – санскритское слово: страсть к исполинским временным циклам и к беспредельным пространствам типична для народов Индостана, как и для современных астрономов или атомистов Абдеры. (Насколько помню, Шпенглер считал, будто непосредственное ощущение бесконечного времени и пространства – отличительная черта культур, именуемых им фаустовскими; между тем самый недвусмысленный памятник подобному переживанию мира – не шаткая и клочковатая драма Гёте, а старая космологическая поэма «De rerum natura»[312].)

Одна из находок этой книги – понимание того, что человеческое и божественное время несоизмеримы. Монах оказывается в чертогах Яшмового Императора, а на рассвете их покидает: на земле тем временем прошел год. Что-то похожее есть в мусульманских легендах. Там рассказывается, что однажды пророк был вознесен сверкающим скакуном, по имени Ал-Бурак, на седьмое небо и разговаривал с каждым из обитавших там старцев и ангелов, что он миновал Средоточие и почувствовал оледенивший сердце холод, когда Создатель положил руку ему на плечо. Взлетая с земли, Ал-Бурак задел своим чудесным копытом чашу с водой; вернувшись домой, пророк успел подхватить ее раньше, чем пролилась хоть одна капля… В мусульманском рассказе божественное время насыщеннее человеческого; в китайском оно растянутей и бедней.

Волшебная рука, чьи дары не скудеют, протагонист – бездельник и неряха, дракон западных морей, превращенный в коня, неясный и ленивый злодей по имени Песок, который отправляется вместе с героем на опаснейшие поиски бессмертия и завладевает им, пустившись на обман, сменяющие друг друга насилие и колдовство – таков общий сюжет этого аллегорического труда. Понятно, что с развитием сюжета герои переживают очищение: в заключительной главе все они восходят к Будде и возвращаются в мир с драгоценным грузом из пяти тысяч сорока восьми канонических книг. Дж. М. Робертсон в «Краткой истории христианства» утверждает, будто гностики возводили свои небесные иерархии по образцу земных бюрократий; китайцы тоже использовали этот метод: У Ченэнь злорадно бичует ангельскую бюрократию, метя тем самым в бюрократию мирскую. Обычно аллегорический жанр наводит печаль и скуку; этот неподражаемый роман отмечен какой-то безгрешной радостью. Над его страницами вспоминаешь не «Критикон» или священные ауто испанского театра, а последнюю книгу «Пантагрюэля» или сказки «Тысячи и одной ночи».

Чудес этой книги не пересчитать. Герой, замурованный злыми духами в железном шаре, с помощью колдовства увеличивается в размерах, но с ним вместе растет и шар. Узник уменьшается до неразличимой точки, шар – вместе с ним… В другой главе злой дух сражается с волшебником. Раненый волшебник превращается в четыре тысячи себе подобных. Дух бесстрастно роняет: «Умножиться – не диво, ты попробуй воссоединиться».

Есть и юмористические находки. Приглашенный колдуньями на чудовищный людоедский пир, монах сказывается вегетерианцем и откланивается.

В одной из последних глав встречается эпизод, в котором пафос и символика неразделимы. Цзян Цзан, человек из плоти и крови, идет во главе процессии странствующих призраков. В довершение множества превратностей путь им преграждает широкая и темная река с громадными волнами. Лодочник предлагает перевезти. Странники согласны, но человек с ужасом видит, что у лодки нет дна. Лодочник отвечает, что с начала времен он без малейшего вреда перевез уже тысячи людских поколений. На середине реки им встречается плывущий труп. Человек снова холодеет от страха; спутники призывают его смотреть лучше. Этот труп – его собственный; все обнимают Цзян Цзана и осыпают его поздравлениями.

По литературному уровню книга Артура Уэйли гораздо выше ричардовской, менее удачна она, пожалуй, лишь в отборе эпизодов. Перевод называется «Обезьяна» и вышел в этом году в Лондоне. Это работа одного из редких китаистов, который вместе с тем еще и писатель.

1942

Лесли Уэзерхед

«После смерти»

Однажды я составил антологию фантастической литературы. Не исключаю, что именно ее среди немногих избранниц спасет когда-нибудь новый Ной от нового потопа, но тем более должен признать свою вину: я не включил в нее непредсказуемых и несравненных мастеров жанра – Парменида и Платона, Иоанна Скота Эриугену и Альберта Великого, Спинозу и Лейбница, Канта и Фрэнсиса Брэдли. Чего, в самом деле, стоят все чудеса Уэллса либо Эдгара Аллана По – цветок, принесенный из будущего, или подчиняющийся гипнозу мертвец – рядом с изобретением Бога, кропотливой теорией существа, которое едино в трех лицах и одиноко пребывает вне времени? Что значит камень безоар рядом с предустановленной гармонией? Кто такой единорог перед Троицей, а Луций Апулея – перед множащимися Буддами Большой Колесницы? И что такое все ночи Шахразады в сравнении с одним доводом Беркли? Итак, я воздал должное многовековому созиданию Бога, но ад и рай (бесконечная награда и бесконечная кара) – не менее чудесные и ошеломляющие свидетельства человеческого воображения.

Богословы называют раем место вечного блаженства и радости, предупреждая, что адским мукам доступ сюда закрыт. Четвертая глава рецензируемой книги с полным основанием стирает эту границу. И ад, и рай, утверждает автор, – это не точки в пространстве, а предельные состояния души. Таково же мнение Андре Жида («Дневник», с. 677), говорящего о внутреннем аде, открытом, впрочем, уже в строке Мильтона: «Which way I fly is Hell, myself is Hell»[313].

Отчасти о том же пишет и Сведенборг, чьи безутешные души предпочитают пещеры и топи непереносимому для них сиянию рая. Уэзерхед отстаивает мысль о единой и разнородной запредельности, которая, смотря по наклонностям души, может быть адом, а может – раем.

Рай чуть ли не для каждого из нас означает блаженство. Но Батлер на исходе XIX века создал рай, где вовсе не исключены неудачи (да и кто бы вынес беспрерывное счастье?); соответственно, и в аду нет ничего отталкивающего, разве что сны. Году в 1902-м Шоу оснастил ад химерами эротики, самопожертвования, честолюбия и чистой вечной любви, перенеся в рай способность понять мир («Man and Superman»[314], действие третье).

Уэзерхед – писатель средний, почти никакой, он начитался душеспасительной словесности, и все же он чувствует, что слепое стремление к чистому и вечному блаженству по ту сторону смерти не менее смехотворно, чем по эту. Он пишет: «Высший смысл блаженства, называемого раем, – это служение, безоглядное и добровольное соучастие в трудах Христовых. Служа другим душам в других мирах, мы, не исключено, хоть немного помогаем спасению своей собственной». И еще: «Мука рая бездонна, и чем ближе мы к Богу в этом мире, тем глубже можем разделить Его жизнь в мире ином. А жизнь Бога – это мука. Он несет в сердце все грехи, все беды, все страдания мира. И пока на земле есть хоть один грешник, в раю не может царить блаженство». (Оригену, который учил о конечном единении Творца со всею тварью, включая бесов, этот сон уже снился.)

Не знаю, что думает об этих полутеософских догадках читатель. Католики (имею в виду аргентинцев) верят в мир иной, но, насколько я заметил, не интересуются им. Я – напротив: интересуюсь, но не верю.

1943

Рецензии на фильмы и критика

Два фильма

(«Саботаж», «Раньше парни не прилизывали волосы»)

За два вечера я посмотрел два фильма. Первый (в обоих смыслах), по словам режиссера, был «вдохновлен романом Джозефа Конрада „Тайный агент“». Впрочем, должен признать, что и без этого свидетельства между ними заметна взаимосвязь, хотя едва ли здесь уместно сакральное слово «вдохновлен». Умелая работа художника и нелепая киносъемка – вот мое беспристрастное мнение, «вдохновленное» последним фильмом Хичкока. Что касается Джозефа Конрада… Несомненно, за некоторыми исключениями сюжетная линия «Саботажа» (1936) совпадает с сюжетом «Тайного агента» (1907); нет сомнений и в том, что события, о которых повествует Конрад, имеют психологическую – и только психологическую – ценность. Конрад показывает нам характер и судьбу мистера Верлока: ленивого, толстого и сентиментального человека, который идет на преступление из-за отчаяния и страха. Хичкок превращает его в непостижимого славяно-германского сатану. Почти пророческий отрывок из «Тайного агента» нивелирует и опровергают такую интерпретацию:

«Грузный м-р Верлок… имел вид обеспеченного ремесленника, но вместе с тем в нем было что-то странное, не присущее человеку, живущему честным трудом, нечто общее всем людям, эксплуатирующим для собственной выгоды человеческие пороки и слабости, – особый отпечаток нравственного нигилизма, свойственного содержателям игорных притонов и разных вертепов, сыщикам, кабатчикам и до некоторой степени изобретателям патентованных целебных средств, электрических поясов и т. д. Впрочем, у людей последней категории бывает дьявольское выражение лица, а в лице м-ра Верлока не было абсолютно ничего дьявольского»[315].

Хичкок решил проигнорировать это указание. Я не сожалею об этой странной неточности; мне лишь досадно, что он поставил перед собой столь мелкую задачу. Конрад позволяет нам в полной мере понять человека, убившего ребенка; Хичкок посвящает свое искусство (и печальные раскосые глаза Сильвии Сидни) тому, чтобы эта смерть довела зрителя до слез. Конрад преследовал интеллектуальную цель, Хичкок – сентиментальную. Мало того, в фильме – о вымученный, пресный кошмар! – есть и любовная линия, ее участники столь же целомудренны, сколь и влюблены: это несчастная миссис Верлок и щеголеватый симпатичный детектив, маскирующийся под зеленщика.

Второй фильм носит информативное название: «Раньше парни не прилизывали волосы» («The Boys of Yesteryear Didn’t Slick Their Hair»). (Некоторые информативные заглавия просто чудесны: «The General Died at Dawn»[316].) Этот фильм, несомненно, один из лучших аргентинских фильмов, которые я видел, – и, значит, один из худших фильмов на свете. Диалоги совершенно неестественны. Персонажи – крупные бандиты и простые хулиганы 1906 года – говорят и живут лишь таким образом, чтобы отличаться от людей из 1937-го. Они не существуют вне своего времени и места. В фильме есть одна драка и одна схватка на ножах. Актеры не умеют ни наносить удары, ни парировать, ни боксировать – и это портит впечатление.

Тема фильма, «моральный нигилизм», или прогрессирующий упадок Буэнос-Айреса, безусловно, привлекательна, но режиссер с ней не справляется. Герой, который должен быть символом прежних добродетелей – и прежнего скепсиса, – это уже итальянизированный житель Буэнос-Айреса, портеньо, наивно восприимчивый к постыдным соблазнам апокрифического патриотизма и сентиментального танго.

1937

Утомительный фильм

В фильме «Citizen Kane»[317] (который в Аргентине получил название «Гражданин») по меньшей мере два сюжета. Первый – до невозможности банальный – подкупает самую широкую публику. Его можно сформулировать так: тщеславный миллионер приобретает статуи, усадьбы, дворцы, бассейны, бриллианты, автомобили, книги, мужчин и женщин; подобно своему собирателю-предшественнику (чьи наблюдения принято приписывать Святому Духу), он обнаруживает, что это богатство и изобилие не что иное, как суета сует; единственное, по чему он тоскует перед смертью, – это плохонькие детские санки, на которых он катался в детстве.

Второй сюжет значительно выше. Он объединяет книгу Екклесиаста с творчеством другого скептика – Франца Кафки. Тема (метафизическая и детективная и в то же время психологическая и аллегорическая) – исследование тайн души человека через сотворенные им дела, сказанные им слова и сломанные им судьбы. Тот же механизм работает в «Случае» (1914) Джозефа Конрада и в прекрасном фильме «Сила и слава»: в сущности, это рапсодия разнородных сцен, рассказанных не по порядку. Орсон Уэллс блистательно показывает фрагменты жизни Чарльза Фостера Кейна и предлагает зрителям самим собрать их воедино. Мотивы множественности и разобщенности красной нитью проходят через весь фильм: первые сцены повествуют о богатствах, накопленных Фостером Кейном, а в одной из последних – несчастная женщина, прекрасная и страдающая, собирает на полу замка, превращенного в музей, гигантский пазл. В финале мы понимаем, что фрагменты не объединены никаким тайным элементом: унылый Чарльз Фостер Кейн – это симулякр, воплощенный хаос видимостей. (Возможный вывод, предвиденный Дэвидом Юмом, Эрнстом Махом и нашим Маседонио Фернандесом: ни один человек не знает, кем он является, и ни один человек не является кем бы то ни было.) В одном из рассказов Честертона – кажется, в «Профиле Цезаря» – герой замечает, что нет ничего страшнее лабиринта, в котором нет центра. «Гражданин Кейн» и есть такой лабиринт.

Все мы знаем, что праздники, дворцы, большие компании, обеды для писателей и журналистов, сердечная атмосфера честного и непринужденного товарищества по сути своей отвратительны. «Гражданин Кейн» – первый фильм, в котором осознанно утверждается эта истина.

Операторская работа заслуживает отдельного внимания. Есть кадры удивительной глубины и кадры, задний план которых (как на полотнах прерафаэлитов) выведен не менее детально, чем передний.

Осмелюсь, впрочем, предположить, что «Гражданина Кейна» ждет судьба некоторых фильмов Гриффита или Пудовкина, историческую значимость которых никто не отрицает, но которые едва ли кто-то возьмется пересматривать. Фильм страдает гигантизмом, педантизмом, занудством. Он не интеллектуален, он гениален – в самом мрачном и немецком смысле этого дурного слова.

1941

Очередное превращение доктора Джекила и Эдварда Хайда

Это уже третье оскорбление, нанесенное Голливудом Роберту Луису Стивенсону. Теперь оно именуется «Человек и зверь» и лежит на совести Виктора Флеминга, со зловещей точностью перенесшего на экран все эстетические и моральные дефекты предыдущей версии (диверсии? перверсии?) Рубена Мамуляна. Начну с последних дефектов – моральных. В романе 1886 года доктор Джекил, как всякий человек, морально раздвоен, тогда как его ипостась Эдвард Хайд – безоговорочный и беспримесный злодей; в фильме года 1941-го юный патологоанатом доктор Джекил – сама непорочность, а его ипостась Хайд – развратник с чертами садиста и циркача. Добро, по разумению голливудских мыслителей, – это помолвка с целомудренной и состоятельной мисс Ланой Тернер, зло же (так занимавшее Юма и ересиархов Александрии) – это незаконное сожительство с фрекен Ингрид Бергман или Мириам Хопкинс. Не стоит труда объяснять, что Стивенсон не несет за подобное толкование или уродование проблемы ни малейшей ответственности. В заключительной главе повести он сам называет пороки Джекила: чувственность и лицемерие, а в одном из своих «Ethical Studies»[318] в 1888 году берется перечислить «все проявления истинно дьявольской сущности» и составляет следующий список: «Зависть, коварство, ложь, рабье молчание, порочащая правда, клевета, мелкое тиранство, отравление домашней жизни жалобами». (От себя добавлю, что сексуальные отношения, если к ним не примешивается предательство, алчность или тщеславие, в сферу этики не входят.)

Эстетика ленты еще рудиментарней, чем ее теология. В книге единая природа Джекила и Хайда составляет тайну и приберегается до конца девятой главы. Аллегорическая повесть принимает вид детективного романа, читатель не догадывается о том, что Джекил и Хайд – один человек, само название книги наводит на мысль о двух разных героях. Перенести этот прием на экран не составляет никакого труда. Представим себе такую детективную проблему: в действии участвуют два известных публике актера (взять хотя бы Спенсера Треси или Джорджа Рафта); они могут пользоваться одними и теми же репликами, упоминать факты, предполагающие у них общее прошлое; и когда зритель забывает, кто из них – кто, один выпивает волшебный напиток, превращаясь в другого. (Конечно, выполнение подобного плана потребует двух-трех фонетических хитростей: нужно изменить имена героев и т. п.) Человек куда более просвещенный, чем я, Виктор Флеминг не верит ни в чудо, ни в тайну: в первых же сценах фильма Спенсер Треси без колебаний глотает переменчивый настой и превращается в Спенсера Треси под другим париком и с чертами негроида.

Отойдя от дуалистической притчи Стивенсона и приблизившись к «Беседе птиц», написанной (в XII веке нашей эры) Фаридаддином Аттаром, мы вполне можем вообразить себе пантеистический фильм, где многочисленные персонажи становятся в конце Единым, который неуничтожим.

1941

Два фильма

(«Вперед, путешественник», «Кошмар»)

Существует мнение, что учение о переселении душ и циклическом времени, или о Вечном Возвращении, было навеяно парамнезией – внезапным, тревожным ощущением, будто вы уже проживали настоящий момент. Как бы ни был забывчив человек, в Буэнос-Айресе нет ни одного кинозрителя, который – в 18:30 и 22:45 – не испытал бы этого ощущения. Голливуд, подобно греческим трагикам, в течение многих лет придерживался десяти-двенадцати основных сюжетов: летчик, который погибает в подходящей авиакатастрофе, спасая друга, в которого влюблена его жена; лживая секретарша, которая не отказывается от подарков в виде мехов, квартир, автомобилей и украшений, но отваживает или убивает дарителя, когда тот «заходит слишком далеко»; молчаливый знаменитый журналист, который ищет дружбы с гангстером только ради того, чтобы предать его и отправить на виселицу…

Последней жертвой этого нелепого аскетизма стала мисс Бетт Дейвис. Ее заставили изобразить такую романтическую картинку: женщина, обремененная властной матерью и очками – и к тому же считающая себя некрасивой и блеклой. Психиатр (Клод Рейнс) уговаривает ее провести отпуск среди пальм, поиграть в теннис, съездить в Бразилию, снять очки, сменить портниху. Пятисоставная терапия помогает: капитан корабля, на котором она возвращается домой, повторяет очевидную истину, что ни одна из женщин на борту не сравнится с мисс Дейвис. После этих слов племянница, прежде отпускавшая саркастические шутки, теперь молит героиню о прощении. На экранах всех кинотеатров мира фильм постулирует свой смелый тезис: «Искаженная мисс Дейвис не столь красива».

Этот странный фильм называется «Вперед, путешественник». Режиссером выступил некий Ирвинг Рэппер: вероятно, не глупый человек – но, к несчастью, он все же сумел исковеркать трагический образ героини «Лисичек», «Письма» и «Бремени страстей человеческих».

«Кошмар» менее амбициозен и более приемлем. Фильм начинается как детектив, но тут же превращается в лихую приключенческую картину. «Кошмар» страдает всеми недостатками обоих жанров – но его достоинство в том, что он не скучен. Сюжет удивлял зрителя уже сотни раз. Красивая девушка и заурядный мужчина сражаются против всемогущей злобной организации: до войны это был Китай, теперь же это гестапо и шпионы Третьего рейха. Незадачливые режиссеры таких фильмов руководствуются двумя намерениями: во-первых, показать, что люди с востока (или пруссаки) сочетают абсолютное зло с абсолютным коварством и умом; а во-вторых, показать, что всегда найдется благонамеренный человек, которому удастся их перехитрить. Эти противоположные цели нейтрализуют друг друга со всей неизбежностью. Герою и героине угрожают различные опасности, которые оказываются мнимыми и не причиняют никакого вреда, поскольку зрители прекрасно знают, что фильм должен длиться час – общеизвестный факт, обеспечивающий героям долголетие или бессмертие в течение шестидесяти минут. Еще одна условность, портящая такие кинокартины, – сверхчеловеческое мужество главных героев: им говорят, что они умрут, а те улыбаются. Зрители улыбаются в ответ.

1943

О дубляже

Комбинаторные возможности искусства не бесконечны, но зачастую они пугают. Греки создали химеру – чудище с головой льва, головой дракона и головой козы; богословы второго века – Троицу, в которой непонятным образом соединены Отец, Сын и Святой Дух; китайские зоологи измыслили цзы-ян, диковинную и алую птицу с шестью лапами и четырьмя крылами, но без лица и глаз; геометры XIX века – гиперкуб, четырехмерную фигуру, содержащую бесконечное количество кубов; на ее гранях располагаются восемь кубов и двадцать четыре квадрата. Не так давно Голливуд обогатил эту роскошную кунсткамеру: с помощью одного коварного трюка, имя которому дубляж, он предлагает нам чудовищ, сочетающих прекрасный облик Греты Гарбо с голосом Альдонсы Лоренсо. Не могу не поделиться своим изумлением от этого трудоемкого чуда, этих ловких фонетико-визуальных аномалий.

Защитники дубляжа, вероятно, скажут, что возражения, которые можно выдвинуть против дубляжа, можно выдвинуть и против любого другого способа перевода. При такой аргументации не учитывается или замалчивается главный недостаток дубляжа – произвольная пересадка чужого голоса и чужого языка. Голос Хепберн или Гарбо не факультативен; для всего мира это их сущностный атрибут. Также следует напомнить, что мимика английского языка отличается от мимики испанского[319].

Я слышал, что дубляж пользуется успехом в провинциях. Это не более чем апелляция к авторитету: пока не будут опубликованы умозаключения connaisseurs[320] из Чилесито или Чивилькои, я не дам себя запугать. Я также слышал, что дубляж отраден или терпим для тех, кто не знает английского. Мое знание английского не столь совершенно, как незнание русского; но, несмотря на это, я соглашусь пересмотреть «Александра Невского» только на русском и с большой охотой посмотрю его в девятый или десятый раз, если он будет идти на языке оригинала или на языке, который я сочту таковым. Последнее весьма существенно; осознание подмены и обмана гораздо хуже, чем дубляж и та подмена, которую он подразумевает.

Нет ни одного поборника дубляжа, который в конце концов не сослался бы на предопределенность и детерминизм. Они уверяют, что прием дубляжа – плод неумолимой эволюции и что вскоре мы окажемся перед выбором: смотреть дублированные фильмы или не смотреть вообще. Учитывая, что мировой кинематограф сейчас переживает упадок (и его не спасают единичные удачи, такие как «Маска Димитриоса»), второй вариант не столь болезнен. Недавние потуги – я разумею «Дневник нациста» из Москвы и «Историю доктора Васселля» из Голливуда – побуждают нас рассматривать этот вариант как негатив рая. «Sightseeing is the art of disappointment»[321], — заметил Стивенсон; это определение годится и для кинематографа, и (увы, слишком часто) для долгого неотложного упражнения, имя которому – жизнь.

1945

Часть V

Девять очерков о Данте

1945–1951

Предисловие

Представим себе обнаруженную среди восточных книг миниатюру, написанную много веков назад. Она может оказаться арабской, объединяющей в себе все сюжеты «Тысячи и одной ночи», а может быть, это китайская иллюстрация к роману с сотнями и тысячами персонажей. Среди множества изображений одно – дерево, похожее на опрокинутый конус и горящие багрянцем мечети за железной оградой – привлекает наше внимание, – и уже от него взгляд переходит к другим. День угасает, слабеет свет, и, наполовину разглядев миниатюру, мы понимаем, что нет на земле ничего, что не изображено здесь. Все, что было, есть и будет, случившееся и грядущее, все это ждет нас где-то в этом безмолвном лабиринте… Я вообразил волшебную вещь, миниатюру, являющую собой микрокосм; поэма Данте – это подобная миниатюра, охватывающая всю Вселенную. Однако мне кажется, что, если бы можно было прочесть ее в неведении (увы, эта радость нам недоступна), вселенское оказалось бы не первым, что бросилось нам в глаза, не самым возвышенным или величественным. Гораздо раньше, мне думается, мы обратим внимание на менее подавляющие и гораздо более привлекательные особенности поэмы; прежде всего, возможно, на то, что отмечают английские исследователи Данте: разнообразие и верность точных описаний. Поэту мало сказать, что свитые вместе человек и змея превращаются друг в друга, человек становится змеей, а змея человеком; он сравнивает эту двойную метаморфозу с горением бумаги, когда по белому листу, превращая его в черный, бурою каймой бежит огонь («Ад», XXV, 64). Ему мало сказать, что во тьме седьмого круга грешники прищуривают глаза, чтобы различить что-либо, он сравнивает их с людьми, озирающими друг друга в новолуние, или со старым швецом, вдевающим в иголку нить («Ад», XV, 19). Ему мало сказать, что в глубинах Вселенной вода замерзает, он пишет об озере: «подобное стеклу, а не волнам» («Ад», XXXII, 24)… Именно эти сравнения имела в виду Маколей, когда утверждала, в противоположность Кэри, что «туманно-возвышенное» в поэме Мильтона и его «великолепные обобщения» трогают меньше, чем дантовские подробности. Впоследствии Рёскин («Modern Painters»[322], IV, XIV) подверг критике хаотические картины поэмы Мильтона, отдавая предпочтение строгой топографии преисподней, описанной Данте. Известно, что поэты привержены к гиперболам: у Петрарки или у Гонгоры волосы женщины всегда золото, а вода – непременно хрусталь; этот грубый, механически употребляемый алфавит символов, основанный, как можно предположить, на безразличии и небрежности, обесценивает слова. Данте не допускает этой ошибки; в его произведении нет ни одного неверного слова.

Точность, о которой я говорил, ни в коей мере не относится к риторическому мастерству; она – свидетельство честности, цельности, которой отмечен каждый эпизод поэмы. То же самое можно сказать и о психологической верности характеристик, совершенно изумительных и в то же время непритязательных. Ими пронизана насквозь вся поэма, некоторые мне хочется привести здесь. Души, обреченные аду, рыдают и проклинают Бога; когда же они спускаются в лодку Харона, их страх сменяется устремленностью вперед и невыносимым волнением («Ад», III, 124). Услышав из уст Вергилия, что тот никогда не попадет на небо, Данте тут же обращается к нему, называя своим учителем и господином, чтобы показать, что признание Вергилия не уменьшает его привязанности, а, напротив, усиливает ее («Ад», IV, 39). В черной буре второго круга Ада Данте хочет узнать у Паоло и Франчески о начале их любви, и Франческа рассказывает ему, как они полюбили друг друга, не подозревая об этом, «soli eravamo e sanza alcun sospetto»[323], что любовь открылась им благодаря случайной книге, которую они читали. Вергилий осуждает высокомерные притязания постичь разумом бесконечную божественность и тут же потупляет взор и смолкает, так как сам он один из этих несчастных («Чистилище», III, 34). На крутом склоне горы Чистилища тень мантуанца Сорделло спрашивает у тени Вергилия, откуда он; едва тот успевает сказать «Мантуя», Сорделло перебивает его и заключает в объятия («Чистилище», VI, 58). Романы нашего времени многословно описывают мыслительные процессы; Данте предоставляет нам догадываться о них по намерению или жесту.

Поль Клодель заметил однажды, что видения, которые ожидают нас после смерти, вряд ли окажутся девятью кругами Ада, уступами склонов Чистилища или концентрическими небесами Рая. Данте, несомненно, согласился бы с ним; поэт создал эту топографию смерти, повинуясь требованиям схоластики и формы своей поэмы.

Птолемеева астрономия и христианская теология определяют Вселенную Данте. Земля – неподвижный шар; в центре Северного полушария (предназначенного для людей) высится гора Сион; под прямым углом с востока к горе течет река Ганг; под прямым углом на запад – вытекает река Эбро. Южное полушарие состоит из воды, а не из земли и запретно для людей; в центре его – антипод Сиона, гора Чистилища. Две реки и две противостоящие горы образуют на шаре крест. Под горой Сион, но гораздо шире ее уходит вглубь к центру Земли воронка Ада, разделенная на нисходящие круги, подобные рядам амфитеатра. Кругов девять, их топография чудовищна и губительна; пять первых образуют Верхний Ад, четыре последних – Нижний Ад, представляющий собой город с горящими багрянцем мечетями, окруженный железными стенами. Внутри его – могилы, выбоины, обрывы, топи и зыбучие пески. В самой глубине воронки – Люцифер, «червь, которым мир пронзен». Расщелина, которую пробили в скале летейские воды, связывает глубины Ада и подножие Чистилища. Эта гора со всех сторон окружена водой, в нее можно войти, по склону горы расположены уступы, каждый из которых символизирует смертный грех; Райский Сад цветет на вершине. Вокруг Земли вращаются девять концентрических сфер; семь первых – это планетарные небеса (небеса Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна); восьмая – небо неподвижных звезд; девятая – кристальное небо, называемое иначе Перводвигателем. Его окружает Эмпирей, где вокруг точки, которая есть Бог, раскрывается безмерная Райская роза. Можно догадаться, что кругов розы – девять… Таково в общих чертах строение дантовского мира, в котором главную роль играют числа один и три, а также круг. Демиург, или Творец, трактата «Тимей», книги, о которой Данте упоминает («Пир», III, 5; «Рай», IV, 49), полагает, что самое совершенное движение – это вращение, а самое совершенное тело – шар; такое суждение с Демиургом Платона разделяют Ксенофан и Парменид, оно же определяет географию трех миров, описанных Данте.

Девять вращающихся небес и Южное полушарие, состоящее из воды, с горой посредине явно соответствуют устаревшей космологии; некоторые полагают, что этот эпитет применим также к необыкновенному построению поэмы. Девять кругов Ада (рассуждают они) – не менее старая и не заслуживающая доверия концепция, чем девять небес Птолемея, а Чистилище не более реально, чем гора, на которой расположил его Данте. На эти возражения можно ответить по-разному: прежде всего, Данте не намеревался описывать подлинную или правдоподобную топографию мира иного. Так заявлял он сам; в известном письме к Кангранде, написанном по-латыни, Данте определяет сюжет «Комедии»: в буквальном смысле это состояние души после смерти, а в аллегорическом – человек, по своим достоинствам и недостаткам заслуживающий кары или божественной награды. Джакопо Алигьери, сын поэта, развил эту мысль. Во вступлении к его комментарию мы читаем, что «Комедия» стремится аллегорически изобразить три способа существования человечества и что в первой ее части речь идет о грехе, и автор называет ее Адом, вторая – это переход от греха к добродетели – именуется Чистилищем, в третьей описано жилище людей совершенных, Рай, «дабы показать, что добродетели и счастье в равной мере необходимы людям для достижения высшего блага». Так это расценивали и другие комментаторы давних времен, например Джакопо делла Лана, который объясняет: «Поскольку поэт считал, что человеческая жизнь может быть трех видов, а именно жизнь грешников, жизнь кающихся и жизнь праведников, он разделил свою книгу на три части – Ад, Чистилище и Рай».

Еще одно свидетельство принадлежит Франческо да Бути, который занимался комментированием «Комедии» в конце XIV века. Вот фраза из его письма: «Сюжет поэмы в буквальном смысле – состояние душ, расставшихся с телом, а в нравственном смысле – награды и кары, которые человек заслуживает по собственной воле».

Гюго в стихотворении «Что поведала тень» пишет, что призрак, каким в Аду видится Каину Авель, и тот, в котором Нерон узнает Агриппину, – один.

Автору «Комедии» вменяется в вину нечто гораздо более серьезное, чем устаревшая концепция, – его обвиняют в жестокости. Ницше в «Сумерках идолов» (1888) высказал это суждение с опрометчивой язвительностью, уподобив Данте гиене, «слагающей стихи на могилах». Образ явно не столь замысловат, сколь напыщен; своей известностью – незаслуженной известностью – он обязан привычке исступленно и необдуманно высказывать общее мнение. Лучший способ опровергнуть это обвинение – разобраться, есть ли для него основания.

Существует причина иного, технического характера, объясняющая суровость и жестокость, в которых обвиняют Данте. Пантеистическое представление о Боге, который в то же время является и Вселенной, и каждым из своих созданий, и судьбою этих созданий, можно считать ересью и ошибкой в применении к действительности, но оно совершенно неоспоримо в отношении поэта и его произведений. Поэт – это каждый из героев вымышленного им мира, каждое дуновение и каждая мелочь. Одна из его задач, не самая легкая, – скрыть или преуменьшить свое всемогущество. Она особенно трудна в случае Данте, который по самому характеру поэмы должен провозглашать спасение или обрекать на вечные муки, чтобы читателям при этом не казалось, что Справедливость, выносящая приговоры, в конечном итоге он сам. Для этого он вводит себя в число персонажей и делает так, что его суждения не совпадают или не всегда совпадают – как в случае с Филиппо Ардженти или с Иудой – с божественными решениями.

1945–51/1982

Высокий замок из песни четвертой

В начале XIX века или в конце XVIII в обиход вошло несколько английских прилагательных (eerie, uncanny, weird)[324] древнеанглийских или шотландских корней. Они служат для определения мест или предметов, возбуждающих безотчетный страх. Такие эпитеты соответствуют романтическому восприятию пейзажа. В немецком языке они прекрасно передаются словом «unheimlich»[325], в испанском, пожалуй, наиболее подходящим окажется слово «siniestro» – «злополучный, роковой». Раздумывая над своеобразием понятия «uncanniness»[326], я написал однажды: «Дворец Подземного Пламени, предстающий перед нами на заключительных страницах „Ватека“ (1782) Уильяма Бекфорда, – это первый действительно жестокий ад в литературе. Самое известное изображение ада, печальное царство „Комедии“, не жестоко, это место, где происходят жестокие вещи. Различие существенное.

Стивенсон („A Chapter on Dreams“)[327] рассказывает, что в детских снах его преследовал отвратительный оттенок бурого цвета; Честертон („The Man Who Was Thursday“[328], VI) представляет себе, что у западных пределов мира, судя по слухам, растет дерево, которое и больше, и меньше, чем дерево, а у восточных – некая башня, сама архитектура которой зловеща. В „Рукописи, найденной в бутылке“ По рассказывает о некоем южном море, волны которого бороздит корпус корабля, подобный живому телу моряка; Мелвилл в „Моби Дике“ отводит много места описанию ужаса, который внушает невыносимая белизна кита… Примеры можно множить; хотя, наверное, было бы достаточно заметить, что дантовский Ад возвеличивает понятие тюрьмы[329], в то время как ад Бекфорда славит подземные туннели кошмара».

На днях ночью на набережной Конституции мне внезапно вспомнился прекрасный пример uncanniness, тихого, безмолвного ужаса в самом начале «Комедии». Обращение к тексту подтвердило правильность воспоминания. Я говорю о песни IV «Ада», одной из самых известных.

Дочитав последние страницы «Рая», понимаешь, что «Комедия» может заключать в себе многое или даже все; но в самом начале она – сновидение Данте, который, в свою очередь, не более чем часть сновидения. Он говорит нам, что не знает, как очутился в сумрачном лесу, «tant’era pieno di sonno a quel punto»[330]; здесь «sonno» – метафора состояния грешной души, но в то же время и неясное начало сна. Затем он рассказывает о волчице, преградившей ему дорогу, – «немало душ из-за нее скорбело» («Ад», I, 51); Гвидо Витали замечает, что эта фраза не может быть вызвана просто появлением зверя; Данте чувствует это, как мы часто чувствуем нечто подобное во сне. В лесу появляется незнакомец, едва узрев которого Данте понимает, что тот хранит долгое безмолвие, – еще один пример сновидческого прозрения. Оно, замечает Момильяно, не оправдано логически, но оправдано поэтически. Начинается фантастическое путешествие. При входе в первый круг Ада лицо Вергилия покрывает смертельная бледность, которую Данте приписывает страху.

Вергилий объясняет Данте, что тот счел испугом печаль об осужденных и что он сам тоже в их числе («е di questi cotai son io medesmo»)[331]. Данте, чтобы смягчить ужас признания или чтобы выразить свою преданность, обращается к своему вожатому с почтительностью: «Dimmi, maestro mio, dimmi, segnore»[332]. Вздохи, вздохи, вызванные печалью, а не исторгнутые мучениями, заставляют трепетать воздух. Вергилий объясняет, что они находятся в Аду тех, кто умер раньше, чем была провозглашена Вера; четыре благородные тени приветствуют его; на их лицах не видно ни печали, ни радости; это Гомер, Гораций, Овидий и Лукан, в правой руке у Гомера меч, символ его первенства в эпической поэзии. Славные тени приветствуют Данте как равного и ведут его в свою вечную обитель, в замок, семь раз обведенный высокими стенами (это семь свободных искусств или три умственные добродетели и четыре нравственные) и рвом (земные блага или красноречие), которые преграждают путь, как если бы материалом для них служила земля. Обитатели замка – люди весьма почтенные; они мало говорят, речь их безыскусна, взгляды неторопливы и серьезны. Около замка трава, отливающая таинственной зеленью. Поднявшись на холм, Данте видит античных и библейских героев, а также мусульманина («Averois, che’l gran comento feo»)[333]. Один узнаваем по памятному облику («Cesare armato con li occhi grifagni»)[334], другого можно распознать по одиночеству, подчеркивающему его величие («е solo, in parte, vidi’l Saladino»)[335], они живут, томимые безнадежным стремлением; страданий они не испытывают, но знают, что отвергнуты Богом. Скупое перечисление имен собственных, скорее информативное, чем пробуждающее эмоции, завершает песнь.

Упоминание о Лимбе Предков, именуемом Лоном Авраамовым (Лк. 16: 22), и о Лимбе, где находятся души младенцев, умерших без крещения, известны в теологии, идея поместить туда добродетельных язычников, как свидетельствует Франческо Торрака, принадлежит Данте. В тяжелые, бедственные времена поэт ищет оплота в великой римской истории. Он хотел почтить ее в своей книге, но не мог не знать – как замечает Гвидо Витали, – что излишняя приверженность к античному миру идет вразрез с задачами его Веры. Данте не может, вопреки ей, спасти своих героев; он воображает их в обители зла, Аде, лишенных возможности видеть Бога на небесах и принадлежать ему, и сострадает их таинственной судьбе. Спустя годы, изображая Небо Юпитера, он возвращается к этой проблеме. Боккаччо находит, что между написанием VII и VIII песней «Ада» большой перерыв, вызванный изгнанием Данте, полагая, что стих «Iо dico, seguitando ch’assai prima»[336] содержит намек на реальные события, хотя гораздо более ощутимо различие между песнью о замке и следующими за нею. В V песни Данте заставляет Франческу да Римини произнести бессмертные слова; в предыдущей он не дает говорить ни Аристотелю, ни Гераклиту, ни Орфею, если даже и думает об этом приеме. Задуманное или случайное, их молчание усиливает мрачность всей сцены. Бенедетто Кроче пишет: «В высоком замке, где присутствуют великие люди и мудрецы, сухое сообщение занимает место усмиренной поэзии. Восхищение, благоговение, печаль – все эти чувства лишь обозначены, но не раскрыты» («La poesia di Dante»[337], 1920). Комментаторы отмечают контраст между средневековой архитектурой замка и его античными обитателями; такое смещение или смешение, характерное для живописи того времени, усиливает сходство всего эпизода со сновидением.

В замысле и написании песни IV можно отметить ряд положений теологического свойства. Прилежный читатель «Энеиды» представляет себе усопших в Элизиуме либо в каком-то средневековом варианте этих счастливых полей; в строке «in luogo aperto, luminoso e alto»[338] содержится реминисценция могильного холма, откуда Эней видит своих римлян, «largior hic campos aether»[339]. По причинам теологическим Данте должен был поместить свой высокий замок в Ад. Марио Росси усматривает в этом столкновении поэтического и формального, божественного прозрения и жестокого приговора внутреннюю противоречивость песни и источник различных несоответствий. В одном месте Данте говорит, что воздух дрожит от бесконечных вздохов; в другом – что на лицах великих теней нет ни печали, ни радости. Способность поэта к всеведению еще не достигла полного расцвета. Этому недостаточному умению поэта мы обязаны ощущением некоторой застылости, неотъемлемой от ужаса, который вызывают замок и его обитатели, или узники. В нем есть нечто схожее с удручающим музеем восковых фигур в этом мирном убежище. Вооруженный и праздный Цезарь, вечно сидящая возле отца Лавиния, уверенность, что завтрашний день будет неотличим от сегодняшнего или вчерашнего. В дальнейшем в одном из стихов «Чистилища» говорится, что тени поэтов, которым запрещено писать, так как они в Аду, проводят вечность за литературными спорами[340].

Ужас, царящий в замке, определяется причинами словесного порядка, а не глубинной подоплекой. Богослов сказал бы, что отсутствия Бога достаточно, чтобы сделать замок ужасным. Возможно, он согласился бы с терциной, в которой изобличается тщета земной славы:

Non è il mondan romore altro ch’un fiato

di vento, ch’or vien quinci e or vien quindi

e muta nome perché muta lato[341].

Я предложил бы другое объяснение, личного свойства. В этом фрагменте «Комедии» Гомер, Гораций, Овидий и Лукан представляют собою проекции, или фантазии, самого Данте, который знает, что он не ниже их в действительности или по своим возможностям. Это тот же тип людей, что и Данте в собственных глазах, а в будущем – в глазах других: известный поэт. Тени великих людей принимают Данте в свое собрание:

…ch’e si mi fecer della loro schiera

si ch’io fui sesto tra cotanto senno[342].

Это образы сна Данте, едва отделившиеся от спящего. Они ведут нескончаемые беседы о литературе (чем еще могут они заниматься?). Ими прочитана «Илиада» или «Фарсалия» или написана «Комедия»; им нет равных в их искусстве, и тем не менее они пребывают в аду, поскольку их забыла Беатриче.

1951

Мнимая загадка Уголино

Я (и никто на свете) не прочел всех комментаторов Данте, но подозреваю, что загадку 75-го стиха предпоследней песни «Ада» они выдумали сами, смешав искусство с реальностью. В этом стихе пизанец Уголино, рассказывая о гибели своих детей в Голодной Башне, признает, что голод сильнее горя: «Poscia, piú che’l dolor, pote il digiuno»[343]. К старинным комментаторам мой упрек не относится; для них в этом стихе не было никакой загадки, поскольку все они понимали его одинаково: горе не смогло убить Уголино, а голод – смог. Из этого исходит и Джефри Чосер в своем незамысловатом резюме эпизода, вкрапленном в «Кентерберийские рассказы».

Вернемся к самой сцене. В ледяной яме круга девятого Уголино беспрерывно вгрызается в затылок Руджери дельи Убальдини, отирая окровавленный рот волосами жертвы. Он поднимает уста (не лицо!) от мерзостного брашна и рассказывает, что Руджери предал его и бросил вместе с сыновьями в темницу. В узком окне застенка он перевидал немало сменяющих друг друга лун, пока ему не приснилось, как Руджери во главе голодной стаи гончих теснит к горе волка и его волчат. Утром он слышит стук молотка, заколачивающего вход в башню. В полной тишине проходят день и ночь. Уголино от горя кусает себе пальцы, сыновья думают, что его мучит голод, и предлагают отцу свои зачатые им тела. На пятый и шестой день они один за другим умирают у него на глазах. Ослепнув, он разговаривает с умершими, обливает их слезами и ощупывает в темноте; затем голод пересиливает муки.

Я уже упоминал, как толковали этот эпизод старинные комментаторы. Рамбальди де Имола в XIV веке пишет: «Речь здесь о том, что голод побеждает даже того, кого не могло осилить и убить горе». Из новейших комментаторов эту версию поддерживают Франческо Торрака, Гвидо Витали и Томмазо Казини. Первый видит в словах Уголино оцепенение и муки совести, последний добавляет: «Нынешние толкователи выдумали, будто Уголино в конце концов насытился телами своих детей, – вымысел, противоречащий как природе, так и истории», – считая сам спор бессмыслицей. Таково и мнение Бенедетто Кроче, полагающего, что из двух версий традиционная последовательней и правдоподобней. Резонно замечание Бьянки: «Иные думают, будто Уголино пожрал плоть своих детей, – мысль несообразная, но трудно опровержимая». Луиджи Пьетробоно (к нему я еще вернусь) считает, что стих намеренно оставлен загадочным.

Прежде чем включиться в этот «бессмысленный спор», хочу ненадолго задержаться на единодушном самопожертвовании сыновей. Они умоляют отца взять тела, которые он им дал:

…tu ne vestisti

queste miseri carni, e tu le spoglia[344].

Подозреваю, это место вызывает у всех, кто им восхищается, тем большую неловкость. Де Санктис («Storia della letteratura Italiana»[345], IX) задумывается над неожиданными смысловыми связями противоречивых образов; Д’Овидио отмечает, что «тонкий и сжатый рассказ о сыновнем порыве практически обезоруживает критика». А на мой вкус, этот пассаж – одна из редких в «Комедии» фальшивых нот. По-моему, он достоин не поэмы Данте, а пера Мальвецци или похвалы Грасиана. Данте, думаю, не мог не чувствовать здесь фальши, отягощенной этаким хором четырех сыновей, приглашающих отца к людоедской трапезе. Напрашивается мысль, что Уголино лжет, то ли оправдывая совершенное преступление, то ли намекая на него.

Историческая загадка, совершил ли Уголино делла Герардеска в один из первых дней февраля 1289 года акт каннибализма, видимо, неразрешима. Другое дело – загадка эстетическая, литературная. Я бы сформулировал ее так: может быть, Данте хотел, чтобы мы думали, будто Уголино (Уголино дантовского «Ада», а не итальянской истории) пожрал тела своих сыновей? И рискнул бы ответить: Данте не хотел, чтобы мы так думали, он хотел, чтобы мы это подозревали[346]. Наши сомнения – часть его замысла. Уголино вгрызается в затылок архиепископа; Уголино снятся острые клыки гончих, рвущих волчьи бока («…е con l’agute scane / Mi parea lor veder fender li fianchi»)[347]. Уголино, мучась, кусает себе пальцы; Уголино слышит немыслимое предложение сыновей – насытиться их телом; Уголино, уронив загадочную строку, снова вгрызается в затылок архиепископу. Одно действие за другим наводят на мысль о чудовищном поступке, предвозвещают его. У каждого из них – двойная роль: они – часть рассказа и в то же время предвосхищение будущего.

Роберт Луис Стивенсон («Ethical Studies»[348], 110) замечает, что герои книг – это сплетения слов; к этому, как ни кощунственно, сводятся Ахилл и Пер Гюнт, Робинзон Крузо и Дон Кихот. Но ровно к тому же – и все могучие цари, правившие миром: вереницей слов остался Александр, другой – Аттила. Тогда Уголино – это цепочка слов, растянувшаяся на тридцать терцин. Входит ли в это сплетение образ каннибала? Скажу еще раз: мы вынуждены остаться при этой мысли, ужасаясь и не веря себе. И отвергнуть и признать чудовищное преступление Уголино было бы не так страшно, как догадываться о нем.

Мысль, будто любая книга состоит из слов, выглядит пресной аксиомой. И все-таки каждый уверен, что форма без труда отделяется от содержания и десяти минут беседы с Генри Джеймсом вполне хватит, чтобы уяснить «подлинный» сюжет «Поворота винта». Не думаю; по-моему, Данте знал об Уголино не больше, чем говорят его стихи. Шопенгауэр заявлял, что первый том его главного труда – это единая мысль и способа передать ее короче у него не было. Данте, в свою очередь, сказал бы, что все известное ему об Уголино надо искать в его столь горячо обсуждаемых стихах.

Очутившись перед несколькими возможностями в реальности, в истории, мы выбираем одну, отказываясь от прочих; иное дело – зыбкое время искусства, сходное со временем надежды или забвения. В этом времени Гамлет и умен и безумен разом[349]. Во мраке Голодной Башни Уголино пожирает и вместе с тем не пожирает дорогие тела, и эта колеблющаяся неокончательность, это замешательство и есть та странная материя, из которой он соткан. Таким, погибающим двумя разными смертями, он привиделся Данте и будет видеться бесчисленным поколениям.

1948

Последнее плавание Улисса

Я предлагаю взглянуть еще раз, в свете других фрагментов «Комедии», на таинственный рассказ, который Данте вложил в уста Улисса («Ад», XXVI, 90–142). На фоне руин круга, где несут кару обманщики, Улисс и Диомед вечно горят вместе раздвоенным, рогатым пламенем. По настоянию Вергилия Улисс начинает свое повествование и рассказывает, что, покинув Цирцею после проведенного близ Гаэты года, попадает домой, но ни нежность к сыну, ни почтение, которое он испытывает к Лаэрту, ни любовь Пенелопы не могут победить горящего в его груди стремления изведать мир и все, что дурно и достойно в человеке. На оставшемся корабле, с горсткой преданных ему уже немолодых людей, он пускается в открытое море; они доплывают до пролива, где Геркулес воздвиг свои столпы. В этот момент, который боги отметили честолюбием или отвагой, Улисс обращается к своим товарищам, призывая их посвятить оставшийся малый срок постижению безлюдного мира, неизвестных людей. Он напоминает своим морякам об их происхождении, утверждая, что они созданы не для животной доли, а для доблести и поисков знания. Они плывут на запад, затем на юг и видят все светила Южного полушария. Пять месяцев они бороздят океан и однажды замечают на горизонте темную гору, огромнее, чем когда-нибудь кто-либо из них видел, и сердца их исполняются радости. Но радость тут же сменилась горем, потому что внезапно налетевшая буря трижды переворачивает судно, а на четвертый топит его, как решил Некто, и море смыкается над ними.

Таков рассказ Улисса. Множество комментаторов – от Флорентийского анонима до Рафаэле Андреоли – считают его авторским отступлением. Они полагают, что Улисс и Диомед несут кару как обманщики («е dentro dalla lor fiamma si geme / l’agguato del caval…»)[350] и что плавание Улисса не более чем вставной эпизод. Томмазео, напротив, приводит фрагмент из «Civitas Dei»[351] и мог привести еще один из Климента Александрийского, где говорится, что людям запрещено проникать на нижнюю часть земли; впоследствии Казини и Пьетробоно считали это плавание святотатством. В самом деле, гора, которую увидел греческий герой незадолго до того, как был поглощен пучиной, – это священная гора Чистилища, запретная для смертных («Чистилище», I, 130–132). По тонкому замечанию Хуго Фридриха, «плавание оканчивается кораблекрушением, в котором виден не только жребий моряка, но и перст Божий» («Odysseus in der Hölle», Berlin, 1942)[352].

Улисс, рассказывая о плавании, называет его «шальным» (folle), в песни XXVII «Рая» упоминается «varco folle d’Ulisse», «шальной Улиссов путь». То же прилагательное произносит Данте, отвечая на ужасное приглашение Вергилия («temo che la venuta non sia folle»)[353], это повторение не случайно. Когда Данте ступает на песчаный берег, тот самый, что различил Улисс перед смертью, он говорит, что никто из плававших по этим водам не сумел вернуться; затем рассказывает, что Вергилий подпоясал его тростником, «com’ Altrui piacque»[354]: теми же словами Улисс говорит о своем страшном конце. Карло Штайнер пишет: «Разве Данте думал не об Улиссе, потерпевшем кораблекрушение в виду этих берегов? Конечно о нем. Но Улисс хотел достичь их, полагаясь на собственные силы, не признавая границ, поставленных возможностям человека. Данте, новый Улисс, ступает на берег как победитель, опоясанный тростником, символом смирения, в нем нет высокомерия, лишь разум, осененный благодатью». Это мнение разделяет Август Рюэгг («Jenseitsvorstellungen vor Dante»[355], II, 114): «Данте – странник, который, подобно Улиссу, движется по нехоженым тропам, посещает миры, запретные для человека, и стремится к самым трудным и дальним целям. Но здесь сходство кончается. Улисс пускается на свой страх в запретные путешествия; Данте повинуется высшим силам».

Это различие подтверждается двумя известными фрагментами «Комедии». Один – тот, где Данте называет себя недостойным увидеть три надмирные обители («io non Enea, io non Paolo sono»)[356], а Вергилий рассказывает о миссии, порученной ему Беатриче, другой – тот, в котором Каччагвида («Рай», XVII, 100–142), предок Данте, советует тому обнародовать поэму. В свете этих доказательств невозможно сравнивать паломничество Данте, узревшего блаженные видения и создавшего лучшую из книг, когда-либо написанных человеком, со святотатственным плаванием Улисса, закончившимся в Аду. Одно действие кажется противоположным другому.

Но в доказательстве есть погрешность. Действие Улисса – это, несомненно, его плавание, поскольку Улисс не больше чем персонаж, рассказывающий о своем действии, но действие, или предприятие, Данте – это не его паломничество, а воплощение его книги. Это очевидно, но часто забывается, поскольку «Комедия» написана от первого лица и смертного автора затмевает бессмертный персонаж. Данте был теологом; часто создание «Комедии» казалось ему не менее трудным, может быть, даже не менее рискованным, чем последнее плавание Улисса. Он решился измыслить тайны, едва намеченные Святым Духом; замысел вполне греховный. Он осмелился приравнять Беатриче Портинари Богородице и Иисусу[357]. Он осмелился предвосхитить приговоры непостижимого Страшного суда, неизвестные блаженным; он осудил и приговорил пап, торгующих церковными должностями, но спас последователя Аверроэса, Сигера, открывшего циклическое время[358]. Какой тяжкий труд ради славы, ради быстролетной славы:

Non è il mondan romore altro ch’un fiato

di vento, ch’or vien quinci e or vien quindi,

e muta nome perchè muta lato[359].

В тексте поэмы можно обнаружить и другие свидетельства некоей раздвоенности Данте. Карло Штайнер отметил одно из них в диалоге, в котором Вергилий перебарывает страхи Данте и побуждает его предпринять неслыханное путешествие. Штайнер пишет: «Вымышленный спор, который Данте ведет с Вергилием, на самом деле происходит в сознании поэта, когда тот еще не решился создать „Комедию“. Этому спору соответствует другой, из песни XVII „Рая“, в котором идет речь о ее опубликовании. Следует ли публиковать поэму, вызвав тем самым гнев своих недругов? И в том и в другом случае торжествует сознание собственной ценности и намеченной высокой цели» («Комедия», 15). Итак, Данте в упомянутых фрагментах символизирует конфликт сознания; я предполагаю, что тот же конфликт, возможно сам того не желая и не подозревая об этом, Данте символизирует в трагической истории Улисса и именно этому эмоциональному заряду она обязана своим потрясающим воздействием. Данте сам был Улиссом и в какой-то мере мог опасаться, что его постигнет та же кара.

Последнее замечание. Обе англоязычные литературы, приверженные морю и благоговеющие перед Данте, испытали воздействие дантовского Улисса. Элиот (а до него Э. Лэнг, а еще прежде Лонгфелло) считал, что именно к этому славному архетипу восходит изумительный «Улисс» Теннисона. Насколько мне известно, никто до сих пор не отметил еще более глубокого сходства Улисса и другого злосчастного капитана – Ахава из «Моби Дика». Он, как и тот, сам уготовил собственную гибель своей отвагой и бессонными трудами; сюжет в общих чертах один и тот же; конец один, последние слова почти совпадают. Шопенгауэр написал, что в наших судьбах нет ничего непреднамеренного; в свете этого изумительного суждения оба сюжета выглядят как тайное и запутанное осуществление самоубийства.

1948

Постскриптум 1981 года. Считается, что Улисс Данте предвосхитил открытия известных мореплавателей, которые спустя столетия достигли берегов Америки и Индии. Столетиями раньше, чем была написана «Комедия», Эйрик Рыжий открыл остров Гренландия около 985 года; его сын Лейф в начале XI века доплыл до Канады. Данте не мог знать об этом. Скандинавы не раскрывают своих тайн, подобно образу, мелькнувшему в сновидении.

Милосердный палач

Данте, как известно, помещает Франческу в Ад и с бесконечным участием выслушивает историю ее прегрешений. Как смягчить это противоречие, как его оправдать? По-моему, есть четыре возможных варианта.

Первый – чисто технический. Определив общий план книги, Данте, видимо, решил, что она выродится в бесполезный каталог имен собственных или путеводитель по загробному миру, если ее не оживят исповеди умерших. Поэтому в каждый круг своего Ада он поместил по меньшей мере одного достойного внимания и не очень удаленного во времени грешника (устав от смены этих постояльцев, Ламартин назвал «Комедию» флорентийской газетой). Исповеди, понятно, должны были трогать читателя; автор же, замуровывая рассказчиков в Аду, нисколько не рисковал, что его обвинят в пособничестве. Подобная догадка (при поддержке Кроче пересаживающая поэтический образ мира на сухую почву богословского трактата), видимо, ближе всего к правде, но ее мелочность унизительна и не вяжется с нашим представлением о Данте. Да и вряд ли такие бездонные книги, как «Комедия», поддаются столь незатейливой расшифровке.

Другой ход, следуя учению Юнга[360], приравнивает вымыслы литературы к выдумкам сна. Данте, грезящийся сегодня нам, пригрезил себе и горе Франчески, и свою жалость. Шопенгауэр заметил, что виденное и слышанное во сне поражает, хотя источник всего в конечном счете мы сами; именно так Данте может сочувствовать собственному сну или вымыслу. Можно, конечно, назвать Франческу (как, впрочем, и самого Данте в роли путешественника по преисподней) всего лишь проекцией автора. И все-таки это объяснение, по-видимому, хромает: одно дело – приписать книгам и снам общие корни, но совсем другое – терпеть в книгах бессвязность и безответственность снов.

Третий вариант – опять технического свойства. По ходу «Комедии» Данте случается опережать непостижимые решения Создателя. Опираясь лишь на собственный несовершенный разум, он берет на себя смелость предрешать приговоры Страшного суда. Скажем, проклинает, пусть на страницах книги, Целестина V и оправдывает Сигера Брабантского, отстаивавшего тезис астрологов о вечном возвращении.

Маскируя это, Данте в «Аде» называет своего Бога справедливым («Giustizia mosse il mio alto fattore»)[361] и заимствует у него понимание и милосердие. Он и осуждает Франческу, и в то же время сочувствует ей. Кроче пишет: «Как богослов, как верующий, как человек непогрешимой морали, Данте осуждает грешников, но в сердце своем он не может их осуждать и даже оправдывает» («La poesia di Dante»[362], 78)[363].

Четвертая догадка не столь проста. Чтобы понять ее смысл, нужно сначала кое о чем договориться. Рассмотрим два суждения: убийцы заслуживают смерти; смерти заслуживает Родион Раскольников. Ясно, что это не одно и то же. Как ни странно, дело не в том, что убийцы конкретны, а Раскольников – существо абстрактное и иллюзорное. Напротив, собирательное понятие об убийцах – простейшее обобщение, тогда как Раскольников для читателя – живой человек. На самом деле никаких убийц, строго говоря, нет: есть люди, которых в силу несообразностей языка причисляют к этому непонятному сообществу (таков в конечном счете довод номиналистов Росцеллина и Уильяма Оккама). Скажу иначе: читатель романа Достоевского в каком-то смысле побывал на месте Раскольникова и знает, что его так называемое убийство не было актом свободной воли, – героя привело и подтолкнуло к нему неумолимое стечение миллионов обстоятельств. Убивший – вовсе не убийца, укравший – не вор, солгавший – не лжец, и осужденные знают (или, лучше сказать, чувствуют) это, а потому в каждом наказании скрыта несправедливость. Смерти заслуживает некая юридическая фикция под названием «убийца», но никак не тот несчастный, который убил, доведенный до этого историей собственной жизни, а может быть (где ты, маркиз Лаплас?), и всей историей мира. Госпожа де Сталь подытожила эти доводы в знаменитой фразе: «Tout comprendre c’est tout pardonner»[364].

Данте с нежностью и состраданием говорит о вине Франчески, которую любой признает невольной. Это чувствует и поэт наперекор богослову, в «Чистилище» (XVI, 70) доказывающему, что, руководи нашими действиями круговращение звезд, не было бы никакой свободы воли, а вознаграждение добрых и наказание злых оказались бы равно несправедливыми[365].

Данте понял, но не простил – таков неразрешимый парадокс поэмы. Думаю, логика тут бессильна. Он чувствовал (хоть и не понимал), что поступки человека продиктованы необходимостью и вечность заслуженного им блаженства или проклятья неизбежна. Спинозианцы и стоики отрицали свободу воли, но они же провозглашали верховенство морального закона. Можно напомнить Кальвина с его «decretum Dei absolutum»[366], приговаривающим одних к аду, а других – к раю. Во вступительных главах сэйловского «Алкорана» я читал, что этой мысли держится одна из исламских сект.

Четвертый вариант, как легко видеть, не решает вопроса. Он его ставит, к тому же – ребром. Остальные варианты соответствуют логике; этот, ей противоречащий, по-моему, верен.

1948

Данте и англосаксонские видения

В десятой песни «Рая» Данте рассказывает, как поднялся к сфере солнца и увидел вокруг этой планеты – а в дантовском мироустройстве солнце – одна из планет – ослепительный венец из двенадцати духов, сиявших ярче света, на котором они вырисовывались. Первый из них, Фома Аквинский, перечислил имена остальных; седьмым назван Беда. Комментаторы поясняют, что речь идет о Беде Достопочтенном, дьяконе монастыря в Ярроу и авторе «Historia ecclesiastica gentis Anglorum»[367].

Вопреки эпитету, первая история Англии, составленная в VIII веке, не ограничивается церковными предметами. Это увлеченный и личный рассказ скрупулезного исследователя и образованного человека. Беда владел латынью, знал греческий, под перо ему то и дело подворачивается строка Вергилия. Его занимает все: история мира, истоки Писания, музыка, риторика[368], орфография, системы счета, науки о природе, богословие, латинская поэзия и поэзия на народных языках. Но по одному пункту он, как нарочно, хранит молчание. В своей летописи упорного проповедничества, завершившегося воцарением Христовой веры в германских королевствах Английской земли, Беда вполне мог сделать для саксонского язычества то, что Снорри Стурлусон пять веков спустя сделал для язычества скандинавского. Ни на йоту не поступаясь благочестивой целью труда, он мог бы сохранить или хотя бы обрисовать мифологию предков. И все же, как легко догадаться, не сделал этого. Причина очевидна: религия, или, верней, мифология, германцев была еще жива, а Беда хотел вычеркнуть ее и из собственной памяти, и из памяти своего народа. И вот мы никогда не узнаем, наступили ли сумерки богов, которым поклонялся Хенгист, и отплыл ли из краев вечного льда в чудовищный день, когда волки пожрали солнце и луну, корабль, слаженный из ногтей умерших. Не узнаем, составляли ли эти стертые боги целостный пантеон или, как полагает Гиббон, были всего лишь смутными суевериями варваров. Кроме ритуальной формулы «cujus pater Voden»[369], входящей во все его родословные королевских семейств, да упоминания о предусмотрительном короле, воздвигшем один алтарь для Иисуса, а другой, поменьше, для бесов, Беде, увы, практически нечем удовлетворить будущую любознательность германистов. Зато он отступил от жесткой хронологии, описав загробные видения, предвосхищающие поэму Данте.

Напомню одно из них. Беда рассказывает о Фурсе, ирландском монахе, обратившем в Христову веру многих саксов. Во время болезни Фурса был похищен ангелами и вознесен на небо. Там он увидел четыре огня, пылавших в черном воздухе не поодаль друг от друга. Ангелы объяснили, что огни эти спалят мир и имена их Раздор, Нечестие, Ложь и Корысть. Вдруг огни взвились, сливаясь в один и подступая к Фурсе. Он испугался, но ангелы предупредили: «Этот огонь разжег не ты, и он тебя не тронет». И в самом деле, огненная стена по манию ангелов расступилась, и Фурса оказался в Раю, где увидел немало чудесного. Когда он возвращался на землю, ему пришлось еще раз пройти через пламя, злой дух толкнул на него одного из проклятых и горевших в огне, так что ему обожгло правое плечо и подбородок. Ангел сказал: «Этот огонь разжег ты сам. На земле тебе досталась одежда грешника, а теперь настигла его кара». Ожоги того видения Фурса сохранил до самой смерти.

Другой случай произошел с человеком из Нортумбрии по имени Дриктхельм. После многодневной болезни он ввечеру скончался, но уже наутро неожиданно воскрес. Жена была у его одра, он сказал, что восстал из мертвых и будет теперь жить иначе. Помолившись, он разделил имение на три части и отдал одну жене, другую – сыновьям, а третью – бедным. Потом попрощался со всеми и затворился в монастыре, где строгостью жизни засвидетельствовал все то несравненное и чудовищное, что произошло с ним в ночь смерти и о чем он рассказывал так: «Лицо у моего проводника лучилось, одеяние сверкало. Мы шли молча, кажется, – на северо-восток. И вот оказались в долине – бездонной, бескрайней и бесконечной, слева от нас бушевал огонь, справа – вихрь со снегом и градом. Буря гнала из стороны в сторону толпы грешников, несчастные бросались от неугасимого огня в ледяную стужу и обратно, и так без конца. Я подумал, что это ад, но путеводный дух сказал: „Нет, это еще не ад“. Мы пошли дальше, сгустилась тьма, мне светил только мой вожатый. Из бездонного колодца один за другим взмывали бесчисленные шары черного огня и снова рушились вниз. Тут проводник покинул меня, я был один среди бессчетных шаров, полных душами грешников. Из жерла обдавало смрадом. Меня охватил страх. Потом, через некоторое время, показавшееся вечностью, я услышал за спиной жалобный стон и безжалостный хохот, как будто толпа глумилась над пойманной жертвой. Довольный и злобный сонм бесов тащил в самую глубь мрака пять душ. У одной я разглядел тонзуру, как у священника, следом мелькнула женщина. Они тут же исчезли в бездне, жалобы душ смешались с хохотом бесов в один нестройный гул. Духи зла, вынырнувшие из огненных глубин, окружили меня, пугая взглядом и пламенем, но не смея коснуться. Окруженный врагами и темнотой, я не знал, как спастись. И вдруг увидел на тропинке звезду, она росла и приближалась. Бесы скрылись, это был мой ангел. Он шагнул вправо, мы двинулись к югу, перешли от тьмы к свету, от света к блеску и увидели стену, бесконечную и вширь и ввысь. В ней не было ни дверей, ни окон, непонятно, зачем мы здесь оказались. Внезапно, сам не знаю как, я очутился наверху и увидел широкий цветущий луг, его аромат развеял зловоние адских застенков. Луг был полон людьми в белых нарядах. Дух вел меня мимо этих счастливцев, и я подумал, что это и есть рай, о котором я столько слышал, но он сказал: „Нет, это еще не рай“. Потом хлынул ослепительный свет, донеслись поющие голоса и запахло так чудесно, еще слаще прежнего. Мы было совсем вошли в царство неземных радостей, когда вожатый удержал меня и повернул назад. Потом он объяснил мне, что долина льда и пламени была чистилищем, колодец – жерлом ада, луг – местопребыванием праведников, ждущих Страшного суда, а край музыки и света – царствием небесным. И добавил: „Говорю тебе, возвращающемуся ныне в свое тело и мир людей: живи жизнью праведной и будешь на тех лугах, а потом в раю, ибо я оставлял тебя одного, чтобы справиться о твоей грядущей судьбе“. Тяжело мне было возвращаться в прежнее тело, но я не мог вымолвить ни слова и очнулся уже на земле».

В историях, которые я только что пересказал, мелькают картины, напоминающие – или предсказывающие – дантовские. Монах недоступен огню, который разжег не он, Беатриче тоже неуязвима для адского пламени («nè fiamma d’esto incendio non m’assale»)[370].

Справа от бескрайней долины мятется вихрь снега и града, секущий грешников; таково же наказание эпикурейцев в круге третьем. Нортумбрийца пугает минутная разлука с ангелом, Данте – с Вергилием («Vergilio a cui per mia salute die’mi»)[371]. Дриктхельм не понимает, как ему удалось взобраться на стену, Данте – как он сумел миновать сумрачный Ахерон.

Куда интересней этих – разумеется, не исчерпанных здесь – соответствий те детали, которые Беда вплетает в рассказ, придавая загробным виденьям редкое правдоподобие. Напомню только оставшиеся на лице ожоги, способность ангела читать мысль человека, смешение хохота со стоном и замешательство героя перед высокой стеной. Может быть, пером историка здесь ведет устная традиция, но само это слияние личного и чудесного – черта уже дантовской поэтики, совершенно чуждая обыкновеньям аллегорической литературы.

Читал ли Данте «Церковную историю»? Вероятнее всего, нет. Включение в круг богословов имени Беды (два его слога прямо-таки просятся в стих), строго говоря, ничего не доказывает. В Средние века люди полагались друг на друга и для того, чтобы усвоить авторитет ученого англосакса, не было ни малейшей необходимости штудировать его тома, так же как было вовсе не обязательно читать написанные на почти неведомом языке гомеровские поэмы, чтобы знать, что место Гомера («Mira colui con quella spada in mano»)[372] – рядом с Овидием, Луканом и Горацием. Важно и другое. Для нас Беда – историк Англии, для своих средневековых читателей – комментатор Писания, наставник в риторике и хронологии. История туманной в ту пору Британии вряд ли могла особенно увлечь Данте.

Знал ли Данте записанные Бедой видения или нет, куда менее существенно, чем факт, что Беда включил их в свои анналы, считая достойными памяти. Книга такого масштаба, как «Божественная комедия», не может быть отрезанной от всего мира, этакой случайной находкой одиночки: в нее внесли свой вклад многие люди и поколения людей. Изучение предшественников не имеет ничего общего с жалким трудом судебного или полицейского дознания: это исследование путей, испытаний, перипетий, проблесков и догадок человеческого Духа.

1945–51/1957

«Чистилище», I, 13

Как и все слова абстрактного характера, слово «метафора» представляет собой метафору, перенос, что оно и означает в переводе с греческого. Как правило, метафора состоит из двух частей. Одна часть тут же обращается в другую. Так, саксы называли море «путем кита» или «путем лебедя». В первом примере громадность кита соответствует громадности моря, во втором – изящество лебедя противопоставлено морской безбрежности. Нам никогда не узнать, ощущали ли эти соответствия те, кто создал метафоры. Стих 60 песни I «Ада» звучит: «mi ripigneva là dove’l sol tace»[373].

Где лучи молчат; глагол, относящийся к области слуха, выражает зрительный образ. Вспомним известный стих «Энеиды»: «a Tenedo, tacitae per amica silentia lunae»[374].

Я предлагаю посмотреть на взаимопроникновение двух частей метафоры в трех любопытных строках.

Первая строка – стих 13 песни I «Чистилища»: «Dolce color d’oriental zaffiro»[375].

Бути определяет сапфир как драгоценный камень, цветом от небесно-голубого до синего, необычайно красивый, а восточный сапфир – как разновидность, встречающуюся в Медине.

Цитированный стих Данте вызывает в памяти цвет неба на востоке, он сравнивается с сапфиром, в названии которого есть слово «восточный», тем самым давая начало игре соответствий, которой нет конца[376].

В «Еврейских мелодиях» (1815) Байрона я нашел не менее изысканное построение: «She walks in beauty, like the night».

«Она идет во всей красе, светла, как ночь ее страны»[377]. Чтобы воспринять этот стих, читатель должен вообразить стройную смуглую женщину, ступающую, как Ночь, которая, в свою очередь, смугла и стройна, как женщина, и так бесконечно[378].

Третий пример из Роберта Броунинга. Это посвящение большой драматической поэмы «The Ring and the Book»[379] (1868): «О lyric Love, half angel and half bird…»[380]

Поэт называет Элизабет Баррет, свою умершую жену, полуангелом, полуптицей, – но ведь ангел и так наполовину птица, – намечая тем самым почти неуловимый переход одного существа в другое.

Не знаю, можно ли в эту случайно составившуюся антологию включить спорную строку Мильтона («Потерянный рай», IV, 323): «…the fairest of her daughters, Eve».

«Прекраснейшая из дочерей своих, Ева»; для рассудка этот стих лишен смысла; но для воображения, пожалуй, нет.

1945–51/1982

Симург и орел

Что может дать литературе описание существа, состоящего из других существ, скажем, птицы, состоящей из птиц?[381] На такой вопрос, кажется, ответ может быть либо самый банальный, либо просто отрицательный. Этому определению удовлетворяет monstrum horrendum ingens[382], у которого множество перьев, зорких очей, языков, уст и ушей, олицетворяющее Славу (лучше сказать, Скандал, или Молву) в четвертой песне «Энеиды», или удивительный царь, состоящий из людей, на фронтисписе «Левиафана», с мечом и жезлом в руках. Фрэнсису Бэкону («Опыты», 1625) нравился первый из этих образов; Чосер и Шекспир повторили его; никто, однако, не поставит его выше «хищного Ахерона», который, как следует из пятидесяти с чем-то вариантов «Видения Тунгдала», держит внутри своего брюха осужденных на вечные муки, и там их терзают псы, медведи, львы, волки и ядовитые змеи.

Если взглянуть отвлеченно, существо, состоящее из других существ, не сулит нам ничего доброго; однако к их числу относятся, хотя в это трудно поверить, два памятных образа, один из которых принадлежит литературе западной, другой – восточной. Мне хотелось написать здесь об этих изумительных вымыслах. Родина одного из них – Италия, другого – Нишапур.

Первый появляется в песни XVIII «Рая». Данте, странствуя по концентрическим небесам, замечает, что красота Беатриче становится все чище, а в глазах светится благодать, и понимает, что они вознеслись с багряного неба Марса в небеса Юпитера. Огромное пространство, наполненное благой белизны светом, полно кружащих в полете и распевающих небесных существ, которые последовательно сплетают из букв фразу: «Diligite justitia»[383]. Затем возникает голова Орла, безусловно не воспроизводящая головы земного существа, а такая, какая могла быть создана только на Небесах. Затем в сиянии появляется и парит на широко раскрытых крыльях весь Орел, образ которого составили души тех, кто «всех остальных во славе превзошли» («Рай», XX, 36); он, понятный всем символ Власти, начинает свои речи, говоря о себе в единственном числе и употребляя местоимения «я» и «мой» вместо «мы» и «наш» («Рай», XIX, 11). Все тот же вопрос тяготит Данте: справедливо ли Бог карает за отсутствие веры человека примерной жизни, который родился над брегом Ганга и ни слова не слыхал о Христе? Ответ Орла полон неясностей, как и подобает божественному откровению; он осуждает дерзкий вопрос, повторяет, что вера в Искупителя необходима, говорит, что Бог пробудил эту веру в некоторых достойнейших язычниках. Он утверждает, что среди блаженных император Траян и герой Рифей, первый из которых жил позже, а второй раньше гибели Христа[384]. (Великолепное для XIV века появление Орла кажется менее эффектным в веке XX, когда светящиеся орлы и горящие в небе буквы служат торговой рекламе. Ср. Честертон, «What I saw in America»[385], 1922.)

Трудно представить себе что-либо превосходящее один из величайших образов «Комедии», тем не менее это случилось. Столетием раньше, чем у Данте возник его Орел, Фаридаддин Аттар, перс из секты суфиев, создал удивительного Симурга (Тридцать птиц), который мощнее и истиннее Дантова образа. Фаридаддин Аттар родился в Нишапуре[386], славном бирюзой и мечами. Аттар по-персидски означает «торговец аптечным товаром». В «Воспоминаниях о Портах» говорится, что таково было его действительное занятие. Как-то вечером в его аптеку заходит дервиш, разглядывает разнообразные пузырьки, пастилки и облатки и принимается рыдать. Удивленный и обеспокоенный, Аттар просит его удалиться. Дервиш отвечает: «Мне ничего не стоит уйти, у меня ничего нет. А вот тебе придется распроститься со всеми твоими сокровищами, выставленными здесь». Сердце Аттара осталось твердым, как камфара. Дервиш ушел, а на следующее утро Аттар оставил свою аптеку и заботы этого мира.

Он совершил паломничество в Мекку, пройдя через Египет, Сирию, Туркестан и Северный Индостан; вернувшись, он с жаром предался созерцанию Бога и литературным занятиям. Говорят, что он оставил двадцать тысяч двустиший; вот названия его книг: «Книга соловья», «Книга горести», «Книга совета», «Книга тайн», «Книга божественного знания», «Воспоминания о святых», «Царь и роза», «Возвещение чудес» и неповторимая «Беседа птиц» («Мантик ат-Тайр»). В последние годы жизни, а Аттар, как рассказывают, дожил до ста десяти лет, он отказался от всех земных радостей, включая стихосложение. Его убили солдаты Толуя, сына Чингисхана. Удивительный образ, о котором я говорил, составляет основу поэмы «Мантик ат-Тайр». Сюжет ее таков.

Прилетевший издалека царь птиц Симург роняет в центре Китая великолепное перо; птицы, устав от вечной анархии, решают отыскать Симурга. Они знают, что имя царя означает «Тридцать птиц», знают, что его дворец находится на горе Каф, кольцом охватывающей землю.

Начинается их почти бесконечное путешествие; они перелетают через семь долин или морей, предпоследнее зовется Головокружением, последнее – Уничтожением. Многие не выдерживают, прекращают свое паломничество; многие гибнут. Тридцать, очистившись в трудах, ступают на гору Симурга. Здесь они понимают, что они и есть Симург, и каждая из них, и все они вместе[387]. (Так же Плотин – «Эннеады», V, 8, 4 – провозглашает райское расширение принципа тождества: «В умопостигаемом небе есть все повсюду. Каждая вещь – это все вещи. Солнце есть все звезды, и каждая звезда – это все звезды, и каждая звезда – это все звезды и солнце».)

Различие между Орлом и Симургом не менее очевидно, чем сходство. Орел не более чем невероятен, Симург – невозможен. Отдельные люди, составляющие Орла, не теряются в нем (Давид – это зрачок его ока, Траян, Езекия и Константин образуют бровь); птицы же, которые находят Симурга, им же самим и оказываются. Орел – ненадолго возникший (как перед этим буквы) символ, и те, из кого он слагается, не перестают быть самими собой; вездесущий Симург неделим. За Орлом стоит воплощенный Бог Израиля и Рима; за волшебным Симургом – пантеизм.

Последнее замечание. В притче о Симурге изумляет сила воображения; менее заметны, но от этого не менее реальны ее строгость и сдержанность. Паломники стремятся к неведомой цели, эта цель, которая в конце концов становится нам известной, должна поражать, а не быть или казаться ненужным довеском. Поэт разрешает эту сложность с безупречным изяществом – ищущие оказываются искомым. Не так ли Давид оказывается героем притчи, рассказываемой ему Нафаном (2 Цар., 12); не так ли и Де Куинси предполагал, что Эдип вовсе не человек, а трудно постижимое решение загадки фиванского сфинкса?

1948

Свидание во сне

Одолев круги Ада и трудные уступы Чистилища, Данте в конце концов видит в земном Раю Беатриче; Озанам считает эту сцену (бесспорно, одну из самых поразительных в мировой литературе) истоком всей «Комедии». Моя задача – изложить ее, подытожить сказанное комментаторами и поделиться одним, кажется, не звучавшим прежде наблюдением психологического свойства.

Итак, утром 13 апреля 1300 года, в предпоследний день своего путешествия, Данте, окончив труды, вступает в земной Рай, увенчавший вершину Чистилища. Он видел временный и вечный огонь, преодолел огненную стену, его воля свободна и путь прям. Вергилий возложил на него митру и корону («per ch’io te sovrate corono e mitrio»)[388]. Тропой древнего леса он выходит к реке несравненной чистоты, хотя купы деревьев заслоняют от него свет луны и солнца. Звучит музыка, по другому берегу движется странное шествие. Двадцать четыре старца в белых одеяниях и четверка зверей о шести многоочитых крылах выступают перед колесницей, в которую впряжен грифон; справа танцуют три женщины, одна из которых неотличима от огня, до того алы ее одежды; слева – четыре, они одеты в пурпур и у одной – три глаза. Колесница останавливается, появляется женщина под покрывалом и в платье огненного цвета. Не по ее облику, но по оцепенению духа и трепету собственной крови Данте догадывается: это Беатриче. На пороге небесного Блаженства он чувствует любовь, столько раз пронзавшую его в родной Флоренции. Как потерявшийся ребенок, он ищет взглядом Вергилия, но того уже нет.

Ma Virgilio n’avea lasciati scemi

di sè, Virgilio dolcissimo patre,

Virgilio a cui per mia salute die’mi[389].

Беатриче повелительно зовет его по имени. Говорит, что ему нужно оплакивать не исчезновение Вергилия, а собственные грехи. Не без иронии она спрашивает, как это он соизволил подняться на высоты, отведенные для счастливцев. Воздух полон ангелов, безжалостная Беатриче перечисляет им Дантовы прегрешения. Она говорит, что напрасно взывала к нему во сне: он пал так глубоко, что спасти его могло только зрелище погибших навеки. Пристыженный Данте опускает взгляд, теряет дар речи и заливается слезами. Сказочные звери обращаются в слух, Беатриче приказывает ему исповедаться перед всеми… Такова переданная плохой испанской прозой жалобная сцена первого свидания с Беатриче в Раю. Любопытно замечание Теофила Спёрри («Einführung in die Göttliche Komödie»[390], Цюрих, 1946): «Данте, конечно же, ожидал другого. На предыдущих страницах он и словом не обмолвился, что ему предстоит самое чудовищное унижение в жизни».

Комментаторы разгадывают сцену образ за образом. Двадцать четыре старца, перешедших из Апокалипсиса (4: 4), – это, как свидетельствует «Prologus Galeatus»[391] святого Иеронима, двадцать четыре книги Ветхого Завета. Шестикрылые звери – это евангелисты (по Томмазео) или сами Евангелия (по Ломбарди). Шесть их крыл – это шесть законов (Пьеро Алигьери) либо шесть сторон света, по которым разошлось христианское учение (Франческо да Бути). Колесница – вселенская Церковь, а два ее колеса – это два Завета (Бути), жизнь деятельная и жизнь созерцательная (Бенвенуто де Имола), святые Доминик и Франциск («Рай», XII, 106–111) либо же Справедливость и Милосердие (Луиджи Пьетробоно). Грифон – помесь льва с орлом – это Христос, воплощение божественного Слова в человеческом естестве; по Дидрону, папа «подобно понтифику или орлу взмывает к Господнему престолу, дабы внимать велениям Творца, и подобно льву или царю ступает по земле воплощенной крепостью и мощью». Женщины справа – это богословские добродетели, слева – добродетели нравственные. Женщина с тремя глазами – Осмотрительность, видящая разом прошлое, настоящее и будущее. Вергилий исчезает при появлении Беатриче, поскольку он олицетворяет разум, а она – веру. По Витали же, он – олицетворение античной культуры, она – культуры христианской.

Перечисленные интерпретации, несомненно, заслуживают внимания. С помощью логики (но не поэзии) им удается достаточно строго обосновать весьма зыбкие материи. Приняв некоторые из них, Карло Штайнер заключает: «Женщина с тремя глазами чудовищна, но здесь Поэт обрывает узду искусства, сосредоточиваясь на моральном уроке, который несет этот образ. Свидетельство однозначно: первое место в душе величайшего художника принадлежало не искусству, а любви к Добру». Не поднимаясь до подобных высот красноречия, Витали соглашается: «Тяга к аллегории приводит Данте к выдумкам сомнительной красоты».

Так или иначе, две вещи, по-моему, бесспорны. Данте всячески стремится сделать шествие прекрасным («Non che Roma di carro cosi bello, ralegrasse Affricano»)[392], но оно выглядит нагромождением уродств. Запряженный в колесницу грифон, звери с многоочитыми крыльями, женщина в зеленом, женщина в алом, женщина с тремя глазами, старик, идущий во сне, напоминают не о Блаженстве, а о безысходных кругах преисподней. И то, что иные из этих образов восходят к пророкам («Ma leggi Ezechiel che li dipigne»)[393], а другие – к Откровению святого Иоанна, нисколько не умаляет их безобразия. Скажут, моя придирчивость несколько запоздала, – но в других райских сценах ничего отвратительного нет[394].

Все комментаторы в один голос отмечают суровость Беатриче, некоторые – уродство тех или иных фигур; по-моему, у того и у другого – один источник. Речь, понятно, может идти только о гипотезе, изложу ее как можно короче.

Любить значит исповедовать религию, бог которой смертен. О том, что Данте боготворил Беатриче, кажется, никто не спорит, а сцены, когда она посмеялась над ним и отвергла его любовь, описаны в «Новой жизни». Да, это всего лишь образы реальности, но тем сильнее они убеждают в неразделенной и суеверной любви поэта. После смерти Беатриче, потеряв Беатриче навсегда, Данте попытался вернуть ее силой воображения, умерить боль; по-моему, он воздвиг тройной алтарь «Комедии» только затем, чтобы вставить в него одно-единственное свидание. Все произошло, как бывает во сне, – с искажениями и помехами. В этом и состоит смысл сцены. Навсегда отвергнутый Беатриче, Данте продолжал мечтать о ней, но видел ее непреклонной, видел недостижимой, видел в повозке, запряженной львом и в то же время птицей («Чистилище», XXXI, 121). Это что-то вроде намека на будущий кошмар, который уже стоит перед глазами, перенося в следующую песнь. Беатриче исчезает, на колесницу набрасываются орел, лиса и дракон, колеса и дышло покрываются перьями, у колесницы вырастают семь голов («Trasformado cosi’l dificio santo / Mise fuor teste…»)[395], и вот уже на месте Беатриче – гигант и блудница[396].

Беатриче для Данте значила все. Данте для Беатриче – видимо, немного, может быть, ничего. Из милосердия и любви мы пытаемся забыть этот горький раздор, для Данте – неизгладимый. Я читаю и перечитываю слова о перипетиях их призрачного свидания и думаю о двух влюбленных, грезившихся Данте в урагане круга второго и оставшихся (пусть он даже не понимал или не признавал этого) тайным символом счастья, которого он так и не достиг. Думаю о Франческе и Паоло, навсегда неразлучных в своем Аду («Questi, che mai da me non fia diviso»)[397]. О гибельной любви, тоске, преклонении и зависти.

1948

Последняя улыбка Беатриче

Моя задача здесь – прокомментировать самые волнующие стихи в мировой литературе. Они – из XXXI песни «Рая», и – при всей известности – в них, кажется, никогда не различали боль, их так и не выслушали до конца. Правда, их трагический смысл относится не к произведению, а к самому поэту, не к Данте, действующему лицу, а к Данте-автору или постановщику.

Сцена такова. На вершине горы Чистилища Данте теряет Вергилия. Предводимый Беатриче, чья красота все ярче с каждым новым небом, которого они достигают, Данте минует концентрические круги вплоть до обнимающего их все перводвигателя. Внизу – неподвижные звезды, над ними – эмпирей, небо уже не земное, а вечное, из одного света. Они поднимаются в эмпирей: в его беспредельности (как на полотнах мастеров дорафаэлевой эпохи) далекое и близкое равны. Данте видит ниспадающий поток света, сонмы ангелов, многоликую Розу Рая, составленную из душ праведников, расположившихся амфитеатром. Вдруг он чувствует, что и Беатриче его покинула. Она – вверху, в одном из кругов Розы. Как человек, поднимающий взгляд из морской пучины к грозовым высотам, Данте приветствует и молит ее. Он благодарит за щедроты и милости, вручая ей свою душу. Дальнейший текст гласит:

Cosi orai; e quella, si lontana

come parea, sorrise e riguardommi;

poi si tornò all’eterna fontana[398].

Как это все понять? Сторонники аллегорического подхода убеждают: разум (Вергилий) – это путь к вере, вера (Беатриче) – путь к Богу; приведя к цели, и тот и другая больше не нужны. Объяснение, как видит читатель, столь же безупречное, сколь и бездушное: из подобной жалкой схемы ничего равного приведенным стихам никогда бы не родилось.

Доступные мне комментарии видят в улыбке Беатриче лишь поощрение. «В последнем взгляде и последней улыбке – нерушимый обет», – утверждает Франческо Торрака. «Она улыбается, чтобы сказать Данте, что его мольба услышана, и дарит взгляд, чтобы уверить в прежней любви», – пишет Луиджи Пьетробоно. Суждение (к нему присоединяется и Казини) бесспорное; беда лишь в том, что оно практически не касается самой сцены.

Озанам («Dante et la philosophie catholique»[399], 1895) считает, что апофеоз Беатриче и был первоначальным зародышем «Комедии»; Гвидо Витали задается вопросом, не двигало ли Данте, создающим Рай, желание воздвигнуть царство для своей избранницы. Известный пассаж из «Новой жизни» («Я надеюсь когда-нибудь рассказать о ней то, что никогда еще не говорилось ни об одной другой») подтверждает или по крайней мере допускает эту догадку. Рискну пойти дальше. Думаю, что Данте создал лучшую книгу в мировой литературе, чтобы вставить в нее несколько свиданий с невозвратной Беатриче. А лучше сказать, вставками служили круги мучений и южное Чистилище, девять концентрических кругов и Франческа, сирена, грифон и Бертран де Борн, главным же были улыбка и голос, потерянные, как он знал, навсегда. В начале «Новой жизни» Данте говорит о послании, где перечислил шестьдесят женских имен, чтобы среди них тайком проскользнуло имя Беатриче. В «Комедии» он, уверен, повторил эту грустную забаву.

В том, что несчастный грезит о счастье, ничего удивительного нет: любой из нас предается этому ежедневно. То же самое делает и Данте, но в его мечтах о счастье всякий раз проглядывает что-то жуткое. В стихах Честертона говорится о «nightmares of delight», «кошмарах блаженства», – этот оксюморон позволяет лучше понять цитированные строки «Рая». Но у Честертона ударение стоит на слове «delight», у Данте же – на слове «nightmare».

Еще раз вспомним сцену. Данте вместе с Беатриче в эмпирее. Над ними опрокинута бездонная Роза праведных. Роза высоко, но составляющие ее лица видны отчетливо. Это уже объясненное поэтом («Рай», XXX, 118) противоречие – может быть, первый намек на внутренний разлад: не случайно Беатриче вдруг исчезает. На ее месте – некий старик («credea veder Beatrice, e vidi un sene»)[400]. Данте едва решается спросить, где Беатриче. «Ove ella?»[401] – вскрикивает он. Старик показывает на один из кругов запредельной Розы. Там, окруженная сиянием, его Беатриче; Беатриче, чей взгляд переполнял его нестерпимым блаженством; Беатриче в красном платье; Беатриче, о которой он думал столько, что был как громом поражен, встретив однажды утром во Флоренции пилигримов, которые о ней слыхом не слыхали; Беатриче, однажды не ответившая на его приветствие; Беатриче, умершая в двадцать четыре года; Беатриче де Фолько Портинари, вышедшая замуж за Барди, виднеется теперь в недосягаемой высоте: ясный небосклон не так далек от морской пучины, как она от него. Данте молит ее как Бога и как любимую:

О donna in cui la mia speranza vige,

E che soffristi per la mia salute

In inferno lasciar le tue vestige…[402]

И вот Беатриче на мгновенье обращает к нему взгляд, улыбается и снова возводит глаза к вечному источнику света.

Франческо де Санктис («Storia della letteratura italiana», VII) толкует это место так: «Когда Беатриче уходит, Данте не произносит ни слова жалобы: все земное в нем перегорело и отмерло». Это верно, если ограничиться замыслом поэта; иное дело – его чувства.

Вспомним неустранимый и, при всей его скромности, единственно бесспорный здесь факт: вся сцена выдумана Данте. Для нас она реальна, для него – куда меньше (для него реальность – прежде всего жизнь Беатриче, а потом похитившая ее смерть). Навсегда разлученный с Беатриче, одинокий, вероятно униженный, он представляет себе эту сцену, чтобы хоть в воображении побыть вместе с любимой. К несчастью для него и к счастью для читателей будущих столетий, сознание, что сцена эта – воображаемая, не может не искажать картину. Отсюда растравляющие подробности, слишком, конечно же, инфернальные для эмпирея: исчезновение Беатриче, появившийся вместо нее старик, ее внезапный взлет к высотам Розы, мимолетность взгляда и улыбки, навечно отвернувшееся лицо[403]. В самом выборе слов здесь ощутим ужас: «come parea» («казалась») относится к «lontana» («далекой»), вместе с тем бросая тень на «sorrise» («улыбку»), почему и Лонгфелло в 1867 году перевел:

Thus I implored; and she, so far away,

Smiled as it seemed, and looked once more at me…[404]

Точно так же «eterna» («вечная») бросает тень на «si tornò» («отвернулась»).

1945–51/1982

Часть VI

1946–1955

Наш бедный индивидуализм

Патриотические обольщения не знают пределов. Еще в первом веке нашей эры подвергались насмешкам Плутарха те, кто уверял, что луна над Афинами лучше луны коринфской; в XVII веке Мильтон замечал, что Бог, как правило, в первую очередь являлся своим добрым англичанам; Фихте в начале XIX века утверждал, что обладать сильным характером и быть немцем, несомненно, одно и то же. Итак, патриотов становится все больше; по их собственному признанию, ими движет – достойное внимания или наивное – желание способствовать развитию лучших черт аргентинского характера. Они, однако, понятия не имеют о том, что такое аргентинцы, предпочитая определять их как производную от чего-то постороннего – скажем, от испанских завоевателей, или от воображаемой католической традиции, или от «британского империализма».

Аргентинец, в отличие от североамериканцев и почти всех европейцев, не отождествляет себя с Государством. Это можно отнести за счет того обстоятельства, что в этой стране обычно отвратительные правители или, как правило, Государство являет собою непостижимую абстракцию[405]; но несомненно, аргентинец – индивидуум, а не общественное существо. Гегелевская мысль о Государстве как воплощении нравственной идеи покажется ему неудачной шуткой. Фильмы, снятые в Голливуде, зачастую с восторгом излагают историю, в которой человек (как правило, журналист) завязывает дружбу с преступником, чтобы затем предать его в руки полиции; аргентинец, для которого дружба – это страсть, а полиция – своего рода мафия, воспринимает такого героя как отъявленного подлеца. Аргентинец, как и Дон Кихот, полагает, что «каждый сам даст ответ за свои грехи» и что «людям порядочным не пристало быть палачами своих близких, до которых, кстати сказать, им и нужды нет» («Дон Кихот», 1, 22). Не раз, следуя замысловатым построениям испанского литературного стиля, я подозревал, что мы безнадежно разнимся с Испанией; этих двух строк из «Дон Кихота» достаточно, чтобы убедиться в ошибке, они – как бы символ нашей неявной, тихой близости. Это же подтверждает одна ночь в аргентинской литературе: та отчаянная ночь, когда деревенский сержант полиции восклицает, что не допустит преступления, убийства храбреца, и начинает сражаться против собственных солдат бок о бок с Мартином Фьерро.

Для европейца мир – космос, где каждый внутренне соответствует той функции, которую выполняет, а для аргентинца он – хаос. Европейцы и североамериканцы считают, что книга, заслужившая какую-либо премию, стоит того, аргентинец же полагает, что, возможно, несмотря на премию, книга окажется неплохой. Как правило, аргентинец не доверяет обстоятельствам. Вряд ли ему известна история о том, что на земле всегда живут тридцать шесть праведников – Lamed Wufniks[406], – неведомых людям и творящих благодеяния тайно, благодаря которым существует мир; если он узнает эту историю, то не удивится, что эти праведники безымянны и безвестны… Аргентинский национальный герой – одиночка, сражающийся против многих, – теперь (Фьерро, Морейра, Черный Муравей), в будущем и в прошлом (Сегундо Сомбра). В других литературах не встречается ничего подобного. Обратимся, например, к творчеству двух больших европейских писателей: Киплинга и Франца Кафки. На первый взгляд между ними нет ничего общего, однако основная тема одного из них – оправдание порядка (железная дорога в «Kim»[407], мост в «The Bridge-Builders»[408], римская стена в «Рuck of Pook’s Hill»)[409], а другого – невыносимое и трагическое одиночество человека, которому не находится места, хотя бы самого скромного, в распорядке Вселенной.

Перечисленные мною аргентинские черты характера считаются отрицательными, направленными против порядка, к тому же они не поддаются объяснению с политической точки зрения. Беру на себя смелость утверждать обратное. Главнейшая проблема нашего времени (с пророческой ясностью увиденная почти забытым ныне Спенсером) – это все усиливающееся вмешательство Государства в действия индивидуума; в борьбе с этим злом, имя которому коммунизм и нацизм, аргентинский индивидуализм, возможно бесполезный или даже приносивший вред до той поры, получает оправдание, оказывается нужным.

Без надежды, с ностальгическим чувством я размышляю об абстрактной возможности существования партии, которая была бы близка аргентинцам, партии, которая правила бы нами в самой минимальной степени.

Национализм стремится заворожить нас видением Государства, причиняющего бесконечное беспокойство; эта утопия, воплощенная на земле, могла бы оказать спасительное действие, состоящее в том, что все станут стремиться создать – и в конце концов создадут – ее противоположность.

1946

Парадокс Аполлинера

За некоторыми очевидными исключениями (Монтень, Сен-Симон, Блуа) можно утверждать, что литература Франции, как правило, выступает в функции истории этой литературы. Если мы сравним учебник по истории французской литературы (скажем, Лансона или Тибоде) с его британским аналогом (например, Сэнтсбери или Сэмпсона), то не без удивления обнаружим, что последний состоит из большого количества личностей, а первый – из школ, манифестов, поколений, авангарда, арьергарда, левых, правых, а также выступлений в защиту несчастного капитана Дрейфуса. Самое удивительное, что этот водоворот абстракций отражает реальное положение дел. Прежде чем написать хотя бы строчку, французский писатель стремится понять себя, определить себя, найти свое место. Англичанин пишет с наивной непосредственностью, француз же пишет в пользу А, против B, в зависимости от С, по направлению к D… Например, он задается вопросом: какой тип сонетов должен использовать юный атеист, воспитанный в католической традиции, родившийся и выросший в Ниверне, но при этом бретонец и к тому же член коммунистической партии с 1944 года? Или, говоря о технике: как применить словарь и методы «Ругон-Маккаров» к разработке эпоса о рыбаках из Морбиана, в котором пыл Фенелона сочетается с неиссякаемым потоком Рабле и где фигура Мерлина толкуется с позиций психоанализа? Эта умышленность, отличительная черта французской литературы, способствует тому, что в ней много не только строгих классицистических сочинений, но и различных экспериментов – удачных и провальных. В самом деле, французскому литератору достаточно исповедовать какую-нибудь одну доктрину – зато он будет следовать ей до самого конца, честно и самоотверженно. Расин и Малларме (не знаю, допустима ли эта метафора) – в сущности, один и тот же писатель, выполняющий две непохожие задачи с одинаковым успехом. Легко смеяться над такой умышленностью, однако следует помнить, что из нее вырастает французская литература – быть может, лучшая в мире.

Из обязательств, которые может взвалить на себя автор, наиболее распространенное и, несомненно, самое вредное – быть современным. «Il faut étre absolument moderne»[410], – решил Рембо. Такое ограничение по времени в пространстве будет соответствовать тривиальному сознанию националиста, кичащегося тем, что он целиком и полностью датчанин или до мозга костей аргентинец. Шопенгауэр («Мир как воля и представление», II, 15) считает величайшим несовершенством человеческого разума его последовательный, линейный характер, его привязку к настоящему; преклоняться перед такой несовершенной вещью – прихоть, достойная сожаления. Однако Гийом Аполлинер поверил в нее, обосновал и стал проповедовать современникам. Более того, он вверил ей свою судьбу. И сделал это – вспомним «La jolie rousse»[411] – с ясным и восторженным осознанием печальных опасностей своей затеи.

Эти опасности и в самом деле существовали: сегодня, как и вчера, главная ценность творчества Аполлинера – скорее документальная, нежели эстетическая. Мы обращаемся к нему, чтобы заново ощутить вкус модернистской поэзии первых десятилетий нашего века. Ни одна строка не дает нам забыть дату своего написания – вот недостаток, которого избежали его современники: например, Валери, Рильке, Йейтс, Джойс… (Быть может, для наших потомков главной вершиной модернистской литературы будет считаться «Улисс», который придает смысл другим текстам, поглощает их – и превосходит.)

На первый взгляд кажется, что, сополагая имена Аполлинера и Рильке, мы имеем дело с анахронизмом: второй так близок к нам, а первый столь далек. Однако «Das Buch der Bilder»[412], включающая в себя глубочайший «Herbsttag»[413], датируется 1902 годом; «Каллиграммы» – 1918-м. Аполлинер, насыщавший свои тексты трамваями, самолетами и другими транспортными средствами, оказался оторван от своего времени – которое остается и нашим временем.

Для писателей 1918 года война была тем, чем Тиберий Клавдий Нерон был для своего наставника по риторике: «грязью, замешанной кровью». Так войну воспринимали все: Унру, Барбюс, Уилфред Оуэн, Сассун, затворник Клемм, вездесущий Ремарк. (Парадоксально, но одним из первых поэтов, описавших монотонность, скуку, отчаяние и физические уродства современной войны, был Редьярд Киплинг – в «Казарменных балладах» 1903 года.) Для Гийома Аполлинера, младшего лейтенанта артиллерии, война была прежде всего прекрасным зрелищем. Об этом говорят его стихи; и это подтверждается в его письмах. Гильермо де Торре, самый вдумчивый и проницательный из его комментаторов, замечает: «Долгими ночами солдат-поэт мог созерцать из окопов небо, расстрелянное гаубицами, и воображать новые созвездия. Так Аполлинер представлял свое участие в ослепительном зрелище в „La nuit d’avril 1915“[414]:

Le ciel est étoilé par les obus des Boches

La forêt merveilleuse ou je vis donne un bal…[415]»

Письмо от второго июля подтверждает: «Война, безусловно, прекрасная вещь, и, несмотря на все опасности, которым я подвергаюсь, несмотря на усталость, постоянную нехватку воды, словом, несмотря на все тяготы, я рад, что нахожусь здесь… Пустынная местность: ни воды, ни деревьев, ни деревушки, ни чего-либо другого, кроме металлической, запредельной войны».

Значение целого предложения, как и отдельного слова, зависит от контекста; порой в качестве контекста выступает целая жизнь. Так, фраза «Война – прекрасная вещь» допускает множество интерпретаций. В устах южноамериканского диктатора она может означать его стремление сбросить зажигательные бомбы на столицу близлежащей страны. В устах журналиста она может означать намерение заискивать перед диктатором, чтобы добиться хорошего общественного положения. В устах кабинетного литератора она может означать тоску по лихой жизни. В устах Гийома Аполлинера, находившегося прямо на поле брани во Франции… думаю, она означает безмятежное неведенье страха, принятие судьбы, внутреннюю непорочность. Таков был и норвежец, завоевавший шесть – или чуть больше – футов английской земли и окрестивший сражение «пиром викингов»; таков был и бессмертный неизвестный автор «Песни о Роланде», воспевавший блеск меча:

E Durandal, cum ies clere et blanche.

Cuntre soleil si reluis et reflambes[416].

Строка Аполлинера

La forêt merveilleuse ou je vis donne un bal

не является строгим описанием артиллерийских сражений 1915 года, но это хороший портрет самого Аполлинера. Хоть он и прожил свои дни среди паладинов кубизма и футуризма, он не был «современным» человеком. Он был чем-то менее сложным и более счастливым, древним и сильным. (И был настолько несовременен, что всегда находил все современное причудливым и даже трогательным.) Он был, как сказано в платоновском диалоге, «существом легким, крылатым и священным», человеком простейших – и потому вечных – чувств; он был, когда колебались основы земли и неба, он был поэтом древнего мужества и древней чести. Пусть это подтвердят его тексты, которые волнуют нас, как близость моря: «La chanson du mal-aimé»[417], «Désir»[418], «Merveille de la guerre»[419], «Tristesse d’une étoile»[420], «La jolie rousse»[421].

1946

Об Оскаре Уайльде

При имени Уайльда вспоминается dandy[422], писавший к тому же стихи, в памяти брезжит образ аристократа, посвятившего жизнь ничтожной цели – поражать окружающих галстуками и метафорами. Брезжит представление об искусстве как тонкой, тайной игре – чем-то вроде ковра Хью Верекера или Стефана Георге – и о поэте как неутомимом monstrorum artifex[423] (Плиний, XXVIII, 2). И наконец, о томительных сумерках XIX столетия и гнетущей роскоши его теплиц и балов-маскарадов. Ни один из этих образов не лжет, но за каждым из них, утверждаю я, лишь часть истины, и все они идут против (или попросту не желают знать) известных фактов.

Возьмем, к примеру, мысль об Уайльде-символисте. Стечение обстоятельств как будто подтверждает ее: к 1881 году Уайльд встает во главе эстетизма, а десятилетием позже – декадентства; Ребекка Уэст («Генри Джеймс», III) коварно обвиняет его в том, что он привнес в последнюю из этих двух сект «привычки среднего класса»; словарь стихотворения «The Sphinx»[424] блещет рассчитанным великолепием; Уайльд дружил со Швобом и Малларме. Но все это меркнет перед главным: будь то в стихах или в прозе, синтаксис Уайльда всегда проще простого. Из множества британских авторов он самый понятный для иностранцев. Читатели, неспособные распутать абзац Киплинга или строфу Уильяма Морриса, проглатывают «Lady Windermere’s Fan»[425] за один вечер. Стих Уайльда легок или производит впечатление легкости; у него не найдешь экспериментальной строки вроде этого замысловатого и виртуозного шестистопника Лайонела Джонсона: «Alone with Christ, desolate else, left by mankind»[426].

Может быть, примитивность уайльдовской «техники» – это еще один аргумент в пользу его истинных достоинств. Будь творчество Уайльда всего лишь отражением его славы, оно свелось бы к фокусам на манер «Les palais nomades»[427] или «Сумерек сада». Подобных фокусов у Уайльда предостаточно, вспомним хотя бы одиннадцатую главу «Дориана Грея», «The Harlot’s House»[428] или «Symphony in Yellow»[429], но замечательно, что он ими вовсе не исчерпывается. Уайльд вполне обошелся бы без этих «purple patches» (пурпурных заплат) – выражения, которое Рикеттс и Хескетт Пирсон приписывают нашему герою, забыв, что им открывается уже «Послание к Пизонам», настолько критики привыкли связывать имя Уайльда с декоративностью.

Читая и перечитывая Уайльда, я заметил факт, кажется упущенный из виду самыми ярыми его приверженцами. Простой и очевидный факт состоит в том, что соображения Уайльда чаще всего верны. «The Soul of Man under Socialism»[430] блещет не только красноречием, но и точностью. В беглых заметках, рассыпанных по «Пэлл-Мэлл гэзетт» и «Спикеру», затерялись сотни проницательнейших наблюдений, которые оставили бы Лесли Стивена или Сентсбери далеко позади. Уайльда не раз обвиняли в искусстве комбинаторики на манер Раймунда Луллия; может быть, это вполне приложимо к некоторым его шуткам («одно из тех британских лиц, которые, раз увидев, забываешь навсегда»), но не к фразам, что музыка возвращает нам неизвестное и, вероятней всего, истинное прошлое («The Critic as Artist»)[431], или что все мы убиваем тех, кого любим («The Ballad of Reading Gaol»)[432], что раскаяние преображает былое («De Profundis»)[433], или – афоризм, достойный Леона Блуа или Сведенборга, – что в любом человеке в каждый миг заключено все его прошедшее и грядущее[434] (там же). Привожу эти строки не для того, чтобы удивить читателя: хочу лишь указать на склад ума, разительно отличающийся от обычно приписываемого Уайльду. Он, хотелось бы верить, не умещается в рамки этакого ирландского Мореаса и остался человеком XVIII столетия, снисходившим порой до игры в символизм. Как Гиббон, Джонсон или Вольтер, он был остроумцем, наделенным, кроме того, чрезвычайной здравостью суждений. Был, если уж произносить роковые слова, «по сути своей человеком классического склада»[435]. Он отдал веку все, чего требовал век – «comédies larmoyantes»[436] для большинства и словесных арабесок для избранных, – и создавал эти разные вещи с одинаково беззаботной легкостью. Ему повредило, пожалуй, стремление к совершенству: сделанное им до того гармонично, что может показаться само собой разумеющимся и даже избитым. Нелегко представить себе мир без уайльдовских эпиграмм, но, право, они не становятся от этого хуже.

Позволю себе реплику в сторону. Имя Оскара Уайльда связано с городками английских равнин, а слава – с приговором и застенком. И все же (лучше иных это почувствовал Хескетт Пирсон) от всего созданного им остается ощущение счастья. Напротив, мужественное творчество Честертона, образец морального и физического здоровья, балансирует на самой границе кошмара. В нем нас подстерегают дьявольщина и ужас; призраки страха могут глянуть с любой, самой неожиданной страницы. Честертон – это взрослый, мечтающий вернуться в детство; Уайльд – взрослый, сохранивший, вопреки обиходным порокам и несчастьям, первозданную невинность.

Подобно Честертону, Лэнгу или Босуэллу, Уайльд из тех счастливцев, которые вполне обойдутся без одобрения критики и даже благосклонности читателей, поскольку их припасенное для нас доброжелательство несокрушимо и неизменно.

1946

Новое опровержение времени

Vor mir war keine Zeit, nach mir wird keine sein.

Mit mir gebiert sie sich, mit mir geht sie auch ein.

Daniel von Сzерко,

«Sexcenta monodisticha sapientum»[437], III (1655)

Несколько вводных слов

Попади это опровержение в печать в середине XVIII века, оно (или его заглавие) сохранилось бы в библиографиях по Юму и, возможно, даже удостоилось бы строки Гексли или Кемпа Смита. Напечатанное в 1947 году – после Бергсона, – оно останется запоздалым доведением до абсурда идей последнего либо, что еще хуже, пустячной забавой аргентинца, балующегося метафизикой. Оба предположения правдоподобны и, скорей всего, верны; захоти я возразить, у меня в запасе, кроме начатков диалектики, ничего неожиданного нет. Изложенная здесь мысль стара, как стрела Зенона или колесница греческого царя в «Милиндапаньхе». Вся новизна (если это слово вообще уместно) – в том, что для доказательства взят классический инструментарий Беркли. Разумеется, у него (и следующего за ним Давида Юма) есть сотни пассажей, расходящихся с моим тезисом, а то и опровергающих его: тем не менее я продолжаю считать, что всего лишь сделал неизбежные выводы из их посылок.

Часть первая параграфа А написана в 1944 году и появилась в 115-м номере журнала «Юг»; параграф Б – ее вариант. Намеренно не сливаю их в одно: может быть, читая два близких текста, легче понять их непривычное содержание.

О заглавии. Понимаю, что оно – образец уродства, которое логики именуют «противоречием в терминах»: упоминать о новом (равно как и о старом) опровержении времени – значит определять его через то самое время, которое собираешься упразднить. Что ж, пусть эта легкая шутка останется свидетельством, что я нисколько не переоцениваю всех следующих ниже словесных проделок. Да и сам наш язык настолько пронизан и живет временем, что вряд ли на всех дальнейших страницах есть хоть фраза, его не требующая, а то и не порождающая.

Посвящаю эти упражнения моему предку, Хуану Крисостомо Лафинуру (1797–1824). Он подарил аргентинской словесности по крайней мере одну незабываемую пятистопную строку (ту или иную) и пытался перестроить преподавание философии, очистив ее от богословского налета и неся с кафедры принципы Локка и Кондильяка. Он умер в изгнании; ему, как любому из нас, выпало жить в неподходящее время[438].

Буэнос-Айрес, 23 декабря 1946 года

А

I

За годы, отданные литературе и (в какой-то мере) метафизическим тревогам, я не раз обдумывал или воображал некое опровержение времени, которому сам не верил, но которое посещало меня ночами и в томлении сумерек с призрачной убедительностью аксиомы. Подобное опровержение есть в любой моей книге. На него намекают «Эпитафия» и «Труко» из «Страсти к Буэнос-Айресу» (1923), о нем говорят некоторые страницы в «Эваристо Каррьего» (1930) и перепечатанный ниже рассказ «Чувство смерти». Ни один из перечисленных текстов меня не удовлетворяет, особенно – предпоследний, где слишком мало ясности и отчетливости, зато предостаточно загадок и пафоса. Надеюсь искупить их недочеты на сей раз.

К опровержению меня подталкивают две силы: идеализм Беркли и принцип так называемых незаметных восприятий у Лейбница.

Беркли («Principles of Human Knowledge»[439], 3) замечает: «Каждый согласится, что ни наших мыслей, ни страстей, ни созданных воображением картин не было бы без нашего сознания. Для меня столь же очевидно, что те или иные ощущения, либо, говоря по-другому, запечатленные чувствами образы, как их ни смешивай (то есть какие они предметы ни образуй), могут существовать только в воспринимающем их сознании… Я утверждаю, что вот этот стол существует, иными словами – что я вижу и касаюсь его. И если я утверждаю это, выйдя из комнаты, то имею в виду одно: будь я в комнате, я, несомненно, воспринимал бы его, либо это делал бы кто-то еще… Говорить же о каком-то абсолютном существовании неодушевленных предметов вне того, воспринимают их или нет, на мой взгляд, сущая бессмыслица. Их esse есть их реrcipi[440], и существовать вне воспринимающего сознания для них совершенно невозможно». В параграфе 23-м он, предвидя возражения, добавляет: «Но ведь проще простого, скажете вы, вообразить себе деревья в саду или книги в кабинете, рядом с которыми нет никого, кто бы их воспринимал. Разумеется, это проще простого. Но разве вы при этом не вызвали в сознании образы, которые именуете „книгами“ и „деревьями“, не позаботившись в то же время вызвать образ того, кто их воспринимает? И разве вы сами в этот миг не представляли их себе? Но я и не отрицаю, что какие бы то ни было предметы могут существовать вне сознания». Впрочем, в параграфе 6-м он уже заявлял: «Есть совершенно очевидные истины, достаточно только раскрыть глаза. И одна из важнейших – в том, что весь хор небес и убранство земли, одним словом, все, входящее в царственный строй Вселенной, не существует вне сознания; их бытие – это их восприятие, и вне мысли о них они либо вовсе не существуют, либо существуют в сознании Предвечного Духа».

Таково, говоря словами основателя, учение идеалистов. Уяснить его нетрудно, сложнее удержать мысль в этих рамках. Уже Шопенгауэр допускает в своем пересказе непростительные ошибки. В первых же строках первой книги «Welt als Wille und Vorstellung»[441], вышедшей, напомню, в 1819 году, он делает заявление, по его вине еще и сегодня приводящее любого в полное замешательство: «Мир – это мое представление. Всякому исповедующему эту истину совершенно ясно, что он не знает ни солнца, ни земли, а знает только свои видящие это солнце глаза и касающиеся этой земли руки». Иными словами, человеческие глаза и руки для идеалиста Шопенгауэра иллюзорны и призрачны куда меньше, нежели земля и солнце. В 1844 году он издает второй том. И в первой же его главе вновь допускает, а потому усугубляет прежнюю ошибку: он трактует мир как содержимое мысли и проводит черту между «миром в мозгу» и «миром вне мозга». Между тем Беркли уже в 1713 году устами Филонуса сказал: «Мозг, о котором ты говоришь, принадлежит чувственно воспринимаемому миру, а потому существует только в сознании. Тогда я хотел бы знать, как ты считаешь: разумно ли допустить, что в сознании есть такой образ или предмет, который дает начало всем другим? А если – да, то как бы ты объяснил происхождение самого этого изначального образа, самого мозга?» Предлагаю сравнить эту раздвоенность (или мозгопоглощенность) Шопенгауэра с монизмом Шпиллера. Последний («The Mind of Man»[442], гл. VIII, 1902) считает, что сетчатка и эпидерма, призванные объяснить сущность видимого и осязаемого, сами по себе, в свою очередь, составляют особые системы отсчета – осязания и зрения, так что окружающая нас («объективно существующая») комната вовсе не превосходит размерами воображаемую («существующую в уме») и даже не содержит ее: речь идет попросту о двух различных и независимых друг от друга системах зрения. Беркли («Principles of Human Knowledge», 10 и 116) тоже отрицает существование первичных качеств – веса и протяженности, равно как и абсолютного пространства.

По Беркли, последовательность в существовании предметов, пусть даже никем на свете не воспринимаемую, воспринимает Бог; Юм – и это куда логичней – ее отрицает («Treatise of Human Nature»[443], 1, 4, 2). Беркли исходит из целостной личности, поскольку «я не свожусь к мыслям, я – нечто иное: деятельное начало мысли» («Dialogues»[444], 3); скептик Юм опровергает это, видя в каждом из нас «связку или пучок ощущений, сменяющих друг друга с непостижимой быстротой» (цит. соч., I, 4, 6). Оба утверждают наличие времени, но для Беркли оно – «последовательность мыслей, единообразная для всех и соприродная всем» («Principles…», 68), для Юма же – «череда неразрывных мгновений» (цит. соч., I, 2, 2).

Я сводил воедино цитаты из апостолов идеализма, транжирил их общепризнанные пассажи, повторялся и разжевывал, не щадил Шопенгауэра (неблагодарный!), и все это лишь для того, чтобы читатель почувствовал, как зыбок мир мысли. Мир мимолетных впечатлений, мир вне духа и плоти, ни объективный, ни субъективный, мир без непогрешимо выстроенного пространства, мир, сотканный из времени, абсолютного и единого времени Первоначал, неисчерпаемый лабиринт, хаос, сон. К такому, почти полному, распаду пришел Давид Юм.

Приняв доводы идеализма, он понял, что возможен (и даже неизбежен) следующий шаг. Для Юма говорить о форме или цвете луны – неточность: форма, цвет и есть луна; столь же незаконно говорить о впечатлениях, воспринимаемых разумом, поскольку разум и есть вереница впечатлений. Картезианское «мыслю, следовательно, существую» вовсе не очевидно, ведь глагол «мыслю» уже подразумевает наличие «я», а его еще нужно доказать. Лихтенберг в XVIII веке предложил вместо «мыслю» безличный оборот «мыслится», что-то вроде «льет» или «светает». Подчеркну еще раз: за масками нет никакого скрытого «я», руководящего нашими действиями и вбирающего впечатления; мы сами – всего лишь последовательность этих воображаемых действий и неуловимых впечатлений. Я сказал – последовательность? Но поскольку дух и материя в их протяженности отвергнуты, а тем самым отвергнуто и пространство, то я не уверен, имеем ли мы право говорить о протяженности времени. Представим себе один-единственный миг в настоящем. Гекльберри Финн просыпается ночью посреди Миссисипи; плот, отрезанный темнотой, плывет по течению; на реке свежо. Гекльберри Финн на секунду узнает мягкий бег неутомимой воды, беззаботно разлепляет глаза, видит смутные мириады звезд, зыбкие очертания деревьев и снова ныряет в беспамятство сна, как в темную воду[445].

Для метафизики идеалистов приписывать этим впечатлениям какое бы то ни было содержание – физическое ли, считая их объектом, либо духовное, именуя субъектом, – дикость и бессмыслица; на мой взгляд, с таким же основанием можно утверждать, что они – точки в ряду, ни начала, ни конца которого мы не знаем. Соединять реку и берег, увиденные Геком, с понятием о другой реке в других берегах, прибавлять к этой воспринимаемой напрямую канве впечатлений еще что-то – для идеалиста неоправданная вольность. По-моему, столь же неоправданно примешивать к ним хронологию, скажем, ссылаться на то, что описанный случай имел место ночью 7 июня 1849 года, между десятью и одиннадцатью минутами пятого. Другими словами, опираясь на доводы идеалистов, я отрицаю именно тот бесконечный временной ряд, который подразумевает идеализм. Юм отрицал абсолютное пространство, где каждому предмету отведено свое место; я – единое время, связующее все события в одну цепь. Но, отрицая последовательность, трудно отстаивать одновременность.

Если я в целом отрицаю последовательность, то ровно так же отрицаю в целом и одновременность. Влюбленный, думающий: «Я был счастлив и уверен в подруге, а она тем временем меня обманывала», – обманывает себя сам. Если любое наше переживание абсолютно, счастье и обман не одновременны, а раскрывший обман попросту переживает другое состояние, которое не может повлиять на так называемые прежние – разве что на память о них. Сегодняшние невзгоды так же реальны, как и вчерашние радости. Подберу пример поконкретнее. В первые дни августа 1824 года атака эскадрона перуанских гусар во главе с капитаном Исидоро Суаресом решила победный исход боя за Хунин; в те же первые дни августа 1824 года Де Куинси опубликовал свою диатрибу против «Wilhelm Meisters Lehrjahre»[446].

Эти события, ставшие одновременными сегодня, вовсе не были таковыми для их героев, скончавшихся один в Монтевидео, другой в Эдинбурге, знать не зная друг о друге… Каждый миг – сам по себе. И месть, и милость, и застенки, и даже забвение не в силах перекроить несокрушимое прошлое. Точно так же не помогут надежда и страх, которые перекладываешь на завтра, иначе говоря – на события, ожидающие уже не тебя, замурованного в микроскопическом настоящем. Считают, что настоящее – specious present[447] психологов – длится секунду, а то и долю секунды; такова протяженность мировой истории. Лучше сказать, никакой истории нет, как нет ни человеческой жизни, ни даже одной из ее ночей; существует лишь каждый прожитый миг, а не воображаемая связь между ними. Мирозданье, вмещающее все события на свете, – такое же вымышленное множество, как все кони (сколько их было: один, несколько, ни одного?), которые приходили на ум Шекспиру между 1592 и 1594 годами. И еще одно. Если время – это процесс, протекающий в сознании, то как оно может быть общим для тысяч людей, да просто для двоих?

Все эти рассуждения, прерываемые и утяжеленные примерами, могут показаться слишком сложными. Есть более короткий путь. Возьмем жизнь, состоящую из повторений, к примеру мою. Я не могу пройти мимо кладбища Реколета, не подумав, что здесь лежат мой отец, мои деды и прадеды, как буду когда-нибудь лежать я сам, и тут я вспоминаю, что уже вспоминал об этом тысячи раз; не могу пройти по безлюдным ночным окраинам, не подумав, что ночь, как и воспоминание, греет сердце отсутствием лишних деталей; не могу загрустить об ушедшей любви или дружбе, не подумав, что каждый из нас теряет лишь то, чем никогда не владел. Всякий раз, минуя то кафе на Юге, я думаю о тебе, Элена; всякий раз, вдыхая аромат эвкалипта, думаю об Адроге, квартале моего детства; всякий раз, вспоминая 91-й фрагмент Гераклита: «Невозможно ступить в одну реку дважды», – я восхищаюсь его хитроумной диалектикой, поскольку легкость, с какой воспринимаешь внешний смысл сказанного («потому что река – уже другая»), заслоняет иной, более глубокий («потому что ты – уже другой») и обманывает иллюзией, будто ты первый додумался до этого сам; всякий раз, слыша германофила, с презрением отзывающегося об идише, я думаю о том, что идиш – нравится это кому-то или нет – есть диалект немецкого, слегка приправленный наречием Святого Духа. Эти совпадения (и множество других, перечислять которые не стану) и составляют мою жизнь. Конечно, ничто не повторяется полностью, всегда есть разница в оттенках – температуре воздуха, яркости света, общем самочувствии. Но сколько-нибудь существенных различий, как я понимаю, немного. Допустим, человек (или два человека, в глаза не видавшие друг друга, но переживающие нечто похожее) представляет себе два одинаковых мгновения. Теперь спросим себя: а что, если два этих мига есть по сути один? И разве недостаточно хотя бы одного повторяющегося звена, чтобы смешать и разрушить весь временной ряд? Разве пылкие читатели, отдающиеся строке Шекспира, – это на самом деле не Шекспир?

Я ни словом не упомянул об этике того мироустройства, которое здесь набросал. Не уверен, что в нем есть этика. В 5-м параграфе четвертой главы трактата «Санхедрин» сказано, что убивший человека уничтожил мир; если многообразия не существует, то истребивший человечество виновен ровно столько же, сколько первобытный и одинокий Каин (так гласит вера), равноценны и их жертвы (так учит магия). Думаю, это верно. Громовые всемирные катастрофы – пожары, войны, эпидемии – это всегда боль одного, умноженная бесчисленными призрачными зеркалами. Так считал и Бернард Шоу («Guide to Socialism»[448], 86): «Больше, чем ты один, не вынесет никто на свете. Умирая от голода, ты мучишься всем голодом, который был и будет на земле от первого дня творения до конца времен. И даже если рядом с тобой погибнут десять тысяч человек, твой голод не станет в десять тысяч раз сильнее, а муки – в десять тысяч раз дольше. И не позволяй забивать себе голову чудовищной суммой человеческих страданий: такой суммы не может быть. Ни нищету, ни боль не складывают». (См. также «The Problem of Pain»[449], VII, К. С. Льюиса.) Лукреций («De rerum natura»[450], 1, 830) приписывает Анаксагору учение о золоте, состоящем из золотых крупиц, огне – из огненных искр, костях – из мельчайших, не различимых глазом косточек. Джосайя Ройс – думаю, не без влияния святого Августина – считает время состоящим из времени, видя «в любом миге настоящего – опять-таки череду мгновений» («The World and the Individual»[451], II, 139). О чем и говорилось выше.

II

Любой язык – воплощение времени, для разговора о вечном, вневременном он малопригоден. Если читателей не удовлетворили мои прежние доводы, то, может быть, несколько страничек прозы 1928 года окажутся счастливее. Я уже упоминал о них, это рассказ под названием «Чувство смерти».

«Хочу записать то, что пережил недавно ночью, – пустяк, слишком мимолетный и захватывающий для простого приключения и слишком сумасбродный и трогательный, чтобы зваться мыслью. Речь о минутном эпизоде и его условном знаке – слове, которое я не раз произносил, но никогда во всей полноте не чувствовал. Попробую передать происшедшее со всеми случайностями пространства и времени, оказавшихся сценической площадкой.

Вот что мне запомнилось. Вечер застал меня в Барракасе – местах, где я почти не бываю. Отдаленность от привычных районов, куда я попал потом, уже придавала всему странный привкус. Никакой цели у меня не было. Стоял погожий вечер, я вышел после ужина размяться и подумать. Выбирать маршрут не хотелось, я решил воспользоваться всеми, чтобы ни один не наскучил наперед. Итак, я положился на случай, пустившись, что называется, наугад; иначе говоря, твердо обещал себе избегать широких проспектов и людных улиц, в остальном заранее приняв самые туманные приглашения непредвиденного. И все-таки что-то вроде сердечной тяги вело меня к тем кварталам, имена которых я часто повторяю и бережно храню в памяти. Говорю не о родных местах, окружении детства, а об их таинственных окрестностях – о районе, который знал по рассказам, но никогда наяву, близком и легендарном разом. Обратной стороной, изнанкой привычного открывались передо мной его невесть куда уходящие улочки, неведомые, как фундамент дома или костяк тела. Ноги сами вынесли меня на какой-то перекресток. Я вбирал в себя ночь, спокойно отдыхая от мыслей. Уставшие глаза сводили обстановку – и без того заурядную – к самому простому. Неброскость делала окружающее почти призрачным. Вдоль улицы теснились приземистые дома, как будто бы нищие и вместе с тем такие праздничные. В них была сама бедность и сама красота. Свет нигде не горел, на углу темнела смоковница, навесы подъездов, выступая из стен, казалось, тесаны из той же бездонной ночи. Улицу пересекала тропка, да и сама она была грунтовая – песок и глина еще не завоеванной Америки. Проулок в глубине, уже почти пампа, обрывался вниз, к Мальдонадо. Над этой смутной и неухоженной землей розовая стена ограды как будто не впитывала лунный свет, а лучилась собственным. Не подберу слов для этой розоватости, – может быть, нежность?

Я смотрел на этот безыскусный вид. И подумал, прямо вслух: „Точно как тридцать лет назад…“ Я мысленно отступил на тридцать лет – во времена совсем недавние для других краев, но такую даль для нашей переменчивой части мира. Кажется, тенькнула птица, обдав сердце теплом, крохотным, как она сама. Но верней всего, в полуобморочной тишине слышался только парящий над временем перезвон цикад. Беззаботная мысль: „Я в девятнадцатом веке“ – перестала быть приблизительными словами и воплотилась наяву. Я почувствовал себя умершим, почувствовал себя безличным сознанием мира, ощутил смутный, питающий знание страх – последнюю истину метафизики. Нет, я не думал, будто возвращаюсь к каким-то истокам времен. Скорей уж я на себе переживал ускользающий, а то и отсутствующий смысл непостижимого слова „вечность“. Только позже мне удалось определить это чувство.

Теперь я бы сказал так: все окружавшее меня тогда – безмятежная ночь, брезжащая ограда, деревенский запах жимолости, голая земля – было не просто похоже на этот закоулок тридцать лет назад, – нет, оно, без всяких сходств или совпадений, попросту было тем же самым. Стоит однажды почувствовать это единство, и время – всего лишь сон: ведь если хотя бы один вчерашний и один сегодняшний призрачный миг неразрывны и неотличимы, то единого и необратимого времени больше нет.

Понятно, такие мгновения нечасты. Самые простые из них – чувство физической боли или физического счастья, преддверие сна, звуки музыки, душевный взлет или спад – уже не окрашены ничем личным. Отсюда вывод: наша жизнь слишком скудна, чтобы не оказаться вечной. Беда, однако, в том, что и на скудость невозможно положиться до конца, поскольку отвергнуть время чувствами легко, а разумом, в котором идея последовательности неистребима, куда труднее. И вот в памяти остается пронзительная случайность блеснувшей догадки, а на исповедальном и неразрешимом листке – подлинный миг самозабвенья и томящее чувство вечности, которым не скупясь одарила меня эта ночь».

Б

Среди множества учений, включенных в историю философии, идеализм, вероятно, самое старое и самое распространенное. Наблюдение принадлежит Карлейлю («Новалис», 1829); к философам, на которых он ссылается, могу, не надеясь исчерпать бесконечный перечень, добавить платоников, числящих реальностью лишь прообразы (Норрис, Иуда Абарбанель, Гемист, Плотин), богословов, приравнивающих все, что за пределами божественного, к случайности (Мальбранш, Иоганн Экхарт), монистов, превращающих мир в лишнее приложение к абсолюту (Брэдли, Гегель, Парменид)… Идеализм так же стар, как метафизические тревоги: его наиболее язвительный приверженец Джордж Беркли принадлежит к XVIII веку; вопреки Шопенгауэру («Welt als Wille und Vorstellung», II, 1), главная заслуга Беркли – не в разработке глубин самого учения, а в доводах, изобретенных для его защиты. Он обращал эти доводы против понятия материи, Юм применил их к сознанию, я же попытаюсь перенести на время. Но сначала напомню вкратце некоторые пункты спора.

Беркли отрицал наличие материи. Речь, разумеется, шла не о цвете, запахе, вкусе, звуке или прикосновении. Он имел в виду другое: что за пределами подобных ощущений, из которых состоит внешний мир, есть еще какая-то боль, которую не испытывает никто, цвет, которого никто не видит, и поверхность, которой никто не касается. Прибавлять к ощущениям некую материю, полагал он, значит прибавлять к мирозданию еще одно, совершенно ненужное и непостижимое. Беркли верил в мир представлений, сотканный нашими чувствами, но считал физический мир (скажем, толандовский) его призрачным двойником, и только. Он писал («Principles of Human Knowledge», 3): «Каждый согласится, что ни наших мыслей, ни страстей, ни созданных воображением картин не было бы без нашего сознания. Для меня столь же очевидно, что те или иные ощущения или, говоря по-другому, запечатленные чувствами образы, как их ни смешивай (то есть какие они предметы ни образуй), могут существовать только в воспринимающем их сознании… Я утверждаю, что вот этот стол существует, иными словами – что я вижу и касаюсь его. И если я утверждаю это, выйдя из комнаты, то имею в виду одно: будь я в комнате, я, несомненно, воспринимал бы его, либо это делал бы кто-то еще… Говорить же о каком-то абсолютном существовании неодушевленных предметов вне того, воспринимают их или нет, на мой взгляд, сущая бессмыслица. Их esse есть их реrcipi, и существовать вне воспринимающего сознания для них совершенно невозможно». В параграфе 23-м он, предвидя возражения, добавляет: «Но ведь проще простого, скажете вы, вообразить себе деревья в саду или книги в кабинете, рядом с которыми нет никого, кто бы их воспринимал. Разумеется, это проще простого. Но разве вы при этом не вызвали в сознании образы, которые именуете „книгами“ и „деревьями“, не позаботившись в то же время вызвать образ того, кто их воспринимает? И разве вы сами в этот миг не представляли их себе? Но я и не отрицаю, что ум способен вызывать те или иные образы; я только отрицаю, что какие бы то ни было предметы могут существовать вне сознания». Впрочем, в параграфе 6-м он уже заявлял: «Есть совершенно очевидные истины, достаточно только раскрыть глаза. И одна из важнейших – в том, что весь хор небес и убранство земли, одним словом, все, входящее в царственный строй Вселенной, не существует вне сознания; их бытие – это восприятие, и вне мысли о них они либо вовсе не существуют, либо существуют в сознании Предвечного Духа»… (Берклианский Бог – это вездесущий наблюдатель, чья задача – видеть мир как целое.)

Изложенное учение толковали по-разному. Герберт Спенсер («Principles of Psychology»[452], VIII, 6) убедил себя, будто опроверг его постулаты, замечая: если вне сознания и вправду ничего нет, тогда оно должно быть бесконечным во времени и пространстве. Это верно, но только в одном случае: если считать, что любое время так или иначе кто-то переживает; в другом же, если представить, что время должно содержать в себе всю бесконечную череду столетий, перед нами ошибка. Вторая посылка незаконна, поскольку именно Беркли («Principles of Human Knowledge», 116; «Siris»[453], 266) не раз отрицал существование абсолютного пространства. Еще непонятнее оплошность Шопенгауэра («Welt als Wille und Vorstellung», II, I), утверждающего, будто мир для идеалистов – продукт деятельности мозга, тогда как сам Беркли писал («Dialogues between Hylas and Philonus»[454], II): «Мозг… принадлежит чувственно воспринимаемому миру, а потому существует только в сознании. Тогда я хотел бы знать, как ты считаешь: разумно ли допустить, что в сознании есть такой образ или предмет, который дает начало всем другим? А если – да, то как бы ты объяснил происхождение самого этого изначального образа, самого мозга?» На самом деле мозг – такая же часть окружающего мира, как созвездие Центавра.

Беркли отвергал наличие какого бы то ни было объекта за пределами наших чувств, Давид Юм – какого бы то ни было субъекта за рамками восприятия тех или иных изменений. Первый отрицал материю, второй – сознание; первый не считал нужным прибавлять к последовательности ощущений метафизическое понятие материи, второй – прибавлять к последовательности состояний ума метафизическое понятие личности. Развитие доводов Беркли настолько логично, что он, как заметил Александр Кэмпбелл Фрэзер, можно сказать, сам его предвидел и заранее отвел попытку оппонентов воспользоваться картезианским «ergo sum». «Из твоих же собственных посылок следует, что ты сам – всего лишь совокупность мимолетных образов, и никакой материальной основы под ними нет. А поскольку толковать что о духовной, что о материальной основе – одинаковая бессмыслица, одна должна быть отвергнута ровно так же, как и другая», – сформулировал это Гилас, предвещая Юма в третьем и последнем из «Диалогов». Юм и в самом деле утверждает («Treatise of Human Nature», I, 4, 6): «Каждый из нас – лишь связка или пучок ощущений, сменяющих друг друга с непостижимой быстротой… Сознание – что-то вроде театра, в котором предстают, стушевываются, возвращаются и в бесконечном разнообразии смешиваются ощущения. Однако метафора не должна нас обманывать. Эти ощущения и составляют ум, так что здесь некому разглядывать ни где разворачивается представление, ни из чего сколочена сцена».

Приняв доводы идеалистов, естественно – и даже неизбежно – сделать следующий шаг. Для Беркли время – это «последовательность мыслей, единообразная для всех и соприродная всем» («Principles of Human Knowledge», 98), для Юма оно – «череда неразрывных мгновений» («Treatise of Human Nature», I, 2, 3). Но поскольку дух и материя в их протяженности отвергнуты, а тем самым отвергнуто и пространство, то я не уверен, имеем ли мы право говорить о протяженности времени. Вне каждого отдельного ощущения (реального или воображаемого) материи нет; вне каждого отдельного состояния ума нет и духа, но тогда точно так же вне каждого отдельного мига не существует и времени. Возьмем самое простое мгновение, скажем, сон Чжуан-цзы (Герберт Алан Джайлс, «Чжуан-цзы», 1889). Двадцать четыре столетия назад этот мудрец увидел себя во сне мотыльком и, проснувшись, не мог понять, кто он: человек, приснившийся себе мотыльком, или мотылек, видящий себя во сне человеком? Не будем отвлекаться на пробуждение, возьмем только миг – или один из мигов – сна. «Мне приснилось, что я был мотыльком, порхавшим в воздухе и не ведавшим о Чжуан-цзы», – гласит старинный текст. Неизвестно, видел ли Чжуанцзы сад, над которым как бы порхал, или тот летучий золотой лоскуток, каким был тогда он сам, но ясно одно: этот образ, хотя и вызванный в памяти, видел только он один. По учению о психофизическом параллелизме, этому образу должен был соответствовать некий сдвиг в нервной системе сновидца; по Беркли же, в этот миг не существовало ни тела Чжуан-цзы, ни темной спальни, где он лежал, – ничего, кроме картины в сознании некоего Божественного духа. По Юму, дело обстояло еще проще. Для него в тот миг не существовало и сознания Чжуан-цзы – одни лишь цвета сна и уверенность в том, что он – мотылек. Он существовал только как мимолетная данность той «связки или пучка ощущений», которые за четыре века до Рождества Христова и были сознанием Чжуан-цзы; иначе говоря, существовало какое-то состояние п в бесконечной временной цепи состояний – между п – 1 и n + 1. Для идеализма никакой другой реальности, кроме этих состояний духа, не существует, и прибавлять к мотыльку, чувствующему себя мотыльком, еще одного, объективного, – такое же ненужное удвоение, как прибавлять к этим состояниям еще какого-то переживающего их субъекта. Мы вправе утверждать, что есть сон, есть восприятие сна, но никак не сновидец и даже не сновидение: говорящий о субъекте и объекте загоняет себя в ловушку двусмысленной мифологии. Но если любое состояние ума самодостаточно, если привязка его к тому или иному обстоятельству, к тому или иному «я» есть всего лишь никчемный и неправомерный домысел, то на каком, спрашивается, основании мы приковываем его к какому-то месту во времени? Чжуан-цзы снился себе мотыльком, и во время сна не было никакого Чжуан-цзы, был только мотылек. Тогда как же мы, упразднив и пространство, и личность, привязываем этот миг сна к минуте пробуждения или к феодальной эпохе китайской истории? Я не о том, что нам никогда с точностью не узнать даты этого сна, я всего лишь о том, что любая хронологическая привязка происходящего – что бы и где ни происходило – отношения к нему не имеет, она всегда останется чем-то внешним. Для китайцев сон Чжуан-цзы вошел в пословицу. Так вот, представим, что кто-то из его практически неисчислимых читателей снится себе мотыльком, а потом и самим Чжуан-цзы. Представим – а почему бы и нет? – что этот сон в точности повторяет сон наставника. И, допустив такое, спросим себя: разве эти совпавшие мгновения – не один миг? И разве одного повторяющегося мига недостаточно, чтобы смешать и спутать всю мировую историю, чтобы объявить ее несуществующей?

На самом деле в отрицании времени скрыт двойной смысл. С одной стороны, мы отрицаем последовательность мгновений в одном временном ряду, с другой – одновременность мгновений в двух разных рядах. Если каждый миг абсолютен, тогда все его связи сводятся к сознанию, в котором только и существуют. Одно состояние предшествует другому, если мы его так воспринимаем; состояние Г одновременно с состоянием Д, если мы признаем его одновременным. Вопреки Шопенгауэру[455] с его таблицей основополагающих истин («Welt als Wille und Vorstellung», II, 4), ни один отрезок времени не охватывает всего пространства, время не вездесуще. (Ясно и другое: для доводов такого масштаба пространства попросту не существует.)

Мейнонг в своей теории восприятия допускает, что можно воспринимать плоды воображения – скажем, четвертую координату, чувствующую статую Кондильяка, предполагаемое животное Лотце или корень квадратный из минус единицы. Если доводы, развитые выше, справедливы, к этому туманному царству принадлежат еще и материя, индивидуум, внешний мир, всеобщая история и жизнь каждого из нас.

Но тогда и слова об отрицании времени, сказанные прежде, тоже имеют двойной смысл. Они могут отсылать к вечности Платона или Боэция, а могут – к дилеммам Секста Эмпирика. Последний («Adversus mathematicos»[456], XI, 197) отрицал прошлое, поскольку его уже нет, и будущее, поскольку его еще не существует, и утверждал, что настоящее и делимо, и неделимо. Оно не может быть неделимым, иначе не имело бы ни начала, связующего с прошлым, ни конца, связующего с будущим, ни середины, поскольку какая же середина может быть у того, что не имеет ни начала, ни конца? Но не может оно и быть делимым, иначе включало бы часть, которой уже нет, и другую, которой пока не существует. Стало быть, настоящего нет, но поскольку нет ни прошлого, ни будущего, то нет и времени как такового. Ф. Г. Брэдли заново открыл и усовершенствовал эту головоломку. Он замечает («Appearance and Reality»[457], IV), что если настоящее делимо, то оно столь же сложно, как само время, а если нет, тогда время – это попросту связь между чем-то, ко времени не относящимся. Как легко видеть, в подобных рассуждениях отрицают наличие частей, чтобы затем отвергнуть целое; я же отрицаю целое, чтобы с тем большим чувством принять каждую из частей. К доводам Беркли и Юма я бы добавил мысль Шопенгауэра: «Форма проявления воли – настоящее, а не прошлое и не будущее; последние – всего лишь понятия, оковы сознания, раболепствующего перед рассудком. Никто никогда не жил в прошлом, как никто никогда не жил в будущем: форма любой жизни – только настоящее, этого сокровища у нас не вырвет никто… Время – это непрерывно вращающийся круг: нисходящая дуга – это прошлое, восходящая – будущее, но над ними царит неделимая точка, где они достигают касательной, – это и есть настоящее. Застыв на касательной, неразложимая точка отмечает соприкосновение объекта, форма существования которого – время, и субъекта, не обладающего никакой формой, поскольку он не принадлежит к области познаваемого, а является предпосылкой, условием познания» («Welt als Wille und Vorstellung», I, 54). Буддистский трактат V века под названием «Висуддхи Магга» («Путь к очищению») приводит по тому же поводу тот же образ: «Строго говоря, жизнь каждого длится не дольше мысли. Как катящееся колесо касается земли лишь в одной точке, так жизнь длится не дольше мысли» (Радхакришнан, «Indian Philosophy»[458], I, 373). По другим буддистским текстам, мир рушится и восстает шесть миллиардов пятьсот миллионов раз на дню, а всякий из нас – лишь призрак, головокружительно сотканный из множества отдельных и молниеносно сменяющихся людей. «Человек минуту назад, – учит „Путь к очищению“, – отжил свое, его нет и больше не будет; человек через минуту – лишь народится, его еще нет и не было; человек этой минуты существует, но отсутствовал прежде и не повторится впредь» (цит. соч., 1,407). Сравните со словами Плутарха («De E apud Delphos»[459],18): «Вчерашний человек умер в нынешнем, как нынешний умрет в завтрашнем».

«And yet, and yet…»[460] Отрицание временной протяженности, отрицание «я», отрицание Вселенной астрономов может показаться отчаянием, но таит в себе утешение. Наша жизнь (в отличие от преисподней Сведенборга или ада тибетской мифологии) ужасна не тем, что призрачна; она ужасна тем, что необратима и непреложна. Мы сотканы из вещества времени. Время – река, которая уносит меня, но эта река – я сам; тигр, который пожирает меня, но этот тигр – я сам; огонь, который меня пепелит, но этот огонь – снова я. Мир, увы, остается явью, я, увы, Борхесом.

Freund, es ist auch genug. Im Fall du mehr willst lesen, So geh und werde selbst die Schrift und selbst das Wesen.

Angelus Silesius, «Cherubinischer Wandersmann»[461], VI, 263 (1675)

1944–47

«Биатанатос»

Благодаря Де Куинси (которому я обязан настолько, что упомянуть одну часть долга значило бы скрыть или не признать другие) я впервые узнал о «Биатанатосе». Этот трактат был написан в начале XVII века великим поэтом Джоном Донном[462], который оставил рукопись сэру Роберту Карру, оговорив лишь два запрета: «печатать ее или предавать огню». Донн умер в 1631-м; в 1642-м разразилась гражданская война; в 1644-м старший сын поэта отдал старую рукопись в печать, чтобы «спасти ее от огня». «Биатанатос» занимает около двухсот страниц; Де Куинси («Writings», VIII, 336) резюмирует их так: «Самоубийство есть одна из форм убийства». Специалисты по каноническому праву подразделяют убийства на преднамеренные и по необходимости; с точки зрения логики это разграничение может быть применимо и к самоубийству. Подобно тому как не каждое лицо, совершившее убийство, является убийцей, так и не всякий, кто наложил на себя руки, совершил смертный грех. Таков вполне понятный тезис «Биатанатоса», провозглашенный уже в подзаголовке: «The Self-homicide is not so naturally sin that it may never be otherwise»[463]; он проиллюстрирован – или исчерпан – обстоятельным каталогом невероятных или достоверных примеров: от Гомера[464], написавшего «тысячу вещей, которых никто, кроме него, не мог понять, и который, как говорят, повесился из-за того, что не смог разгадать загадку рыбаков», до пеликана, символа отцовской любви, и пчел, которые, согласно «Шестодневу» Амвросия Медиоланского, «убивают сами себя, если нарушают законы царя своего». Каталог занимает три страницы, и на них я обнаружил проявление некоторого тщеславия: включены спорные примеры («Фест, любимец Домициана, наложивший на себя руки, чтобы скрыть последствия кожной болезни»), но опущены весьма убедительные: Сенека, Фемистокл, Катон, – которые могли показаться слишком простыми.

Эпиктет («Помни главное – дверь открыта») и Шопенгауэр («Является ли монолог Гамлета размышлением преступника?») на своих страницах оправдали самоубийство; однако изначальная уверенность в правоте этих защитников заставляет нас читать их без должного внимания. То же случилось со мной при чтении «Биатанатоса», пока я не понял (или не подумал, что понял), что под видимым всем аргументом сокрыт аргумент эзотерический.

Мы никогда не узнаем, писал ли Донн свой «Биатанатос», изначально желая намекнуть на этот таинственный довод, или же им руководило мгновенное и смутное предвидение этого аргумента. Последнее мне кажется более вероятным; гипотеза о книге, в которой А означает Б, подобно криптограмме, выглядит искусственной, иное дело – мысль о книге, порожденной несовершенной интуицией. Хью Фоссет предположил, что Донн намеревался увенчать оправдание самоубийства своим же самоубийством; то, что Донн играл с этой идеей, – возможно или вероятно; то, что этого достаточно для объяснения «Биатанатоса», – просто смешно.

В третьей части своего трактата Донн обращается к добровольным смертям, упоминаемым в Священном Писании, – и больше всего страниц он уделяет смерти Самсона. Он начинает с утверждения, что этот «великий муж» является эмблемой Христа; его можно считать таким же архетипом, каким для греков был Геракл. Франсиско де Витория и иезуит Григорий Валенсийский не стали включать Самсона в перечень самоубийц; Донн, чтобы их опровергнуть, приводит последние слова, которые Самсон произнес перед тем, как свершить отмщение: «Умри, душа моя, с Филистимлянами!» (Суд. 16: 30). Подобным же образом Донн отвергает и предположение святого Августина, утверждающего, что Самсон, сломавший колонны храма, не был виновен ни в смертях других людей, ни в своей собственной, но повиновался Святому Духу, «как и меч служит орудием тому, кто им пользуется» («О Граде Божием», I, 20). Доказав несостоятельность этого предположения, Донн завершает главу сентенцией Бенедикта Перейры, которая гласит, что Самсон – как в своей смерти, так и в иных своих деяниях – есть символ Христа.

Квиетисты, вывернув наизнанку тезис Августина, посчитали, что Самсон «умертвил себя и филистимлян по дьявольскому наущению» («Heterodoxos español»[465], V, I, 8); Мильтон («Samson Agonistes»[466], in fine)[467] освободил Самсона от вмененного ему самоубийства; подозреваю, что Донн видел в этой казуистической проблеме не более чем метафору или образ. Его не заботило дело Самсона – да и почему должно было заботить? – или же Самсон интересовал Донна только как «эмблема Христа». В Ветхом Завете нет ни одного героя, которого не попытались возвысить до этой фигуры; для святого Павла Адам – предтеча Того, кто должен прийти; для святого Августина Авель олицетворяет смерть Спасителя, а его брат Сиф – воскресение; для Кеведо «чудесным прообразом Христа» был Иов. Донн привел столь тривиальную аналогию, чтобы его читатель понял: «Сказанное выше о Самсоне может быть ложью; сказанное о Христе – нет».

Главу, в которой прямо говорится о Христе, восторженной не назовешь. Донн ограничивается цитированием двух фрагментов из Священного Писания: «И жизнь Мою полагаю за овец» (Ин. 10: 15) и любопытной формулировки «отдал душу», которую упоминает каждый из четырех евангелистов в значении «умер». Исходя из этих фрагментов, подтверждаемых стихом «Никто не отнимет ее у Меня, но Я Сам отдаю ее» (Ин. 10: 18), Донн заключает, что Христа убили не крестные муки и что Он на самом деле покончил с собой, чудесным и добровольным образом отпустив свою душу. Донн высказал это предположение в 1608-м; в 1631-м он включил его в проповедь, которую прочел на пороге смерти в часовне дворца Уайтхолл.

Заявленная цель «Биатанатоса» – оправдать самоубийство; основополагающая – указать, что Христос покончил с собой[468]. То, что доказательство этого тезиса Донн свел к стиху из святого Иоанна и повторению формулы «отдать душу», – маловероятно и даже немыслимо; без сомнения, он предпочел не заострять внимание на кощунственной теме. Для христианина жизнь и смерть Христа является центральным событием всемирной истории; предшествующие века его готовили, последующие – отражают. Не был сотворен Адам из праха земного, твердь не отделила воды от вод, но Отец уже знал, что Сын умрет на кресте и сотворил землю и небо как декорацию для Его будущей смерти. Донн полагает, что Иисус принял смерть добровольно, а это значит, что и стихии, и Вселенная, и поколения людей, и Египет, и Рим, и Вавилон, и Иудея были сотворены из небытия, чтобы умертвить Его; вероятно, железо было создано для гвоздей, шипы – для тернового венца, а кровь и вода – для ран. Эта барочная идея различима в «Биатанатосе». Идея бога, который создает Вселенную, чтобы построить эшафот для себя самого.

Перечитав эту заметку, я подумал о трагической фигуре Филиппа Батца, который вошел в историю философии под фамилией Майнлендер. Он был, как и я, увлеченным читателем Шопенгауэра. Под его влиянием (и, может быть, под влиянием гностиков) он вообразил, что мы – осколки некоего бога, который уничтожил себя в начале времен, поскольку жаждал небытия. Всеобщая история – мрачная агония этих осколков. Майнлендер родился в 1841 году; в 1876 году он опубликовал свою книгу «Философия искупления». В том же году он покончил с собой.

1948

От аллегорий к романам

Для всех нас аллегория является эстетической ошибкой. (Поначалу я хотел написать «является не чем иным, как ошибкой эстетики», но потом заметил, что сама эта фраза содержит аллегорию.) Насколько мне известно, жанром аллегории занимались Шопенгауэр («Die Welt als Wille und Vorstellung»[469], I, 50), Де Куинси («Writings», XI, 198), Франческо Де Санктис («Storia della letteratura italiana»[470], VII), Кроче («Эстетика», 39) и Честертон (G. F. Watts, 83); в этой заметке я ограничусь двумя последними. Кроче отвергает аллегорическое искусство, Честертон выступает в его защиту; думаю, что прав первый, но мне хотелось бы понять, за что так почитали форму, которая, на наш взгляд, снисхождения не заслуживает.

Рассуждения Кроче кристально ясны; мне достаточно изложить их на своем языке: «Если же символ рассматривается как нечто отделимое от интуиции, если возможно с одной стороны дать выражение символу, а с другой – символизируемой вещи, то этим вводится интеллектуалистическое заблуждение: такой мнимый символ, представляющий собою изложение отвлеченного понятия, есть аллегория – наука или искусство, подражающее науке. Но нужно быть справедливым и по отношению к аллегорическому. В некоторых случаях оно бывает совершенно безвредно. Когда поэма „Освобожденный Иерусалим“ была написана, ее стали выдавать за аллегорию; когда был создан „Адонис“ Марино, поэт сладострастья измыслил, будто бы это произведение было написано для того, чтобы показывать, как „неумеренное наслаждение кончается страданием“; сделав статую красивой женщины, скульптор может прицепить к ней записку и объявить, что его статуя представляет собой Милосердие или Добро»[471]. На 222-й странице книги «Поэзия» (Бари, 1946) его тон более враждебен: «Аллегория – вовсе не прямой способ выражения духа, а манера письма или разновидность криптографии».

Кроче не признает разницы между содержанием и формой. Форма и есть содержание – и наоборот. Он считает аллегорию чудовищной, поскольку она стремится зашифровать «в одной форме два содержания»: прямое, или буквальное (Данте, ведомый Вергилием, приходит к Беатриче), и фигуральное (человек, ведомый разумом, в конце концов приходит к вере). По Кроче, такая манера письма порождает чрезвычайно сложные загадки.

Честертон, выступая в защиту аллегории, начинает с того, что отрицает способность языка в полной мере выражать реальность: «Человек знает, что в душе у него больше волнующих, смутных и безымянных оттенков, чем красок в осеннем лесу… И при этом он полагает, что все многообразие этих тонов и полутонов, во всех их переливах и сочетаниях может быть точно выражено произвольным сцеплением рыков и визгов. Он верит, что из груди биржевого маклера на самом деле исходят звуки, обозначающие все тайны памяти и все муки желания». А поскольку средств языка недостаточно, Честертон обнаруживает другие способы выражения: подобно архитектуре или музыке, таковым может стать аллегория. Она состоит из слов, но это не язык языка; аллегория есть знак знаков, выражающих добродетель храбрости и таинственные озарения, которые обозначаются этими словами. И этот знак точнее простых слов, удачнее и богаче.

Не знаю, кто из этих выдающихся оппонентов прав; но я точно знаю, что когда-то аллегорическое искусство могло очаровывать (сохранилось около двух сотен рукописных экземпляров запутанного, как лабиринт, «Roman de la Rose», состоящего из двадцати четырех тысяч стихов), а теперь оно невыносимо. Кроме того, мы чувствуем в нем глупость и легкомыслие. Ни Данте, изобразивший свою историю любви в «Vita nuova»[472]; ни римлянин Боэций, сочинявший «De consolatione»[473] в павийской башне – в тени, которую отбрасывал меч его палача, не разделили бы наших чувств. Как объяснить это противоречие, не прибегая к petitio principii[474] о смене вкусов? Кольридж замечает, что все люди рождаются либо платониками, либо аристотеликами. Первые интуитивно чувствуют, что идеи реальны, вторые – что идеи суть обобщения; для одних язык – не что иное, как система произвольных символов; для других – это карта Вселенной. Платоник знает, что вселенная – это своего рода космос, порядок; но для аристотелика порядок может быть ошибкой или порождением ущербного знания. В разные времена и на разных широтах два бессмертных антагониста продолжают свое существование, меняя языки и имена: один – это Парменид, Платон, Спиноза, Кант, Фрэнсис Брэдли; другой – Гераклит, Аристотель, Локк, Юм, Уильям Джеймс. В суровых школах средневековой схоластики все взывают к Аристотелю, наставнику разума человеческого («Convivio»[475], IV, 2), однако номиналисты – это Аристотель; реалисты – Платон. Джордж Генри Льюис полагал, что единственная средневековая полемика, которая имеет философскую ценность, – противостояние номинализма и реализма; суждение дерзновенное, но подчеркивающее важность яростного противостояния, вызванного в начале IX века сентенцией Порфирия, которую перевел и прокомментировал Боэций, – Ансельм и Росцелин дискутировали о ней в конце XI века, а в XIV Уильям Оккам вдохнул в нее новую жизнь.

Как и следовало ожидать, годы до бесконечности преумножили межеумочные положения и оговорки; однако важно отметить, что для реализма первичными были универсалии (Платон бы сказал – идеи, формы; мы скажем – абстрактные понятия), а для номинализма – единичные вещи. История философии – не никчемный музей развлечений и словесных игр; вероятно, эти два тезиса соответствуют двум способам постижения действительности. Морис де Вульф пишет: «Крайний реализм обрел первых сторонников. Хронист Герман (XI век) называет antique doctores[476] тех, кто преподает диалектику in re[477]; Абеляр говорит о ней как о „старой доктрине“, и до конца XII века по отношению к противникам употребляется слово „moderni“»[478]. Немыслимый в наше время тезис казался очевидным в XI веке и имел определенный вес в XIV. Номинализм (прежде – новинка для немногих избранных) является теперь общепринятым; его победа настолько велика и неоспорима, что в его имени не осталось нужды. Никто не назовет себя номиналистом, поскольку иных попросту нет. Но давайте попробуем понять, что в Средние века существенными были не люди, а человечество, не отдельные личности, а вид, не виды, а род, не роды, а Бог. На мой взгляд, именно от этих понятий (наиболее ярким примером которых, вероятно, служит четверичная система Эриугены) и берет свое начало аллегорическая литература. Это история абстракций – так же, как роман – история отдельных личностей. Абстракции олицетворены – следовательно, в каждой аллегории есть что-то от романа. Личности, которых живописуют романисты, стремятся к обобщениям (Дюпен – это Разум, Дон Сегундо Сомбра – это Гаучо); в романах есть аллегорический элемент.

Переход от аллегории к роману, от рода к личностям, от реализма к номинализму потребовал нескольких столетий, но я рискну предложить одну идеальную дату – тот день 1382 года, когда Джеффри Чосер, быть может и не считавший себя номиналистом, решил перевести на английский строку Боккаччо «E con gli occulti ferri i Tradimenti» («С железом затаенным Вероломство») и сделал это таким образом: «The smyler with the knyf under the cloke» («Шутник с кинжалом, скрытым под плащом»). Оригинал – в седьмой книге «Тезеиды», английский перевод – в «Knightes Tale»[479].

1949

От некто к никто

В начале Бог был Боги (Элоим) – множественное число. Одни называют Его множественным величия, другие – множественным полноты. Полагают, что это отголосок былого многобожия или предвестие учения, родившегося в Никее и провозглашающего, что Бог един в трех лицах. Элоим требует глагола в единственном числе. Первый стих Библии говорит буквально следующее: «В начале Боги создал небо и землю». Несмотря на некоторую неопределенность множественного числа, Элоим конкретен. Он именуется Богом Иеговой, и о Нем можно прочитать, что Он гулял по саду на свежем воздухе и, как сказано в английском изводе, in the cool of the day[480]. У Него человеческие черты. В одном месте Писания говорится: «Раскаялся Иегова, что сотворил человека, и омрачилось Его сердце», а в другом месте: «Потому что Я, твой Бог Иегова, ревнитель», и еще в одном: «И говорил Я, воспламенившись». Субъектом таких высказываний, несомненно, является некто телесный, фигура, на протяжении веков неимоверно укрупнявшаяся, постепенно утрачивавшая определенность. Его называют по-разному: Сила Иаковлева, Камень Израиля, Я Сущий, Бог Сил, Царь Царей. Последнее имя, возникшее как противопоставление Рабу Рабов Господних Григория Великого, в исходном тексте имеет смысл превосходной степени от царя. «Еврейскому языку свойственно, – говорит фрай Луис де Леон, – так удваивать слова при желании воздать кому-нибудь хвалой или хулой. Поэтому сказать „Песнь Песней“ – это все равно как у нас в Кастилии сказать „из песен песня“ или „муж из мужей“, что значит „особенный, отличный, достославный“». В первые века нашей эры богословы вводят в обиход приставку «omni» («все-»), ранее использовавшуюся при описаниях природы и Юпитера. Появляется множество слов: «всемогущий», «всеведущий», «вседержащий», которые превращают именование Господа в почтительное, но хаотическое нагромождение немыслимых превосходных степеней. Такого рода именования, как, впрочем, и другие, в известной мере ограничивают божественность: в конце V века неизвестный автор «Corpus Dionysiacum» заявляет, что ни один предикат к Богу неприложим. О Нем ничего нельзя утверждать, но все можно отрицать. Шопенгауэр сухо замечает: «Это богословие – единственно верное, но у него нет содержания». Написанные по-гречески трактаты и письма, входящие в «Corpus Dionysiacum», в IX веке находят читателя, который перелагает их на латынь. Это Иоанн Эриугена, или Скот, то есть Иоанн Ирландец, известный истории под именем Скот Эриугена, что значит Ирландский Ирландец. Он разрабатывает учение пантеистического толка, по которому вещи суть теофании (Божественные откровения или Богоявления), за ними стоит сам Бог, который и есть единственная реальность, но Он не знает, что Он есть, потому что Он не есть никакое «что» и Он не постижим ни для самого себя, ни для какого-либо ума. Он не разумен, потому что Он больше разума, Он не добр, потому что Он больше доброты. Неисповедимым образом Он оказывается выше всех атрибутов, отторгая их. В поисках определения Иоанн Ирландский прибегает к слову «nihilum», то есть «ничто». Бог есть первоначальное ничто, с которого началось творение, creatio ex nihilo[481], бездна, в которой возникли прообразы вещей, а потом вещи. Он есть Ничто и еще раз Ничто, и те, кто Его так понимали, явственно ощущали, что быть Ничто – это больше, чем быть Кто или Что. Шанкара тоже говорит о том, что объятые глубоким сном люди – это и мир, и Бог.

Такой ход мыслей, разумеется, не случаен. К возвеличиванию вплоть до превращения в ничто склонны все культы. Самым несомненным образом это проявляется в случае с Шекспиром. Его современник Бен Джонсон чтит его, не доходя до идолопоклонства. Драйден объявляет его Гомером английских драматических поэтов, хотя и упрекает за безвкусность и выспренность. Рассудочный XVIII век старательно превозносит его достоинства и порицает недостатки. Морис Морган в 1774 году утверждал, что король Лир и Фальстаф – это два лика самого Шекспира; в начале XIX века этот приговор повторяет Кольридж, для которого Шекспир уже не человек, но литературное воплощение бесконечного Бога Спинозы. «Шекспир-человек был natura naturata (природа рожденная), – пишет он, – следствие, а не причина, но всеобщее начало, потенциально содержащееся в конкретном, являлось ему не как итог наблюдений над определенным количеством случаев, но в виде некоей субстанции, способной к бесконечным преображениям, и одним из таких преображений было его собственное существование». Хэзлитт соглашается и подтверждает: «Шекспир был как все люди, с тем лишь отличием, что не был похож ни на кого. Сам по себе он был ничто, но он был всем тем, чем были люди или чем они могли стать». Позже Гюго сравнит его с океаном, прародителем всевозможных форм жизни[482].

Быть чем-то одним неизбежно означает не быть всем другим, и смутное ощущение этой истины навело людей на мысль о том, что не быть – это больше, чем быть чем-то, и что в известном смысле это означает быть всем. И разве не та же лукавая выдумка дает себя знать в речах мифического индийского царя, который отрекся от власти и просит на улицах подаяние: «Отныне нет у меня царства, а стало быть, у моего царства нет границ, и тело мое отныне мне не принадлежит, а стало быть, мне принадлежит вся земля». Шопенгауэр писал, что история – не что иное, как нескончаемый путаный сон череды поколений, и в этом сне часто повторяются устойчивые образы, и, возможно, в нем нет ничего, кроме этих образов, и вот одним из этих образов и является то, о чем повествуется на этих страницах.

1950

Стена и книги

Не, whose long wall the wand’ring Tartar bounds…

«Dunciad», II, 76[483]

Как-то раз я прочел, что человек, распорядившийся возвести чуть ли не бесконечную Китайскую стену, был тот самый Первый Император Шихуанди, который приказал сжечь все книги прежних времен. То, что оба эти грандиозные деяния – пятьсот или шестьсот лиг камня, защищающего от варваров, и жестокое уничтожение истории, то есть прошлого, – исходят от одного человека и каким-то образом являются его символами, неожиданно обрадовало и взволновало меня. О причинах этого будет сказано в конце заметки.

С точки зрения истории в этих мерах нет ничего таинственного. Современник войн Ганнибала Шихуанди, император династии Цинь, завоевал шесть царств и уничтожил феодальную систему; возвел стену, потому что стены служат защитой; сжег книги, потому что к ним обращались его противники, чтобы восхвалять правителей древности. Сжигать книги и воздвигать укрепления – общий удел правителей, необычен лишь размах Шихуанди. Ряд синологов именно так и считают, но мне чудится в событиях, о которых идет речь, нечто большее, чем гиперболизация заурядных распоряжений. Привычно огородить сад или цветник, но не империю. И глупо было бы утверждать, что самое обычное для народа – отречься от памяти о прошлом, мифическом или истинном. К тому времени как Шихуанди повелел начать историю с него, история китайцев насчитывала три тысячи лет (и в эти годы жили Желтый Император и Чжуан-цзы, Лао-цзы и Конфуций).

Шихуанди изгнал свою мать за распутство, в этом суровом приговоре ортодоксы видят только жестокость; Шихуанди, возможно, стремился уничтожить все прошлое, чтобы избавиться от одного воспоминания – о позоре своей матери. (Не так ли один царь в Иудее приказал перебить всех младенцев, чтобы умертвить одного?) Эта догадка заслуживает внимания, но ничего не говорит о стене, другой стороне мифа. Шихуанди, по описаниям историков, запретил упоминать о смерти, он искал эликсир бессмертия и уединился во дворце, где было столько комнат, сколько дней в году. Эти сообщения наводят на мысль, что стена в пространстве, а костер во времени были магическими барьерами, чтобы задержать смерть. Все вещи хотят продлить свое существование, писал Барух Спиноза; возможно, Император и его маги полагали, что бессмертие изначально и что в замкнутый мир тлению не проникнуть. Возможно, Император хотел воссоздать начало времени и назвал себя Первым, чтобы в самом деле быть первым, и назвал себя Хуанди, чтобы каким-то образом стать Хуанди, легендарным императором, изобретшим письменность и компас. Он, согласно «Книге обрядов», дал вещам их истинные имена; и Шихуанди, как свидетельствуют записи, хвастался, что в его царствование все вещи носят названия, которые им подобают. Он мечтал основать бессмертную династию; он отдал приказание, чтобы его наследники именовали себя Вторым Императором, Третьим Императором, Четвертым Императором, и так до бесконечности.

Я говорю о цели магической, и мне кажется, что сооружение стены и сожжение книг не были одновременными действиями. Это (в зависимости от последовательности, которую мы предпочтем) даст нам образ правителя, начавшего с разрушения, от которого он затем отказался, чтобы оберегать, или разочарованного правителя, разрушающего то, что прежде берег. Обе догадки полны драматизма, но, насколько мне известно, лишены исторической основы. Герберт Алан Джайлс сообщает, что прятавших книги клеймили раскаленным железом и приговаривали строить нескончаемую стену – вплоть до самой смерти. Эти сведения допускают и другое толкование, которому можно отдать предпочтение. Быть может, стена была метафорой; быть может, Шихуанди обрекал тех, кто любил прошлое, на труд столь же огромный, как прошлое, столь же бессмысленный и бесполезный. Быть может, стена была вызовом, и Шихуанди думал: «Люди любят прошлое, и с этой любовью ничего не поделать ни мне, ни моим палачам, но когда-нибудь появится человек, который будет чувствовать, как я, и он уничтожит мою стену, как я уничтожил книги, и он сотрет память обо мне, станет моею тенью и моим отражением, не подозревая об этом». Быть может, Шихуанди окружил стеной империю, осознав ее непрочность, и уничтожил книги, поняв, что они священны или содержат то, что заключено во всей Вселенной и в сознании каждого человека. Быть может, сожжение библиотек и возведение стены – действия, таинственным образом уничтожающие друг друга.

Несокрушимая стена, сейчас и всегда бросающая свой узор теней на земли, которые мне никогда не увидеть, сама – тень Императора, приказавшего почтительнейшему из народов сжечь свое прошлое; быть может, заинтересовавшая нас мысль далека от вероятных догадок (возможно, это противопоставление созидания и разрушения в огромном масштабе). Обобщая этот случай, мы можем сделать вывод, что все формы обладают смыслом сами по себе, а не в предполагаемом «содержании». Это схоже с мыслью Бенедетто Кроче, а Патер уже в 1877 году утверждал, что каждое искусство стремится быть музыкой, которая не что иное, как форма. Музыка, ощущение счастья, мифология, лица, на которых время оставило след, порой – сумерки или пейзажи хотят нам сказать или говорят нечто, что мы не должны потерять; они затем и существуют; эта близость откровения, возможно, представляет собой явление эстетическое.

1950

Личность и Будда

В книге Эдмунда Харди, излагающей основы буддизма («Der Buddhismus nach älteren Pali-Werken»)[484], есть глава, которую Шмидт, редактор второго издания, едва не изъял, хотя тема ее связана (иногда тайными нитями, но во всяком случае неизбежно) с общим западным представлением о Будде. Я имею в виду сопоставление личности Будды с личностью Иисуса. Такое сравнение порочно – не только из-за глубоких различий (в культуре, в национальности, в целях), разделяющих двух учителей, но также из-за самого понятия личности, которое приложимо лишь к одному из них. В прологе к изумившему многих и, несомненно, изумительному труду Карла Ойгена Ноймана превозносится «личностный ритм» проповедей Будды; Герман Бек («Buddhismus», I, 89) различает в текстах палийского канона «знак исключительной личности»; по моему мнению, оба эти суждения могут привести к ошибке.

На самом деле, в легенде и в истории Будды можно подметить мелкие необъяснимые противоречия, когда в повествование проникает «я»: принятие сына Будды Рахулы в общину в возрасте семи лет, что нарушает правила, установленные самим Буддой; выбор приятного места, «где протекает река с очень чистой водой, а вокруг поля и селения», для многолетнего сурового подвижничества; кротость человека, который проповедует «львиным рыком»; злосчастный обед из соленого мяса вепря (Фридрих Циммерман считает, что это были грибы), ускоривший смерть великого аскета, – однако число таких противоречий ограниченно. Настолько ограниченно, что Сенар в своем «Essai sur la légende du Bouddha»[485], опубликованном в 1882 году, предложил «солярную гипотезу», согласно которой Будда, как и Геркулес, олицетворяет солнце, а его биография – это усложненный случай symbolisme atmosphérique[486]. Мара – это грозовые облака; Колесо закона, которое Будда повернул в Бенаресе, – это солнечный диск; умирает Будда на закате… Голландский индолог Х. Керн, еще более скептичный или еще более доверчивый, чем Сенар, увидел в первой общине Бенареса аллегорическое отображение созвездия. В 1914 году Отто Франке писал: «Будда Гаутама полностью тождествен N. N.[487]».

Нам известно, что Будда, прежде чем стать Буддой (Пробудившимся), был князем, именовался Гаутамой и Сиддхартхой. Нам известно, что в двадцать девять лет он оставил свою жену, женщин, сына и предался аскетической жизни, как раньше предавался жизни плотской. Нам известно, что в течение шести лет он умерщвлял свою плоть и не сходил с места, когда на него обрушивался ливень или зной; боги, увидевшие его столь изможденным, решили, что он умер. Известно, что в конце концов он понял, что самоистязание бесполезно, и тогда он омылся в водах реки и тело его обрело прежнюю крепость. Известно, что он отыскал священную смоковницу, которая в каждом цикле истории появляется на Южном континенте, чтобы другие Будды в ее тени могли достичь нирваны. Затем на факты ложится пелена аллегории или легенды. Мара, бог любви и смерти, хочет затуманить разум Будды с помощью кабанов, рыб, лошадей, тигров и чудовищ. Сиддхартха побеждает их, сидя в неподвижности, считая, что они – иллюзия. Армии преисподней мечут в него огненные горы; силою его любви горы превращаются в дворцы из цветов. Метательные снаряды выстраиваются в купола и ореолы вокруг героя. Дочери Мары пытаются его соблазнить – Сиддхартха отвечает, что они полые и тленные. Перед рассветом битва с иллюзиями завершается и Сиддхартха видит свои предыдущие инкарнации (которые не имели начала, но теперь заканчиваются), и инкарнации всех других существ, и бесконечную сеть, которую плетут во вселенной причины и следствия. И тогда он прозревает Четыре благородные истины, о которых потом возвестит в Оленьем парке. Отныне он не принц Сиддхартха, отныне он Будда. Пробудившийся, который больше не мнит себя кем-то, который больше не говорит «это я», «это мой отец», «это моя мать», «это мое наследство». А еще он стал Тахтагатой – тем, кто прошел свой путь, тем, кто устал от своего пути.

В первое бодрствование Сиддхартха вспоминает животных, людей и богов, которыми он был, однако ошибочно было бы говорить о переселении его души. В отличие от других философских систем Индии буддизм отрицает существование души. «Милинда-паньха», апологетическое произведение II века, повествует о споре между царем Бактрии Менандром и монахе по имени Нагасена; последний рассуждает так: если верно, что царская колесница – это не колеса, не кузов, не ось, не дышло и не ярмо, то и человек – это не материя, не форма, не впечатления, не мысли, не чувства и не сознание. Человек не есть сочетание этих частей, хотя без них он не существует. Первая сумма теологии буддизма «Visuddhimagga» («Путь чистоты») утверждает, что любой человек – это иллюзия, навязанная чувствам чередой преходящих отдельных людей. «Человек ушедшего времени жил, но он не живет и не будет жить, – учит нас эта книга. – Человек будущего времени будет жить, но он не жил и не живет; человек настоящего времени живет, но он не жил и не будет жить». Мы можем сопоставить этот приговор с фрагментом из Плутарха («De E apud Delphos»[488],18): «Вчерашний человек умер в сегодняшнем, а сегодняшний умирает в завтрашнем»[489]. Характер, а не душа блуждает по циклам сансары от одного тела к другому; характер, а не душа в конце концов достигает нирваны, то есть угасания. (В течение многих лет неофит обучается нирване посредством суровых упражнений в ирреальности. Проходя по дому, за разговорами, за едой и питьем неофит должен повторять себе, что все эти действия иллюзорны и не нуждаются в актере, в постоянном персонаже.)

В «Пути чистоты» сказано: «Я нигде не становлюсь чем-либо для кого-либо, и никто не становится чем-либо для меня»; называть себя «я» («attavada») – страшнейшая ересь в буддизме. Нагарджуна, основатель школы Великой колесницы, представил доказательства, что видимый мир есть пустота; позже, захмелев рассудком, Нагарджуна обратил эти доказательства (иначе он не мог) против Благородных истин, против нирваны, против Будды. Бытие, небытие, бытие и небытие, ни бытие, ни небытие – Нагарджуна отверг возможность таких альтернатив. Опровергнув субстанцию и ее атрибуты, он с неизбежностью вынужден был опровергнуть и ее угасание: если нет сансары, то нет и угасания сансары, и ошибочно утверждать, будто есть нирвана. Не менее ошибочно утверждать, – продолжал Нагарджуна, – что нирваны не существует, поскольку если отвергнуто бытие, то отвергается также и небытие, ведь оно зависит (даже на уровне языка) от бытия. «Нет вещей, нет знания, нет неведения, нет разрушения неведения, нет боли, нет истока боли, нет уничтожения боли, нет пути, который ведет к уничтожению боли, нет достижения нирваны и нет недостижения нирваны», – говорит нам одна из сутр Великой колесницы. Другая сутра сливает в одну общую галлюцинацию вселенную и освобождение, нирвану и сансару. «Никто не угасает в нирване, потому что угасание неизмеримых и неисчислимых существ в нирване подобно угасанию иллюзии, созданной магическим искусством». Отрицанием дело не ограничивается, начинается отрицание отрицания: мир есть пустота, но пуста и сама пустота. Первые канонические книги провозгласили, что Будда во время священной ночи ощутил бесконечную цепь всех причин и следствий; последние книги, написанные по прошествии столетий, заключают, что всякое знание иллюзорно и что, будь на свете столько Гангов, сколько есть в Ганге песчинок, и еще раз столько Гангов, сколько будет песчинок в этих новых Гангах, все равно число песчинок было бы меньше числа вещей, которых не знает Будда.

И это вовсе не риторическое упражнение: такие пассажи порождены метафизикой и этикой. Мы можем противопоставить их множеству текстов западного происхождения – например, письму, в котором Цезарь пишет, что он освободил своих политических противников, хотя и существовал риск, что они вновь возьмутся за оружие, «потому что я ничего так не желаю, как быть самим собой и чтобы они тоже были сами собой». Эти слова исполнены западного упоения личностью, и Маколей признавал их самыми благородными из всего, что когда-либо было написано. Еще более эмблематична катастрофа, представленная в «Пер Гюнте», когда таинственный Пуговичный мастер собирается переплавить героя: такое поглощение, в Европе и Америке равносильное преисподней, в точности соответствует нирване.

Ольденберг заметил, что Индостан – это территория типических обобщений, а не индивидуальностей. Написанные здесь книги длинны, они создавались коллективно или анонимно; их нередко приписывают определенным школам, семьям или монашеским общинам, если не сверхъестественным существам (Винтерниц, «Geschichte der indischen Litteratur»[490], I, 24), или же – с блистательным безразличием – Времени (Фатоне, «Нигилистический буддизм», 14).

Буддизм отрицает постоянство «я», буддизм проповедует угасание. Предполагать, что Будда, добровольно отказавшийся быть принцем Сиддхартхой, все же смиренно сохранил жалкие отличительные черты, которые составляют так называемую личность, – значит не понимать его учения. А еще это значит переносить – абсурдно и анахронично – западный предрассудок на восточную почву. Леон Блуа и Фрэнсис Томпсон показались бы Будде вернейшими образчиками людей заблудших и ошибающихся не только из-за того, что они полагали, будто привлекли к себе божественное внимание своим трудом, но и потому, что выработали собственный маленький и тщеславный диалект внутри привычного языка. Необязательно быть буддистом, чтобы это понять: мы все чувствуем, что стиль Блуа, где каждая фраза стремится изумлять, морально уступает стилю Андре Жида, который является – или представляется – обобщенным.

От Чосера до Флобера романный материал – это неповторимый исключительный вкус человеческих душ; для буддиста этого вкуса не существует, или же он воспринимается как еще одна суетность в космической кажимости. Христос проповедовал ради того, чтобы все люди имели жизнь, и имели с избытком (Ин. 10: 10); Будда проповедовал, чтобы объявить этот мир, бесконечный во времени и пространстве, страждущим пламенем. «Будда Гаутама полностью тождествен N. N.», – писал Отто Франке; можно лишь добавить, что Будда хотел быть N. N.

1950

Сфера Паскаля

Быть может, всемирная история – это история нескольких метафор. Цель моего очерка – сделать набросок одной главы такой истории.

За шесть веков до христианской эры рапсод Ксенофан Колофонский, устав от гомерических стихов, которые он пел, переходя из города в город, осудил поэтов, приписывающих богам антропоморфические черты, и предложил грекам единого бога в образе вечной сферы. У Платона в «Тимее» мы читаем, что сфера – это самая совершенная фигура и самая простая, ибо все точки ее поверхности равно удалены от центра; Олоф Гигон («Ursprung der griechischen Philosophie[491], 183) полагает, что Ксенофан рассуждал по аналогии: бог – сфероид, потому что форма эта наилучшая, или наименее неподходящая, для того чтобы представлять божество. Через сорок лет Парменид повторил этот образ («Сущее подобно массе правильной округлой сферы, сила которой постоянна в любом направлении от центра»); Калоджеро и Мондольфо считают, что он имел в виду сферу бесконечную или бесконечно увеличивающуюся и что приведенные выше слова имеют динамический смысл (Альбертелли, «Gli Eleati»[492], 48). Парменид учил в Италии; через несколько лет после его смерти сицилиец Эмпедокл из Агригента придумал сложную космогонию; в ней есть один этап, когда частицы земли, воды, воздуха и огня соединяются в бесконечную сферу, «круглый Сферос, блаженствующий в своем шарообразном одиночестве».

Всемирная история шла своим путем. Слишком человекоподобные боги, которых осуждал Ксенофан, были низведены до поэтических вымыслов или демонов, однако стало известно, что Гермес Трисмегист продиктовал какое-то – тут мнения расходятся – количество книг (42 – согласно Клименту Александрийскому; 20 000 – согласно Ямвлиху; 36 525 – согласно жрецам Тота, он же Гермес), на страницах коих записано все, что есть в мире. Фрагменты этой мнимой библиотеки компилировались или же придумывались начиная с III века и составляют то, что именуется «Corpus Неrmeticum»[493]; в одной из книг, а именно в «Асклепии» (которую также приписывали Трисмегисту), французский богослов Аланус де Инсулис обнаружил в конце XII века формулу, которая не будет забыта последующими веками: «Бог есть умопостигаемая сфера, центр коей находится везде, а окружность нигде». Досократики говорили о бесконечной сфере; Альбертелли (как прежде Аристотель) полагает, что рассуждать так – значит допускать contradictio in adjecto[494], ибо подлежащее и сказуемое взаимоотрицаются; пожалуй, это верно, однако формула герметических книг побуждает нас интуитивно представить эту сферу. В XIII веке образ сферы снова возник в аллегорическом «Roman de la Rose»[495], который излагает его так, как у Платона, и в энциклопедии «Speculum Triplex»[496]; в XVI веке в последней главе последней книги «Пантагрюэля» есть ссылка на «интеллектуальную сферу, центр которой везде, а окружность – нигде и которую мы называем Богом». Для средневекового сознания смысл был ясен: Бог пребывает в каждом из своих созданий, но ни одно из них не является для Него пределом. «Небо и небо небес не вмещают Тебя», – сказал Соломон (3 Цар. 8: 27); пояснением этих слов представала геометрическая метафора.

Поэма Данте сохранила Птолемееву астрономию, которая на протяжении тысячи четырехсот лет господствовала в воображении людей. Земля находится в центре Вселенной. Она – неподвижная сфера, вокруг нее вращаются десять концентрических сфер. Первые семь – небеса планет (небеса Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна); восьмая – небо неподвижных звезд; девятая – хрустальное небо, именующееся также Перводвигатель. Это небо окружено Эмпиреем, состоящим из света. Вся эта сложная махина полых, прозрачных и вращающихся сфер (в одной из систем их потребовалось пятьдесят пять) стала необходимостью в мышлении: «De hipothesibus motuum coelestium commentariolus»[497] – таково скромное заглавие, поставленное Коперником, ниспровергателем Аристотеля, на рукописи, преобразившей наше представление о космосе. Для другого человека, Джордано Бруно, трещина в звездных сводах была освобождением. В «Речах в первую среду Великого поста» он заявил, что мир есть бесконечное следствие бесконечной причины и что Божество находится близко, «ибо Оно внутри нас еще в большей степени, чем мы сами внутри нас». Он искал слова, чтобы изобразить людям Коперниково пространство, и на одной знаменитой странице напечатал: «Мы можем с уверенностью утверждать, что Вселенная – вся центр или что центр Вселенной находится везде, а окружность нигде» («De la causa, principio et de uno»[498], V).

Это было написано с ликованием в 1584 году, еще озаренном светом Возрождения; семьдесят лет спустя не осталось и отблеска этого пыла и люди почувствовали себя затерянными во времени и пространстве. Во времени – ибо если будущее и прошедшее бесконечны, то не существует «когда», в пространстве – ибо если всякое существо равно удалено от бесконечно большого и бесконечно малого – нет, стало быть, и «где». Никто не живет в каком-то дне, в каком-то месте; никто не знает даже размеров своего лица. В эпоху Возрождения человечество полагало, что достигло возраста зрелости, и заявило об этом устами Бруно, Кампанеллы и Бэкона. В XVII веке его испугало ощущение старости; в оправдание себе оно эксгумировало веру в медленное и неотвратимое вырождение всех созданий по причине Адамова греха. (В пятой главе Бытия говорится, что «всех же дней Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет»; в шестой – что «в то время были на земле исполины».) В «Первой годовщине» из цикла элегий «Anatomy of the World»[499] Джон Донн сокрушается по поводу недолговечности и малого роста современных людей, подобных эльфам и пигмеям; Мильтон, как говорит его биограф Джонсон, опасался, что на земле уже будет невозможен эпический жанр; Гленвилл полагал, что Адам, «образ и подобие Бога», обладал зрением телескопическим и микроскопическим; Роберт Саут замечательно написал: «Аристотель был не чем иным, как осколком Адама, а Афины – рудиментами рая». В этот малодушный век идея абсолютного пространства, внушаемая гекзаметрами Лукреция, того абсолютного пространства, которое для Бруно было освобождением, стала для Паскаля лабиринтом и бездной. Этот страшился Вселенной и хотел поклоняться Богу, но Бог для него был менее реален, чем устрашающая Вселенная. Он сетовал, что небосвод не может говорить, сравнивал нашу жизнь с жизнью потерпевших кораблекрушение на пустынном острове. Он чувствовал непрестанный гнет физического мира, чувствовал головокружение, страх, одиночество и выразил их другими словами: «Природа – это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность нигде». В таком виде публикует этот текст Бруншвиг, но критическое издание Турнёра (Париж, 1941), воспроизводящее помарки и колебания рукописи, показывает, что Паскаль начал писать слово «effroyable»[500]: «Устрашающая сфера, центр которой везде, а окружность нигде».

Быть может, всемирная история – это история различной интонации при произнесении нескольких метафор.

1951

Простодушный Лайамон

Легуи отметил парадоксальность, но, кажется, упустил патетический смысл истории Лайамона. Факты его жизни доносит до нас вступление к сочиненному на заре тринадцатого века стихотворному роману «Брут». Там Лайамон пишет о себе в третьем лице: «Жил в королевстве священник именем Лайамон, сын Леовенада, да будет с ним Господня милость. Жил он в Эрнли, в прославленной обители на берегу Северна, и жил на славу. Пришла ему мысль рассказать о подвигах англичан, о том, как они звались, откуда явились и кто первым ступил на английскую землю после потопа. Он обошел все королевство и всюду приобретал книги, которые и взял за образец. Сначала он положил перед собой английскую книгу, написанную Бедой, потом другую, латинскую, написанную святым Альбином и крестителем нашим святым Августином; третьей он взял и положил между ними ту, что написал французский монах по имени Вас, который отменно владел пером и сочинил ее для благородной Алиеноры, супруги короля Генриха. Открыл Лайамон три эти книги, перелистал, с любовью посмотрел на них, потом – да будет с ним Господня милость! – взял в руку перо и принялся писать на пергаменте, и составил нелживые слова вместе, и сделал из трех книг одну. Затем Лайамон вознес Всемогущему Господу молитву за тех, кто прочтет эту книгу и приобщится вложенной в нее правде, помолился за отца, который его зачал, и мать, родившую его на свет, и за свою душу, чтобы она не ведала зла. Аминь». Итогом всего стали тридцать тысяч неравносложных стихов, которые повествуют о сражениях бриттов, и в первую очередь короля Артура, с пиктами, норвежцами и саксами.

Первое (а может быть, и последнее) впечатление, которое оставляют процитированные строки Лайамона, – впечатление беспредельного, почти неимоверного простодушия. Отчасти оно связано с детской манерой называть себя «Лайамон», а не «я», но за бесхитростными словами здесь скрывается очень сложное чувство. Лайамона волнует не только то, о чем он поет, но и сама его почти магическая ситуация, когда он видит себя поющим. Пример такого раздвоения – «Illо Virgilium me tempore»[501] в «Георгиках» или замечательное «Ego ille qui quondam»[502], которое иные считают вершиной «Энеиды».

По преданию, донесенному Дионисием Галикарнасским и блистательно разработанному Вергилием, Рим был основан потомками троянца Энея, который на страницах «Илиады» вел поединок с Ахиллом. Соответственно и относящаяся к началу двенадцатого века «Historia Regum Britanniae»[503] приписывает основание Лондона («Citie that some tyme cleped was New Troy»)[504] правнуку Энея Бруту, чье имя вошло в название его страны. Брут – первый король в вековой хронике Лайамона, за ним следуют другие, чьи судьбы в позднейшей словесности сложились по-разному: Гудибрас, Лир, Горбодук, Феррекс и Поррекс, Луд, Цимбелин, Вортигерн, Утер Пендрагон (Утер Драконья Голова) и предводитель рыцарей Круглого стола Артур, король, который, по его загадочной эпитафии, «был и будет». Артур получает в бою смертельную рану, но волшебник Мерлин – в «Бруте» он происходит не от дьявола, а от бессловесного золотого призрака, который его мать полюбила во сне, – предрекает, что Артур (как Барбаросса у германцев) вернется, когда будет нужен своему народу. Напрасно силятся его победить дикие орды «поганских псов» Хенгиста, саксов, распространившихся начиная с пятого века по английской земле.

Лайамона обычно считают первым поэтом Англии; точнее и трогательней видеть в нем последнего поэта саксов. Обращенные в христианскую веру, его соплеменники внесли в новую для них мифологию жесткий акцент и воинственную образность германского эпоса (двенадцать апостолов в одной из поэм Кюневульфа противостоят натиску вражеских мечей и знают толк в игре щитами; в поэме «Исход» пересекающие Чермное море евреи – викинги); Лайамон подчинил тому же суровому духу придворные и волшебные выдумки «Matière de Bretagne»[505]. По теме, по большей части своих тем он – один из множества поэтов бретонского цикла, далекий собрат анонима, открывшего Франческе и Паоло любовь, которую они чувствовали и о которой не подозревали. По духу же он – прямой наследник саксонских рапсодов, хранивших лучшие слова для описания битвы и за четыре столетия не сложивших ни одной строфы о любви. Лайамон забыл метафоры предков; море в «Бруте» – уже не дорога кита, а стрелы – не змеи сражений, но образ мира у него тот же. Как Стивенсон, как Флобер, как столькие книгочеи, этот привыкший к сидячей жизни монах находит отраду в словесном буйстве. Там, где Вас пишет всего лишь: «В тот день бритты убили Пассента и короля Ирландии», Лайамон дает себе волю: «И сказал тогда Добрый Утер такие слова: „Здесь тебе и остаться, Пассент; здесь, куда уперся копытами конь Утера“. И ударил его в голову, и сбил с ног, и воткнул ему в глотку меч (впервые отведал Пассент такой снеди), так что острие ушло в землю. И сказал тогда Утер: „Вот теперь, ирландец, ты получил что хотел; Англия – твоя. Отдаю ее в твои руки, чтобы ты навсегда остался с нами. Смотри, вот она; теперь она твоя навеки“». В каждом англосаксонском стихе есть определенные слова (два в первой его половине и одно во второй), которые начинаются с одной и той же согласной или гласной; Лайамон пытается соблюдать это старое правило метрики, но парные восьмисложники «Деяний бриттов» Васа то и дело отвлекают его новым соблазном рифмы, и вот после brother у него появляется other, a night следует за light… Норманнское завоевание относится к середине одиннадцатого века; «Брут» датируется началом тринадцатого, но словарь поэмы почти целиком германский, на тридцать тысяч строк в ней не больше пятидесяти слов французского происхождения. Вот пассаж, язык которого едва напоминает английский, зато явно отзывается немецким:

And seothe ich cumen wulle

to mine kineriche

and wumien mid Brutten

mid muchelere wunne.

Это последние слова короля Артура, и значат они: «А потом я отправлюсь в мое королевство и с радостью приму смерть среди бриттов».

Лайамон так пылко воспел древние сражения бриттов с саксонскими захватчиками, словно сам не был саксом и словно бриттов и саксов после битвы при Хастингсе не подчинили себя норманны. Факт в своем роде единственный и допускает разные трактовки. Сын Леовенада (Леофнода) Лайамон жил неподалеку от Гейлса, оплота кельтов, давшего (по Гастону Парису) начало разветвленной мифологии артуровского цикла. Его мать вполне могла происходить из здешних мест. Предположение правдоподобное, недоказуемое и жалкое; с нисколько не меньшей вероятностью можно допустить, что поэт был сыном и внуком саксов, но что jus soli значит по сути куда больше, чем jus sanguinis[506]. Ровно так же аргентинец без единой капли индейской крови обычно отождествляет себя с защищавшими свою землю племенами керанди, а не с вторгшимися в их края испанцами Кабреры или Хуана де Гарая. Возможно и еще одно: что Лайамон, сознательно или нет, переносит на бриттов «Брута» храбрость саксов, а на них, в свою очередь, отвагу норманнов. Загадки, бестиарий и забавные руны Кюневульфа доказывают, что эта древняя словесность не чуждалась подобных криптографических или аллегорических приемов; и все-таки что-то говорит мне, что эта выдумка – сущая фантастика. Если бы Лайамон считал, что вчерашние завоеватели стали сегодня завоеванными, как сегодняшние завоеватели могут стать завоеванными завтра, он, думаю, обратился бы к сравнению с колесом Фортуны, как это сделано в «De Consolatione», или к пророческим книгам Библии, а не к запутанным деяниям короля Артура.

Темой прежнего эпоса были труды героя или верность воинов своему вождю; подлинная тема лайамоновского романа – Англия. Лайамон не мог предвидеть, что уже через два века после его смерти аллитерации «Брута» будут выглядеть смешными («I cannot geste – rum, ram, ruf – by lettre»[507], – роняет персонаж Чосера), а его язык – деревенской тарабарщиной. Не мог предположить, что его проклятия по адресу саксов Хенгиста окажутся последними словами саксонского языка, обреченными умереть, чтобы воскреснуть уже в английском. По мнению германиста Кера, Лайамон был почти не осведомлен о той словесности, чьим традициям следовал; не подозревал ни о странствиях Видсида в краях персов и евреев, ни о сражении Беовульфа в глуши рыжих болот. Он не знал великих стихов, из которых родились его строки; верней всего, он бы их даже не понял. Его поразительная отчужденность, его одиночество (сегодня) наполняют для нас его образ пафосом. «Никто не ведает, кто он такой», – утверждал Леон Блуа. Лучший символ подобного глубочайшего неведения – этот забытый всеми человек, который с саксонской страстью возненавидел своих саксонских соплеменников и стал последним поэтом саксов, о чем так никогда и не догадался.

1951

О культе книг

В восьмой песни «Одиссеи» мы читаем, что боги создают злоключения, дабы будущим поколениям было о чем петь; заявление Малларме: «Мир существует, чтобы войти в книгу» – как будто повторяет через тридцать столетий ту же мысль об эстетической оправданности страданий. Две эти телеологии совпадают, однако, не полностью; мысль грека соответствует эпохе устного слова, мысль француза – эпохе слова письменного. У одного говорится о сказе, у другого – о книгах. Книга, всякая книга, для нас священный предмет; уже Сервантес, который, возможно, не все слушал, что люди говорят, читал все, «вплоть до клочков бумаги на улицах». В одной из комедий Бернарда Шоу огонь угрожает Александрийской библиотеке; кто-то восклицает, что сгорит память человечества, и Цезарь говорит: «Пусть горит. Это позорная память». Исторический Цезарь, я думаю, либо одобрил бы, либо осудил приписываемый ему автором приговор, но в отличие от нас не счел бы его кощунственной шуткой. Причина понятна: для древних письменное слово было не чем иным, как заменителем слова устного.

Как известно, Пифагор не писал; Гомперц («Griechische Denker»[508], I, 3) утверждает, что он поступал так, ибо больше верил в силу устного поучения. Более впечатляюще, чем воздержание Пифагора от письма, недвусмысленное свидетельство Платона. В «Тимее» он говорит: «Открыть создателя и отца нашей Вселенной – труд нелегкий, а когда откроешь, сообщить об этом всем людям невозможно», и в «Федре» излагает египетскую легенду, направленную против письменности (привычки, из-за которой люди пренебрегают упражнением своей памяти и зависят от написанных знаков), прибавляя, что книги подобны нарисованным фигурам, «которые кажутся живыми, но ни слова не отвечают на задаваемые им вопросы». Дабы смягчить или устранить этот недостаток, Платон придумал философский диалог. Учитель выбирает себе ученика, но книга не выбирает читателей, они могут быть злодеями или глупцами; это Платоново опасение звучит в словах Климента Александрийского, человека языческой культуры: «Благоразумнее всего не писать, но учиться и учить устно, ибо написанное остается» («Stromateis») – и в других, из того же трактата: «Писать в книге обо всем означает оставлять меч в руках ребенка», – которые также восходят к евангельским: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Это изречение принадлежит Иисусу, величайшему из учителей, поучавших устно, который всего однажды написал несколько слов на земле, и никто их не прочитал (Ин. 8: 6).

Климент Александрийский писал о своем недоверии к письменности в конце II века; в конце IV века начался умственный процесс, который через много поколений привел к господству письменного слова над устным, пера – над голосом. Поразительный случай пожелал, чтобы писатель зафиксировал мгновение (вряд ли я преувеличиваю, говоря здесь «мгновение»), когда начался этот длительный процесс. Святой Августин в шестой книге своей «Исповеди» рассказывает: «Когда Амвросий читал, он пробегал глазами по страницам, проникая в их душу, делая это в уме, не произнося ни слова и не шевеля губами. Много раз – ибо он никому не запрещал входить и не было обыкновения предупреждать его о чьем-то приходе – мы видели, как он читает молча, всегда только молча, и, немного постояв, мы уходили, полагая, что в этот краткий промежуток времени, когда он, освободившись от суматохи чужих дел, мог перевести дух, он не хочет, чтобы его отвлекали, и, возможно, опасается, что кто-нибудь, слушая его и заметив трудности в тексте, попросит объяснить темное место или вздумает с ним спорить, и тогда он не успеет прочитать столько томов, сколько хочет. Я полагаю, он читал таким образом, чтобы беречь голос, который у него часто пропадал. Во всяком случае, каково бы ни было намерение подобного человека, оно, без сомненья, было благим». Святой Августин был учеником святого Амвросия, епископа Медиоланского, до 384 года; тринадцать лет спустя в Нумидии он пишет свою «Исповедь», и его все еще тревожит это необычное зрелище: сидит в комнате человек с книгой и читает, не произнося слов[509].

Этот человек переходил непосредственно от письменного знака к пониманию, опуская знак звучащий: странное искусство, зачинателем которого он был, искусство читать про себя, приведет к поразительным последствиям. По прошествии многих лет оно приведет к идее книги как самоцели, а не орудия для достижения некоей цели. (Эта мистическая концепция, перейдя в светскую литературу, определит необычные судьбы Флобера и Малларме, Генри Джеймса и Джеймса Джойса.) На понятие о Боге, который говорит с людьми, чтобы что-то им приказать и что-то запретить, накладывается понятие об Абсолютной Книге – о Священном Писании. Для мусульман Коран (также именуемый «Книга», «Аль Китаб») – это не просто творение Бога, как человеческие души или Вселенная; это один из атрибутов Бога, вроде Его вечности или Его гнева. В главе XIII мы читаем, что текст оригинала, «Мать Книги», пребывает на небе. Мухаммед Аль-Газали (Альгазель у схоластиков) заявил: «Коран записывают в книгу, произносят языком, запоминают сердцем, и, несмотря на это, он все время пребывает в обители Бога и на нем никак не сказывается то, что он странствует по написанным страницам и по человеческим умам». Джордж Сэйл замечает, что этот несотворенный Коран – не что иное, как его платоническая идея или архетип; вполне вероятно, что Альгазель, чтобы обосновать понятие «Мать Книги», пользовался архетипами, взятыми исламом из энциклопедий Братьев Чистоты и у Авиценны.

Евреи в экстравагантности превзошли мусульман. В первой главе их Библии содержится знаменитое изречение: «И сказал Бог: да будет свет; и стал свет»; каббалисты полагали, что сила веления Господа исходила из букв в словах. В трактате «Сефер Йецира» («Книга Творения»), написанном в Сирии или в Палестине около VI века, говорится, что Иегова Сил, Бог Израиля и всемогущий Бог, сотворил мир с помощью основных чисел от одного до десяти и с помощью двадцати двух букв алфавита. Что числа суть орудия или элементы Творения, – это догмат Пифагора и Ямвлиха; но что буквы играют ту же роль – это ясное свидетельство нового культа письма. Второй абзац второй главы гласит: «Двадцать две основные буквы: Бог их нарисовал, высек в камне, соединил, взвесил, переставил и создал из них все, что есть, и все, что будет». Затем сообщается, какая буква повелевает воздухом, какая водой, и какая огнем, и какая мудростью, и какая примирением, и какая благодатью, и какая сном, и какая гневом, и как (например) буква «каф», повелевающая жизнью, послужила для сотворения солнца в мире, среды в году и левого уха в теле.

Но христиане пошли еще дальше. Идея, что Бог написал книгу, побудила их вообразить, что Он написал две книги, одна из которых – Вселенная. В начале XVII века Фрэнсис Бэкон в своем «Advancement of Learning»[510] заявил, что Бог, дабы мы избежали заблуждений, дает нам две книги: первая – это свиток Писания, открывающий нам Его волю; вторая – свиток творений, открывающий нам Его могущество, и вторая представляет собою ключ к первой. Бэкон имел в виду нечто гораздо большее, чем яркая метафора: он полагал, что мир можно свести к основным формам (температура, плотность, вес, цвет), ограниченное число которых составляет abecedarium naturae[511], или ряд букв, которыми записан универсальный текст Вселенной[512]. Сэр Томас Браун в 1642 году написал: «Есть две книги, по которым я изучаю богословие: Священное Писание и тот универсальный и всем доступный манускрипт, который всегда у всех перед глазами. Кто не увидел Его в первом, те обнаружили Его во втором» («Religio Medici»[513], I, 16). В том же абзаце читаем: «Все существующее – искусственно, ибо Природа – это Искусство Бога». Прошло двести лет, и шотландец Карлейль в различных местах своих произведений, и в частности в своем эссе о Калиостро, превзошел догадку Бэкона: он провозгласил, что всемирная история – это Священное Писание, которое мы расшифровываем и пишем ощупью и в котором также пишут нас. Впоследствии Леон Блуа сказал: «Нет на земле ни одного человеческого существа, способного сказать, кто он. Никто не знает, зачем он явился на этот свет, чему соответствуют его поступки, его чувства, его мысли и каково его истинное имя, его непреходящее Имя в списке Света… История – это огромный литургический текст, где йоты и точки имеют не меньшее значение, чем строки или целые главы, но важность тех и других для нас неопределима и глубоко сокрыта» («L’âme de Napoléon»[514], 1912). Согласно Малларме, мир существует ради книги; согласно Блуа, мы – строки, или слова, или буквы магической книги, и эта вечно пишущаяся книга – единственное, что есть в мире, вернее, она и есть мир.

1951

Кафка и его предшественники

Проследить предшественников Кафки я задумал давно. Прочитанный впервые, он был ни на кого не похож – излюбленный уникум риторических апологий; освоившись, я стал узнавать его голос, его привычки в текстах других литератур и других эпох. Приведу некоторые в хронологическом порядке.

Первый – парадокс Зенона о невозможности движения. Идущий из пункта А (утверждает Аристотель) никогда не достигнет пункта Б, поскольку сначала ему надо преодолеть половину пути между ними, но сначала – половину этой половины, а стало быть – половину теперь уже этой половины и так далее до бесконечности. Форма знаменитой задачи с точностью воспроизведена в «Замке»; путник, стрела и Ахилл – первые кафкианские персонажи в мировой литературе. Во втором тексте, подаренном мне случайно подвернувшейся книгой, дело уже не в форме, а в тоне. Речь о притче автора IX века по имени Хань Юй, ее можно найти в неподражаемой «Anthologie raisonnée de la littérature chinoise»[515] (1948), составленной Маргулье. Приведу заинтересовавший меня загадочный и бесстрастный пассаж: «Всем известно, что единорог – существо иного мира и предвещает счастье, – об этом говорят оды, труды историков, биографии знаменитых мужей и другие источники, чей авторитет бесспорен. Даже дети и простолюдинки знают, что единорог сулит удачу. Но зверь этот не принадлежит к числу домашних, редко встречается и с трудом поддается описанию. Это не конь или бык, не волк или олень. И потому, оказавшись перед единорогом, мы можем его не узнать. Известно, что это животное с длинной гривой – конь, а то, с рогами, – бык. Но каков единорог, мы так и не знаем»[516].

Источник третьего текста нетрудно предположить – это сочинения Кьеркегора. Духовное сродство двух авторов общепризнанно, но до сих пор, насколько я знаю, не привлек внимания один факт: изобилие у Кьеркегора и Кафки религиозных притч на материале современной обывательской жизни. Лаури в своей книге «Кьеркегор» (Oxford University Press, 1938) приводит две. Первая – история о фальшивомонетчике, приговоренном, не смыкая глаз, проверять подлинность кредитных билетов Английского банка; как бы не доверяя Кьеркегору, Бог, в свою очередь, поручил ему сходную миссию, следя, способен ли он притерпеться ко злу. Сюжет второй – путешествия к Северному полюсу. Датские священники возвестили с амвонов, что подобные путешествия ведут душу к вечному спасению. Однако им пришлось признать, что путь к полюсу нелегок и на такое приключение способен не каждый. В конце концов они объявляют: любое путешествие – скажем, пароходная прогулка из Дании в Лондон или воскресная поездка в церковь на извозчике – может, если посмотреть глубже, считаться истинным путешествием к Северному полюсу. Четвертое предвестье я обнаружил в стихотворении Браунинга «Fears and Scruples»[517], опубликованном в 1876 году. У его героя есть (он так уверяет) знаменитый друг, которого он, впрочем, ни разу не видел и от чьего покровительства нет ни малейших следов; правда, тот известен многими добрыми делами и существуют его собственноручные письма к герою. Но вот дела ставят под сомнение, письма графологи признают поддельными, и герой в последней строке спрашивает себя: «А если то был Бог?»

Приведу еще два рассказа. Один – из «Histoires désobligeantes»[518] Леона Блуа; его персонажи всю жизнь запасались глобусами, атласами, железнодорожными справочниками и чемоданами, но так никогда и не выбрались за пределы родного городка. Другой называется «Каркасонн» и принадлежит лорду Дансейни. Непобедимое войско отправляется в путь из бесконечного замка, покоряет царства, сталкивается с чудовищами, трудит пустыни и горы, так и не доходя до Каркасонна, хотя иногда видя его вдали. (Второй сюжет, легко заметить, просто переворачивает первый: там герои никак не покинут город, здесь – никак в него не прибудут.)

Если не ошибаюсь, перечисленные разрозненные тексты похожи на Кафку; если не ошибаюсь, они не во всем похожи друг на друга. Это и важно. В каждом из них есть что-то от Кафки, в одних больше, в других меньше, но не будь Кафки, мы бы не заметили сходства, а лучше сказать – его бы не было. Стихотворение Браунинга «Fears and Scruples» предвосхищает творчество Кафки, но, прочитав Кафку, мы другими глазами, гораздо глубже прочитали и сами стихи. Браунинг понимал их по-иному, чем мы сегодня. Лексикону историка литературы без слова «предшественник» не обойтись, но пора очистить его от всякого намека на спор или соревнование. Суть в том, что каждый писатель сам создает своих предшественников. Его творчество переворачивает наши представления не только о будущем, но и о прошлом[519]. Для такой связи понятия личности или множества попросту ничего не значат. Первоначальный Кафка времен «Betrachtung»[520] куда меньше предвещает Кафку сумрачных легенд и беспощадных контор, чем, скажем, Браунинг либо лорд Дансейни.

1951

Загадка Эдварда Фитцджеральда

В XI веке христианской эры (а для него – V веке хиджры) в Персии появляется на свет некий Омар ибн Ибрахим; он изучает Коран и законы вместе с Хассаном ибн Саббахом, будущим основателем секты гашишинов (или асассинов), и Низамом Аль-Мульком, который позднее станет визирем Алп Арслана, покорившего Кавказ. То ли в шутку, то ли всерьез друзья дают друг другу клятву: если кому-нибудь из них повезет, счастливчик не забудет остальных. Спустя годы, когда Низам удостаивается поста визиря, Омар просит лишь о скромном уголке в тени его счастья для молитв о процветании друга и размышлений над числами. (Хассан же просит и добивается высокого поста, а потом убирает визиря с дороги.) Омар получает от богатств Нишапура годовое содержание в десять тысяч динаров и может посвятить себя наукам. Он не верит в астрологию, но занимается астрономией, участвует под покровительством султана в реформе календаря и пишет известный труд по алгебре, предлагающий математическое решение уравнений обеих степеней и геометрическое – с помощью конических сечений – степени третьей. Тайнами чисел и звезд его интересы не исчерпываются: в уединении домашней библиотеки он читает трактаты Плотина, в исламской традиции именуемого Египетским Платоном или Греческим Наставником, а также пятьдесят с лишним посланий полной ереси и мистики энциклопедии Братьев Чистоты, где доказывается, что мир – это эманация Единого и рано или поздно возвратится к Единому… Кто считает его приверженцем аль Фараби, утверждавшего, будто всеобщих понятий вне единичных предметов не существует, а кто – Авиценны, исповедовавшего вечность мира. По одной хронике, он верит – или делает вид, будто верит, – в переселение душ из тела человека в тела животных, а однажды, как Пифагор с собакой, разговаривал с ослом. Он вольнодумец, но искусен в правоверных толкованиях труднейших мест Корана, поскольку любой ученый человек – по-своему богослов и для этого нет необходимости в вере. Отдыхая от астрономии, алгебры и богознания, Омар ибн Ибрахим ал Хайями сочиняет четверостишия, где первая, вторая и последняя строки рифмуются между собой; самая полная из рукописей насчитывает их около пятисот – позор для автора, в Персии (как и в Испании времен Лопе и Кальдерона) обязанного быть плодовитым. На 517 году хиджры Омар читает трактат «О единстве и множественности вещей», когда недомогание или предчувствие вдруг отвлекает его. Он привстает, закладывает страницу, которой никогда больше не увидит, и обращается мыслями к Богу – тому Богу, который, вероятно, все же существует и чьей милости он молил на головоломных страницах своей алгебры. В тот же день, на закате, он умирает. А в это время на одном северо-западном острове, неизвестном картографам ислама, короля саксов, разбившего короля норвежцев, разбивает норманнский герцог.

Чередой рассветов, агоний и превращений минуют семь веков, и в Англии появляется на свет человек по имени Фитцджеральд; возможно, он не так умен, как Омар, но куда восприимчивее и грустнее. Фитцджеральд уверен, что его призвание – литература, которой и предается со всей беззаботностью и упорством. Читает и перечитывает «Дон Кихота», числя его среди лучших книг (здесь он отдает должное Шекспиру и dear old Virgil)[521] и простирая свою любовь вплоть до словаря, где разыскивает нужные вокабулы. Он понимает, что любому из носящих в душе музыку при известной благосклонности звезд под силу сочинить за жизнь десять—двенадцать стихотворений, но сам не намерен злоупотреблять этой скромной привилегией. Дружит с известными людьми (Теннисоном, Карлейлем, Диккенсом, Теккереем) и – при всей своей скромности и любезности – смотрит на них без малейшего подобострастия. Публикует вполне благопристойный диалог «Эуфранор» и посредственные переводы из Кальдерона и великих греческих трагиков. От испанского переходит к персидскому и берется переводить «Мантик ат-Тайр», мистическую поэму о птицах, которые пускаются на поиски своего царя Симурга и в конце концов достигают его дворца за семью морями, где обнаруживают, что каждая из них и все они разом и есть Симург. Году в 1854-м ему на глаза попадает рукописное собрание четверостиший Омара, расположенных по алфавиту; Фитцджеральд перекладывает несколько на латынь и вдруг открывает, что из них можно сложить целую книгу со своим внутренним строем и развитием – от образов зари, розы и соловья до картин ночи и могилы. Фитцджеральд посвящает этому невероятному, неправдоподобному замыслу всю свою жизнь беззаботного и одинокого сумасброда. В 1859 году он публикует первый перевод «Рубаи», за которым следуют другие, со множеством вариантов и уточнений. И происходит чудо: из случайной встречи персидского астронома, изредка забавлявшего себя стихами, и эксцентричного англичанина, рывшегося, порой без всякого смысла, в книгах Испании и Востока, рождается поразительный поэт, не напоминающий ни первого, ни второго. Суинберн пишет, что Фитцджеральд «навеки обеспечил Омару Хайяму место среди лучших поэтов Англии», а чувствительный как к романтическому, так и к классическому духу этой дивной книги Честертон отмечает, что в ней разом чувствуется «неуловимость музыки и непреложность письма». Иные считают Фитцджеральдова «Омара» английской поэмой с персидскими аллюзиями. Скорее Фитцджеральд творит под покровительством Омара, оттачивает и даже местами выдумывает его, но так или иначе «Рубаи» требуют, чтобы их читали глазами средневековых персов.

Тут не обойтись без догадок метафизического толка. Как известно, Омар исповедовал учение платоников и пифагорейцев о переселении души из тела в тело; спустя несколько веков его собственная душа вполне могла найти себе воплощение в Англии, чтобы с помощью далекого германского наречия, тронутого латынью, прожить литературную судьбу, которую в Нишапуре отняла математика. Исаак Лурия из Леона учил, что душа умершего может войти в безутешную душу, чтобы ободрить или наставить ее, – не исключено, что душа Омара году в 1857-м нашла себе приют в душе Фитцджеральда. «Рубаи» видит в истории мира сцену, которую воздвиг, населил и созерцает Бог; эта доктрина (на специальном языке именуемая пантеизмом) подталкивает к мысли, что англичанин может возродиться в виде перса, поскольку каждый из них по сути – тот же Бог или мимолетный образ Бога. Но куда вернее и поразительнее, что на месте наших выдумок о сверхъестественном, скорей всего, окажется счастливое стечение обстоятельств. Облака порой принимают форму гор или львов, точно так же печаль Эдварда Фитцджеральда и листок пожелтевшей бумаги с розовыми буквами, забытый на полке оксфордской Бодлеяны, на наше счастье, сложились в стихотворение.

Любое содружество – тайна. Содружество наших героев – англичанина и перса – таинственней многих. Совсем разные, они в жизни могли бы и не сойтись, и понадобились смерть, превратности судьбы и долгие века, чтобы один узнал о другом и двое стали единым поэтом.

1951

Сон Кольриджа

Лирический фрагмент «Кубла Хан» (пятьдесят с чем-то рифмованных неравносложных строк восхитительного звучания) приснился английскому поэту Сэмюэлу Тейлору Кольриджу в один из летних дней 1797 года. Кольридж пишет, что он тогда жил уединенно в сельском доме в окрестностях Эксмура; по причине нездоровья ему пришлось принять наркотическое средство; через несколько минут сон одолел его во время чтения того места из Пэрчеса, где речь идет о сооружении дворца Кубла Хана, императора, славу которому на Западе создал Марко Поло. В сне Кольриджа случайно прочитанный текст стал разрастаться и умножаться: спящему человеку грезились вереницы зрительных образов и даже попросту слов, их описывающих; через несколько часов он проснулся с убеждением, что сочинил – или воспринял – поэму примерно в триста строк. Он помнил их с поразительной четкостью и сумел записать этот фрагмент, который остался в его сочинениях. Нежданный визит прервал работу, а потом он уже не мог припомнить остальное. «С немалым удивлением и досадой, – рассказывает Кольридж, – я обнаружил, что хотя смутно, но помню общие очертания моего видения, все прочее, кроме восьми или десяти отдельных строк, исчезло, как круги на поверхности реки от брошенного камня, и – увы! – восстановить их было невозможно». Суинберн почувствовал, что спасенное от забвения было изумительнейшим образцом музыки английского языка и что человек, способный проанализировать эти стихи (дальше идет метафора, взятая у Джона Китса), мог бы разъять радугу. Все переводы и переложения поэмы, основное достоинство которых музыка, – пустое занятие, а порой оно может принести вред; посему ограничимся пока тем, что Кольриджу во сне была подарена бесспорно блестящая страница.

Этот случай, хотя он и необычен, – не единственный. В психологическом эссе «The World of Dreams»[522] Хэвлок Эллис приравнял его к случаю со скрипачом и композитором Джузеппе Тартини, которому приснилось, будто дьявол (его слуга) исполнил на скрипке сонату изумительной красоты; проснувшись, Тартини извлек из своего несовершенного воспоминания «Trillo del Diavolo»[523]. Другой классический пример бессознательной работы ума – случай с Робертом Льюисом Стивенсоном, которому один сон (как сам он сообщил в своей «Chapter on Dreams»)[524] подсказал содержание «Олальи», а другой, в 1884 году, – сюжет «Джекила и Хайда». Тартини попытался в бодрствующем состоянии воспроизвести музыку сна; Стивенсон получил во сне сюжеты, то есть общие очертания; более родствен словесному образу, пригрезившемуся Кольриджу, сон Кэдмона, о котором сообщает Беда Достопочтенный («Historia ecclesiastica gentis Anglorum»[525], IV, 24). Произошло это в конце VII века в миссионерской и воинственной Англии древних саксов. Кэдмон был простым пастухом, уже немолодым; как-то ночью он сбежал с праздника, предвидя, что ему будут подсовывать арфу, а он знал, что петь он не умеет. Улегся он спать в конюшне, среди лошадей, и вот во сне кто-то позвал его по имени и приказал петь. Кэдмон ответил, что не умеет, но ему сказали: «Пой о начале всего сотворенного». И тут Кэдмон произнес стихи, которых никогда прежде не слышал. Проснувшись, он их не забыл и сумел повторить перед монахами соседнего монастыря Хилд. Читать он так и не научился, но монахи объяснили ему тексты Священной истории, и он, «как доброе животное жвачку, пережевывал их и превращал в сладостные стихи, и таким образом он воспел Сотворение мира и человека, и всю историю, рассказанную в Бытии и Исходе сынов Израиля, и их вступление в Землю обетованную, и многое другое из Писания, и воплощение, страсти, воскресение и вознесение Спасителя, и пришествие Святого Духа, и поучения апостолов, а также ужас Страшного суда, ужас мук адских, блаженство рая, милостивые и грозные приговоры Господа». Он был первым церковным поэтом английского народа; «никто не мог с ним сравниться, – говорит Беда, – ибо он учился не у людей, но у Бога». Прошли годы, и Кэдмон предсказал час своей кончины, которая пришла к нему во сне. Будем надеяться, что он снова встретился со своим ангелом.

На первый взгляд случай с Кольриджем, пожалуй, может показаться менее удивительным, чем то, что произошло с его предшественником. «Кубла Хан» – превосходные стихи, а девять строк гимна, приснившегося Кэдмону, почти ничем не примечательны, кроме того, что порождены сном; однако Кольридж уже был поэтом, а Кэдмону только что было открыто его призвание. Впрочем, есть некое более позднее обстоятельство, которое до непостижимости возвеличивает чудо сна, создавшего «Кубла Хана». Если факт достоверен, то история сна Кольриджа на много веков предшествует самому Кольриджу и до сей поры еще не закончилась.

Поэт видел этот сон в 1797 году (некоторые полагают, что в 1798-м) и сообщение о нем опубликовал в 1816-м в качестве пояснения, а равно оправдания незавершенности поэмы. Двадцать лет спустя в Париже появился в фрагментах первый на Западе перевод одной из всемирных историй, которыми так богата была персидская литература, – «Краткое изложение историй» Рашидаддина, относящееся к XIV веку. На одной из страниц мы читаем: «К востоку от Ксанаду Кубла Хан воздвиг дворец по плану, который был им увиден во сне и сохранен в памяти». Написал об этом везир Газан-хана, потомка Кублы.

Монгольский император в ХIII веке видит во сне дворец и затем строит его согласно своему видению; в XVIII веке английский поэт, который не мог знать, что это сооружение порождено сном, видит во сне поэму об этом дворце. Если с этой симметричностью, воздействующей на души спящих людей и охватывающей континенты и века, сопоставить всяческие вознесения, воскресения и явления, описанные в священных книгах, то последние, на мой взгляд, ничего – или очень немного – стоят.

Какое объяснение мы тут предпочтем? Те, кто заранее отвергают все сверхъестественное (я всегда считал себя принадлежащим к этой корпорации), скажут, что история двух снов – совпадение, рисунок, созданный случаем, подобно очертаниям львов и лошадей, которые иногда принимают облака. Другие предположат, что поэт, наверно, откуда-то знал о том, что император видел дворец во сне, и сообщил, будто и он видел поэму во сне, дабы этой блестящей выдумкой объяснить или оправдать незавершенность и неправильность стихов[526]. Эта гипотеза правдоподобна, но она обязывает нас предположить – без всяких оснований – существование текста, неизвестного синологам, в котором Кольридж мог прочитать еще до 1816 года о сне Кублы[527]. Более привлекательны гипотезы, выходящие за пределы рационального. Можно, например, представить себе, что, когда был разрушен дворец, душа императора проникла в душу Кольриджа, дабы тот восстановил дворец в словах, более прочных, чем мрамор и металл.

Первый сон приобщил к реальности дворец, второй, имевший место через пять веков, – поэму (или начало поэмы), внушенную дворцом; за сходством снов просматривается некий план; огромный промежуток времени говорит о сверхчеловеческом характере исполнителя этого плана. Доискаться целей этого бессмертного или долгожителя было бы, наверно, столь же дерзостно, сколь бесполезно, однако мы вправе усомниться в его успехе. В 1691 году отец Жербийон из Общества Иисусова установил, что от дворца Кубла Хана остались одни руины; от поэмы, как мы знаем, дошло всего-навсего пятьдесят строк. Судя по этим фактам, можно предположить, что череда лет и усилий не достигла цели. Первому сновидцу было послано ночью видение дворца, и он его построил; второму, который не знал о сне первого, – поэма о дворце. Если эта схема верна, то в какую-то ночь, от которой нас отделяют века, некоему читателю «Кубла Хана» привидится во сне статуя или музыка. Человек этот не будет знать о снах двух некогда живших людей, и, быть может, этому ряду снов не будет конца, а ключ к ним окажется в последнем из них.

Написав эти строки, я вдруг увидел – или мне кажется, что увидел, – другое объяснение. Возможно, что еще неизвестный людям архетип, некий вечный объект (в терминологии Уайтхеда), постепенно входит в мир; первым его проявлением был дворец, вторым – поэма. Если бы кто-то попытался их сравнить, он, возможно, увидел бы, что по сути они тождественны.

1951

Версии одной легенды

Как ни тягостно смотреть на стариков, больных и мертвецов, все люди подвластны и старости, и болезням, и смерти. Будда утверждал, что мысль об этом побудила его оставить отчий дом и облачиться в желтые одежды аскета. Так говорится в одном из канонических текстов. В другом тексте есть притча о пяти скрытых посланцах богов: ребенке, согбенном старце, паралитике, преступнике под пыткой и мертвеце, возвещающих нам, что наш удел – рождаться, стареть, болеть, страдать за грехи и умирать. Судья Теней (в индуистской мифологии эту обязанность исполняет Яма, потому что он был первым из людей, кто умер) спрашивает грешника, не видал ли он этих посланцев, и тот отвечает, что да, видел, но не понял смысла их появления, и стражники запирают грешника в объятом пламенем доме. Может статься, Будда и не сочинял этой зловещей притчи, хватает того, что он ее рассказал («Маджджхима никая», 130), нимало при этом не соотнося с собственной жизнью.

Подлинное событие, вероятно, слишком запутанно и не поддается устной передаче. Легенда воспроизводит его с некоторыми отклонениями, и это позволяет ему странствовать по свету, передаваясь из уст в уста. Три человека упоминаются в притче и в рассказе Будды: старец, больной и мертвец. Время слило оба текста в один и, совместив их, сотворило другую историю.

Сиддхартха, бодхисатва, будущий Будда – сын великого царя Суддходаны из солнечной династии. В ночь зачатия матери Сиддхартхи снится, что в правый бок ей вступает белоснежный слон с шестью бивнями[528]. Толкователи снов разъяснили, что ее сын или станет царем Вселенной, или будет вращать колесо ученья[529] и наставит людей, как освободиться от жизни и смерти. Но царь предпочитает, чтобы Сиддхартха достиг величия во времени, а не в вечности, и он заточает его во дворце, из которого убрано все, что напоминает о бренности бытия. Так проходят двадцать девять призрачно счастливых лет, посвященных чувственным удовольствиям, пока однажды утром Сиддхартха не выезжает из дворца на прогулку и не замечает, потрясенный, согбенного человека «с волосами не такими, как у всех, и телом не таким, как у всех», с немощной плотью, опирающегося при ходьбе на посох. Он спрашивает, что это за человек, и возничий объясняет ему, что это старик и что все люди на земле будут такими. В смятении Сиддхартха сразу приказывает воротиться во дворец, но как-то при очередном выезде из дворца он видит трясущегося в лихорадке, усеянного язвами прокаженного, и возничий объясняет ему, что это больной и что от болезни никто заречься не может. Выехав еще раз, Сиддхартха видит человека, которого несут на погребальных носилках, и ему объясняют, что этот неподвижный человек – мертвец и что умереть – судьба каждого, кто рождается. При последнем выезде из дворца он видит нищего монаха, которому одинаково безразличны и жизнь, и смерть, и на лице у монаха покой. Сиддхартха выбирает свой путь.

Харди («Der Buddhismus nach älteren Pali-Werken»)[530] похвалил легенду за колоритность, а современный индолог по имени Фуше, имеющий обыкновение не очень удачно и не очень к месту шутить, пишет, что, если принять во внимание неведение бодхисатвы, история не лишена известного драматизма и философского смысла. В начале V века нашей эры монах Фа Сянь, отправившийся в Индию за священными книгами, увидел развалины города Капилавасту и четыре изваяния, воздвигнутые Ашокой в память об этих встречах на севере, юге, западе и востоке от городских стен. В начале VII века один христианский монах сочинил историю под названием «Варлаам и Иосаф». Иосаф (Иосаф, бодхисатва) – сын индийского царя; звездочеты предрекают ему, что он станет царем самого великого царства, царства вечности. Царь заточает его во дворце, но слепец, прокаженный и умирающий открывают ему злополучную людскую участь, а в конце отшельник Варлаам обращает его в истинную веру. Эта христианская версия легенды была переведена на многие языки, включая голландский и латынь. Усилиям Хакона Хаконарсона Исландия обязана появлением в середине XIII века саги о Варлааме. Кардинал Цезарь Бароний включил Иосафа в свой «Римский мартиролог» (1585–1590), а в 1615 году Дьего де Коуту в продолжении «Декад» осуждал проведение каких бы то ни было аналогий между лживой индийской выдумкой и правдивой и благочестивой историей святого Иосафа. Все это и многое другое читатель найдет в первом томе «Происхождения романа» Менендеса-и-Пелайо. Легенда, в сущности предполагавшая канонизацию Будды Римской церковью, страдала тем не менее одним недостатком: встречи, о которых в ней идет речь, впечатляют, но в них трудно поверить. Появление при всех четырех выездах из дворца фигур, символизирующих моральное поучение, мало похоже на случайность. Впрочем, богословы, которых интересуют не столько художественные красоты, сколько обращение в веру, вознамерились найти оправдание этой несообразности. Кеппен («Die Religion des Budda»[531], 1, 82) замечает, что в последней версии прокаженный, монах и мертвец суть видения, сотворенные божествами для того, чтобы наставить Сиддхартху на путь истинный. И в третьей книге санскритского эпоса «Буддхачарита» тоже говорится о том, что боги сотворили мертвеца, но никто, кроме возничего и принца, не видел, как его несли. В одном предании XVI века все четыре видения трактуются как четыре метаморфозы одного бога (Вьеже, «Vies chinoises du Budda»[532], 37–41).

Еще дальше идет «Лалитавистара». Об этой компиляции в стихах и прозе, написанной на испорченном санскрите, принято говорить пренебрежительно, на ее страницах история спасителя изменилась до неузнаваемости, в чем-то понесла утраты, а в чем-то раздулась до невообразимости. Будда, которого окружают двенадцать тысяч монахов и тридцать две тысячи бодхисатв, открывает богам содержание текста. С высоты четвертого неба он указывает время, континент, царство и касту, в которых он возродится, чтобы потом окончательно умереть, восемьдесят тысяч кимвалов сопровождают звоном его речи, а в теле его матери заключена мощь, равная мощи десяти тысяч слонов. Будда в этой причудливой поэме управляет всеми этапами воплощения собственной судьбы, принуждая божества сотворить четыре символические фигуры и вопрошает у возничего об их смысле, заведомо зная, что они значат. Фуше усматривает в этом раболепие сочинителей, которым непереносима сама мысль о том, что Будда не знает того, что знает слуга. На мой взгляд, разгадка в другом. Будда творит образы и вопрошает постоянно об их смысле. С богословских позиций, вероятно, следовало бы дать такой ответ: текст имеет отношение к школе махаяны, которая учит, что Будда временной – эманация, или отражение, Будды вечного. Будда небесный повелевает, в то время как Будда земной исполняет повеления и страдает, исполняя их. (В наше время, используя иные образы и иную лексику, то же самое говорят о бессознательном.) Человеческое начало в Сыне Божьем, второй ипостаси Бога, взывало с креста: «Боже Мой, Боже, почто Ты Меня оставил?» – точно так же человеческое начало в Будде ужаснулось сотворенному его собственным божественным промыслом… Но можно решить вопрос и без особых богословских ухищрений, достаточно вспомнить, что все индуистские религии, и в особенности буддизм, учат, что мир иллюзорен, что, по махаяне, он не более чем сновидение или игра и что земная жизнь Будды – тоже сновидение. Сиддхартха избирает себе народ и предков. Сиддхартха создает четыре символические фигуры, которые поражают его самого. Сиддхартха делает так, что каждая последующая встреча поясняет смысл предыдущей. Во всех этих действиях можно усмотреть смысл, если отнестись к ним как ко сну Сиддхартхи. А еще лучше – сну, в котором сам Сиддхартха всего лишь исполнитель роли (как монах или прокаженный), и сновидение это никому не снится, потому для Северного буддизма[533] и мир, и новообращенные, и нирвана, и череда превращений, и Будда – все одинаково ирреально. Никто не погружается в нирвану, читаем мы в одном знаменитом трактате, потому что уход неисчислимого количества существ в нирвану – это словно рассеяние чар, пущенных в ход уличным чародеем, а в другом месте написано, что все пустота как таковая – одно именование, а заодно и книга, которая об этом толкует, и человек, ее читающий. Парадоксальным образом злоупотребление большими числами не только не придает, но, напротив, лишает поэму жизненности. Двенадцать тысяч монахов и тридцать две тысячи бодхисатв менее конкретны, чем один монах или один бодхисатва. Колоссальные масштабы (двенадцатая глава включает ряд из двадцати трех слов, означающих единицу с растущим числом нулей, от 9 до 49, 51 и 53) суть колоссальные безобразные пузыри воздуха – разгул Ничто. Вот так воображаемое разрушило историческое: сначала стали призрачными встреченные принцем фигуры, потом он сам, а потом вместе с ним все человечество и весь мир.

В конце XIX века Оскар Уайльд предложил свою версию: счастливый принц умирает во дворце в заточении, так и не открыв для себя горестей этого мира, но его посмертное изваяние внимает земным скорбям с высоты пьедестала.

Индуистская хронология приблизительна, моя эрудиция еще приблизительнее, Кеппену и Герману Беку стоит доверять не более, чем тому, кто отважился на эти заметки. И меня не удивит, если моя версия легенды окажется слишком сказочной, верной в главном, но в чем-то и ошибочной.

1952

Удел скандинавов

Факт, что участь народов может захватывать и волновать точно так же, как судьбы людей, прошел мимо Гомера, был известен Вергилию и глубоко пережит еврейством. Другой (и в определенном смысле – платоновский) вопрос, что такое народ – слово или реальность, общее понятие или вечная сущность. Так или иначе, он представим, и беды Трои потрясают нас не меньше Приамовых. Стихи, наподобие этой строки из «Чистилища»:

Vieni a veder la tua Roma che piagne[534] —

убеждают, что родовые сущности тоже в силах волновать и Мануэль Мачадо в прекрасном, как ни суди, стихотворении может сокрушаться о печальной судьбе арабских племен, которые «всем обладая, потеряли все». Воздадим должное их уделу, хотя бы вкратце напомнив его отличительные черты: откровение Единого Бога, четырнадцать веков назад сплотившее пастухов пустыни и бросившее их в бой, который длится по сей день, простираясь от Аквитании до Ганга; культ Аристотеля, чьим мыслям арабы обучили Европу, так, вероятно, и не поняв их сами, словно повторяли и переписывали зашифрованное послание… Как бы там ни было, иметь и терять – несчастье любого народа. Завладеть почти всем и все утратить – трагическая судьба Германии. Куда необычнее похожий на сон удел скандинавов, о нем и пойдет речь.

В середине шестого века Иордан обмолвился о Скандинавии в том смысле, что этот остров (латинские картографы и историки считали ее островом) – кузница или рассадник народов; уподобление меткое: воинственные скандинавы и впрямь как из-под земли вырастали то здесь, то там, так что еще Де Куинси упоминает об этой officina gentium[535].

В IX веке викинги врывались в Лондон, требовали от Парижа выкуп в семь тысяч ливров серебром и грабили пристани Лиссабона, Бордо и Севильи. Благодаря военной хитрости Хастинг захватил Лýну в Этрурии и предал ее защитников казни, а стены – огню, думая, будто покорил Рим. Вождь Белых Чужаков (Финн Гейл) Торгильс подчинил себе север Ирландии; монахи бежали из разрушенных библиотек, среди изгнанников оказался Скот Эриугена. Швед Рюрик положил начало Руси; ее столица, позже названная Новгородом, сначала именовалась Хольмгардом. Около тысячного года скандинавы под предводительством Лейфа Эйриксона достигли берегов Америки. Там не было ни души, но однажды утром (рассказывает «Сага об Эйрике Рыжем») множество людей высыпали из кожаных лодок на берег и, остолбенев, уставились на пришельцев. «Они были темнокожие и безобразные, с головы свисали сальные волосы, глаза были большие, а скулы широкие». Скандинавы назвали их «скрелингар», «низшие люди». Ни сами они, ни эскимосы, понятно, не догадывались, что присутствуют при исторической встрече: в этот момент Америка и Европа, не ведая о том, смотрели друг на друга. Столетие спустя болезни и «низшие люди» покончили с колонистами. Хроники Исландии сообщают: «В 1121 году епископ Гренландии Эйрик отправился на поиски Винланда». Судьба его неизвестна; ни от епископа, ни от Винланда (Америки) не осталось и следа.

По лицу земли рассеяны эпитафии викингов, камни, покрытые рунами. Приведу одну:

«Тола поставила этот камень в память о своем сыне Харальде, брате Ингвара. Отправились за золотом, далеко заплыли и, как орлы, насытились добычей на востоке. Скончались на юге, в аравийской земле».

А вот другая:

«Да смилуется Бог над душами Орма и Гуннлауга, а тела их похоронены в Лондоне».

На одном из островов Черного моря нашли такую:

«Грани поставил это надгробье в память о Карле, своем товарище».

А эта была вырезана на мраморном льве, сначала находившемся в Пирее, а потом перевезенном в Венецию:

«Воины резали руны… Люди из Швеции вырубили их на камне».

В Норвегии же, наоборот, находят греческие и арабские монеты, золотые цепи и старинные украшения с Востока.

В начале тринадцатого века Снорри Стурлусон составил сборник жизнеописаний королей Севера. Географический охват этого труда, обнимающего историю четырех веков, – еще одно свидетельство необозримости скандинавского мира. На страницах Снорри встречаются Йорвик (Йорк), Бьярмаланд, то есть Архангельск или Урал, Ньорвезунд (Гибралтар), Серкланд (Земля сарацин), куда входили царства ислама, Блаланд (Синяя земля, Земля чернокожих), то есть Африка, Саксланд, или Саксония, то бишь Германия, Хеллуланд (Лесистая земля) – Ньюфаундленд, и Миклагард (Большой Город), то есть Константинополь, где шведские и англосаксонские искатели приключений до самого краха Восточной империи составляли гвардию византийского самодержца. При всей странности этого перечня книга Снорри – вовсе не эпопея о скандинавской державе. Эрнан Кортес и Франсиско Писарро завоевывали земли своему королю; викинги предпринимали далекие путешествия на свой страх и риск. «Им недоставало политических амбиций», – поясняет Дуглас Джерролд. Всего через век норманны (то есть люди Севера), под предводительством Рольфа захватившие Нормандию, дав этому краю свое имя, перезабыли родной язык и объяснялись исключительно по-французски…

Средневековое искусство по природе аллегорично. В «Vita Nuova»[536], рассказе о собственной жизни, хронология подчинена числу 9, почему Данте и саму Беатриче уподобляет девятке, «иначе говоря, чуду, в истоке которого – Святая Троица».

События происходят около 1292 года; веком раньше исландцы создали первые саги[537], образец реализма. Вот для примера лишь один бесстрастный пассаж из «Саги о Греттире»:

«Однажды, незадолго до середины лета, Торбьёрн Бычья Сила поехал в Скалу. Снаряжен он был так: на голове шлем, на боку меч, а в руке копье. Это было копье с очень широким наконечником. День был дождливый. Атли послал своих работников на сенокос, а другие уехали рыбачить на север, к Рогу. Атли был дома, и с ним еще несколько человек. Торбьёрн приехал туда около полудня. Он был один. Он подъехал к входной двери. Дверь была заперта, и во дворе никого. Торбьёрн постучался, а сам отошел за угол, чтобы его не было видно из дверей. Люди в доме услышали стук, и одна женщина пошла открыть. Торбьёрн успел увидеть эту женщину, а сам не показывался, потому что ему был нужен совсем другой. Она вернулась в покои. Атли спросил, кто это пришел, и она сказала, что никого там не видела. И в то время, как они говорили об этом, Торбьёрн с силой ударил по двери. Тогда Атли сказал:

– Это меня он хочет видеть. У него, верно, есть ко мне дело, если ему так невтерпеж.

Тогда он пошел и выглянул за дверь. Он никого там не увидел. Шел сильный дождь, поэтому он не стал выходить, а оперся руками о дверные косяки и озирался. В этот миг Торбьёрн метнулся к двери и двумя руками вонзил копье в грудь Атли, так что оно проткнуло его насквозь. Атли сказал, принимая удар:

– Они теперь в моде, эти широкие наконечники.

И он упал лицом на порог. Тут вышли женщины, которые были в покоях. Они увидали, что Атли мертв. А Торбьёрн, уже сидя на коне, объявил об убийстве и поехал после этого домой»[538].

С этой классически строгой прозой сосуществовала (редчайший случай!) барочная поэзия. Поэты говорили не «ворон», а «красный лебедь» или «лебедь крови», не «труп», а «мясо (или зерно) лебедя крови». «Влага меча» или «роса мертвых» означали кровь, «луна разбоя» – щит.

Испанский реализм плутовского романа страдает проповедническим тоном и ханжеской брезгливостью перед всем телесным (но, увы, не перед грязью); французский – колеблется между эротическим порывом и тем, что Поль Груссак называл «фотографией помоек»; североамериканский – из чувствительности перехлестывает в жестокость. За реализмом саг – взгляд беспристрастного свидетеля. Нельзя не согласиться с восторженными словами Уильяма Пейтона Кера: «Высшее достижение древних германцев – их саги, отмеченные силой, способной перевернуть мир, но оставшиеся непрочтенными и непонятыми» («English Literature, Medieval»[539], 1912); на другой странице другой своей книги Кер вспоминает «великую исландскую школу – школу, не имевшую наследников, так что ее находки пришлось потом заново изобретать виднейшим романистам Запада после нескольких веков блужданий на ощупь в полных потемках» («Epic and Romance»[540], 1896).

По-моему, сказанного достаточно, чтобы уяснить чудесный и бесплодный удел скандинавов. Для всемирной истории ни скандинавских набегов, ни скандинавских книг как не бывало: они прошли стороной, не оставив следа, похожие на сон или стеклянный шарик ясновидцев. В XII веке исландцы открыли роман, искусство норманна Флобера, и это открытие осталось в беспредельном хозяйстве мира таким же загадочным и безрезультатным, как их открытие Америки.

1953

Диалоги аскета с царем

Царь – это изобилие, аскет – это ничто или желание быть ничем; людям нравится воображать себе диалоги двух этих архетипов. Я приведу несколько примеров, взятых из восточных и западных источников.

В предании, сохраненном Диогеном Лаэртским, сообщается, что Гераклит получил от Дария приглашение посетить его двор; философ отказался в таких словах:

Гераклит Эфесский царю Дарию, сыну Гистаспа, шлет привет.

Сколько ни есть людей на земле, истины и справедливости они чуждаются, а прилежат… к тщеславию. Я же… пресыщения всяческого избегаю, потому и не приеду я в персидскую землю, а буду довольствоваться немногим, что мне по душе[541].

В этом письме, определенно апокрифическом, поскольку историка и философа разделяют восемь столетий, на первый взгляд нет ничего, помимо независимости или мизантропии Гераклита и его тщеславного злорадства: он отвергает приглашение царя, к тому же чужеземного. Но за этой банальной подоплекой таится смутное символическое противопоставление: волшебство состоит в том, что аскет, являющийся нулем, способен каким-то образом сравняться и превзойти бесконечного царя.

Диоген Лаэртский излагает эту историю в книге девятой своей «Жизни философов»; шестая книга содержит другую версию, известную всем, героями которой выступают Александр и Диоген-киник. Александр прибыл в Коринф, чтобы возглавить войну с персами, и люди собрались поглазеть на него и приветствовать. Диоген же не покинул своего предместья; там Александр его и нашел однажды утром, когда философ грелся на солнце. «Проси меня о чем хочешь», – сказал Александр, а Диоген, не поднимаясь с земли, попросил царя не загораживать ему солнце. Эта история (повторенная на страницах Плутарха) противопоставляет двух собеседников; в других версиях как будто утверждается тайное тождество царя и аскета. Александр говорит своим приближенным, что, не будь он Александром, он желал бы быть Диогеном, и в тот день, когда один умирает в Вавилоне, другой умирает в Коринфе.

Третья версия вечного диалога куда более пространна: она составляет два тома «Sacred Books of the East»[542], изданных Максом Мюллером в Оксфорде. Я говорю о «Милиндапаньха» («Вопросах Милинды»), нравоучительном романе, составленном на севере полуострова Индостан в начале нашей эры. Санскритский оригинал утерян, и английский перевод Рис-Дэвидса был выполнен с пали. Милинда – это подслащенный восточным произношением Менандр, греческий царь Бактрии, который через сто лет после смерти Александра Македонского довел свое войско до устья Инда. По словам Плутарха, Менандр был праведный властитель и, когда он умер, города его царства поделили между собой его пепел[543]. Реликвии его царствования сохранились в кабинетах нумизматов: больше двадцати золотых и бронзовых монет. На одних он изображен молодым, на других он совсем старик – можно сделать вывод, что правление его длилось много лет. Надпись гласит: «Менандр, справедливый царь»; на аверсах можно встретить Минерву, коня, голову быка, дельфина, кабана, слона, пальмовую ветвь или колесо. Последние три изображения, возможно, связаны с буддизмом.

В «Милиндапаньха» мы читаем, что подобно тому, как глубокий Ганг стремится к океану, который еще глубже, так и царь Милинда искал Нагасену, носителя факела мудрости. Пятьсот греков охраняли царя; посреди множества аскетов он узнал Нагасену по львиному спокойствию («a guisa di león quando si posa»[544]). Царь спросил, как его имя. Нагасена ответил, что имена – это лишь условности, не объясняющие постоянно пребывающие сущности. И пояснил: точно так же как колесница царя – это не колеса, не кузов, не ось, не дышло и не ярмо, так и человек – это не материя, не форма, не впечатления, не мысли, не чувства и не сознание. Человек не есть сочетание этих частей, но и без них он не существует… Нагасена сравнил человека с пламенем в светильнике, которое горит всю ночь; пламя сушествует и при этом оно перестает существовать в каждое отдельное мгновение. Нагасена говорил о переселении душ, о вере, карме и нирване и по истечении двух дней таких прений – или наставлений – обратил царя, и тот облекся в желтую одежду буддийских монахов. Таков основной сюжет «Вопросов Милинды», которые Альбрехт Вебер воспринял как намеренное подражание платоновским диалогам, а Винтерниц оспорил это предположение, заметив, что диалогическая форма традиционна для литературы Индостана и что в «Вопросах» нет и следа влияния эллинской культуры[545].

В этом третьем варианте царь, облачившись в одежды аскета, как будто сливается с аскетом, что напоминает нам о другом царе из санскритской эпопеи, который оставляет свой дворец, просит подаяния на улицах и произносит такие головокружительные слова: «Отныне у меня нет царства, или же царство мое безгранично; отныне мне не принадлежит мое тело, или же мне принадлежит весь мир».

Миновало пять столетий, и люди создали новую версию бесконечного диалога, и случилось это не в Индии, а в Китае[546]. Императору династии Хань приснилось, что в его покои прилетел человек из золота, и приближенные разъяснили, что это мог быть Будда, постигший дао в западных землях; другой император, из династии Лян, воспринял веру этого варвара и основал храмы и монастыри. И вот в его дворец в Нанкине, на юге империи, прибыл (говорят, что плавание заняло три года) брахман Бодхидхарма, двадцать восьмой патриарх индийского буддизма. Император перечислил содеянные им благочестивые дела; Бодхидхарма выслушал его слова со вниманием и сказал, что все его монастыри и храмы и копии священных книг – это части мира кажимостей, каковой есть лишь долгий сон, а посему ничего не стоят. Добрые дела, наставлял Бодхидхарма, могут повлечь за собой доброе воздаяние, но только не нирвану, которая есть полное угасание воли, а не последствия какого-либо действия. Не существует священного учения, потому что не бывает ничего священного и незыблемого в иллюзорном мире. Поступки и существа мимолетны, мы даже не успеваем определить, существуют они или нет. Тогда император спросил, кто этот человек, так ему отвечающий, и Бодхидхарма, верный своему отрицанию, сказал:

– Я тоже не знаю, кто я.

Эти слова отозвались в китайской памяти долгим эхом: в середине XVIII века был написан роман под названием «Сон в красном тереме», заключающий в себе такой любопытный фрагмент:

«Лю Сянлянь видел сон и проснулся. Он оказался на руинах храма. Рядом сидел нищий в одежде даосского монаха. Монах был хром, он ловил на себе блох. Лю Сянлянь спросил, кто он таков и где они находятся. Монах ответил:

– Мне неизвестно, кто я и где мы находимся. Я только знаю, что путь долог.

Лю Сянлянь понял его. Он обрезал волосы мечом и последовал за незнакомцем».

В приведенных мною историях аскет и царь символизируют ничтожество и полноту, ноль и бесконечность; крайними символами такого противопоставления могли бы стать бог и мертвец, а самое экономичное их слияние – это умирающий бог. Адонис, раненный кабаном лунной богини; Осирис, брошенный Сетом в воды Нила; Таммуз, изгнанный в край, откуда нет возврата, – вот всем известные примеры; не менее выразителен и вариант, повествующий о скромной кончине бога.

Однажды вечером ко двору Олафа Трюггвасона, который в Англии обратился в Христову веру, пришел старик в темном плаще, в надвинутой на глаза шляпе. Царь спросил, что он умеет делать, старик ответил, что может играть на арфе и рассказывать истории. Чужеземец исполнил несколько старинных напевов, поведал историю о Гудрун и Гуннаре и наконец рассказал о рождении Одина. Было так: явились три колдуньи, первые две предрекали младенцу великое счастье, а третья в гневе возвестила: «Он проживет не дольше, чем свеча, что сейчас горит рядом с ним!» Родители задули свечу, чтобы Один не умер так быстро. Олаф Трюггвасон не поверил этой истории; чужеземец повторил, что все это правда, достал огарок свечи и зажег. Они смотрели на огонек, а потом старик сказал, что уже поздно и ему пора идти. Когда свеча догорела до конца, стали искать старика. Мертвого Одина нашли в нескольких шагах от дома короля.

Приведенные выше тексты, разбросанные во времени и пространстве, помимо художественной ценности (которая может быть высока или ничтожна), побуждают к созданию некой морфологии (если воспользоваться термином Гёте), науки об основополагающих формах в литературе. На страницах этой газеты я уже высказывал предположение, что все метафоры сводятся к ограниченному набору архетипов; возможно, эта гипотеза применима также и к сюжетам.

1953

Оправдание «Бувара и Пекюше»

История Бувара и Пекюше обманчиво проста. Двух переписчиков (в возрасте, наподобие Алонсо Кихано, лет пятидесяти) связывает тесная дружба: полученное одним наследство позволяет друзьям оставить службу и переселиться за город, где они предаются поочередно земледелию, садоводству, консервированию, анатомии, археологии, истории, мнемонике, литературе, гидротерапии, спиритизму, гимнастике, педагогике, ветеринарии, философии и религии. Любое из пестрого набора этих занятий кончается провалом. Лет через двадцать—тридцать, разочаровавшись во всем (читатель уже понял, что «сюжет» развивается не во времени, а в вечности), герои заказывают столяру двойную конторку и снова, как много лет назад, принимаются за переписывание[547].

Шесть последних лет жизни Флобер посвятил обдумыванию и отделке этой книги, которая так и осталась незавершенной и которую преданный «Госпоже Бовари» Госс окрестил ошибкой, а Реми де Гурмон – крупнейшим произведением французской и даже мировой литературы.

Эмиль Фаге («невзрачный Фаге», как его однажды обозвал Герчунофф) выпустил в 1899 году труд, примечательный тем, что исчерпывает все мыслимые доводы против «Бувара и Пекюше», – неоценимое подспорье для каждого, кто возьмется за критический анализ романа. По Фаге, Флобер задумал эпопею о человеческой глупости и совершенно зря (вспомнив то ли Панглосса с Кандидом, то ли Санчо с Дон Кихотом) перепоручил ее двум героям, которые не исключают, но и не дополняют друг друга и чье раздвоение – всего лишь художнический выверт. Создав или вообразив этих кукол, Флобер заставил их прочесть целую библиотеку, которой они не в силах понять. Фаге находит эту затею не только мальчишеской, но и небезопасной, поскольку Флобер, пытаясь пережить поведение двух простофиль, прочел полторы тысячи трактатов по земледелию, педагогике, медицине, физике, метафизике и проч. с намерением их не понять. Фаге замечает: «Попытайтесь читать глазами человека, читающего, не понимая, и вскоре вы действительно перестанете что бы то ни было понимать, чувствуя себя полным остолопом». Дело-де в том, что пять лет совместного существования превратили Флобера в Бувара и Пекюше или (точней) Пекюше и Бувара – во Флобера. В начале герои – это два чудака, над которыми автор презрительно посмеивается, но в восьмой главе натыкаешься на знаменательные слова: «Это пробудило у них пренеприятную способность замечать глупость и возмущаться ею». И дальше: «Их огорчали мелочи: газетные объявления, наружность какого-нибудь обывателя, нелепое рассуждение, случайно дошедшее до них»[548]. Здесь Флобер как бы сливается с Буваром и Пекюше, создатель – со своими творениями. Такое бывает в любой большой по размерам или просто живой вещи (Сократ становится Платоном, Пер Гюнт – Ибсеном), но тут поражает сам момент, когда сновидец (воспользуемся подходящей метафорой) осознает, что спит и призраки его сна – это он сам.

Роман кончают печатать в марте 1881 года, а уже в апреле Анри Сеар находит ему определение: «Нечто вроде Фауста в двух лицах». Дюмениль в издании «Плеяды» закрепляет находку: «Весь план „Бувара и Пекюше“ – в начальных словах фаустовского монолога, открывающего первую часть». Имеются в виду слова, в которых Фауст сожалеет, что понапрасну учил философию, право, медицину и, увы, богословие. Впрочем, уже Фаге отмечал, что «„Бувар и Пекюше“ – это история Фауста, впавшего в идиотизм». Запомним формулу, в каком-то смысле содержащую в себе весь позднейший запутанный спор.

Флобер заявлял, что одна из задач будущей книги – дать обзор всех современных идей. Его хулители полагают, будто, отдав этот обзор двум глупцам, он заранее обесценил замысел, поскольку-де выводить из неудачи этих шутов крах религии, науки и искусства – беззастенчивая софистика или грубейшая ошибка. Поражение Пекюше – еще не поражение Ньютона.

Проще всего оспорить этот вывод, отвергнув саму посылку. Что и делают Дижон и Дюмениль, извлекая на свет фразу Мопассана, флоберовского конфидента и ученика, в которой говорится, будто Бувар и Пекюше – это «два довольно ясных, но ограниченных и простых ума». Дюмениль подчеркивает эпитет «ясных», но свидетельство Мопассана – и даже самого Флобера, если уж на то пошло, – никогда не убедит читателя, как сама книга, из которой так и рвется слово «болваны».

Со своей стороны рискну заметить, что оправдание «Бувара и Пекюше» лежит в плоскости эстетики и в принципе (или практически) не нуждается в четырех фигурах и девятнадцати модусах силлогизма. Одно дело – логическая строгость, и совсем другое – сила традиции, заставляющей почти безотчетно вкладывать главные слова в уста простаков и безумцев. Вспомним почтение, с которым к идиотам относится ислам, не забывающий, что их души – на небесах; вспомним и соответствующие места в Писании, гласящие, что Господь избрал немудрое мира, дабы посрамить мудрецов. А если кто-то предпочитает аргументы более земные, задумаемся над «Manalive»[549] Честертона, этой затмевающей все горой простодушия и бездной Божественной премудрости, или об Иоганне Скоте Эриугене, который полагал, будто вернее всего звать Господа именем Nihil (Ничто) и «Он сам не ведает, что Он такое, поскольку не совместим ни с каким „что“»… Правитель ацтеков Монтесума говорил, что у шута научишься скорее, чем у мудреца, ведь шут осмеливается говорить правду; Флобер (который, в конце концов, создавал не строгое доказательство, этакое Destructio Philosophorum[550], а сатиру) поступил бы вполне предусмотрительно, доверив свои последние сомнения и самые глубокие страхи двум сумасбродам.

Но брезжит еще один, более скрытый довод. Флобер был приверженцем Спенсера; в «First Principles»[551] наставника сказано: мир непознаваем уже по той совершенно достаточной и очевидной причине, что объяснить факт – значит свести его к другому, более общему, а этот процесс не имеет конца[552] или приводит к истине настолько общей, что мы не в силах свести ее ни к какой другой, то бишь не в силах объяснить. Наука – ограниченная сфера безграничного пространства; каждая новая вылазка разума присоединяет к этой сфере новую зону неизвестного прежде, но само по себе неизвестное неисчерпаемо. Флобер пишет: «Мы не знаем почти ничего и силимся угадать последнее слово, которого так и не услышим. Страсть искать окончательное решение – гнуснейшая и бесплоднейшая из маний». Искусство по необходимости прибегает к символам; самая гигантская сфера есть лишь точка в бесконечном пространстве, а два выживших из ума переписчика вполне могут представлять Флобера, Шопенгауэра и Ньютона.

Тэн твердил Флоберу, что для его сюжета требуется перо XVIII века, краткость и острота (le mordant) Джонатана Свифта. Может быть, он помянул Свифта, чувствуя сродство двух этих великих и грустных писателей. Оба неукоснительно и безжалостно преследовали человеческую глупость в любых ее формах; оба доверили эту ненависть бумаге, год за годом собирая расхожие фразы и пошлейшие мнения; оба пытались сбить спесь с науки. В третьей части «Гулливера» Свифт описывает почтенную и гигантскую академию, члены которой решают запретить человечеству устную речь, поскольку она-де изнашивает легкие. Их сотоварищи бьются над средствами размягчения мрамора, дабы изготовлять из него подушки и подушечки; третьи силятся вывести породу бесшерстных овец; четвертые надеются разрешить загадки мироздания, сконструировав вертящийся деревянный барабан с железными рукоятками, наудачу сочетающий слова (изобретение, направленное против «Ars magna»[553] Луллия)…

Рене Дешарм исследовал (и сокрушил) хронологию флоберовского романа. По его расчетам, действие требует не меньше сорока лет, героям, когда они встретились на занятиях гимнастикой и Пекюше впервые влюбился, было по шестьдесят восемь. Книга переполнена перипетиями, и все же время в ней не движется; кроме новых проб и новых неудач двух наших Фаустов (или одного Фауста в двух лицах), от главы к главе не происходит решительно ничего – нет ни повседневных перемен, ни вмешательства судьбы или случая. «Список действующих лиц в конце ровно тот же, что в начале, – никто не уехал, никто не умер», – отмечает Клод Дижон. И в другом месте подытоживает: «Интеллектуальная порядочность сыграла с Флобером чудовищную шутку – заставила биться над философской сказкой, вложив в руку перо романиста».

Метания, жертвы и находки Флобера в последние годы жизни ставят его критиков в тупик; для меня они – важный символ. Человек, придавший «Госпожой Бовари» окончательный чекан реалистическому роману, сам же его первым и разрушил. Не так давно Честертон обронил: «Видимо, роман умрет вместе с нами». Флобер инстинктивно почувствовал эту смерть, которая вершится у нас на глазах – разве «Улисс» со всеми его планами и расписанием по часам и минутам не есть блистательная агония жанра? – и в пятой главе обрушился на «статистические и этнографические романы» Бальзака, а вместе с ним и на Золя. Поэтому время в «Буваре и Пекюше» все больше походит на вечность; поэтому герои его не умирают и по-прежнему переписывают под Каном свой «Sottisier»[554], так же не обращая внимания на окружающее в 1914 году, как и в 1870-м; поэтому флоберовская книга, если смотреть назад, сродни притчам Вольтера, Свифта и Востока, а если вперед – параболам Кафки.

Есть, впрочем, еще один ключ. Чтобы выставить напоказ человеческие страсти, Свифт приписал их пигмеям и обезьянам, Флобер – двум своим карикатурным персонажам. Если всеобщая история – это история Бувара и Пекюше, тогда совершенно очевидно, что общего в ней лишь ее смехотворность и скоротечность.

1954

Флобер как образец писательского удела

В статье, задавшейся целью искоренить или, по крайней мере, подорвать культ Флобера в Англии, Джон Мидлтон Мерри отмечает, что существуют два разных Флобера: один – ширококостый, подкупающий и по сути бесхитростный мужчина с лицом и улыбкой крестьянина, проживший жизнь, убивая себя изнурительной отделкой полудюжины не похожих друг на друга книг, а другой – бесплотный исполин, символ, воинский клич, боевое знамя. По правде говоря, не понимаю этого противопоставления: на мой взгляд, Флобер, убивавший себя, чтобы дать жизнь своим скупым и драгоценным трудам, как раз и есть легендарный и вместе с тем (если четыре тома его переписки не лгут) подлинный Флобер. Но куда замечательней то, что столь замечательно задуманная и созданная им словесность, собственно, и составляет Флобера, этого первозданного Адама, начинающего собой новый вид человека – писателя в роли жреца, аскета и своего рода великомученика.

По причинам, о которых чуть позже, Античность не могла породить ничего подобного. В «Ионе» сказано, что поэт – «существо неверное, летучее и священное, неспособное сочинять без вдохновения, когда делается как бы безумным». Сходное учение о Духе, который веет где хочет (Ин. 3: 8), несовместимо с преклонением перед личностью поэта: он – всего лишь минутное орудие Божественной силы. В греческих полисах или в Риме Флобер немыслим; вероятно, самое близкое к нему здесь – Пиндар, поэт-жрец, сравнивавший свои оды с мощеными дорогами, морским приливом, сосудами из золота и слоновой кости и величественными зданиями, сумевший почувствовать и воплотить достоинство профессионального литератора.

«Романтическому» культу вдохновения, исповедуемому приверженцами как раз классических добродетелей[555], обычно сопутствует уверенность в том, что Гомер – последний истинный поэт или, по крайней мере, первооткрыватель не знающей равных стихотворной формы, героической поэмы. Александр Македонский еженощно клал под подушку кинжал и «Илиаду», а Томас Де Куинси рассказывает об английском священнике, клявшемся с амвона «величием человеческих страданий, величием человеческих устремлений, бессмертием человеческих трудов, „Илиадой“ и „Одиссеей“»! Гнев Ахилла и дорожные тяготы Улисса соблазнили не всех; в остальном же последующие поколения авторов жили единственной надеждой. На протяжении двадцати веков высшей целью поэтов стало – мольба за мольбой, битва за битвой и одно вмешательство богов за другим – дополнить ход и строй «Илиады» новыми приключениями. Легко посмеяться над подобным замыслом, куда трудней – над действительно удавшимся продолжением по имени «Энеида». (Осмотрительный Ламприер включил Вергилия в число наследников Гомера.) В XIV веке Петрарка, преклоняющийся перед славой Рима, увидел надежный материал для эпопеи в Пунических войнах; Тассо в XVI веке предпочел Первый крестовый поход. Он посвятил ему две поэмы (или два варианта поэмы): одна – знаменитый «Gerusalemme liberata»[556], другая – «Conquistata»[557] – пожалуй, ближе к «Илиаде», но осталась всего лишь литературным курьезом. Пламя первоначального текста в ней угасло, а это для истинно пламенного труда равносильно уничтожению. Так, в «Liberata» (VIII, 23) о раненом и храбром воине, борющемся со смертью, сказано:

La vita no, ma la virtu sostenta

quel cadavere indomito e feroce[558].

Во втором варианте гипербола и воздействие слабеют:

La vita no, ma la virtu sostenta

il cavaliere indomito e feroce[559].

Позднее Мильтон посвятил созданию героической поэмы целую жизнь. Еще ребенком, не написав, вероятно, ни строки, он уже был уверен, что станет писателем. Он лишь тревожился, что рожден слишком поздно для эпоса (настолько отстав от Гомера и от Адама) и в слишком холодных краях, но год за годом изощрялся в искусстве стихосложения. Учил иврит, арамейский, итальянский, французский, греческий и, естественно, латынь. Сочинял латинские и греческие гекзаметры, тосканские пятистопники. Отличался воздержанностью, понимая, что излишества вредят поэтическому дару. В тридцать три года он написал, что поэт должен вложить себя в одну поэму, «устройство и прообраз всего наилучшего», и что даже самому недостойному должно хватить отваги на хвалу «героическим воинам и знаменитым городам». Он знал, что из-под его пера выйдет книга, которая не умрет, но не нашел еще подходящей темы и отыскивал ее в «Matière de Bretagne»[560] и в Ветхом и Новом Завете. На одном листке (теперь это так называемая Кембриджская рукопись) он перечислил около сотни возможных сюжетов. В конце концов он остановился на грехопадении ангелов и человека – теме, тогда входившей в историю, а теперь относящейся к символам и мифам[561].

Мильтон, Тассо и Вергилий посвятили жизнь созданию поэм; Флобер стал первым, в самом точном смысле слова посвятившим себя художественному творчеству в прозе. В истории литературы проза моложе стихов – этот парадокс задел честолюбие Флобера. «Проза, – писал он, – родилась недавно. Стихотворная форма – достояние древних литератур. Возможности стиха исчерпаны; другое дело – проза». И еще: «Роман ждет своего Гомера».

Поэма Мильтона вмещает рай, ад, мир и хаос, но, в конце концов, это та же «Илиада», только вселенских масштабов. Флобер же вовсе не ставил целью повторить или превзойти исходный образец. О каждой вещи, считал он, можно сказать одним-единственным способом, и задача писателя – найти этот способ. Классики и романтики оглушительно спорили друг с другом, но, по мнению Флобера, они различались лишь слабостями, сила же их была в одном, поскольку красота – это всегда точность и верность отысканного слова, и удачная строка Буало ничуть не хуже удачной строки Гюго. Он верил в предустановленную гармонию звука и смысла и восхищался «глубоко не случайной связью между точным словом – и словом мелодичным». Другого писателя подобные языковые предрассудки довели бы до собственноручного диалекта с вывихнутым синтаксисом и просодией, но Флобера от крайностей его вероучения спасала непоколебимая добропорядочность. Он день за днем честно преследовал свое mot juste[562], увы, не гарантировавшее от банальностей и позднее выродившееся в кружках символистов до надутого mot rare[563].

Рассказывают, что знаменитый Лао-цзы мечтал прожить незаметную и безымянную жизнь; тем же стремлением скрыться от глаз и такой же известностью отмечен удел Флобера. Он хотел бы исчезнуть из собственных книг или, по крайней мере, присутствовать в них незримо, как Бог среди своих созданий; в результате, не знай мы об авторстве «Саламбо» или «Госпожи Бовари» заранее, нам бы и вправду не догадаться, что они вышли из-под одного пера. Но верно и другое: думая о книгах Флобера, мы думаем о нем самом, пылком и неутомимом труженике с его бесконечными выписками и непостижимыми черновиками. Дон Кихот и Санчо куда реальней создавшего их испанского солдата; ни один из флоберовских героев так и не достиг реальности их автора. На стороне тех, кто считает главным произведением Флобера «Письма», один неотразимый довод: в этих мужественных томах, как нигде более, оттиснут его удел.

Удел этот остается для нас образцом, каким для романтиков был удел Байрона. Подражанием флоберовской технике мы обязаны «The Old Wive’s Tales»[564] и «О primo Basilio»[565], а его удел, претерпев чудесные взлеты и перемены, повторен Малларме (чей афоризм «Мир существует ради книги» воплотил одно из заветных убеждений Флобера), Муром, Генри Джеймсом и перепутанным, почти неисчерпаемым ирландцем, соткавшим «Улисса».

1954

История танго

Висенте Росси, Карлос Вега и Карлос Муццио Саэнс Пенья, известные своей дотошностью, по-разному выстраивают историю танго. Мне ничего не стоит объявить, что я подписываюсь под выводами каждого из этих исследователей, равно как и под любыми другими. Истоки танго имеют свою особую историю, которую периодически тиражирует кинематограф; согласно этой сентиментальной версии, танго родилось в предместьях, в конвентильо (чаще всего – в Бока-дель-Риачуэло, благодаря фотографической привлекательности этого района). Высшие слои общества поначалу отвергли танго; только в 1910 году, следуя похвальному примеру жителей Парижа, приличные дома в конце концов распахнули свои двери перед этим интересным выходцем из предместья. Такой bildungsroman[566], такая «история о бедном юноше» сама по себе является чем-то вроде непреложной истины, аксиомы; мои воспоминания (а мне уже больше пятидесяти) и предпринятые мною изыскания определенно не подтверждают эту версию.

Я разговаривал с Хосе Саборидо, автором «Фелисии», с Эрнесто Понцио, автором «Дона Хуана», с братьями Висенте Греко, авторами «Притона» и «Площадки», с Николасом Паредесом, каудильо из Палермо, и с несколькими пайядорами из его окружения. Я не мешал им говорить, я намеренно воздерживался от вопросов, которые подразумевают определенные ответы. Когда я спрашивал о происхождении танго, топография и даже география их рассказов совершенно не совпадали: Саборидо (он с Востока) высказывался за Монтевидео; Понцио (уроженец Ретиро) называл колыбелью танго Буэнос-Айрес и свой район; портеньо из Сура вспоминали про улицу Чили; портеньо из Норте – про гостеприимную улицу Темпле и улицу Хунин.

Несмотря на перечисленные мною расхождения, которые несложно преумножить, если привлечь к опросу уроженцев Ла-Платы или Росарио, мои собеседники были единодушны в одном принципиальном утверждении: танго происходит из публичных домов. (Не было серьезных расхождений и в дате: никто не называл время существенно раньше 1880-го или существенно позже 1890-го года.) Изначальный набор инструментов в оркестре танго (пианино, флейта, скрипка, а позже бандонеон) своей стоимостью подтверждает эти свидетельства и доказывает, что танго возникло не в предместьях, где, как всем известно, всегда довольствовались шестью струнами гитары. Нет недостатка и в других подтверждениях: чувственность танцевальных фигур, очевидная двусмысленность некоторых названий («Початок», «Случка»), то обстоятельство, что танго танцевали пары мужчин (в детстве я видел их на углах улиц в Палермо, а много лет спустя – в Чакарите и Боэдо), потому что тамошние женщины не желали участвовать в танце профурсеток. Эваристо Каррьего отметил этот обычай в своих «Еретических мессах»:

Добрый люд восхищенно и метко

неприличные сыплет остроты:

два красавца под танго «Брюнетка»

крутят резкие повороты.

В другом стихотворении Каррьего с прискорбными подробностями изображает бедняцкую свадьбу; брат жениха сидит в тюрьме, куманьку приходится усмирять двух молодых задир, дело не обходится без угроз, опасений, обид и грубых шуточек, однако

Дядюшка невесты сам себя поставил

следить за благонравьем танцевальных поз,

сеньора оскорбляло несоблюденье правил:

недопустимы корте ни в шутку, ни всерьез.

Первым делом скромность, никаких вихляний,

чтоб никто не вздумал… дрыгать непристойно!

Даже в бедном доме есть нормы для гуляний:

главное, чтоб с виду было всё достойно.

Этот возникший на миг суровый мужчина, которого навсегда запечатлели для нас две строфы, замечательно отобразил первоначальную реакцию народа на танго, этого «крокодила из борделя», как с презрительным лаконизмом определял танго Лугонес («Пайядор», с. 117). Району Норте потребовалось много лет, чтобы ввести танго – уже принятое и облагороженное в Париже, что было, то было, – в конвентильо, и я даже не знаю, удалось ли ему это в полной мере. Прежде танго было разудалой оргией; ныне это манера ходьбы.

Задиристое танго

Сексуальный характер танго подмечен многими, немногие обратили внимание на его задиристость. На самом деле, это два вида, два проявления одного и того же импульса, так же как и слово «мужчина» во всех известных мне языках подразумевает одновременно и сексуальность, и воинственность, а латинское слово «virtus» («отвага») происходит от «vir», то есть «мужчина». В «Киме» у Киплинга один афганец сообщает: «Когда мне было пятнадцать лет, я убил человека и зачал человека»[567] («When I was fifteen, I had shot my man and begot my man»), как будто два эти события на самом деле являлись одним.

Недостаточно объявить танго танцем задир; я бы сказал, что и танго, и милонга прямо выражают то, что многие поэты хотели выразить словами: убеждение в том, что схватка может быть праздником. В знаменитой «Истории готов», которую Иордан составил в шестом веке, говорится, что перед поражением в битве на Каталаунских полях Атилла объявил своему войску, что судьба предоставляет им «радости этой битвы» («certaminis hujus gaudia»). В «Илиаде» об ахейцах говорится: «В это мгновение всем им война показалась милее, чем возвращение в полых судах в дорогую отчизну»[568], а Парис, сын Приама, устремился в битву на быстрых ногах, точно пышногривый жеребец, ищущий кобылиц. В «Беовульфе», древнем эпосе саксов, прародителе германских литератур, сказитель именует битву «sweorda gelac» («игрой мечей»). «Праздником викингов» называли битву скандинавские поэты одиннадцатого века. В начале семнадцатого века Кеведо в одном из шуточных романсов назвал дуэль пляской шпаг, что почти в точности соответствует формулировке безымянного англосакса. Блистательный Гюго, описывая сражение при Ватеорлоо, пишет о солдатах, которые, «поняв, что смерть их ждет на празднестве великом»[569] («Comprenant qu’ils allaient mourir dans cette fête»), приветствовали свое божество, поднимаясь навстречу буре.

Эти выписки сделаны мною наудачу, из прочитанных книг, их без труда можно преумножить, и, возможно, в «Песне о Роланде» или пространной поэме Ариосто отыщутся сходные места. Некоторые из упомянутых мною примеров (Кеведо, Атилла), бесспорно, исполнены силы; и все-таки каждый из них отмечен первородным грехом литературы: все они суть словесные построения, формы, созданные из символов. Так, «пляска шпаг» приглашает нас объединить два разнородных образа – танца и битвы, чтобы первый наполнил радостью второй, но это выражение не говорит напрямую с нашей кровью, не порождает в нас радости. Шопенгауэр («Welt ais Wille und Vorstellung»[570], I, 52) писал, что музыка столь же непосредственна, как и сам мир; без нашего мира, без общего русла воспоминаний, которые пробуждаются к жизни языком, литература определенно невозможна, а вот музыка не нуждается в мире, музыка могла бы существовать и без мира, музыка – это воля и страсть, и старинное танго как музыка прямо передает эту воинственную радость, которую пытались когда-то отобразить в словах греческие и германские певцы. Некоторые современные композиторы ищут этот мужественный тон и изготовляют – иногда небезуспешно – милонги из Бахо-де-ла-Батерия или из Баррио-Альто, однако их произведения, тщательно состаренные в отношении текста и музыки, остаются всего-навсего упражнениями в ностальгии по былому, плачем по утраченному, они по сути печальны, хотя строй их и весел. По сравнению с лихими и невинными милонгами, зафиксированными в книге Де Росси, они то же, что «Дон Сегундо Сомбра» по сравнению с «Мартином Фьерро» или «Паулино Лусеро».

В одном из диалогов Оскара Уальда говорится, что музыка открывает нам такое прошлое, о котором мы до сего момента ничего не знали, заставляет нас оплакивать несчастья, которые с нами не происходили, и терзаться из-за проступков, которых мы не совершали. О себе признаюсь, что не могу слушать «Марну» или «Дона Хуана» без ярчайших воспоминаний о каком-то апокрифическом прошлом – и героическом, и разгульном, в котором я бросаю вызов, и сражаюсь, и в конце концов без единого стона погибаю в темной схватке на ножах. Быть может, в этом и состоит миссия танго: дарить аргентинцам уверенность, что они когда-то были храбры и уже исполнили все, что требует от них отвага и честь.

Частная загадка

Теперь, когда мы договорились о компенсирующей функции танго, нам остается разрешить одну частную загадку. Своей независимости Америка в немалой степени обязана Аргентине; аргентинские мужчины сражались в далеких битвах по всему континенту: при Майпу, при Аякучо, при Хунине. Потом были гражданские войны, война с Бразилией, кампании против Росаса и против Уркисы, война с Парагваем, пограничная война с индейцами… У нас богатое военное прошлое, при этом неоспоримо, что аргентинец, называя себя храбрецом, вспоминает не о войнах (несмотря на особое внимание, уделяемое урокам истории в наших школах); он отождествляет себя с большими типическими фигурами гаучо и куманька. Если я не ошибаюсь, эта парадоксальная инстинктивная привязанность имеет конкретные объяснения. Аргентинец склонен искать свой символ в гаучо, а не в военном, потому что мужество, которым наделяет гаучо устная традиция, не состоит ни у кого на службе, это чистое мужество. Гаучо и куманек воспринимаются как бунтовщики; в отличие от североамериканцев и почти всех европейцев, аргентинец не отождествляет себя с государством. Это может быть связано с важнейшим обстоятельством: государство есть непостижимая абстракция[571], а аргентинец, как известно, индивидуум, а не гражданин. Афоризмы наподобие гегелевского «государство есть действительность нравственной идеи» представляются аргентинцу злыми шутками. Фильмы, изготовленные в Голливуде, нередко предлагают сюжет, в котором главный герой (как правило, журналист) заводит дружбу с преступником, чтобы сдать его полиции; аргентинец, для которого дружба – это страсть, а полиция – это мафия, воспринимает такого «героя» как мерзавца с непостижимой мотивацией. Аргентинец вместе с Дон Кихотом чувствует так: «пусть каждый несет свой грех», а «честным людям не следует становиться палачами других людей, особенно если им нет до них никакого дела» («Дон Кихот», 1, XXII)[572]. Когда я сталкивался с пышной симметрией испанского стиля, у меня не раз закрадывалось подозрение, что мы безнадежно отделены от Испании; двух этих цитат из «Дон Кихота» хватило, чтобы я убедился в своей ошибке, они – как надежный и тайный символ нашего сходства. И это глубинное сходство подтверждается одной ночью из аргентинской литературы: той отчаянной ночью, когда сержант сельской полиции выкрикнул, что не допустит такого преступления, как убийство храбреца, и вступил в схватку против своих солдат плечом к плечу с дезертиром Мартином Фьерро.

Слова танго

Они имеют неравнозначную ценность, потому что – и это понятно – выходили из-под пера сотен и тысяч различных авторов, и тем не менее слова танго, созданные вдохновением или же мастерством, составляют по прошествии века крайне запутанный corpus poeticum[573], который когда-нибудь будет прочитан или, по крайней мере, оправдан историками аргентинской литературы. Все народное – как только народ перестает его понимать, как только годы достаточно его состарят, – пользуется ностальгическим почтением среди эрудитов и дает повод для появления дискуссий и словарей. Вполне вероятно, что к 1990 году возникнет подозрение или уверенность, что настоящая поэзия нашего времени – это не «Урна» Банчса и не «Свет провинции» Мастронарди, а те несовершенные стихи, которые сохраняются в «Душе, которая поет». Какое печальное предположение! Постыдная небрежность не позволила мне приобрести и исследовать весь этот хаотический репертуар, однако от меня не укрылось его разнообразие и неуклонное расширение круга тем. Поначалу у танго вовсе не было текста, или же он носил непристойный или случайный характер. Присутствовала и деревенская тематика («Я подруга гаучо-портеньо, / я из тех, что преданы без слов…»), потому что композиторам хотелось петь о народе, а предместья и разгульная жизнь в ту пору не являлись поэтическим материалом. Другие танго, как и родственная им милонга[574], были веселым красочным бахвальством («Хуан и в танго разудал: / лишь заверну двойное корте, / об этом говорят в Эль-Норте, / хоть я на Юге танцевал»). Потом этот жанр отображал – как романы французского натурализма и как известные гравюры Хогарта – перипетии местной harlot’s progress («Подружкой тебя завел / Аптекарь, похабник старый. / За это сынок комиссара / Живот тебе пропорол»); потом танго оплакивало обращение бандитских и бедняцких районов в благопристойность («Пуэнте-Альсина, где твои шайки?» или «Где крепкие мужчины, где веселые подружки? / Повязки, шляпы мягкие – Рекена их застал. / Где Вилья-Креспо прошлых лет? Сюда пришли евреи, / И улице Триумвирато вовсе край настал»). С самых ранних лет авторы текстов оттачивали свои перья на тайной или несчастной любви («Ты ведь помнишь? Я не забыла / шляпу твою набекрень / и кожаный тот ремень, / что я у подруги стащила».) Танго упреков, танго ненависти, танго насмешки и презрения – эти тексты сочинялись и накладывались на старую музыку. Танго постепенно охватывало жизнь всего города; лихие дела и предместье перестали быть единственными темами. Помнится, в прологе к своим сатирам Ювенал написал, что материалом для его книги послужит все, что движет людьми, – желание, страх, гнев, плотское наслаждение, интриги и счастье; преувеличение нам простится, если мы применим его знаменитое «quidquid agunt homines»[575] к совокупности слов для танго. А еще мы можем сказать, что тексты всех танго составляют бессвязную и многословную человеческую комедию жизни в Буэнос-Айресе. Известно, что в конце XVIII века Вольф написал, что «Илиада», прежде чем стать эпопеей, была серией песен и изречений; на основании этого можно предположить, что слова танго со временем сложатся в большую городскую поэму или подтолкнут кого-нибудь тщеславного к созданию такой поэмы.

Известно выражение Эндрю Флетчера: «Если бы мне позволили написать все баллады какого-нибудь народа, тогда уже не важно, кто напишет его законы»; это означает, что традиционная народная поэзия имеет влияние на чувства и формирует поведение. Если мы применим это предположение к аргентинскому танго, то увидим в нем зеркало нашей реальности и в то же время наставника или образчик – определенно, предосудительного поведения. Первоначальные милонга и танго были, возможно, глуповаты или по крайней мере взбалмошны, зато отважны и веселы; последующее танго – это угрюмец, который с сентиментальным пафосом оплакивает собственные несчастья и бесстыдно радуется несчастьям других.

Помню, в 1926 году я был склонен приписывать упадок танго итальянцам (а конкретнее – генуэзцам из района Ла-Бока). В этом мифе, в этой фантазии о «креольском» танго, испорченном «гринго», я теперь вижу очевидный символ националистских ересей, которые впоследствии опустошили мир – и в этом, естественно, повинны гринго. Не бандонеон, который я однажды обозвал трусливым, и не усердные композиторы из приморского района сделали танго таким, как оно есть, – это сделала сама республика. К тому же старых креолов, зачинателей танго, звали Бевилаква, Греко и де Басси…

На мое очернение нынешнего танго могут возразить, что переход от отваги и бахвальства к печали – необязательно знак беды: это может быть признаком зрелости. Мой воображаемый оппонент мог бы также добавить, что наивная храбрость Аскасуби соотносится с жалобами Эрнандеса так же, как первое танго соотносится с последним, и что никто – за исключением, наверное, Хорхе Луиса Борхеса – не осмеливался на основании убывания счастья умозаключить, что «Мартин Фьерро» стоит ниже «Паулино Лусеро». Мой ответ прост: различие коренится не только в области гедонизма, но и в области морали. В современном танго Буэнос-Айреса, в танго семейных вечеринок и пристойных кофеен, ощущается будничная подлость, привкус бесчестья, которого не было и в помине у танго ножа и борделя.

С точки зрения музыки танго, вероятно, не представляет ценности; единственная его ценность – та, которую придаем ему мы сами. Это рассуждение справедливо, однако, возможно, оно применимо ко всему на свете. Например, к нашей собственной смерти или к бросившей нас женщине… Танго может быть явлением спорным – и мы о нем спорим, но оно, как и все подлинное, заключает в себе тайну. В музыкальных словарях мы прочтем одобренное всеми краткое и исчерпывающее определение; это простейшее определение не предвещает никаких сложностей, однако, если доверившийся ему французский или испанский композитор сочинит правильное «танго», он с изумлением обнаружит, что создал нечто такое, чего не опознаёт наш слух, чего не принимает наша память, а тело наше отвергает. Я бы сказал, что без буэнос-айресских закатов и ночей танго невозможно, и что на небесах нас, аргентинцев, ожидает платоновская идея танго, его универсальная сущность (та сущность, которую почти что передают «Площадка» и «Початок»), и что эта сущность занимает свое – пускай и скромное – место во вселенной.

Поединок

Есть такой легендарный или исторический рассказ, или легендарный и в то же время исторический факт (что, по-видимому, одно и то же), который оправдывает культ храбрости. Его лучшие письменные версии можно обнаружить в романах Эдуардо Гутьерреса, ныне незаслуженно забытых: в «Черном муравье» или «Хуане Морейре»; первая услышанная мною устная версия пришла из квартала, границы которого очерчивали тюрьма, река и кладбище, а назывался он «Огненная земля». Главным героем этой версии был Хуан Муранья, возчик и поножовщик, в фигуре которого сливаются все истории об отваге, бродящие по окраинам Норте. Это первый, совсем простой вариант. Мужчина из Корралеса или из Барракаса, прослышав о славе Хуана Мураньи (которого он никогда не видел), приезжает из предместья Сура, чтобы с ним сразиться; мужчина бросает свой вызов в альмасене; они выходят наружу и дерутся, они ранят друг друга; в конце концов Муранья оставляет на лице своего противника отметину и объявляет:

– Я сохранил тебе жизнь, чтобы ты снова меня нашел.

В моей памяти запечатлелась беспричинность этой дуэли; я не упускал случая обсудить эту историю (мои друзья вам подтвердят); в 1927 году я ее записал и с пафосным лаконизмом озаглавил «Мужчины дерутся»; несколько лет спустя эта история помогла мне сочинить удачный, хотя и не вполне хороший рассказ «Мужчина из розового салона». В 1950 году мы с Биоем Касаресом вернулись к этой истории, написав сценарий для фильма, единодушно отвергнутого всеми кинокомпаниями; он назывался «Люди предместья». Мне казалось, что после столь продолжительных усилий я наконец распрощался с темой бескорыстного поединка ради поединка; но в этом году в Чивилькое я натолкнулся на другую, захватывающую версию, возможно даже правдивую, хотя правдивыми могут оказаться и обе истории, поскольку судьбе нравятся повторения и то, что случилось однажды, случается много раз. Два посредственных рассказа и фильм, который я считаю очень хорошим, произошли от ущербной версии; ничто не родилось от второй – безупречной и законченной. Я перескажу ее так, как рассказывали мне, без добавлений, без метафор, без пейзажей. Как мне сказали, история случилась в городке Чивилькой, где-то после 1870 года. Венсеслао Суарес – так зовут героя, он шорник, живет на ранчо. Ему лет сорок или пятьдесят, у него репутация храбреца, и сложно представить (учитывая обстоятельства нашей истории), что на нем уже не висят две-три смерти, однако эти убийства, совершенные честь по чести, не терзают его совесть и не пятнают его славу. Однажды вечером в размеренной жизни этого человека происходит нечто необычайное: в альмасене дону Венсеслао сообщают, что на его имя пришло письмо. Дон Венсеслао не умеет читать, хозяин альмасена по складам разбирает церемонное послание, которое тоже едва ли написано собственноручно. От имени неких друзей, высоко ценящих его мастерство и истинное хладнокровие, незнакомец приветствует дона Венсеслао, молва о славе которого преодолела даже ручей Медио, и приглашает дона Венсеслао воспользоваться гостеприимством его скромного жилища в одном из поселков провинции Санта-Фе. Венсеслао Суарес диктует хозяину альмасены ответ: благодарит за любезность, объясняет, что не решится оставить свою матушку, уже весьма преклонных лет, и приглашает автора письма к себе в Чивилькой, на ранчо, где не будет недостатка в жареном мясе и красном вине. Проходят месяцы, и вот незнакомец на коне, оседланном чуть иначе, чем принято в Чивилькое, появляется возле альмасены; он интересуется, как отыскать дом Суареса. Дон Венсеслао, приехавший за мясом, слышит вопрос незнакомца и называет себя; чужак напоминает ему о давнем обмене письмами. Суарес рад, что его корреспондент наконец решился приехать; мужчины отправляются на ранчо, Суарес жарит мясо. Они едят, пьют и беседуют. О чем? Я так полагаю, что о делах кровавых, о варварских делах, – но учтиво и обходительно. Вот мужчины пообедали, на землю опускается тяжелый жар сиесты, и тогда чужак приглашает дона Венсеслао немножко подраться. Отказ явился бы бесчестьем. Поначалу они фехтуют как будто напоказ, оба играют в поединок, однако вскоре Венсеслао чувствует, что чужак намерен его убить. Венсеслао наконец понимает значение церемонного послания и сожалеет, что так много съел и выпил. Он знает, что вымотается раньше своего противника, который так молод. Чужак – в насмешку или из вежливости – предлагает ему передохнуть. Дон Венсеслао соглашается, а когда они продолжают схватку, позволяет противнику ранить себя в левую руку, на которую намотано пончо[576]. Нож входит в запястье, рука висит словно мертвая. Суарес делает отчаянный прыжок назад, опускает окровавленную ладонь на землю, наступает сапогом, отрывает себе руку, делает ложный выпад в грудь чужаку, а потом вспарывает ему живот. Так кончается эта история; у одних рассказчиков гость из Санта-Фе остается лежать на земле, а у других (лишающих его достойной смерти) он возвращается в свою провинцию. В этом втором варианте Суарес оказывает чужаку первую помощь, используя недопитую за обедом водку…

В предании об Одноруком Венсеслао – теперь, к вящей славе Суареса, его величают именно так – есть милые изящные детали (ремесло шорника, забота о том, чтобы не оставить мать без присмотра, цветастый слог обоих писем, манера беседы, обед), которые смягчают или подкрашивают счастьем ужасный сюжет; такие детали придают истории эпический и даже рыцарский характер, которого мы не найдем – если только специально не постараемся, – например, в драках пьяного Мартина Фьерро или в похожей, но не такой красочной версии о Хуане Муранье. Значение имеет одна общая черта. В обеих историях бросивший вызов терпит поражение. Это обстоятельство можно приписать простой и жалкой потребности отдать победу местному герою, но также – и это нам более по сердцу – скрытому осуждению вызова на поединок, а еще – и это нам нравится больше всего – смутной трагической убежденности, что человек всегда творец своего собственного несчастья, как Улисс из XXVI песни «Ада». Эмерсону, хвалившему биографии Плутарха за «стоицизм не по школе, но по крови», эта история пришлась бы по душе.

Итак, перед нами беднейшие из бедняков, гаучо и крестьяне с берегов Ла-Платы и Параны, творящие, сами того не сознавая, религию с собственной мифологией и собственными мучениками, суровую и слепую религию отваги, готовности убивать и быть убитым. Эта религия стара как мир, но она была открыта заново и ожила в наших странах, среди пастухов, забойщиков, торговцев скотом, дезертиров и сутенеров. Музыка этой религии – эстило, милонга и первые танго. Это действительно древняя религия; в саге двенадцатого века написано:

«– Скажи мне, какова твоя вера, – сказал граф.

– Я верую в мою силу, – сказал Сигмунд».

Венсеслао Суарес, и его безымянный противник, и другие, которых мифология позабыла или соединила с ними в одно целое, несомненно, исповедовали эту мужскую веру, которая, возможно, есть вовсе не бахвальство, но сознание того, что в каждом человеке живет Бог.

1955

Отголоски одного имени

В разное время и в разных местах Бог, греза и безумец, сознающий, что он безумец, единодушно твердят что-то непонятное; разобраться в этом утверждении, а заодно и в том, как оно отозвалось в веках, – такова цель этих заметок.

Эпизод, с которого все началось, всем известен. О нем говорится в третьей главе второй книги Пятикнижия под названием Исход. Там мы читаем о том, что овечий пастух Моисей, автор и главный персонаж книги, спросил у Бога Его имя и Тот сказал ему: «Я есмь Сущий». Прежде чем начать вникать в эти таинственные слова, вероятно, стоило бы вспомнить о том, что для магического и первобытного мышления имена не произвольные знаки, а жизненно важная часть того, что они обозначают[577]. Так, австралийские аборигены получают тайные имена, которые не должен слышать никто из соседнего племени. Такой же обычай был широко распространен у древних египтян, всем давали два имени: малое имя, которое было общеизвестно, и истинное, или великое, имя, которое держалось в тайне. В «Книге мертвых» говорится о множестве опасностей, ожидающих душу после смерти тела, и, похоже, самая большая опасность – это забыть свое имя, потерять себя. Также важно знать истинные имена богов, демонов и наименования врат в мир иной[578]. Жак Вандье пишет по этому поводу: «Достаточно знать имя божества или обожествленного существа, чтобы обрести над ним власть» («La religion égyptienne»[579], 1949). Ему вторит Де Куинси, говоря о том, что истинное наименование Рима держалось в тайне и незадолго до падения республики Квинт Валерий Соран кощунственно разгласил его, за что и был казнен…

Дикарь скрывает имя для того, чтобы его не могли умертвить, лишить разума или обратить в рабство при помощи наведенной на имя порчи. На этом суеверии или на чем-то в этом роде основывается всякая брань и клевета, нам невыносимо слышать, как наше имя произносится вместе с некоторыми словами. Маутнер описал этот предрассудок и осудил его.

Моисей спросил у Господа, каково Его имя, речь шла, как уже мы видели, не о филологическом любопытстве, но о том, чтобы понять, кто есть Бог, а если точнее, что есть Бог (в IX веке Эриугена напишет, что Бог не знает ни кто Он, ни что Он, потому что Он никто и ничто).

Как же был истолкован страшный ответ Моисею? Богословы полагают, что ответ «Я есмь Сущий» свидетельствует о том, что реально существует только Бог или, как поучает Маггид из Межерича, слово «Я» может быть произнесено только Богом. Эту же самую идею, возможно, как раз и утверждает доктрина Спинозы, полагавшего, что протяженность и мышление суть лишь атрибуты вечной субстанции, которая есть Бог. «Бог-то существует, а вот кто не существует, так это мы», – в такую форму облек сходную мысль один мексиканец.

Согласно этому первому истолкованию, «Я есмь Сущий» – утверждение онтологического порядка. Меж тем кое-кто решил, что ответ обходит вопрос стороной. Бог не говорит, кто Он, потому что ответ недоступен человеческому пониманию. Мартин Бубер указывает, что «Ehijch asher ehijch» может переводиться как «Я Тот, Кто будет» или же как «Я там, где Я пребуду». Но возможно ли, чтобы Бога вопрошали так, как вопрошают египетских колдунов, призывая Его для того, чтобы полонить. А Бог бы ответствовал: «Сегодня Я снисхожу до тебя, но завтра можно ждать от Меня чего угодно: притеснений, несправедливости, враждебности». Так написано в «Gog und Magog»[580].

Воспроизведенное различными языками «Ich bin der ich bin», «Ego sum qui sum», «I am that I am» – грозное имя Бога, состоящее из многих слов и, несмотря на это, все же более прочное и непроницаемое, чем имена из одного слова, росло и сверкало в веках, пока в 1602 году Шекспир не написал комедию. В этой комедии выведен, хотя и мимоходом, один солдат, трус и хвастун (из Miles gloriosus)[581], с помощью военной хитрости добивающийся производства в капитаны. Проделка открывается, человек этот публично опозорен, и тогда вмешивается Шекспир и вкладывает ему в уста слова, которые, словно в кривом зеркале, отражают сказанное Богом в Нагорной проповеди: «Я больше не капитан, но мне нужно есть и пить по-капитански. То, что я есть, меня заставит жить». Так говорит Пэролс и внезапно перестает быть традиционным персонажем комической пьесы и становится человеком и человечеством.

Последний раз эта тема возникает около 1740 года во время длительной агонии Свифта, вероятно промелькнувшей для него, как одно невыносимое мгновение, как пребывание в адской вечности. Свифт был наделен ледяным умом и злостью, но, как и Флобера, его пленяла тупость, может быть, оттого, что он знал, что в конце его ждет безумие. В третьей части «Гулливера» он тщательно и с ненавистью изобразил дряхлое племя бессмертных людей, предающихся бесконечному вялому обжорству, неспособных к общению, потому что время переделало язык, а равно неспособных к чтению, потому что от одной до другой строки они все забывают. Зарождается подозрение, что Свифт изобразил весь этот ужас оттого, что сам его страшился, а может быть, он хотел его заговорить. В 1717 году он сказал Юнгу, тому, который написал «Night Thoughts»[582]: «Я, как это дерево, начну умирать с вершины». Несколько страшных фраз Свифта для нас едва ли не важнее длинной цепи событий его жизни. Это зловещее угрюмство порой охватывает и тех, кто о нем пишет, словно и для высказывающих свое суждение о Свифте главное – от него не отстать. «Свифт – это падение великой империи», – написал о нем Теккерей. Все же больше всего потрясает то, как он воспользовался таинственными словами Бога.

Глухота, головокружения, страх сойти с ума и в конце концов слабоумие усугубили свифтовскую меланхолию. У него появились провалы в памяти. Он не хотел надевать очки и не мог читать и писать. Каждый день он молил Бога о смерти. И вот однажды, когда он уже был при смерти, все услышали, как этот безумный старик, быть может, смиренно, быть может, отчаянно, но, может быть, и так, как произносит такие слова человек, хватающийся за единственное, что ему не изменит, твердит: «Я тот, кто есть; я тот, кто есть».

«Пусть я несчастен, но я есть» – вот что, вероятно, должен был чувствовать Свифт, и еще: «Я столь же насущно необходимая и неизбежная частичка универсума, как и все остальные», и еще: «Я то, чем хочет меня видеть Бог, я таков, каким меня сотворили мировые законы», и, возможно, еще: «Быть – это быть всем».

И здесь завершается история этой фразы. В качестве эпилога я хотел бы привести слова, которые, уже будучи при смерти, сказал Шопенгауэр Эдуарду Гризебаху: «Если порой я уверялся в том, что я несчастен, это было сущим недоразумением и заблуждением. Я принимал себя не за того, кем был, например, за того, кто исполняет обязанности профессора, но не в состоянии стать полноправным профессором, за того, кого судят за клевету, за влюбленного, которого отвергает девушка, за больного, которому не выйти из дому, или за других людей со сходными бедами. Но я не был этими людьми. Это в конечном счете были одеяния, в которые я облачался и которые скинул. Но кто я в действительности? Я автор „Мира как воли и представления“; я тот, кто дал ответ на загадку бытия; я тот, о ком будут спорить мыслители грядущего. Вот это я, и никому, пока я жив, этого оспорить не удастся». Но именно потому, что он написал «Мир как воля и представление», Шопенгауэр отлично знал, что быть мыслителем точно такая же иллюзия, как быть больным или отверженным, и что он был другое, совсем другое. Совсем не то: он был воля, темная личность, Пэролс, то, чем был Свифт.

1955

L’illusion comique[583]

В годы позора и тупоумия ухватки торговой рекламы и littérature pour consierges[584] применялись к управлению страной. История раздвоилась: одну, уголовную, составляли тюрьмы, пытки, подкупы, похищения, убийства и поджоги; другую, театральную, – бредни и сказки для баранов. Попытаться понять эту вторую, не менее отвратную, чем первая, – цель следующих ниже страниц.

Диктатура обличала (притворялась, что обличает) капитализм, но, как и в России, копировала его манеру, навязывая ярлыки и лозунги с назойливостью фирм, сбывающих карманные ножи, сигареты или стиральные машины. Назойливость, понятно, вызывала обратный эффект: избыток портретов диктатора пробуждал во многих лишь ненависть к оригиналу. Из мира людей мы перешли в еще более пристрастный мир символов; общество делилось не на приверженцев и противников диктатора, а на приверженцев и противников портрета или титула. Еще занятней выглядел перенос в политику приемов драмы, а то и мелодрамы. Так, 17 октября 1945 года было объявлено, что полковник схвачен и спрятан неизвестными похитителями, но освобожден народом Буэнос-Айреса; никто не потрудился объяснить, кем же он, собственно, был похищен и каким это образом доблестные буэносайресцы дознались о его местонахождении. Никаких требуемых законом санкций к предполагаемым виновникам не применили, имена их – пусть в виде догадки – названы не были. В последующие десять лет портреты героя увеличились до непомерных масштабов; соответственно, год от года росло высочайшее пренебрежение к мелочному реализму прежней прозы. Утром 31 августа вышеупомянутый полковник, а по сути уже диктатор, лицемерно отказался от президентских полномочий, но адресовал свой отказ не конгрессу, а неким профсоюзным функционерам, дабы обставить все с вящей вульгарностью. Любой, включая гвардейцев президента, понимал, что цель уловки одна: заставить, чтобы народ умолял его взять отказ обратно. А чтобы ни в ком не шевельнулось ни малейшего сомнения, шайки верных при полном содействии полиции обклеили город изображениями диктатора и его супруги. Люди угрюмо толпились на Майской площади, где их по государственному радио уговаривали не делать ни шагу дальше и ублажали музыкой от скуки. Перед самыми сумерками диктатор появился на балконе Розового дома. Его, легко догадаться, встретили рукоплесканиями. Отказаться от своего отказа он позабыл, а может быть, счел это излишним, поскольку все и без того понимали, что никак иначе он поступить не может и настаивать тут было бы глупо. Вместо этого он объявил слушателям, что его противников ждет неминуемая смерть; овации разразились снова. Тем не менее в эту ночь решительно ничего не произошло; все (кроме разве самого оратора) понимали или чувствовали, что перед ними – чистая сценическая условность. То же самое, хоть и калибром поменьше, устроили с сожжением флага. Разнесся слух, что это дело рук католиков. Поруганный символ сфотографировали и выставили на всеобщее обозрение, но, поскольку древко само по себе выглядело не слишком внушительно, внимание предпочли перенести на скромную прореху посреди святыни. Не вижу смысла множить примеры; сказанное вполне раскрывает двусмысленность выдумок свергнутого сегодня режима, в которые, при всей их невероятности, верили.

Скажут, это противоречие объясняется грубыми вкусами публики; по-моему, его смысл глубже. Еще Кольридж говорил о willing suspension of disbelief (добровольной приостановке сомнений) как самой сути поэтической достоверности; еще Сэмюэл Джонсон, защищая Шекспира, отмечал, что ни один из зрителей трагедии, ясное дело, не верит, будто в первом действии находится в Риме, а во втором – в Александрии: он идет навстречу предлагаемой условности. Точно так же к выдумкам диктатуры неприменимы слова «вера» или «недоверие»; они относились к промежуточному уровню существования, прикрывая или оправдывая пакостную и людоедскую явь.

Они были из области патетического и примитивно-трогательного; к счастью для здравомыслия и безопасности аргентинцев, нынешний строй, кажется, уразумел, что управление государством и пафос – вещи совершенно разные.

1955

Предисловия

Фрэнсис Брет Гарт

«Калифорнийские рассказы»

Даты созданы для забвения, но связывают людей со временем и влекут за собой нескончаемые отзвуки смысла.

Как почти все писатели его страны, Фрэнсис Брет Гарт родился на востоке. Это произошло в Олбани, столице штата Нью-Йорк, 25 августа 1836 года. Восемнадцатилетним он впервые попал в Калифорнию, принесшую ему известность и по нынешний день связанную с его именем. Здесь он стал горняком и журналистом. Здесь пародировал забытых сегодня поэтов и написал рассказы, которые составили настоящий том и выше которых он потом ничего не создал. Взял под свое крыло Марка Твена, быстро забывшего его доброту. Был консулом Соединенных Штатов в Крефельде (Пруссия), в Глазго и Шотландии. Умер Брет Гарт в Лондоне в 1902 году.

После 1870 года он, при равнодушии или попустительстве читателей, не занимался ничем, кроме подражания самому себе.

Наблюдая, убеждаешься, что в жизни действует грустный закон: справедливость по отношению к одному писателю означает несправедливость ко всем прочим. Чтобы превознести По, Бодлер категорически ниспровергает Эмерсона (мастерство которого куда выше); чтобы превознести Эрнандеса, Лугонес обвиняет остальных гаучистских авторов в незнании жизни гаучо; чтобы превознести Марка Твена, Бернард Де Вото обозвал Брета Гарта «литературным жуликом» («Mark Twain’s America»[585],1932). Левисон в своей «Story of American Literature»[586] тоже пишет о Брете Гарте с пренебрежением. Причина здесь, насколько понимаю, исторического порядка: североамериканская литература нашего времени избегает подозрений в чувствительности и нетерпима к любому писателю, которому может подойти этот эпитет. Она открыла для себя литературные достоинства жестокости и уверена, что в девятнадцатом веке жители Северной Америки подобными достоинствами не обладали. К счастью или к несчастью. (Другое дело – мы: мы уже тогда могли предъявить «Оступившуюся» Аскасуби, «Бойню» Эстебана Эчеверрии, убитого негра из «Мартина Фьерро» и не баловавшие разнообразием сцены зверств, которые во множестве производил на свет Эдуардо Гутьеррес…) Джон Мейси в 1912 году отмечал: «Наша словесность лицемерна, искусственна, хрупка, слащава… Одиссей, одолевавший исполинские реки и опасные моря, коллекционирует сегодня японские гравюры. Ветеран войны между Севером и Югом успешно соревнуется с госпожой Марией Ко-релли. Обветренный покоритель пустынь принимается сочинять песенки и поет о садочках и розах». Решимость не быть слезливым, а быть, помогай Бог, свирепым имела два следствия: взлет hard-boiled writers[587] (Хемингуэй, Колдуэлл, Фаррел, Стейнбек, Джеймс Кейн) и уценку множества посредственных писателей, а также нескольких перворазрядных – Лонгфелло, Хоуэллса, Брета Гарта.

Ясно одно: к Южной Америке эта полемика не относится. Какими бы тяжелыми, может быть даже неустранимыми, изъянами мы ни страдали, романтизма среди них нет. Поэтому я искренне верю, что мы вполне можем обращаться и к Брету Гарту, и к самому прилипчивому, невразумительному из немцев без боязни заразиться вышеупомянутым неизлечимым недугом. Кроме того, я верю, что романтизм Брета Гарта – неподдельный. В отличие от иных учений, романтизм ведь не просто стиль живописи и литературы – это стиль жизни. История романтизма может обойтись без поэм Байрона, но немыслима без его бурной жизни и блистательной смерти. Судьба героев Гюго переполнена невероятными перипетиями – ровно такими же, как судьба поручика артиллерии Бонапарта. Брет Гарт был романтиком, но романтиком была реальность, за которой следовали его рассказы: бездонный континент, вместивший столько мифологий, континент пехотных бросков Шермана и полигамной теократии Брайема Янга, золотоносного Запада и бизонов за чертой заката, тревожных лабиринтов Эдгара По и необъятного голоса Уолта Уитмена.

Фрэнсис Брет Гарт набегами бывал на калифорнийских месторождениях вплоть до 1858 года. Обвиняющие его в том, что он был не слишком усидчивый горняк, забывают: будь он и впрямь усидчив, он, вероятно, не стал бы писателем или взялся бы за другие темы, поскольку привычные материи мало кого вдохновляют.

Вошедшие в настоящий том рассказы первоначально публиковались в «Overland Monthly». В начале 1869 года Диккенс прочитал из них один – неотразимых и, может быть, бессмертных – «Outcasts of Poker Flat»[588]. В складе письма он обнаружил сходство со своим, но щедро похвалил «тонкую обрисовку характеров, неизбитость темы, общее исполнение, чудесное чувство целого» (Джон Форстер, «The life of Charles Dickens»[589], II, 7). He было недостатка – ни тогда, ни позже – и в иных знаках восхищения. Сошлюсь на свидетельство книгочея Эндрю Лэнга, который, исследуя истоки первых киплинговских рассказов, находил их у Жип и Брета Гарта; или другое, еще более значимое и принадлежавшее Честертону, который тем не менее начисто отрицал в своих трудах влияние Америки.

Чем обсуждать эти оценки, на мой взгляд, полезней отметить особенность, которую Брет Гарт разделял с Честертоном и Стивенсоном: они изобрели (и всегда энергично подчеркивали) запоминающуюся зрительную деталь. Может быть, самая необычная и самая удачная из них – та, о которой я прочел десятилетним и которая, уверен, будет сопровождать меня до конца дней: белая с черным карта, недрогнувшим ножом прибитая к стволу гигантского дерева над трупом Джона Окхэрста, профессионального шулера.

1946

Томас Карлейль

«О героях»

Ральф Уолдо Эмерсон

«Избранники человечества»

Пути Господни неисповедимы. В конце 1839 года Томас Карлейль перелистывал «Тысячу и одну ночь» в благопристойном переводе Эдварда Уильяма Лейна; сами истории показались ему «очевидными выдумками», но украшающие их бесчисленные и благочестивые рассуждения заинтересовали. Его мысль перенеслась к пастушеским племенам Аравии, в темноте своей обожествлявшим колодцы и созвездья, пока рыжебородый человек силой не оторвал их от сна, внушив, будто нет Бога, кроме Аллаха, и поведя в бой, конца которого не знает никто, а поле простирается от Пиренеев до Ганга. Что стало бы с арабами без Магомета? – спросил себя Карлейль. С этого начались шесть лекций, вошедших в книгу.

При всем натиске стиля и множестве гипербол и метафор книга «О героях и почитании героев» развивает свое понимание истории. Карлейль не раз возвращался к этой теме; в 1830 году он провозгласил, что история как наука невозможна, поскольку всякий факт – наследник всех предыдущих и частичная, но неустранимая причина всех последующих, а потому «повествование однолинейно, тогда как событие многомерно»; в 1833-м – заявил, что всемирная история – это священное писание[590], «которое читает и пишет каждый и в которое каждый вписан сам». Год спустя он повторил в «Сарторе Резартусе», что мировая история – это евангелие, а в главе под названием «Точка покоя» добавил: истинные священные писания – это гениальные люди, люди же талантливые и прочие – попросту комментарии, глоссы, схолии, толкования и заключения к ним.

Форма книги порой до барочного усложнена, но главный тезис совершенно ясен. Он напористо и исчерпывающе сформулирован в первом же абзаце первой лекции, приведу цитату: «Всемирная история как рассказ о деяниях человека есть по сути история великих людей, чьи труды ее составили. Они были вождями себе подобных, каждый из них – кузнец, мерило и в самом широком смысле слова создатель всего, что свершило или достигло человечество». В следующем параграфе отчеканено: «История мира – это жизнеописание великих людей». Для детерминистов герой – следствие, для Карлейля — причина.

Карлейль, как отметил Герберт Спенсер, демонстративно порвал с верой отцов, но, судя по представлениям о мире, человеке и морали, так и остался несгибаемым кальвинистом. Его беспросветный пессимизм, учение о горстке избранных (героев) и сонмище отверженных (черни) – явное наследие просвитериан; добавлю, что однажды в споре он назвал бессмертие души «еврейским старьем» («Old Jewish Rags»), а в письме 1847 года заявил, что вера в Христа выродилась «в ничтожную и слащавую религию слабых».

Но в конце концов, религиозные воззрения Карлейля – вещь второстепенная, куда важней его политические взгляды. Современники понимали их плохо, но сегодня они называются одним вошедшим в употребление словом – нацизм. Именно так аттестуют их Бертран Рассел в труде «The Ancestry of Fascism»[591] (1935) и Честертон в книге «The End of the Armistice»[592] (1940). Честертон с обычной ясностью передает свое замешательство, даже столбняк при первой встрече с нацизмом. Новейшее учение пробудило у него трогательные воспоминания детства. «Никогда не думал, – пишет Г. К. Ч., – что уже на краю могилы снова встречусь со всем самым скверным, варварским и глупым в Карлейле, напрочь лишившемся юмора. Как будто принц-консорт сошел с цоколя и прогуливается по Кенсингтон-парку». В разоблачительных текстах, увы, недостатка нет; если не брать попросту облеченные в слова расовые предрассудки, которые втайне гложут каждого в меру его тупости и испорченности, то теоретики нацизма всего лишь переиздают давнишнее остервенение шотландца Карлейля. В 1843 году он писал, что демократия приходит в эпохи разочарования, когда нет героев, способных повести массы. В 1870-м приветствовал победу «миролюбивой, благородной, глубокомысленной, верной себе и своим богам Германии» над «хвастливой, пустопорожней, обезьянничающей, коварной, неугомонной и избалованной Францией». Он восхвалял Средневековье, клеймил транжирящих народные средства парламентариев, вставал на защиту бога Тора, Вильгельма Незаконнорожденного, Нокса, Кромвеля, Фридриха II, не тратящего лишних слов доктора Франсии и Наполеона, славил времена, когда в каждом селении будут свои тюрьма и казарма, вздыхал о мире, где «кончится весь этот рассчитанный хаос у избирательных урн», восторгался ненавистью, восторгался смертной казнью, проклинал освобождение рабов, предлагал перелить монументы – эту «жуткую бронзу совершённых ошибок» – в полезные бронзовые ванны, заявлял, что предпочитает еврея под пыткой еврею в кресле директора банка, утверждал, что единственное долговечное или хотя бы не стремящееся к самоубийству общество – это общество иерархическое, оправдывал Бисмарка и прославлял (если не выдумал) германскую расу. Если кому-то мало, рекомендую обратиться к почти не цитировавшейся здесь брошюре «Past and Present»[593] (1843) или наделавшим шума в 1850 году «Latter-Day Pamphlets»[594]. Но всего этого хватает и в книге, лежащей перед читателем; сошлюсь лишь на последнюю лекцию, где доводами под стать иному латиноамериканскому диктатору автор обеляет разгон английского парламента мушкетерами Кромвеля.

Перечисленному не откажешь в логике. Наделите героя божественной миссией – и завтра (а сам он проделал это уже сегодня) придется освободить его от каких бы то ни было обязательств перед людьми на манер знаменитого героя Достоевского или кьеркегоровского Авраама. Любой политический прохвост, понятное дело, зачисляет себя в герои, полагая, будто учиненный им кровавый кавардак – вполне достаточное тому доказательство.

В первой песни «Фарсалии» у Лукана есть чеканная строка: «Victrix causa deis placuit, sed victa Catoni» («За победителей были боги, за побежденных – Катон»). Иначе говоря, человек не обязан подчиняться миру. Для Карлейля, напротив, история всегда права. Побеждают достойные, и всякий, кто не слеп, поймет, что до утра при Ватерлоо Наполеон защищал правое дело, а к десяти вечера – беззаконие и гнусность.

Все это нисколько не умаляет искренности Карлейля.

Он, как мало кто, чувствовал нереальность мира (нереальность кошмара, притом безжалостного). Единственной опорой оставалась работа и, как понятно, не результат – всего лишь суета и призрак, – а она сама. Он писал: «Труды человека хрупки, ничтожны, недолговечны, и только сам не покладающий рук и сила движущего им духа чего-то стоят».

Лет сто назад Карлейлю казалось, будто он присутствует при гибели отжившего мира, спасти который можно лишь одним – аннулировав всевозможные парламенты и установив твердую власть сильных и не тратящих слов людей[595]. Россия, Германия, Италия до дна осушили чашу с этой всемирной панацеей. Результаты налицо: раболепие, страх, жестокость, скудоумие и доносительство.

На Карлейля, о чем немало писали, заметно влиял Жан-Поль Рихтер. Карлейль перевел на английский его «Das Leben des Quintus Fixlein»[596], но даже самый рассеянный читатель не спутает и страницу перевода с оригиналом. Обе книги – своего рода лабиринт, но Рихтером движут умиление, томность и чувственность, тогда как Карлейлем – пыл работника.

В августе 1833 года чету Карлейлей в их пустынном Крейгенпаттоке навестил юный Эмерсон. (Карлейль в тот вечер превозносил «Историю» Гиббона, называя ее «блистательным мостом между древностью и Новым временем».) В 1847 году Эмерсон еще раз приехал в Англию и прочел несколько лекций, составивших книгу «Избранники человечества». В замысле он шел от Карлейля и, думаю, не зря подчеркнул это внешнее сходство, чтобы тем резче выделить глубинные различия.

Судите сами. Для Карлейля герои – неприступные полубоги, с этакой военной прямотой и крепким словцом управляющие отданным под их начало человечеством. Напротив, Эмерсону они дороги как замечательные образцы воплощенных возможностей, таящихся в каждом. Для него Пиндар – доказательство моего поэтического дара, Сведенборг или Плотин – моих способностей к самозабвенью. «В любом великом произведении, – пишет он, – узнаешь свои однажды промелькнувшие мысли, теперь возвращенные тебе в непривычном великолепии». А в другом эссе замечает: «Иногда кажется, что все книги в мире написаны одной рукой; по сути они настолько едины, что их, несомненно, создал один вездесущий странствующий дух». И еще: «Природа – это ежесекундная вечность, пробуждающая на моих клумбах те же розы, которые услаждали халдеев в их висячих садах».

Фантастическая философия, которую исповедует Эмерсон, именуется, понятно, монизмом. Наша участь трагична, поскольку мы отделены друг от друга, замурованы в свое пространство и время, но подобная вера льстит нам, упраздняя обстоятельства и доказывая, что каждый человек несет в себе все человечество и нет ни одного, в ком не таился бы целый мир. Обычно подобного учения держатся люди несчастные или сухие, стремясь поэтому раствориться в беспредельности космоса, – Эмерсон же, несмотря на больные легкие, был от природы человек счастливый. Он вдохновил Уитмена и Торо и остался крупным мастером интеллектуальной лирики, виртуозом афористической мысли, ценителем жизненного многообразия, тонким читателем кельтов и греков, александрийцев и персов.

Латинисты окрестили Солина обезьяной Плиния. Году в 1873-м поэт Суинберн счел себя задетым Эмерсоном и отправил ему частное письмо, где были следующие любопытные слова (других я не хочу повторять): «Вы, милостивый государь, беззубый и бессильный бабуин, напяливший мантию с плеча Карлейля». Груссак обошелся без зоологических уподоблений, но от самого упрека не отказался: «Что до трансцендентального и полного символами Эмерсона, то он, как всякий знает, что-то вроде американского Карлейля, только без разящего стиля шотландца и его пророческого видения истории; последний нередко предстает темным именно потому, что глубок, тогда как первый, боюсь, чаще кажется глубоким из-за того, что темен; но в любом случае колдовскую власть осуществившегося над многообещающим со счетов не сбросишь, и лишь простодушное чванство соотечественников может равнять учителя со скромным учеником, до конца сохранявшим перед наставником почтительную позу Эккермана перед Гёте». С бабуином или без, оба обвинителя недалеко ушли друг от друга. Я же, правду сказать, не вижу между Эмерсоном и Карлейлем ничего общего, кроме неприязни к XVIII веку. Карлейль – романтик со всеми достоинствами и пороками простонародья, Эмерсон – дворянин и классик.

В своей ничем, кроме этого, не примечательной главе «Кембриджской истории американской литературы» Пол Элмер Мор именует Эмерсона «крупнейшей фигурой американской словесности». Задолго до него Ницше писал: «Мало чьи книги для меня ближе книг Эмерсона; хвалить их было бы, с моей стороны, неуважением».

В веках, в истории Уитмен и По как мастера изобретательности и основатели целых сект сумели затмить Эмерсона. Но сравните их слово за словом, и вы убедитесь: бесспорное превосходство – на его стороне.

1949

Рэй Брэдбери

«Марсианские хроники»

Во втором столетии нашей эры Лукиан Самосатский создал свою «Правдивую историю», куда, наряду с прочими чудесами, включил описание селенитов, которые (по свидетельству правдивого историка) чешут и ткут металлы и стекло, могут вынимать и вставлять себе глаза, а питаются нектаром воздуха, иначе говоря – выжатым из воздуха соком. Лудовико Ариосто в начале шестнадцатого века придумал рыцаря, находящего на Луне все, растраченное на Земле: слезы и вздохи влюбленных, время, потерянное в азартных играх, неисполненные замыслы и несбывшиеся желания. В следующем столетии Кеплер составил свой «Somnium Astronomicum»[597], описав как бы прочитанную им во сне книгу, где многословно воспроизвел мироустройство и обычаи населяющих Луну змей, которые укрываются от дневной жары в глубоких пещерах и выползают из них только на закате. Между первым и вторым воображаемым путешествием лежат тринадцать столетий, между вторым и третьим – сто лет. Два первых – ни за что не отвечающие и дающие себе полную волю выдумки, третье отягощено стремлением к правдоподобию. Причина понятна. Лукиану и Ариосто путешествие на Луну казалось символом и прообразом невозможного, вроде черных лебедей для латинского языка; Кеплер, как и мы, уже видит в нем одну из возможностей. Разве изобретатель всемирного языка Джон Уилкинс не издает в те же годы свое «Открытие жизни на Луне, рассуждение, имеющее целью убедить в вероятности другого обитаемого мира на другой планете» с приложением «Рассуждения о возможности межпланетного путешествия»? В «Аттических ночах» Авла Геллия пифагореец Архит изготовляет деревянного голубя, умеющего летать; Уилкинс предсказывает такое же или похожее устройство, способное однажды доставить нас на Луну.

Предсказывая возможное или вероятное будущее, кеплеровский «Somnium Astronomicum», по-моему, предвосхищает новый повествовательный жанр, который в Северной Америке зовут «science-fiction», или «scientifiction»[598], и замечательный образец которого дает в своих «Хрониках» Рэй Брэдбери. Их тема – завоевание и колонизация другой планеты. Это многотрудное предприятие людей завтрашнего дня кажется сегодня достаточно нелепым; однако Брэдбери (безотчетно и, может быть, следуя внутреннему голосу) предпочел для своего рассказа элегический тон. Марсиане, отвратительные вначале, вызывают у него жалость, становясь жертвами завоевателей. Земляне побеждают, но автор не радуется их триумфу. С грустью и разочарованием говорит он о грядущем распространении человеческого рода по красной планете, пророчески показывая нам перекатывающиеся голубые пески безжизненной пустыни, шахматные руины городов, желтые закаты и старые лодки, беспомощно распластанные на песке.

Иные авторы тщательно документируют будущее, но им не веришь, всякую секунду помня, что перед тобой – литературная условность. Брэдбери упоминает 2004 год, и мы чувствуем на себе груз, усталость, бесконечное и беспорядочное нагромождение прошлого – «dark backward and abysm of Time»[599], говоря словами шекспировского стиха. Уже Возрождение, устами Джордано Бруно и Фрэнсиса Бэкона, заметило, что настоящие «древние» – это мы, а не герои Ветхого Завета и гомеровских поэм.

Как, спрашиваю я себя, закрывая книгу, этот человек из Иллинойса добился того, что эпизоды завоевания другой планеты наполняют меня чувством такого страха и потерянности? Чем меня могут трогать – и трогать до самой глубины – подобные фантазии?

Любая литература (набираюсь я сил ответить на собственный вопрос) – это сцепление символов; главных вещей в жизни совсем не много, и совершенно не важно, прибегнет ли писатель для рассказа о них к помощи «фантастики» или «реальности», Макбета или Раскольникова, вторжения в Бельгию в августе четырнадцатого года или вторжения на Марс в 2004-м. Что может значить новизна или новинка в таком жанре, как «science-fiction»? В свою фантасмагорическую на первый взгляд книгу Брэдбери перенес нескончаемые и пустые воскресные дни иллинойсской глубинки, американскую скуку, собственную потерянность, как до него это сделал в своей «Главной улице» Синклер Льюис.

Вероятно, «Третья экспедиция» – самая пугающая история сборника. Ее ужас, по-моему, метафизического свойства: природа пришельцев, посетивших капитана Джона Блэка, остается читателям не до конца понятной, отсюда и беспокоящая мысль, что мы тоже не знаем ни кто мы такие, ни какими нас видит Господь Бог. Я бы еще выделил рассказ под названием «Марсианин» – увлекательную вариацию мифа о Протее.

Году в 1909-м в большом доме, которого уже давно нет на свете, я, завороженный ужасом, прочел уэллсовских «Первых людей на Луне». «Хроники» Брэдбери, совсем иные по замыслу и складу, позволили мне в эти последние осенние дни 1954 года снова пережить тогдашний сладкий страх.

1955

Постскриптум 1974 года. С неожиданным восхищением перечитываю «Гротески и арабески» (1840) Эдгара По, вместе намного превосходящие каждый отдельный включенный в них рассказ. Брэдбери наследует неисчерпаемое воображение учителя, удерживаясь от его напыщенного, местами попросту непереносимого слога. Чего, увы, не скажешь о Лавкрафте.

Лекции

Аргентинский писатель и традиция

Мне хотелось бы сформулировать и высказать несколько своих скептических соображений, касающихся проблемы отношения аргентинских писателей к традиции. Мой скептицизм относится не к трудности или невозможности разрешения данной проблемы, а к самому факту ее существования. Мне кажется, тема эта – чисто риторическая, годная лишь для патетических разглагольствований; речь идет не столько о действительной интеллектуальной трудности, сколько о чистой видимости, словом, о псевдопроблеме.

Прежде всего я хотел бы рассмотреть некоторые наиболее трафаретные подходы к вопросу и его решению. Я начну с тезиса о том, будто аргентинская литературная традиция уже проявляется в гаучистской поэзии, – тезиса, выдвигаемого почти механически, без всякого аналитического обоснования. Из этой концепции следует, что идеи, темы и лексика гаучистской поэзии являются точкой отсчета, архетипом нашей литературы, и потому они должны соотноситься с творчеством наших современных писателей. Это самое распространенное убеждение, и потому я несколько повременю с его анализом.

Тезис был предложен Лугонесом в его книге «Пайядор». У нас, аргентинцев, говорится в ней, есть ставшая классической поэма «Мартин Фьерро», которая для нас должна быть тем же, чем были для греков гомеровские песни.

Это мнение трудно оспаривать из страха так или иначе дискредитировать поэму «Мартин Фьерро». Поэму эту я считаю самым добротным произведением аргентинской литературы, но вместе с тем я столь же уверен, что «Mapтин Фьерро» – это вовсе не наша библия и не наша каноническая книга, как это подчас принято утверждать.

В книге «История аргентинской литературы» Рикардо Рохаса – одного из канонизаторов «Мартина Фьерро» – есть одно на первый взгляд почти тривиальное, но на самом деле весьма хитрое рассуждение.

Основой творчества гаучистов, то есть таких поэтов, как Идальго, Аскасуби, Эстанислао дель Кампо и Хосе Эрнандес, Рохас считает поэзию пайядоров, то есть фольклорные песни гаучо. Исходя из того, что народная поэзия написана восьмистопным стихом, а поэты-гаучисты пользуются как раз тем же метром, он умозаключает, что творчество гаучистов является продолжением и совершенствованием традиции пайядоров.

В этом рассуждении, думается, есть очень серьезная ошибка или же определенная подтасовка: ведь если Рохас прав и гаучистская поэзия, зародившаяся в творчестве Идальго и достигшая расцвета в поэме Эрнандеса, восходит к фольклору гаучо, является его продолжением или порождением, то, выходит, Бартоломе Идальго вовсе не Гомер этой поэзии, как сказал Митре, а всего-навсего одно из звеньев длинной цепочки.

Рикардо Рохас делает из Идальго пайядора; однако, как явствует из той же «Истории аргентинской литературы», этот предполагаемый пайядор начинал свое творчество с одиннадцатисложных стихов – метра, естественно, запретного для пайядоров, которые так же не понимали его гармонии, как в свое время не понимали ее испанские читатели в стихах Гарсиласо, заимствовавшего одиннадцатисложник у итальянцев.

Я считаю, что между фольклорной поэзией гаучо и гаучистской поэзией существует фундаментальное различие. Это различие, касающееся не столько лексики, сколько замысла произведений, станет вполне очевидным, если сравнить любой сборник народных песен с «Мартином Фьерро», «Паулино Лусеро» или «Фаустом». Народные деревенские или городские поэты раскрывают в своих стихах только самые общие темы – страдания из-за любви, из-за отсутствия любимой, горечь любви и т. д., – причем пользуются при этом также самой общераспространенной лексикой. В отличие от них, гаучистские поэты сознательно культивируют народную речь, которая для пайядоров естественна. Язык народных поэтов не всегда грамотен, но все ошибки проистекают из их необразованности. Гаучисты же намеренно ищут самобытные словечки, стремятся к переизбытку местного колорита. И вот доказательство этому: любой колумбиец, мексиканец, испанец сразу же, без всякого труда поймет поэзию пайядоров и гаучо, но ему не обойтись без глоссария, чтобы хоть приблизительно разобраться в стихах Эстанислао дель Кампо или Аскасуби.

Все сказанное можно резюмировать следующим образом: гаучистская поэзия, создавшая – еще раз настойчиво повторяю – поистине великолепные произведения, – это литературное течение, столь же искусственное, как и всякое другое. Уже первые гаучистские произведения – куплеты Бартоломе Идальго – претендуют на то, чтобы «выглядеть» песнями с чисто фольклорным звучанием, как бы написанными гаучо. Нет ничего более далекого от народной поэзии, чем эти стихи. Наблюдая не только за деревенскими, но и за столичными пайядорами, я замечал, что народ чрезвычайно серьезно относится к самому акту сочинения песен и потому инстинктивно старается избегать просторечий и стремится употреблять наиболее пышные слова и обороты. Обилие креолизмов в песнях современных пайядоров, очевидно, объясняется влиянием гаучистской поэзии, но в принципе эта черта не была свойственна поэтическому фольклору, доказательство чему мы видим в поэме «Мартин Фьерро» (только никто этого почему-то не замечал).

«Мартин Фьерро» написан на языке, характерном для гаучистской поэзии, особенно изобилующем просторечиями в описаниях деревенской жизни; с их помощью автор пытается убедить нас, будто поэма сочинена гаучо. Однако в одном знаменитом отрывке Эрнандес на время забывает о местном колорите и пишет на общепринятом испанском, причем не о местных темах, а о грандиозных абстрактных понятиях: о времени, пространстве, море, ночи. Я имею в виду отрывок из конца второй части – пайяду между Мартином Фьерро и Негром. Получается так, будто сам Эрнандес вдруг захотел обозначить разницу между своей гаучистской поэзией и подлинной поэзией гаучо. Как только эти два гаучо – Фьерро и Негр – начинают петь и обращаются в стихах к философским темам, с них тут же слетает вся гаучистская аффектация. То же самое я наблюдал, слушая современных пайядоров: они всячески избегают местных или жаргонных словечек и стараются петь на грамотном испанском. Разумеется, им это не удается, но главное – их отношение к поэзии как к чему-то высокому, чему-то «выдающемуся», сказали бы мы с улыбкой.

Мне кажется ошибочным утверждение, будто аргентинская поэзия должна изобиловать местным колоритом и описаниями различных характерных реалий аргентинской жизни. Если бы нас спросили, какая книга по сути своей более «аргентинская»: «Мартин Фьерро» или сборник сонетов «Урна» Энрике Банчса, то у нас не было бы никаких резонов указывать на первую. Пусть в сонетах Банчса не представлены ни аргентинский пейзаж, ни наша топография, ботаника, зоология, но в них есть другие аргентинские элементы.

Мне вспомнилось несколько строк Банчса, словно нарочно написанных, чтобы дать нам возможность утверждать, будто книга «Урна» не аргентинская; вот они: «…Солнце блестит на стеклах и на черепичных крышах. Соловьи поют о том, как они влюблены».

Кажется, обвинения в отрыве поэта от реальности неизбежны: «Солнце блестит на стеклах и на черепичных крышах…» Энрике Банчс писал эти стихи, живя в пригороде Буэнос-Айреса, а, как известно, в пригороде нашей столицы – дома с плоскими крышами, а не с черепичными; далее: «Соловьи поют о том, как они влюблены»: «соловей» – образ, взятый не из действительности, а скорее из литературы, из греческой и европейской литературной традиции. В обращении к этим условным образам, к этим выдуманным черепичным крышам и соловьям нет, конечно, никакой связи с аргентинской архитектурой и орнитологией, зато есть чисто аргентинская стыдливость и недомолвка. Банчс, говоря о гнетущем его горе, о женщине, которая его бросила и оставила в опустевшем для него мире, прибегает к таким условным, иноземным образам, как черепичные крыши и соловьи, – и факт этот весьма значителен: он свидетельствует о характерной для аргентинца недоверчивости, замкнутости, о боязни исповедей и доверительных бесед.

Не знаю, стоит ли говорить о вещах вполне очевидных, но идея, будто литературы должны различаться в соответствии с характерными чертами их стран, относительно нова, и так же нова и произвольна идея, вменяющая в обязанность писателю говорить только о своей стране. Не будем ходить далеко за примером: никто еще не покушался на право Расина считаться французским поэтом за то, что он выбирал для своих трагедий античные темы. Думаю, Шекспир был бы поистине изумлен, если бы его попытались ограничить только английской тематикой и если бы ему заявили, что, как англичанин, он не имел никакого права писать «Гамлета» на скандинавскую тему или «Макбета» – на шотландскую. Кстати, культ местного колорита пришел в Аргентину из Европы, и националисты должны были бы отвергнуть его как иностранное заимствование.

Однажды мне попалось одно любопытное утверждение о том, что подлинно национальная литература может обойтись и, как правило, обходится без всякого местного колорита; я нашел эту мысль в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Гиббон заметил, что в Коране, книге исключительно арабской, нет ни одного упоминания о верблюдах. Она была написана Магометом, а Магомет, будучи арабом, знать не знал, что верблюды – это что-то специфически арабское, для него эти животные были частью повседневной действительности, самой по себе ничем не примечательной. В отличие от него фальсификатор, турист, арабский националист первым делом «выставит» верблюда и начнет прогонять целые караваны верблюдов через каждую страницу, – а Магомета это не волновало: он был арабом и знал, что можно оставаться арабом и не сидя на верблюде. Так вот, мне кажется, мы, аргентинцы, в этом смысле должны походить на Магомета и верить в возможность оставаться аргентинцем и без нагромождений местного колорита.

Я позволю себе здесь одно признание, совсем коротенькую исповедь. В течение многих лет я писал книги, ныне, к счастью, забытые, в которых пытался воплотить вкусы и суть предместных районов Буэнос-Айреса; и, естественно, я безмерно увлекался предместной лексикой, не избегал и таких словечек, как «кучильеро», «милонга», «тапиа» и тому подобных – так я писал те забытые и достойные забвения вещи. Затем, где-то год назад, я написал рассказ под названием «Смерть и буссоль»: это что-то вроде описания ночного кошмара, в котором фигурируют деформированные ужасными сновидениями реалии Буэнос-Айреса. И вот, после того как этот рассказ был опубликован, друзья сказали мне, что наконец-то почувствовали в моей прозе привкус буэнос-айресского предместья. Так после стольких лет бесплодных поисков мне это удалось – а все потому, что я намеренно не искал этого привкуса, а просто отдался во власть сна!

Мне хотелось бы обратиться к такой прославленной книге, как «Дон Сегундо Сомбра» Гуиральдеса, на которую постоянно ссылаются «националисты», утверждая, будто «Дон Сегундо Сомбра» – это и есть народная книга. Но если сравнить этот роман с традициями гаучо, то прежде всего заметны различия. «Дон Сегундо Сомбра» изобилует метафорами, не имеющими ничего общего с деревенской народной речью, зато очень схожими с метафорами, употребимыми в литературной среде Монмартра того времени. Что касается фабулы и сюжета, то в них легко заметить влияние «Кима» Киплинга, чье действие происходит в Индии и который, в свою очередь, был написан под влиянием «Гекльберри Финна» – миссисипской эпопеи Марка Твена. Говоря все это, я вовсе не принижаю ценность аргентинского романа, наоборот, я хочу сказать, что эта книга не могла бы появиться, если бы Гуиральдес еще задолго до написания романа не был знаком с поэтической техникой французской литературы своего времени и с творчеством Киплинга; то есть для этой аргентинской книги были необходимы Киплинг, Марк Твен и метафоры французских поэтов, и оттого что роман вобрал в себя эти влияния, он – повторяю – не стал менее аргентинским.

Я хочу отметить еще одно противоречие: на словах националисты превозносят творческие способности аргентинца, а на деле они ограничивают нашего писателя, сводя возможности его поэтического самовыражения к куцым местным темкам, как будто мы не можем говорить о мировых проблемах. А вот еще одно утверждение. Считается, что мы, аргентинские писатели, в своем творчестве должны придерживаться определенной традиции, связанной прежде всего с испанской литературой. И это тоже ограничение наших возможностей; для доказательства можно привести много примеров, остановлюсь на двух. Первый: всю историю аргентинской литературы можно безошибочно определить как активное стремление для собственного самоутверждения «отделиться» от Испании. Второй: для нас возможность получить эстетическое наслаждение от чтения испанской литературы – наслаждение, которое лично я вполне разделяю, – связана с определенным трудом: требуется одолевать классический испанский язык. Сколько раз я давал не очень сведущим в литературе людям переводные книги английских или французских авторов – и они им нравились сразу, без всяких усилий с их стороны; когда же я предлагал своим друзьям произведения испанцев, то замечал, что без специального опыта чтения эти книги нравятся меньше. Поэтому тот факт, что некоторые прославленные аргентинские писатели ориентировались на испанскую литературу, свидетельствует не столько о генетически унаследованных способностях, сколько об образованности этих писателей.

Подхожу еще к одному суждению по проблеме отношения аргентинского писателя к традициям; я его недавно вычитал, и оно меня очень удивило. Мы, аргентинцы, дескать, оторваны от прошлого; существовал как бы некий разрыв в преемственности между нами и Европой. Из этого суждения вытекает, будто мы, аргентинцы, живем словно в первые дни творения; попытки вникнуть в европейские темы и идеи – иллюзорны, ошибочны, мы должны осознать наше одиночество, и незачем нам претендовать на равенство с европейцами.

Это суждение мне кажется необоснованным. Я понимаю, что многие его приемлют, так как в этой декларации нашего одиночества, упадничества и примитивизма есть, как и в экзистенциализме, некое очарование патетики. Разделяя эту идею, многие чувствуют себя одинокими, безутешными и потому в какой-то степени оригинальными. Однако я замечал, что у нашего народа, как у всякой молодой нации, очень развито чувство истории. Все случившееся в Европе, все драматические события последних лет имели у нас глубокий резонанс. Споры между сторонниками франкистов и республиканцев во время Гражданской войны в Испании, между сторонниками немецких нацистов и союзников принимали подчас очень ожесточенный характер. Если бы мы действительно были оторваны от Европы, ничего этого не было бы. Так же глубоко мы чувствуем и историю Аргентины, что вполне естественно: ведь она кровно и хронологически очень близка нам. Имена исторических личностей, битвы гражданских войн, война за независимость – все это, связанное с нашим временем и с нашими семьями, мы воспринимаем близко к сердцу.

Какова аргентинская традиция? Думаю, в этом вопросе нет никакой проблемы и на него можно ответить предельно просто. Я думаю, наша традиция – это вся западная культура. И считаю, что у нас на нее даже больше прав, чем у жителей любой из стран Запада. Вспоминаю эссе североамериканского социолога Торстейна Веблена об удельном весе евреев в западной культуре. Веблен задается вопросом, связано ли это с прирожденным превосходством евреев, и отвечает: нет. По его мнению, здесь дело в другом: евреи существуют внутри данной культуры и в то же время не связаны с ней каким-то особым чувством принадлежности, «почему им гораздо легче вносить новое в культуру Запада». То же самое можно сказать об ирландцах и английской культуре. Нелепо думать, будто изобилие ирландских имен в английской литературе и философии – результат какого-то расового превосходства. Многие из прославленных ирландцев (Шоу, Беркли, Свифт) были потомками англичан без малейшей примеси кельтской крови, но чувство, что они ирландцы, что они другие, придало им сил для обновления английской культуры. Мне кажется, мы, аргентинцы и вообще латиноамериканцы, ровно в такой же ситуации. И вправе браться за любые европейские темы безо всяких предрассудков – с той дерзостью, которая обещает (и приносит на наших глазах) счастливые плоды.

Я не хочу сказать, что начинания аргентинцев обязательно ждет удача; по-моему, проблема традиции и аргентинского духа – это нынешняя и скоротечная форма старой как мир проблемы детерминизма. Допустим, я хочу коснуться стола рукой и думаю, какую руку использовать: левую или правую? Воспользуйся я правой, детерминисты скажут, что иначе и быть не могло, поскольку к этому вела вся история мира и коснуться стола левой рукой означало бы чудо. Но используй я левую руку, они опять сказали бы, что все вело именно к этому. Так вот, с литературными темами и приемами дело обстоит ровно так же. Все, что у нас, аргентинских писателей, окажется удачным, будет принадлежать аргентинской традиции, как разработка итальянских тем у Чосера и Шекспира принадлежит традиции английской.

Кроме того, мне кажется, что в основе всех этих преждевременных споров о завтрашних литературных свершениях – одна ошибка: они преувеличивают роль замыслов и планов. Возьмем Киплинга. Он посвятил жизнь литературе, исповедовавшей определенные политические идеалы, хотел сделать свои произведения орудием пропаганды, но в конце жизни был вынужден признать, что истинную суть им написанного автор, как правило, не понимает, и припомнил по этому поводу Свифта, который задумывал «Путешествия Гулливера» как свидетельские показания против человечества, а оставил потомкам книжку для детей. Платон говорил, что поэты – писцы бога, который подчиняет себе каждого наперекор его желаниям и замыслам, как магнит подчиняет себе железные кольца, соединяя их в цепь.

Поэтому скажу еще раз: не надо ничего бояться, наше достояние – весь мир. Будем браться за любые темы, не думая, аргентинцы мы или нет, потому что либо мы обречены быть аргентинцами, а значит, уже так или иначе аргентинцы, либо стремление быть аргентинцем – попросту поза и маска.

По-моему, забывшись преднамеренным сном, который называют творчеством, мы не изменим своей природе – и аргентинцев, и настоящих или хотя бы сносных писателей.

1951

Немецкая литература в эпоху Баха

В прославленном эссе Де Куинси «Убийство как одно из изящных искусств» встречается отсылка к книге, посвященной Исландии. В этой книге, написанной голландским путешественником, есть одна глава, которая снискала славу в английской литературе; несколько раз ее цитирует Честертон. Глава называется «О змеях в Исландии»; очень короткая, исчерпывающая и лаконичная, она состоит из одной-единственной фразы: «Змей в Исландии нет». Вот и все.

Задача, которую я себе поставил, – это описание немецкой литературы в эпоху Баха.

После ряда разысканий у меня возникло искушение уподобиться автору той книги об Исландии и коротко заявить: в эпоху Баха литературы не было. Но такой лаконизм, по моему мнению, граничит с презрением, это было бы неучтиво. К тому же это было бы и несправедливо, коль скоро речь идет об эпохе, породившей столько дидактических поэм в стиле Поупа, столько басен в стиле Лафонтена, столько эпопей в стиле Мильтона. К этому следует добавить, что литературные общества в ту пору переживали действительно небывалый расцвет. Процветали также и полемики, полные страсти, которой была лишена литература.

К тому же мне пришло в голову, что к литературе можно подходить с двумя различными критериями. Первый из них – гедонистический, мера его – удовольствие, и этим критерием пользуются читатели; с этой точки зрения эпоха Баха действительно была бедна на литературу. Но существует и другой критерий – им пользуется история литературы, гораздо более гостеприимная, нежели сама литература; и с этой точки зрения речь идет о важной эпохе, подготовившей последующую эпоху Просвещения, а затем и классическую эпоху немецкой литературы, самую богатую для Германии и одну из самых богатых для всех литератур: эпоху Гёте, Гёльдерлина, Новалиса, Гейне и многих других.

Такое явление – бедная эпоха – не уникальный случай в немецкой литературе. Все источники согласно утверждают: немецкая литература не последовательна, а периодична и прерывиста. В ней отмечаются эпохи расцвета, между которыми – почти бесплодные эпохи темноты и инерции.

Объяснений этому феномену ищут давно. Насколько мне известно, таковых найдено три. Первое объяснение – политического характера. Утверждают, что Германия, служившая военным лагерем для всех европейских армий, периодически подвергалась вторжениям и разрушению. (Такое случилось и совсем недавно.) Так вот, затмения в немецкой литературе соответствуют этим уничтожительным войнам. Объяснение хорошее, однако я не считаю его достаточным.

Вторым объяснением предпочитают пользоваться в историях немецкой литературы, составленных самими немцами. Считается, что в эти темные эпохи истинный германский дух не мог пробить себе дорогу, потому что посвятил себя подражанию иностранным моделям. Это верно; однако же напрашиваются сразу два возражения: можно заметить, что, когда дух страны крепок, иностранные экзотические влияния не ослабляют, а лишь упрочивают национальный дух. Такое явление наблюдается в эпоху барокко, предшествующую той, которую я намереваюсь рассмотреть, – эпохе Баха. Семнадцатый век в Германии называют «веком барокко». Так вот, в семнадцатом веке, блистательном для страны, главенствовали как раз такие зарубежные влияния, однако они ничуть не притесняли германский дух. Он, этот дух, их ассимилировал и использовал.

Попутно хочу отметить – ведь для нас это любопытный факт, – что главнейшее влияние на немецкую литературу семнадцатого века оказывала литература Испании. Мы наблюдаем влияние «Сновидений» Кеведо в творчестве Иоганна Михаэля Мошероша, первейшего немецкого сатирика тех времен, автора книги под названием «Диковинные и истинные видения». Мошерош утверждает, что в этой книге отображены всевозможные деяния людей, окрашенные в естественные цвета лицемерия, лжи и тщеславия. Очевидно, что именно влияние Кеведо наполняет жизнью немецкую книгу.

Более прославлен случай Гриммельсгаузена. Гриммельсгаузен был знаком с испанскими плутовскими романами, с неполным переводом «Дон Кихота», с новеллой «Ринконете и Кортадильо» и с немецкой версией «Гусмана де Альфараче» Матео Алемана, и он задумал применить технику испанского плутовского романа к немецкой жизни времен Тридцатилетней войны. Этот проект, безусловно, удался.

Испанский плутовской роман очень легко упрекнуть в ограниченности тематики. Он действительно не охватывает всего богатства нищенской народной жизни в Испании. Речь в нем идет скорее о мелких злоключениях, зачастую из жизни слуг.

Если мы сопоставим «Пройдоху» Кеведо с его же сатирическими куплетами, в которых появляются проститутки, сутенеры, убийцы и грабители, то мы увидим, что существует и другая преступная жизнь и что жизнь отщепенцев представлена в стихах гораздо ярче, нежели в плутовском романе о доне Паблосе.

Гриммельсгаузен удачно применяет технику испанского плутовского романа к жизнеописанию солдата по прозвищу Симплициссимус во время Тридцатилетней войны. Есть и другое важное отличие от иберийских образцов: испанский плутовской роман писался с нравственными и сатирическими целями, а вот у «Симплициссимуса» Гриммельсгаузена – особенно в первых книгах – нет, кажется, иных задач, кроме отражения, как в огромном зеркале, всех ужасов немецкой жизни в Тридцатилетнюю войну. Затем, по мере того как роман обретал успех, Гриммельсгаузен добавлял к нему новые главы. В последних книгах наблюдается явление, типичное для немецкого склада ума: роман отходит от реальных событий и превращается в аллегорию. В последней части герой множества кровавых приключений становится отшельником, находит себе пристанище в Шварцвальде, а затем на необитаемом острове. Такой островной финал значим для немецкой литературы, поскольку он предвещает появление большого количества книг, получивших распространение позже, в восемнадцатом веке, то есть как раз в эпоху Баха. «Симплициссимус» предвещает появление нового жанра, в Германии именуемого «Robinsonaden» – книг, подражающих роману Даниэля Дефо «Робинзон Крузо».

«Робинзон Крузо» произвел на немцев сильнейшее впечатление. Подражаний было не счесть. В конце концов случилось даже такое: немцы настолько вдохновились идеей одиночества человека на острове, что разрушили главный ее пафос – человек на острове один – и принялись писать романы, в которых наличествовало одновременно по тридцать—пятьдесят Робинзонов; такие романы больше не были историями о человеческом одиночестве и долготерпении, они превратились в истории о предприимчивых колонистах или в политические утопии.

А теперь я возвращаюсь к заявленной в начале проблеме: к проблеме бесплодия и темноты целых эпох, регулярно наблюдаемых в истории немецкой литературы.

Я полагаю, что, помимо политических обстоятельств и влияния зарубежных литератур (каковые, наперекор патриотически настроенным критикам, не всегда являются вредоносными), существует и третья причина, которая мне представляется самой вероятной из всех, к тому же не исключает другие факторы и, возможно, является первоосновной. Я полагаю, что причина этих темных эпох в немецкой литературе коренится в немецком характере. Немцы неспособны действовать спонтанно, они всегда нуждаются в оправдании для своих действий. Им необходимо увидеть самих себя как будто со стороны, необходимо получить одобрение, прежде чем взяться за дело.

Этот вывод подтверждается тем, что немцы в течение долгого времени были не народом деятелей (каковым стали недавно), а народом мечтателей. По этому поводу мне вспоминается знаменитая эпиграмма Гейне: в ней говорится, что Господь даровал французам власть над землей, англичанам – власть над морями, а немцам – власть над облаками. А еще вспоминается знаменитое стихотворение Гёльдерлина, озаглавленное «К немцам». В нем Гёльдерлин призывает своих соотечественников не потешаться над ребенком, который с кнутом и шпорами гарцует на деревянной лошадке, поскольку немцы и сами как этот мальчуган: они бедны свершениями и богаты мыслями. А потом Гёльдерлин задается вопросом, может ли случиться так, что из облака не родится молния, что из темного листа не родится золотой плод, и разве молчание немецкого народа – это не торжественное затишье перед началом праздника, не трепет, возвещающий явление Бога?

Помимо этих литературных примеров, я полагаю, мы все можем вспомнить и примеры из германской политики.

Не знаю, помните ли вы, что в начале войны 1914 года немецкому канцлеру Бетман-Гольвегу пришлось объяснять, отчего немцы нарушили обещание соблюдать нейтралитет и совершили военное вторжение. Любой политик из любой другой части света подыскал бы в свою защиту какую-нибудь уловку, подобрал бы аргументы. Гольвегу же для оправдания этого, очевидно незаконного, нападения пришлось выстроить целую теорию законности, и в итоге он в своей речи заявил, что немцы не обязаны подчиняться какому-то договору, поскольку договор – это всего-навсего клочок бумаги.

То же, в еще более обостренной форме, мы видели и при нацизме. Немцам было недостаточно проявлять жестокость: они посчитали необходимым заранее создать теорию жестокости, оправдание жестокости в виде этического постулата.

Мне кажется, этим можно объяснить темные эпохи в немецкой литературе. Речь идет об эпохах приготовления, когда немецкий дух принимает какое-то решение.

Я часто вспоминаю проект Поля Валери: написать историю литературы без имен собственных. Историю, в которой все школы, все книги мира будут представлены так, как будто их написал один автор, единый всемирный дух. Мне кажется, мы мало чем рискуем, если воспользуемся подходом Валери. Мы можем предположить, что вся немецкая литература – это порождение немецкого духа. И тогда сможем предположить, что время, когда жил Бах (то есть с 1675 по 1750 год), соответствует периоду размышления немецкого духа, готовящего блистательную эпоху Гёльдерлина, Лессинга, Гёте, Новалиса, а позже и Гейне.

Одна из характеристик эпохи Баха – страстные полемики, повторяющие те, что происходят в других частях Европы.

А еще мне кажется, что даже само слово «Германия», когда мы ведем речь о временах Баха, может оказаться ошибочным. Говоря «Германия» сегодня, мы думаем о большом объединенном государстве; но в то время это было скопище маленьких королевств, княжеств и герцогств, независимых друг от друга. В какой-то мере тогдашняя Германия являлась задворками Европы.

Убедительным подтверждением этому служат мнения о данной эпохе, принадлежащие самим немцам. Мы приведем в пример двух прославленных немцев, Лейбница и Фридриха Прусского.

Лейбниц – автор трактата, в котором он выступил в защиту немецкого языка. В этом трактате он рекомендует немцам культивировать свой язык, он говорит, что этот язык при надлежащей обработке может сделаться из туманного и неуклюжего таким же кристально ясным, как французский. Лейбниц приправляет свой трактат патриотическими рассуждениями, а затем в течение всей оставшейся жизни пишет только по-французски.

Я считаю, что решение Лейбница отстраниться от своего языка и всегда писать на языке иностранном – это свидетельство его подлинных мыслей. Лейбниц был человек всеобъемлющего любопытства. Естественно, он заинтересовался строем родного языка, однако при этом Лейбниц ощущал его провинциальность.

У нас есть даже более красноречивый пример – это случай Фридриха Великого. Фридрих однажды сказал, что не верит в способность немецкой литературы породить хоть какое-то хорошее произведение. А когда он познакомился с «Песнью о Нибелунгах», то посчитал ее незрелой и варварской. Известно к тому же, что Фридрих Великий основал Академию, и все члены этой Академии писали по-французски. То были французские литераторы, к которым в Германии относились с провинциальным благоговением.

Есть и другие примеры, подтверждающие провинциальный характер тогдашней Германии.

Обратимся к случаю доктора Джонсона. Доктор Джонсон уже стариком решил изучить неизвестный ему иностранный язык, чтобы проверить, сохранил ли он до сих пор свои интеллектуальные способности. И Джонсон выбрал голландский язык – ему не пришло в голову учить немецкий. Это означает, что немецкий в ту пору был языком настолько же провинциальным, настолько же второстепенным, как теперь голландский, – его легко можно было не принять в расчет.

А теперь я возвращаюсь к дискуссиям, кипевшим в то время. Была среди них знаменитая полемика между Готтшедом и двумя швейцарскими литераторами: Бодмером и Брейтингером. Готтшед претендовал на роль литературного диктатора своего времени, он долго жил в Лейпциге и опубликовал там много книг. Швейцарцы перевели «Потерянный рай» Мильтона, один из них написал эпическую поэму о потопе, а другой – о Ное. Швейцарцы защищали – кстати говоря, совершенно бескорыстно – право поэзии на воображение, и этим они пробудили гнев Готтшеда, приверженца французского вкуса. Готтшед издал свое «Поэтическое искусство», в котором отстаиваются три Аристотелевых единства: действия, места и времени. Очень любопытно сопоставить эту апологию Готтшеда с другими, появившимися в разных частях Европы. Сочинение Готтшеда пропитано провинциальным духом бюргерской Германии. Это чувствуется и в ответах его швейцарских оппонентов.

Готтшед утверждает, что театральные пьесы должны быть ограничены единством действия – то есть в них должен развиваться только один сюжет, единством места – все должно происходить в одном месте, и единством времени. Требование единства времени всегда толковалось как двадцать четыре часа. Готтшеду сутки показались чрезмерным сроком – по вполне бюргерской причине. Он пишет, что в крайнем случае допускает двенадцать часов и это должны быть дневные, а не ночные часы. А затем – не сознавая собственного лукавства – добавляет такое замечательное соображение: в двадцать четыре часа действия театральной пьесы не должны входить ночные часы, потому что – как объясняет нам Готтшед – по ночам следует спать. Готтшед, верный бюргерской идее о вреде ночебродства, распространяет этот принцип и на двадцать четыре часа действия сценического произведения.

В те времена жил поэт Гюнтер, еще один любопытный образчик той эпохи. О нем говорится во всех историях немецкой литературы. Стихи Гюнтера ничтожны, если мы возьмемся их читать, не зная, в какую эпоху они написаны; они хороши лишь в сравнении с произведениями других немецких поэтов тех лет. Я процитирую несколько строк из стихотворения Гюнтера, где речь идет о Христе:

Христос, спаситель мой! Я вновь тебе молюсь.

В бессилии в твои объятия валюсь:

Моя земная жизнь страшней любого ада.

Я чую ад внутри, я чую ад вовне.

Так что ж способно дать успокоенье мне?

Лишь только смерть моя или твоя пощада![600]

Этот поэт важен как представитель пиетизма – религиозного течения времен Баха. Оно возникло внутри лютеранской церкви. Пиетизм можно трактовать так: Мартин Лютер начал отстаивать свободу христианина-человека, нападая на авторитет церкви. В одном из своих трактатов «О свободе христианина» он обосновал такой парадокс: христианин властвует над всем и всеми вещами; христианин подчинен всему и всем вещам.

Лютер перевел Библию на немецкий. Этот перевод дает начало современному немецкому языку, это его первый литературный документ. Лютер объявил, что сила человека – в нем самом; не в авторитете церкви, а в его собственном сознании. Основываясь на этом принципе, Лютер заклеймил продажу папских индульгенций.

Католическая церковь оправдывает продажу индульгенций с помощью любопытной доктрины. Во времена Лютера говорили и верили, что Христос и мученики за свою жизнь накопили бесконечное число заслуг и заслуг этих больше, нежели требуется для их спасения. И родилось представление, будто избыточные заслуги Христа, Богоматери и мучеников постепенно накопились на небесах и составили так называемую Thesaurus Meritorum, сокровищницу добрых дел.

Предположили также, что верховный понтифик владеет ключом от этой небесной сокровищницы и может распределять благодать между верующими. Было объявлено, что люди, покупающие индульгенции, покупают некоторую часть бесконечных заслуг, хранящихся на небесах.

Лютер это верование опроверг. Он заявил, что представление о заслугах, хранящихся на небесном складе, не имеет смысла. Он также сказал, что для спасения не требуются дела, достаточно одной веры. Важно, чтобы всякий христианин верил в собственное спасение, и этим он будет спасен.

Позднее, одержав победу, лютеранство в свою очередь тоже превратилось в церковь. В Германии лютеранство сделалось вторым папством, не менее суровым, чем первое. И тогда многие верующие в Германии начали выступать против такой суровости, против чрезмерно догматического характера лютеранства; люди хотели вернуться к более сердечной религии. Таких людей, пожелавших восстановить прямое общение человека с Богом, назвали пиетистами.

Их прославленный вождь носил фамилию Шпенер. Шпенер начал собирать верующих в своем доме; эти собрания получили название «собрания благочестия» или «собрания благочестивых людей». Враги называли таких людей «пиетистами». И с этим словом случилось то же, что случается со многими издевательскими прозвищами: его приняли те самые люди, над которыми насмехались. Такое в истории случалось не раз. В Англии так произошло со словом «тори». А совсем в другой области подобное явление мы наблюдали с течением кубистов. Слово «кубист» было насмешливой кличкой, вышедшей из-под пера враждебно настроенного критика, увидевшего на картине скопище кубов. «Qu’est-ce que cela? C’est du cubisme?»[601] А потом определение «кубизм» было принято осмеянными художниками.

Шпенер добивался нескольких целей. Одна – чтобы люди собирались для чтения Библии. Вторая – звучало это, должно быть, странно – чтобы люди практиковали христианство. Чтобы каждый христианин предоставлял очевидные доказательства, что он является таковым: праведная жизнь, чистота нравов, безупречное поведение. Шпенер говорил, что каждый христианин должен воспринимать себя как священника и принимать участие в управлении церковью. Шпенер предлагал проявлять терпимость к инакомыслию и проповеди читать тоже по-другому: он выступал за менее риторичный и более сердечный стиль.

Потом движение пиетистов сошло на нет, потому что пришло новое движение: Просвещение, которое пыталось все подчинить рассудку. Но оно отчасти и было сформировано предыдущим движением.

Подводя итог сказанному, мы подходим к такому выводу, к такому факту: Бах творил свою музыку в эпоху, крайне бедную в литературном смысле; однако – вот очень важное уточнение – эпоха была бедна на долговечные произведения, но она не была таковой, если судить с точки зрения интеллектуальной активности. То была эпоха споров, дискуссий, брожения умов.

А факт соседства великой музыки с бедной, почти отсутствующей литературой может привести нас к подозрению, что у каждой эпохи есть собственное выражение, одно-единственное; что эпохи, обретшие его в одном из искусств, не обретут его в другом.

И тогда мы осознаем, что перед нами не парадокс, а естественное явление: сосуществование великой музыки Иоганна Себастьяна Баха с бедной литературой.

1953

Часть VII

Под диктовку

1956–1986

Предисловия

Акутагава Рюноскэ

«В стране водяных. Зубчатые колеса»

Фалес измерил тень от пирамиды, чтобы рассчитать ее высоту; Пифагор и Платон учили о переселении душ; семьдесят толковников, расселенных по отдельности на острове Фарос, за семьдесят дней непрерывного труда изготовили семьдесят абсолютно одинаковых переводов Пятикнижия; Вергилий во второй из «Георгик» превознес тончайший шелк, который выделывают китайские мастера, а на днях кучка верховых в провинции Буэнос-Айрес сражалась за первенство в персидской игре под названием «поло». Достоверны они или апокрифичны, все разнородные сообщения, которые я только что привел (и к которым, среди бесчисленного прочего, стоило бы прибавить появление Аттилы в песнях «Старшей Эдды»), – это вехи следующих один за другим этапов запутанного, многовекового и по сей день не законченного процесса: открытия Востока народами Запада. У этого процесса есть, понятно, и оборотная сторона: сам Запад открыт Востоком. Сюда относятся миссионеры в желтых одеждах, отправленные буддистским императором в Александрию, завоевание христианской Испании воинами ислама и зачаровывающие, а порой ужасающие книги Акутагавы.

Четко разделить восточное и западное у Акутагавы, видимо, невозможно, да и сами термины в конечном счете не исключают друг друга: христианство, восходящее к наследию семитов, сегодня характеризует Запад. И все же я бы не стал спорить с утверждением, что темы и чувства у Акутагавы восточные, а иные приемы поэтики – западные. Так, в новеллах «Кэса и Морито» и «Расёмон» перед нами несколько версий одного сюжета, пересказанного разными героями, – ход, использованный Браунингом в «Кольце и книге». Напротив, некая скрытая печаль, внимание к внешнему, легкость штриха кажутся мне, при неизбежных издержках любого перевода, чертами глубоко японскими. Непривычное и страшное царят на страницах Акутагавы, но не в его стиле, всегда сохраняющем прозрачность.

Акутагава изучал английскую, немецкую и французскую литературу; темой его кандидатской диссертации было творчество Уильяма Морриса; он постоянно возвращался к Шопенгауэру, Йейтсу и Бодлеру. Одной из главных задач, которые он перед собой ставил, было новое, психологическое истолкование традиций и преданий его народа.

По словам Теккерея, думать о Свифте – все равно что думать о падении империи. Тот же процесс повсеместного распада и агонии открывается перед читателями в двух повестях, составивших данную книгу. В первой автор прибегает к приему бичевания человеческого рода под видом фантастических животных; может быть, его натолкнули на эту мысль звероподобные свифтовские йеху, пингвины Анатоля Франса или поразительные царства, по которым странствует каменная обезьяна в известной буддистской аллегории. По ходу рассказа Акутагава забывает о принятых условностях сатирического жанра, каппы становятся у него людьми и ничтоже сумняшеся ссылаются на Маркса, Дарвина и Ницше. По канонам литературы это, конечно, просчет, но на деле заключительные страницы повести проникнуты невыразимой меланхолией, поскольку чувствуешь, как в воображении автора блекнет все: и окружающая действительность, и сны его собственного искусства. Вскоре Акутагава покончил с собой; для автора заключительных страниц «В стране водяных» мир капп и людей, мир, живущий по законам будней и по правилам эстетики, одинаково бессмысленны и скоротечны. Еще более прямое свидетельство охватывающих его сознание потемок – повесть «Зубчатые колеса». Как в стриндберговском «Аде», эта повесть – беспощадный и методичный дневник постепенного помрачения ума.

Я бы сказал, что встреча двух культур неизбежно трагична. После предпринятого в 1868 году рывка Японии удалось стать одной из величайших военных держав, нанести поражение России и заключить союз с Великобританией и Третьим рейхом. За похожим на чудо обновлением последовал, естественно, гибельный и мучительный духовный кризис. Одним из гениев и жертв этой метаморфозы стал Акутагава, ушедший из жизни 24 июля 1927 года.

1959

Эдуард Гиббон

«Страницы истории и автобиографии»

Эдуард Гиббон появился на свет в окрестностях Лондона 27 апреля 1737 года и принадлежал к старинному, но не особенно знатному роду: среди его предков был некий Марморарий – придворный зодчий XIV века. Мать, Джудит Портен, по-видимому, бросила его на произвол судьбы с первых же лет чреватой опасностями жизни. Вряд ли он выкарабкался бы из многочисленных и неотступных болезней без преданной незамужней тетки, Кэтрин Портен. Позже наш герой назовет ее истинной матерью своего ума и здоровья; тетка научила его читать в возрасте настолько раннем, что годы учения забылись и он, казалось, так и родился с книгой в руках. К семи годам, ценой нескольких слез и изрядного количества крови, он в общих чертах усвоил латинский синтаксис. Любимым чтением стали Эзоповы басни, эпопеи Гомера в величавом переводе Александра Поупа и «Тысяча и одна ночь», только что открытые Галланом воображению европейцев. Вскоре к восточным чудесам прибавились классические – прочитанные в оригинале «Метаморфозы» Овидия.

В четырнадцать он впервые услышал зов истории: дополнительный том римской истории Эчарда раскрыл перед ним все глубины падения империи после смерти Константина. «Мыслями я был на переправе готов через Дунай, когда звавший к обеду колокол некстати отрывал меня от пиршеств духа». Вслед за Римом Гиббона околдовал Восток, он с головой ушел в биографию Магомета, ныряя во французские и латинские переводы арабских источников. От истории по закону естественного притяжения перенесся к географии и хронологии, пытаясь в свои пятнадцать лет примирить системы Скалигера и Петавия, Маршема и Ньютона. В это время он поступил в Кембриджский университет. Позже напишет: «Не могу принять на себя даже мысленный долг, дабы измерить и возместить тогдашние справедливые или великодушные расходы». О древности Кембриджа он замечает: «Может быть, я и взялся бы за беспристрастное исследование легендарного или истинного возраста двух наших братских университетов, но, боюсь, вызвал бы среди их до фанатизма преданных питомцев ожесточенные и непримиримые споры. Ограничусь признанием, что оба почтенных учреждения достаточно стары, чтобы стать мишенью для обвинений и упреков в дряхлости. Преподаватели, – добавляет он, – полностью освободили свой ум от трудов чтения, мысли или письма». Не найдя отклика (посещение занятий не было обязательным), юный Гиббон на свой страх и риск пустился в богословские штудии. Чтение Боссюэ обратило его к католичеству; он уверовал или, как пишет сам, уверовал, будто верит, что тело Христово воистину содержится в причастии. Один иезуит крестил его по римскому обряду. Позже Гиббон отправил своему духовному отцу длинное полемическое письмо, «написанное с торжеством, достоинством и наслаждением мученика». Быть студентом Оксфорда и исповедовать католичество – вещи несовместимые. Юный и пылкий вероотступник был предан университетскими властями изгнанию и отправлен отцом в Лозанну, тогдашний оплот кальвинизма. Он поселился у протестантского пастора, господина Павийяра, который за два года бесед наставил юношу на путь истинный. Гиббон провел в Швейцарии пять лет, оставившие по себе привычку к французскому языку и литературе. На эти годы падает единственный романтический эпизод в биографии нашего героя: он влюбляется в мадемуазель Кюршо, позднее – мать госпожи Де Сталь. Отец в письме запрещает даже думать об этом браке; Эдуард «как влюбленный вздохнул, но как сын не посмел ослушаться».

В 1758 году он вернулся в Англию. Первым литературным трудом юноши стало собирание библиотеки. К покупке книг он не примешивал ни чванства, ни тщеславия и спустя годы смог убедиться в справедливости снисходительной максимы Плиния, согласно которой нет такой плохой книги, где не нашлось бы хоть толики хорошего[602]. В 1761 году увидела свет первая публикация Гиббона на привычном для него французском языке. Статья именовалась «Essai sur l̕etude de la littérature»[603] и защищала классическую словесность, приниженную энциклопедистами. Гиббон замечает, что на родине его труд встретили холодным безразличием, едва ли прочли и немедленно забыли.

Предпринятое в 1765 году путешествие в Италию потребовало от нашего героя нескольких лет подготовки по книгам. Он увидел Рим. В первую свою ночь в Вечном городе он не сомкнул глаз, пробужденный и взбудораженный гулом бесчисленных слов, вобравших в себя здешнюю историю. В автобиографии он пишет, что не может ни забыть, ни выразить тогдашних чувств. Он был на развалинах Капитолия, когда босоногие монахи запели заутреню в храме Юпитера: тут его и озарила мысль воссоздать упадок и разрушение Рима. Сначала громада замысла напугала его, решившего ограничиться историей независимой Швейцарии, которую он так и не закончил.

К этому времени относится один эпизод. Еще в начале XVIII века деисты заявили, будто Ветхий Завет – не божественного происхождения, поскольку на его страницах не упоминается ни бессмертие души, ни доктрина о будущих карах и наградах. Если не углубляться в некоторые неоднозначные пассажи, наблюдение в целом верное; Пауль Дейссен в «Philosophie der Bibel»[604] позднее пишет: «Вначале семитские народы не подозревали о бессмертии души, оставаясь в этом неведении до самой встречи с иранцами». В 1737 году английский богослов Уильям Уорбертон опубликовал пространный труд под названием «The Divine Legation of Moses»[605], где парадоксальным образом провозгласил, будто отсутствие каких бы то ни было отсылок к бессмертию – довод как раз в пользу божественной авторитетности Моисея, знавшего-де, что послан Господом, а потому не нуждавшегося в подпорках сверхъестественных наград или кар. В изобретательности автору не откажешь. Однако он не мог не понимать, что деисты выставят против него языческое наследие греков, где будущие кары и награды тоже не упоминаются, но это вовсе не доказывает его божественного происхождения. Спасая свой основной тезис, Уорбертон решил приписать систему посмертных отличий и мучений верованиям греков и принялся отстаивать мысль, будто именно в этом заключалось содержание Элевсинских мистерий. Деметра потеряла свою дочь Персефону, похищенную Гадесом, и после многолетних поисков по всему свету нашла ее в Элевсине. Таков мифологический исток тамошних обрядов; сначала они были земледельческими (Деметра – богиня плодородия), а потом, следуя метафоре, позже употребленной апостолом Павлом («так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении»), стали символизировать бессмертие души. Как Персефона возвращается в мир из подземного царства Гадеса, так и душа воскресает после смерти. Легенда о Деметре рассказана в одном из Гомеровых гимнов, где, кроме того, говорится, что посвященный найдет в смерти счастье. Что до смысла мистерий, Уорбертон был, видимо, прав; иное дело – загробное великолепие, на которое и ополчился Гиббон. В шестой книге «Энеиды» рассказано о сошествии героя и Сивиллы в царство мертвых; по мысли Уорбертона, речь идет о посвящении законодателя Энея в Элевсинские мистерии. Спустившись к Аверну и елисейским полям, Эней выходит потом через ворота слоновой кости, которые отведены для ложных снов, а не через роговые, предназначенные для снов пророческих. Стало быть, либо ад в основе своей призрачен, либо нереален мир, в который возвращается Эней, либо герой (как, вероятно, и все мы) – только сон, химера. По Уорбертону, перед нами не иллюзия, а иносказание. Под видом вымысла Вергилий описал устройство мистерий, а чтобы остановить возможного злоумышленника или хотя бы сбить его с дороги, вывел героя через ворота слоновой кости, что, как сказано, обозначает обманчивость сна. Без этого двойного ключа получается, будто Вергилий счел видение, предрекающее величие Рима, простой выдумкой.

В анонимном труде 1770 года Гиббон возражал: не будь Вергилий посвященным, он не смог бы ничего рассказать, поскольку ничего бы и не увидел; но будь он посвящен, он поведал бы еще меньше, поскольку подобное разглашение тайны считалось у язычников наветом и святотатством. Нарушители приговаривались к смерти и подвергались публичному распятию, причем божественный суд действовал и до вынесения приговора, так что даже делить кров с несчастным, обвиняемым в подобной низости, решился бы только безумец. Эти «Critical Observations»[606], сообщает Коттер Моррисон, стали первым опытом Гиббона в англоязычной прозе и, может быть, принадлежат к самым чистым и ясным его страницам. Уорбертон предпочел отмолчаться.

С 1768 года Гиббон отдал все силы подготовке к главному труду. Он и без того знал классиков едва ли не наизусть, а теперь с пером в руке снова читал и перечитывал все источники по истории Рима со времен Траяна до последнего из цезарей Запада. Как выразился он сам, «дополнительный свет» на эти источники «бросали монеты и надписи, география и хронология».

Семи лет потребовал первый том, вышедший из печати в 1776 году и в несколько дней распроданный. Работу увенчали поздравления Робертсона и Юма, а также, по словам автора, «целая библиотека возражений». «Первый удар церковной артиллерии» (опять-таки по его собственному выражению) оглушал. Но вскоре автор понял, что весь этот пустопорожний грохот имеет лишь одну цель – насолить ему, и стал отвечать оппонентам презрением. О Дэвисе и Челсеме он обмолвился в том смысле, что победа над подобными противниками была бы унизительной.

Следующие тома «Упадка и разрушения» вышли в 1781 году. Они были посвящены уже не религии, а истории, а потому их, по свидетельству Роджерса, глотали с молчаливой жадностью. Труд завершился в Лозанне в 1783 году, дата публикации трех последних томов – 1788-й.

Гиббон входил в палату общин, но помянуть его политическую деятельность нечем. Он сам признавался, что молчаливость делала его непригодным для дебатов, а удачи пера отнимали силы у голоса.

Оставшиеся годы заняла работа над автобиографией. В апреле 1793-го он, в связи со смертью леди Шеффилд, вернулся в Англию, где после недолгой болезни тихо скончался 15 января 1794 года. Его последние минуты переданы в очерке Литтона Стрейчи.

Судить о бессмертии литературного произведения – занятие рискованное. Но риск этот во много раз увеличивается, если произведение посвящено истории и создано через века после описываемых событий. И все же, если не считать недовольства Кольриджа и недопонимания Сент-Бева, в целом критики Англии и континента пришли к согласию, за двести лет наделив «Упадок и разрушение Римской империи» титулом классики, подразумевающим известное бессмертие. Слабости – или, если угодно, пристрастия – Гиббона пошли его труду на пользу. Иллюстрируй он некую теорию, читатель одобрял или не одобрял бы книгу с оглядкой на идеи автора. К счастью, Гиббона это не коснулось. Кроме ощутимого в некоторых знаменитых главах предубеждения против религиозных чувств в целом и христианской веры в частности, Гиббон, как легко видеть, отдается событиям, о которых рассказывает, и повествует о них со своеобразным божественным простодушием, уподобляющим рассказ слепой судьбе, самому течению истории. Словно сновидец, понимающий, что спит, или зритель, снисходительный к капризам и прописям сна, Гиббон в своем восемнадцатом веке снова видит сны, которые переживали или видели люди былых веков у стен Византии или в пустынях Аравии. Для своего труда ему пришлось сверить и свести сотни различных текстов, и читать его иронический компендий, право, куда благодарнее, чем рыться в первоисточниках темных и недоступных хронистов. Здравый смысл и неоставляющая ирония – в характере Гиббона. Тацит превозносит благочестие германцев, которые не запирают своих богов в четырех стенах и не отваживаются вырезать их из дерева или мрамора; Гиббон ограничивается замечанием, что храмы и статуи вряд ли стоит искать там, где только вчера обзавелись хижинами. Не говоря прямо, что библейские чудеса не подтверждаются другими источниками, Гиббон порицает непростительную забывчивость язычников, в своих нескончаемых перечнях диковин ни словом не обмолвившихся об остановленных в небе светилах или затмении солнца и сотрясении земли, сопровождавших гибель Иисуса.

Де Куинси назвал историю наукой беспредельной или, по меньшей мере, непредопределенной, ведь одни и те же события можно связать или объяснить совершенно по-разному. Это было сказано в XIX веке. Позже, с развитием психологии и проникновением вглубь неведомых культур и цивилизаций, разнообразие толкований только росло. И все-таки труд Гиббона остается в целости и сохранности; не исключено, что и превратности будущего его не коснутся. Причин здесь две. Первая, и самая важная, – эстетического порядка: он околдовывает, а это, по Стивенсону, главное и бесспорное достоинство литературы. Другая причина – в том, что историк, как это ни грустно, со временем сам становится историей, и нас теперь занимает и устройство лагеря Аттилы, и представление о нем английского дворянина восемнадцатого века. Столетие за столетием Плиния читали в поисках фактов, мы сегодня читаем его в поисках чудес – судьба Плиния от этого нисколько не пострадала. Гиббон еще не отошел от нас на такое расстояние, и неизвестно, когда отойдет. Но подозреваю, что он нам сегодня куда ближе Карлейля или любого другого из историков романтического склада.

Думая о Гиббоне, невозможно не думать о Вольтере, которого он столько читал и о чьих задатках драматурга отзывался без малейшего энтузиазма. Их объединяло презрение к людским верованиям или предрассудкам, но разделял литературный темперамент. Вольтер отдал свой незаурядный дар стилиста, чтобы доказать или внушить, будто все так называемые исторические события, в конце концов, немногого стоят. Вряд ли Гиббон ставил людей выше, но их поступки притягивали его как зрителя; это он и пытался передать читателю, вызывая в нем заинтересованность и восхищение. Он никогда не обманывался страстями былых веков и смотрел на них без особого доверия, что не исключало снисходительности, а порой и сочувствия.

Перечитывая «Упадок и разрушение», тонешь и забываешься в многолюдном романе, герои которого – поколения, сцена – весь мир, а немыслимые сроки измеряются династиями, нашествиями, открытиями и сменами наречий и кумиров.

1961

Предисловие к каталогу выставки испанских книг

Так же как в сумерках смешаны ночь и день, а в волнах – вода и пена, в книге неразрывно соединились два разноприродных начала. Книга – одна из окружающих вещей, один из трехмерных предметов, но вместе с тем она – символ, подобный алгебраическим уравнениям или общим идеям. В этом смысле ее можно сравнить с шахматами, которые одновременно и черно-белая, в клетку доска с фигурами, и почти бесконечное число возможных маневров и уловок. Еще одна очевидная аналогия – с музыкальным инструментом, скажем с арфой, которая привиделась Беккеру в углу гостиной и онемевший звучный мир которой напомнил ему спящую птицу. Но все эти образы – просто сопоставления и подобия: книга куда сложней. Письменные символы – отражение устных, а те, в свою очередь, – отражение отвлеченных понятий, снов или воспоминаний. Может быть, именно письмо делает книгу (как и верящих в нее людей) двуединством души и тела. Отсюда – многообразное удовольствие, которое нас в ней поджидает: счастье видеть, прикасаться и мыслить разом. Каждый по-своему воображает рай, мне он с детских лет представлялся библиотекой. Но библиотекой не бесконечной – в любой бесконечности есть что-то неуютное и необъяснимое, – а соразмерной человеку. Библиотекой, где всегда остаются еще неизвестные книги (а может быть, и целые полки), но не слишком много. Короче говоря, библиотекой, сулящей удовольствие перечитывания – безмятежное и горделивое удовольствие классики – и приятные тревоги находок и случайностей. Собрание испанских книг, представленных в этом каталоге, – чудесный прообраз смутной и безупречной библиотеки моих надежд.

Книга – это материя и дух. В собранных здесь образцах ожили и соединились испанский ум и испанское ремесло. Посетитель не раз и не два задержится, изучая эти совершенные и тонкие плоды вековой традиции, и по справедливости вспомнит, что традиция – не механическое повторение застывшей формы, а счастливая игра вариаций и обновлений. Перед нами – разные литературы, созданные на одном языке по обе стороны океана; перед нами – неистощимое прошлое, изменчивое настоящее и суровое будущее, о котором мы еще ничего не знаем и которое тем не менее пишем изо дня в день.

1962

Уолт Уитмен

«Листья травы»

Те, кто от головокружения и ослепления блеском «Листьев травы» переходит к прилежному изучению благолепной биографии писателя, неизменно чувствуют себя обманутыми. На этих блеклых посредственных страницах читатели ищут полубожественного бродягу, открывшегося им в стихах, и удивляются, когда не находят. Таков, по крайней мере, мой личный опыт и опыт моих друзей. Одна из задач этого предисловия – объяснить или попытаться объяснить это ошеломительное несовпадение.

В 1855 году в Нью-Йорке вышли две достопамятные книги, обе – экспериментального характера и совершенно не схожие между собой. Первая, стремительно прославившаяся, а ныне изгнанная в школьные антологии, предоставленная любопытству эрудитов и детей, – это «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, который захотел дать краснокожим, жившим в New England[607], пророческую мифологическую эпопею на английском языке. В поисках размера, который не должен был напоминать привычные формы и мог сойти за туземный, Лонгфелло воспользовался финской «Калевалой», которую выковал – или восстановил – Элиас Леннрот. Второй книгой, в ту пору незамеченной, а ныне заслужившей бессмертие, были «Листья травы».

Я написал, что эти книги несхожи между собой. Несомненно, так оно и есть: «Песнь о Гайавате» – это продуманное творение хорошего поэта, посетителя библиотек, не лишенного воображения и слуха; «Листья травы» – это невероятное откровение гения. Различия столь очевидны, что сложно даже представить себе одновременное появление этих двух книг. И все-таки есть одно обстоятельство, которое их объединяет: обе они – американские эпопеи.

В те годы Америка была общепризнанным символом идеала, теперь слегка поблекшего из-за злоупотребления избирательными урнами и чрезмерно пышной риторики, хотя миллионы людей пролили – и продолжают проливать – за этот идеал свою кровь. Взгляды всего мира были прикованы к Америке и к ее «атлетичной демократии». Из бесчисленных свидетельств я лишь напомню читателю стихотворение Гёте («Amerika, du hast es besser…»[608]). Под влиянием Эмерсона, который в какой-то мере всегда оставался его учителем, Уитмен взялся за написание эпопеи этого нового исторического события – американской демократии. Не будем забывать, что первой революцией нашего времени, вдохновившей и французскую, и наши революции, была революция в Америке, а демократия была ее основной идеей.

Как можно достойным образом воспеть эту новую человеческую веру? Один из ответов напрашивался сам собой, его бы выбрал – поддавшись удобству риторики или обычной инерции – почти любой другой писатель. Прилежно составить оду или, может быть, аллегорическую поэму, в которой не будет недостатка в призывных восклицаниях и заглавных буквах. Уитмен, по счастью, отверг этот путь.

Он решил, что демократия – это новое явление и ее прославление требует не менее нового метода.

Я упомянул об эпопее. В каждой из прославленных моделей, знакомых молодому Уитмену, есть один центральный персонаж – Ахиллес, Улисс, Эней, Роланд, Сид, Зигфрид, Христос, – чье положение обязательно выше, чем у других персонажей, ему подчиненных. Такое превосходство, решил Уитмен, соответствует миру упраздненному или тому, который мы мечтаем упразднить, – миру аристократии. Его эпопея не может так строиться, она должна быть многоликой, должна утверждать или подразумевать несравненное и абсолютное равенство всех людей. Казалось бы, такая потребность необратимо приведет к избыточному накоплению и хаосу; Уитмен, который являлся гением, чудесным образом избежал этой опасности. Он успешно провел самый дерзкий и самый масштабный эксперимент во всей истории литературы.

Разговор о литературных экспериментах – это разговор о попытках, которые с большим или меньшим блеском провалились, как «Одиночества» Гонгоры или романы Джойса. Эксперимент Уитмена оказался настолько удачным, что мы предпочитаем забывать о том, что это был эксперимент.

В своей книге Уитмен вспоминает средневековые полотна с множеством персонажей; некоторые из них прославлены и изображены с нимбами. Уитмен объявляет, что намерен написать бесконечный гобелен, населенный бесконечным числом персонажей, и у каждого будет собственный нимб. Как возможно совершить такой подвиг? Невероятно, но Уитмену это удалось.

Ему, как и Байрону, был нужен герой, но герой особенный, символизирующий многоликую демократию, герой бесконечный и вездесущий, как рассеянный по миру бог пантеистов. Уитмен измыслил странное создание, непонятное нам до конца, и дал ему имя Уолт Уитмен. Это создание имеет двойственную природу: с одной стороны, это скромный журналист Уолтер Уитмен, выходец с Лонг-Айленда, которого на Манхэттене походя приветствует куда-то спешащий приятель, и в то же время он тот, кем этот первый хотел быть и не стал, – человек приключений и любви, беззаботный легкомысленный жизнелюб, путешествующий по Америке. Итак, на некоторых страницах своей книги Уолт Уитмен родился на Лонг-Айленде, а на других он южанин. В одном из самых правдивых отрывков «Песни о себе» он пересказывает героический эпизод мексиканской войны и заверяет, что услышал эту историю в Техасе, где на самом деле никогда не бывал. А еще он говорит, что был свидетелем казни аболициониста Джона Брауна. Подобные примеры можно множить и множить; почти нет страниц, где не смешивались бы Уитмен с его обычной биографией и тот, кем Уитмен хотел бы стать и теперь стал в воображении и любви человеческих поколений.

Уитмен изначально был многолик; автор решил сделать его бесконечным, добавив третьего персонажа – читателя, переменчивого и вечно нового читателя. Читателю всегда приходится идентифицировать себя с героем произведения: читать «Макбета» – значит в какой-то степени быть Макбетом. Насколько нам известно, Уолт Уитмен первым использовал такую кратковременную идентификацию до конца, до нескончаемого и неясного конца. В начале Уитмен прибегал к диалогу: читатель говорит с поэтом, спрашивает, чтó он слышит, чтó он видит, или делится сожалением о том, что не может познакомиться с Уитменом и полюбить его. Уитмен отвечает на его вопросы:

Вижу, как гаучо, несравненный наездник, скачет по равнине с лассо на руке,

Вижу, как гонятся по пампасам за диким скотом, добывая шкуры[609].

И еще:

Это поистине мысли всех людей, во все времена, во всех странах,

они родились не только во мне,

Если они не твои, а только мои, они ничто или почти ничто,

Если они не загадка и не разгадка загадки, они ничто,

Если они не столь же близки мне, сколь далеки от меня, они ничто.

Это трава, что повсюду растет, где есть земля и вода,

Это воздух, для всех одинаковый, омывающий шар земной[610].

Нет числа поэтам, с разным успехом пробовавшим подражать интонации Уитмена: Сэндберг, Ли Мастерс, Маяковский, Неруда… Никто, за исключением автора перекрученных «Поминок по Финнегану», которые совершенно невозможно читать, не сумел заново сотворить многоликого героя. Уитмен, повторяю, – это тот скромный человек, который жил с 1819 по 1892 год, и тот, кем он хотел стать, но не стал, а еще каждый из нас и каждый из будущих обитателей этой планеты.

Мое предположение о троичности Уитмена, героя этой эпопеи, никоим образом не опровергает и даже не преуменьшает волшебства написанных страниц. И даже наоборот, приглашает ими насладиться. Замысел двойного, тройного и – в пределе – бесконечного героя мог оказаться амбицией литератора, попросту хитроумного лицемера; успешное выполнение такого замысла – это никем не превзойденный подвиг Уитмена. Во время одной дискуссии в кафе о происхождении искусства, о возможном влиянии образования, расы и окружающей среды художник Уистлер высказался кратко: «Art happens» («Искусство случается»), что равносильно признанию эстетического факта, необъяснимого по своей сути. Так понимали дело евреи, говорившие о Духе, и греки, призывавшие музу.

Что касается моего перевода… Поль Валери писал, что никто не знает недостатки своего творения так глубоко, как его создатель; несмотря на коммерческое суеверие, что последний переводчик всегда оставляет позади своих предшественников, я не осмелюсь утверждать, что мой перевод в чем-то превосходит другие. Я вовсе не стремился их игнорировать: с немалой пользой я изучил перевод Франсиско Александера (Кито, 1956), он и сейчас остается для меня наилучшим, хотя порою Александер и впадает в литературность, – мы могли бы объяснить это почтительностью или же слишком частым обращением к англо-испанскому словарю.

Язык Уитмена – это современный язык; пройдут сотни лет, прежде чем он станет мертвым языком. И тогда мы сможем переводить и воссоздавать Уитмена с полной свободой, как поступил Хауреги с «Farsalia», как поступили Чапмен, Поуп и Лоуренс с «Одиссеей». А пока что я не вижу иной возможности, кроме версий наподобие моей, то есть колебаниями между собственной интерпретацией и суровым самоограничением.

Меня утешает одно. Я вспоминаю, как много лет назад был на постановке «Макбета»: перевод оставлял желать лучшего, как и актерская игра, как и размалеванные подмостки, и все-таки я вышел на улицу, раздавленный трагической страстью. Шекспир проложил себе дорогу; Уитмен тоже справится.

1969

Эммануил Сведенборг

«Мистические труды»

Замечательнейшим человеком, когда-либо жившим на земле, Вольтер назвал другого известного скандинава, Карла XII Шведского. Превосходная степень здесь не вполне оправданна, поскольку не убеждает, а лишь провоцирует бесплодную полемику; и потому я бы рискнул применить определение Вольтера не к Карлу XII, воинственному завоевателю, каких много, а к Эммануилу Сведенборгу – загадочнейшему из его подданных.

В знаменитой лекции 1845 года Ральф Уолдо Эмерсон именует Сведенборга типическим мистиком. Слово вполне корректное, и все же оно рисует нам образ отшельника, который инстинктивно бежит от обстоятельств и суеты, называемых – я никогда не пойму почему – действительностью. Никто не соответствует этому образу меньше, чем Эммануил Сведенборг – осознанно и неустанно путешествовавший по этому и другим мирам. Никто не принимал жизнь в таком многообразии, никто не исследовал ее с таким пылом, с такой интеллектуальной страстью, с таким нетерпеливым рвением. Никто не отличается от монаха сильнее, нежели этот неутомимый скандинав, забравшийся намного дальше Эриха Рыжего.

Подобно Будде, Сведенборг отвергал аскетизм, обедняющий и порой губящий человека. На небе он увидел отшельника, который решил заслужить рай и провел смертную жизнь, отгородившись от всех в пустыне. Достигнув цели, этот счастливчик обнаружил, что не может ни общаться с ангелами, ни постигнуть сложность рая. В конце концов ему даровали возможность сотворить для себя образ пустыни. В ней он и живет, смиряясь и молясь, как на земле, но при этом без надежды когда-либо попасть в рай.

Его отец Еспер Сведберг был выдающимся лютеранским священником. В нем сочетались поистине редкие черты: рвение и терпимость. Эммануил родился в Стокгольме в начале 1688 года. С самого детства его занимали мысли о Боге, он охотно беседовал с клириками, часто наведывавшимися в дом отца. Примечательно, что выше спасения через веру – краеугольного камня реформы Лютера – Сведенборг ставил спасение через добрые дела – как непреложное подтверждение первого.

Этот удивительный одинокий человек был многими людьми. Он любил ремесла: в Лондоне, в пору юности, работал переплетчиком, краснодеревщиком, оптиком, часовщиком и изготовителем научных приборов, а еще он чертил карты на глобусах. Наряду с этим он изучал естественные науки, алгебру и новую астрономию сэра Исаака Ньютона, с которым мечтал побеседовать, но их встреча так и не состоялась. Изобретения Сведенборга носили прикладной характер: он предвосхитил небулярную теорию Канта и Лапласа, разработал аппарат для передвижения по воздуху и еще один – военный – для перемещений под водой. Мы обязаны Сведенборгу методом измерять географическую долготу и трактатом о диаметре Луны. Начиная с 1716 года он издает в Уппсале научный журнал с прекрасным названием «Daedalus Hyperboreus»[611], который просуществовал два года. В 1717 году отвращение к умозрительным исчислениям побуждает его отказаться от предложения короля занять кафедру астрономии. Во время безрассудных и почти мифических войн, которые вел Карл XII, – войн, превративших Вольтера в эпического поэта, в автора «Генриады», – Сведенборг служит военным инженером. Он изобретает и конструирует аппарат для перемещения кораблей по земле на расстояние свыше четырнадцати миль. В 1734 году в Саксонии выходят три тома его «Opera philosophica et mineralia»[612]. Он хорошо владел латинским гекзаметром и интересовался английской литературой – Спенсером, Шекспиром, Коули, Мильтоном и Драйденом – из-за мощи их воображения. Даже если бы он не посвятил себя мистицизму, его имя прославилось бы в науке. Подобно Декарту, Сведенборг хотел отыскать то место, где дух сообщается с телом. Изучение анатомии, физики, алгебры и химии вдохновило множество других его работ на подобные темы, – как было принято в то время, писал он их на латыни.

В Голландии на него производят впечатление религиозность и благополучие жителей. Он объясняет это тем, что Голландия – республика, а при монархии народ, привыкший низкопоклонничать перед царем, также льстит и Господу – рабская черта, едва ли угодная Богу. Попутно заметим, что во время путешествий Сведенборг посещает университеты, школы, бедные кварталы и фабрики. Ему очень нравится музыка, особенно опера. Он служит советником Королевского общества полезных ископаемых, заседает в дворянской палате. Догматической теологии Сведенборг всегда предпочитает изучение Священного Писания. Латинские переводы его не удовлетворяют; он штудирует оригинальные еврейские и греческие тексты. В дневнике Сведенборга есть запись, где он обвиняет себя в чудовищной гордыне: листая тома, стоящие на полках книжкой лавки, он подумал, что сможет без особых усилий улучшить написанное, а потом осознал, что у Господа есть тысяча способов дотронуться до человеческого сердца и что бесполезных книг не существует. Плиний Младший писал, что нет такой плохой книги, в которой не найдется ничего полезного, об этом же вспоминает Сервантес.

Главное событие его жизни произошло в Лондоне апрельским вечером 1745 года. Сам Сведенборг назвал его «ступенью знания» или «ступенью разрыва». Этому предшествовали сны, молитвы, посты, периоды сомнений и, что еще более удивительно, кропотливая научная и философская работа. Один незнакомец, о внешности которого ничего не известно, молча следовал за ним по улице, затем вошел к Сведенборгу в дом; гость сказал, что он Господь. И возложил на Сведенборга миссию явить человечеству, погрязшему в безбожии, грехах и заблуждениях, истинную утраченную веру в Иисуса. Незнакомец сказал, что духу Сведенборга будет позволено посетить небеса и преисподнюю и что он сможет говорить с мертвыми, ангелами и демонами.

В то время избраннику было пятьдесят семь лет; еще тридцать он вел жизнь визионера, которую запечатлел в ученых трактатах, написанных ясной и спокойной прозой. В отличие от других мистиков, он избегал метафор, экзальтации, расплывчатых и страстных гипербол.

Тому есть простое объяснение. Употребление любого слова предполагает некий имеющийся опыт, символом которого является это слово. Мы говорим о вкусе кофе, потому что уже пробовали его раньше; говорим о желтом цвете, ибо видели лимоны, золото, пшеницу и закаты. Чтобы показать невыразимый союз души человека и Бога, исламские суфии были вынуждены прибегать к чудесным аналогиям, используя образы роз, опьянения или плотской любви. Сведенборг воздерживается от такого рода риторических ухищрений, поскольку предмет его интереса – не экстаз безумной и восторженной души, а подробное и точное описание внеземных миров. Чтобы мы смогли – или хотя бы попытались – вообразить глубочайшую пропасть ада, Мильтон говорит: «No light, but rather darkness visible»[613]. Сведенборг предпочитает точность и в конечном счете – почему бы не сказать об этом? – избыточное многословие исследователя или географа, описывающего неизведанные земли.

Произнося эти слова, я чувствую, как передо мной бронзовой стеною вырастает читательское недоверие. Оно зиждется на двух предположениях: о преднамеренном обмане со стороны человека, написавшего столь странные вещи, и о внезапном или прогрессирующем безумии. Первое невозможно. Ежели бы Сведенборг намеревался нас обмануть, то не стал бы публиковать значительную часть своих трудов анонимно, как поступил, например, с двенадцатью томами своих «Arcana Coelestia»[614], авторитету которых могло бы поспособствовать его громкое имя. Известно, что он не превращал свои беседы в проповеди. Подобно Эмерсону и Уолту Уитмену, он считал, что «аргументы никого не убеждают» и что, дабы убедить того, кто слышит, достаточно простой констатации истины. Он всегда избегал споров. В его сочинениях (конечно, я имею в виду только мистические трактаты) нет ни одного силлогизма – только краткие спокойные утверждения.

Гипотеза о безумии столь же безосновательна. Если бы автор «Daedalus Hyperboreus» и «Prodromus Principiorum Rerum Naturalium»[615] сошел с ума, мы бы не увидели тысяч вышедших из-под его упрямого пера кропотливых страниц – итога последних тридцати лет его работы, который не имеет ничего общего с безумием.

Обратимся теперь к его многочисленным видениям, которые, несомненно, содержат в себе много чудесного. Уильям Уайт проницательно заметил, что мы безропотно принимаем на веру видения древних, отвергая или высмеивая видения современников. Мы верим Иезекиилю, поскольку его возвышает временна́я и пространственная дистанция; мы верим Иоанну Креста, потому что он – неотъемлемая часть испанской литературы, но мы не верим ни Уильяму Блейку, мятежному ученику Сведенборга, ни его учителю, человеку недавнего прошлого. Можно ли установить точную дату, когда истинные видения сменились апокрифическими? То же самое Гиббон вопрошал и о чудесах.

Сведенборг два года постигал иврит, ибо хотел читать Священное Писание в оригинале. Мне кажется – следует оговориться, что это всего лишь частное мнение простого литератора, а не ученого или богослова, – что Сведенборг был самостоятельным мыслителем, подобно Спинозе или Бэкону, но он совершил досадную ошибку, решив подверстать свои идеи к рамкам Старого и Нового Завета. То же произошло с иудейскими каббалистами, которые, по существу, были неоплатониками, когда для оправдания своей системы они ссылались на авторитет библейских стихов, слов и даже букв.

У меня нет намерений излагать учение о Новом Иерусалиме – так именуется Сведенборгианская церковь, – но я хочу обратить внимание на два момента. Во-первых, на чрезвычайно оригинальную концепцию ада и рая, которую Сведенборг подробно излагает в самом известном из своих трудов – прекрасном трактате «De coelo et inferno»[616], опубликованном в Амстердаме в 1758 году. Ее повторил Блейк, а Бернард Шоу красноречиво изложил в третьем акте пьесы «Человек и сверхчеловек», который повествует о сне Джона Таннера. Насколько мне известно, Шоу никогда не говорил о Сведенборге; можно предположить, что его вдохновил Блейк, о котором он отзывался часто и с уважением; также нельзя исключать, что Шоу пришел к тем же идеям самостоятельно.

В известном письме к Кану Гранде делла Скале Данте Алигьери отмечает, что его «Комедию», как и Священное Писание, можно прочесть четырьмя разными способами, и буквальный – только один из них. Сраженный красотой поэзии, читатель тем не менее сохраняет незабываемое впечатление: девять кругов ада, девять террас чистилища и девять сфер рая соответствуют трем учреждениям, целью которых является наказание, исправление, и, если это слово будет здесь уместно, вознаграждение. Такие пассажи, как «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate»[617], усиливают это топографическое убеждение, созданное средствами искусства. Здесь нет ничего общего с загробными мирами Сведенборга. Согласно его учению, рай и ад не являются какой-то местностью, хотя души умерших, населяющие и (в некотором смысле) творящие небеса и преисподнюю, воспринимают их как пространство. Это состояние души, которое зависит от прошлой земной жизни. Никто не обречен на небеса, ад никому не запрещен. Двери, так сказать, открыты. Те, кто умер, не знают, что мертвы. Какое-то время они думают, что находятся среди своего обычного окружения, среди друзей[618]. Затем к ним приходят незнакомцы. Если у умершего была склонность ко злу, то он предпочтет общество демонов. Если он был праведником, то изберет общество ангелов. Для блаженных мир дьявола – это юдоль болот, пещер, горящих хижин, руин, домов терпимости и таверн. Грешники лишены лика – или обезображены чудовищными, зловещими гримасами, но мнят себя красивыми. Насилие и взаимная ненависть – вот их счастье. Они отдаются политике в самом латиноамериканском смысле этого слова – живут интригами, ложью и только и делают, что навязывают другим свою волю. Сведенборг рассказывает, как однажды в глубины ада упал луч райского света, – грешникам он показался зловонием, гнойной язвой, тьмой.

Преисподняя – оборотная сторона рая. Такая противоположность нужна для равновесия творения. Господь правит как адом, так и раем. Это равновесие необходимо для свободы воли – человек должен непрерывно выбирать между добром, исходящим из неба, и злом, чья вотчина – преисподняя. Каждый день, каждое мгновение человек творит свое проклятие или спасение. Мы станем такими, какими уже являемся. Страх или ужас предсмертной агонии, когда человек растерян и напуган, не имеют никакого значения.

Независимо от того, верим мы в личное бессмертие или нет, неоспоримо, что учение Сведенборга более нравственно и разумно, нежели учение о таинственном даре, обретаемом почти случайно в самую последнюю секунду. Достаточно сказать, что оно ведет нас к практике добродетельной жизни.

Рай, который увидел Сведенборг, состоит из бесчисленного множества небес, бесчисленного множества ангелов на каждом небе – и при этом каждый ангел сам по себе является небом. Всем правит горячая любовь к Господу и к ближнему. Форма неба (и небес) повторяет форму человека или, что то же самое, ангела, ибо ангелы не являются особым видом. Ангелы, как и демоны, суть мертвые, присоединившиеся к первым или вторым. Любопытная черта, наводящая на мысль о четвертом измерении и предвосхищенная Генри Мором: ангелы, где бы они ни находились, всегда обращены лицом к Богу. В краю духов солнце – это видимый образ Господа. Пространство и время иллюзорны, стоит человеку подумать о ком-то, как он тут же появляется рядом. Ангелы разговаривают подобно людям – словами, которые можно произнести и услышать, но их язык природен и не нуждается в изучении. Он является общим для всех ангельских сфер. Искусство письма также известно небу; Сведенборг не раз получал Божественные послания, рукописные или отпечатанные, но расшифровать их до конца ему не удалось, ибо Господь предпочитает прямое, устное наставление. Не важно, крещен ребенок или нет, не имеет значения религия родителей – все дети попадают в рай, где их обучают ангелы. Ни богатство, ни счастье, ни радости плоти, ни мирская жизнь не преграда, чтобы попасть на небо. Ни бедность, ни несчастье не являются добродетелями. Важны добрая воля и любовь к Господу, а не внешние обстоятельства. Мы уже упоминали отшельника, который, пройдя путем одиночества и самоотречения, сделался непригоден для неба и лишился его наслаждений. В «Трактате о супружеской любви», вышедшем в 1768 году, Сведенборг заявил, что земной брак всегда несовершенен, ибо мужчина действует по разуму, а женщина – по воле. Попав на небо, мужчина и женщина, любившие друг друга, сливаются в едином ангеле.

В Откровении, одной из канонических книг Нового Завета, святой Иоанн Богослов повествует о Небесном Иерусалиме; Сведенборг экстраполирует эту идею и на другие крупные города. Так, в «Vera Christiana religio»[619] (1771) он пишет, что существуют два внеземных Лондона. Когда люди умирают, они не утрачивают своего характера. Англичане сохраняют свойственную им рассудительность и уважение к авторитетам, голландцы продолжают торговать, немцы не расстаются с книгами, и, когда им задают вопрос, они, прежде чем ответить, всегда сверяются с соответствующим томом. Но самый любопытный случай – мусульмане. Поскольку в их сознании понятия пророка Мухаммеда и религии неразрывно связаны, то Бог посылает им ангела, принявшего облик Мухаммеда, чтобы научить их истинной вере. Это не всегда один и тот же ангел. Однажды перед общиной правоверных предстал настоящий Мухаммед и сказал: «Я – ваш Мухаммед», но едва он произнес эти слова, как тут же обуглился и вновь канул в преисподнюю.

В мире духов нет лицемерия; каждый человек таков, каков он есть. Злой дух повелел Сведенборгу написать, что демонам доставляет удовольствие ложь и прелюбодеяние, грабеж и мошенничество; они равно наслаждаются запахом трупов и экскрементов. Я опускаю подробности; пытливый читатель может обратиться к последней странице трактата «Sapientia Angelica de Divina Providentia»[620] (1764).

В отличие от других визионеров Сведенборг описывает небо значительно более детально, нежели землю. Формы, объекты, структуры и цвета более сложны и лучше ощутимы.

В Евангелиях спасение – это этический процесс. Главное – быть праведным; также проповедуется смирение, нищета и несчастье. К требованию праведности Сведенборг добавляет еще одно, о котором никогда не упоминал ни одни теолог, – требование быть разумным. Вспомним еще раз аскета, вынужденного признать, что он недостоин богословских бесед ангелов. (Бесчисленные небеса Сведенборга полны любви и богословия.) Когда Блейк пишет: «Глупец не войдет на небо, каким бы святым он ни был» или «Надлежит отбросить святость и уповать на разум», он просто чеканит краткие эпиграммы на основе пространных размышлений Сведенборга. Кроме того, по Блейку, существует и третье условие: человек, ищущий спасения, должен быть еще и художником. Художником был и Иисус, ибо в проповеди использовал не абстрактные рассуждения, но метафоры и притчи.

Не без некоторых колебаний я попробую коротко и поверхностно описать учение о соответствиях, которое для многих является центральной темой изучаемого нами предмета. В Средние века считалось, что Бог написал две книги: одну мы называем Библией, а другую – Вселенной. Наша обязанность – их истолковать. Подозреваю, что Сведенборг начал с первой книги. Он предположил, что каждое слово Писания имеет особый духовный смысл, и разработал разветвленную систему скрытых значений. Например, камни означают природные истины, драгоценные камни – истины духовные, звезды – божественное знание, конь – верное толкование Писания, но в то же время и его искажение при помощи софистики, ненависть к отчаянию – Троицу, пропасть – Бога или преисподнюю и пр. (Желающих продолжить это занятие адресую к «Dictionary of Correspondences»[621], вышедшему в 1962 году; там собрано более тысячи примеров из священных текстов.)

От символического прочтения Библии Сведенборг перешел к символическому прочтению Вселенной и нас самих. Солнце на небе есть отражение солнца духовного, которое, в свою очередь, есть образ Бога. На земле нет ни одного существа, не обязанного своим существованием непрестанной заботе Господа. Самые ничтожные вещи, как напишет Томас Де Куинси, читатель Сведенборга, – это таинственные зеркала самых важных. Томас Карлейль скажет, что «всемирная история – это письмена, которые мы должны постоянно читать и в которых записаны мы сами». Тревожное подозрение, что мы суть шифры и символы божественной криптографии, истинное значение которых нам неизвестно, встречается в работах Леона Блуа. Это было ведомо и каббалистам.

Учение о соответствиях привело меня к упоминанию каббалы. Насколько я знаю (или помню), никто не исследовал эту глубинную связь. В первой главе Писания говорится, что Бог создал человека по своему образу и подобию. Тем самым подразумевается, что Бог имеет форму человека. Каббалисты, составившие в Средние века «Книгу Творения», провозгласили, что десять эманаций, или сефирот, источником которых является невыразимое божество, могут быть представлены как Древо, или Человек, Первочеловек, Адам Кадмон. Если все сущее заключено в Боге, то все будет и в человеке, который есть Его земное отражение. Таким образом, и Сведенборг, и каббалисты подходят к концепции микрокосма: человек понимается как зеркало или как модель вселенной. Согласно Сведенборгу, ад и рай заключены в человеке, который в то же время содержит в себе растения, горы, моря, континенты, минералы, деревья, травы, цветы, шипы, животных, рептилий, птиц, рыб, инструменты, города и здания.

В 1758 году Сведенборг заявил, что годом ранее он оказался свидетелем Страшного суда, который свершился в мире духов в тот день, когда во всех церквях угасла вера. Упадок начался в момент основания Римской церкви. Реформа, начатая Лютером и предвосхищенная Уиклифом, оказалась недостаточной и во многом еретической. Другой Страшный суд свершается в момент смерти всякого человека и является итогом всей минувшей жизни.

29 марта 1772 года Эммануил Сведенборг умер в Лондоне – в городе, который он любил, в городе, где однажды вечером Бог возложил на него миссию, которая сделала его уникальным среди людей. Сохранились некоторые сведения о его последних днях, о старомодном костюме из черного бархата и шпаге с причудливой рукоятью. Он вел очень простую жизнь – и питался только кофе, молоком и хлебом. В любое время дня и ночи слуги слышали, как он ходит по своей комнате и беседует с ангелами.

Примерно в 1970 году я написал этот сонет:

Эммануил Сведенборг

Заметно возвышаясь над толпою,

Он брел в толпе, чужой между чужими,

И потайное ангельское имя

Шептал. И видел въявь перед собою

Все, что закрыто от земного взгляда:

Круги огня, хрустальные палаты

Всевышнего и ужасы расплаты

В постыдном смерче наслаждений ада.

Он знал: обитель рая и геенны —

В душе, в сплетенье темных мифологий ;

Знал, словно грек, что каждый день в итоге —

Лишь зеркало извечности бессменной,

Начала и концы в сухой латыни

Невесть зачем запечатлев доныне[622].

1975

Лекции

Понятие академии и кельты

Во второй половине XIX века два писателя, пользующиеся заслуженной славой, Эрнест Ренан и Мэтью Арнольд, опубликовали многомудрые исследования, посвященные понятию академии и кельтским литературам. При этом ни один из двоих не указал на любопытное сходство между двумя предметами исследования, а между тем сходство существует. Мои друзья, прочитав название учебной лекции (не научного доклада, не сегодняшней речи) – «Понятие академии и кельты», – сочли такое сопоставление моей прихотью, однако я полагаю, что сходство это можно доказать и что сходство это – глубинное. Начнем с первой части названия, с понятия академии. В чем оно заключается? В первую очередь нам приходит в голову надзор за языком, дозволение или запрещение слов – это кажется банальным, но давайте подумаем о тех первых членах Французской академии, которые ввели в практику регулярные собрания. И вот перед нами новая тема: тема беседы, просвещенного диалога, дружеской полемики, обсуждения явлений литературы и поэзии. Была у академии и еще одна функция – возможно, наиважнейшая: организация, упорядочивание и понимание литературы. Да, я считаю, что это самое важное. Положение, которое я собираюсь сейчас развить, или, лучше сказать, факт, о котором я хочу напомнить, – это сходство двух понятий: идеи академии и мира кельтов. В первую очередь давайте поговорим о стране в высшей степени литературной: очевидно, это будет Франция, а ведь французская литература явлена не только во французских книгах, но и в самом языке, так что достаточно перелистать словарь, чтобы ощутить истинно литературное предназначение французского языка. Вот, к примеру: по-испански мы говорим «arco iris»[623], по-английски «rainbow», по-немецки «regenbogen» – «арка дождя». И все эти слова – ничто по сравнению с блистательным французским словом, пространным, как стихотворение Гюго, и более кратким, чем стихотворение Гюго, «arc-en-ciel», которое как будто творит архитектуру, возводит арку через небо.

Во Франции литературная жизнь проходит – не знаю, можно ли сказать «более ярко», или мы уже впадаем в мистику, – но в любом случае более осознанно, нежели в других странах. Газета под названием «La Vie Littéraire»[624] интересна всем. Здесь же, напротив, мы, писатели, – почти что невидимки; мы пишем для наших друзей, что в общем-то и неплохо. Когда мы представляем себе Французскую академию, эту академию в высшем смысле, то обычно забываем, что во Франции литературная жизнь представляет собой диалектический процесс, то есть литература выступает в функции истории литературы. Существует академия, представляющая традицию, а еще есть Гонкуровская академия и есть общества, которые тоже являются своего рода академиями. Любопытно, что революционеры в конце концов становятся членами академии, то есть традиция обогащается во всех направлениях, всеми формами литературной эволюции. Когда-то существовала оппозиция между академией и романтиками, затем между академией и парнасцами, академией и символистами, но все они формируют литературную традицию Франции, которая обогащает себя за счет этого диалектического движения. К тому же там существует и нечто вроде равновесия: строгость традиции компенсируется дерзостью революционеров, и это всем прекрасно известно; вот почему именно во французской литературе крайняя устойчивость соседствует с крайней экстравагантностью, и так происходит потому, что во Франции принято считаться с оппонентом, подобно тому как шахматист считается с противником, играющим фигурами другого цвета. И все-таки, по моему мнению, литературная жизнь нигде не была организована столь всесторонне, как у кельтских народов, – вот что я попытаюсь доказать, или, скорее, вот о чем я напомню.

Я упомянул кельтскую литературу – этот термин расплывчат. В древности кельты проживали на территориях, которые отдаленное будущее назовет Португалией, Испанией, Францией, Британскими островами, Голландией, Бельгией, Швейцарией, Ломбардией, Богемией, Болгарией и Хорватией, а еще была Галатия, расположенная на южном побережье Черного моря; германцы и римляне вытесняли или подчиняли кельтов путем кровопролитных войн. И тогда произошло значительное событие. Подобно тому как собственная культура германцев достигла своего величайшего и последнего рассвета в Исландии, на Ultima Thule латинской космографии, где тоска обособленной группы беглецов возродила к жизни древнюю мифологию и обогатила древнюю риторику, кельтская культура укрылась на другом затерянном острове, в Ирландии. Об искусстве и науках кельтов в Иберии и Галлии нам известно мало или совсем ничего; истинные реликвии кельтской культуры, особенно относящиеся к литературе и языку, следует искать в архивах и библиотеках Ирландии и Уэльса. Ренан, воспользовавшись знаменитой сентенцией Тертуллиана, пишет, что кельтская душа – по природе своей христианка; исключительная и почти невероятная особенность состоит в том, что христианство, которое столь пылко восприняли и продолжают воспринимать ирландцы, не стерло в их памяти отвергнутые мифы язычества, архаические легенды. От Цезаря, Плиния, Диогена Лаэртского и Диодора Сицилийского до нас дошли сведения, что формой правления у галлов была теократия: друиды издавали законы и следили за их исполнением, объявляли войны, заключали мир, своей волей назначали правителей, ежегодно избирали судей, отвечали за образование молодежи и проводили ритуалы. Друиды занимались астрологией и верили, что душа бессмертна. В своих «Записках» Юлий Цезарь приписывает галлам пифагорейское и платоновское учение о переселении душ. Считается, что галлы, как и почти все древние народы, верили, что магия способна превращать людей в животных, а Цезарь, которого подвела память о прочитанных когда-то греческих книгах, принял это суеверие за учение об очищении души посредством смертей и перевоплощений. Однако позже мы обсудим один фрагмент из Талиесина, темой которого, неоспоримо, является переселение душ, а не ликантропия.

Для нас же сейчас существенно, что друиды подразделялись на шесть категорий, первую из которых составляли барды, а третью – прорицатели. Через несколько веков эта теократическая иерархия станет отдаленной, но не позабытой моделью для академий в Ирландии.

В Средние века обращение ирландцев в христианство низвело друидов до разряда колдунов. Одним из их средств воздействия была сатира – сатире приписывали магическую силу: например, лица людей, упомянутых сатириком, покрывались прыщами. Вот так, при поддержке суеверий и страхов, в Ирландии зарождалось главенство ученых мужей. В феодальных обществах для любого человека определено конкретное место; удивительным примером этого закона являлись литераторы Ирландии. Если идея академии состоит в организации и управлении литературой, то нет в мировой истории страны более академичной, включая даже Францию и Китай.

Чтобы заниматься литературой, требовалось больше двенадцати лет посвятить упорной учебе, включавшей мифологию, легендарную историю, топографию и право. Определенно, к этим дисциплинам следует добавить грамматику и различные области риторики. Обучение было устным, как и полагается любым эзотерическим штудиям; не существовало писаных текстов, ученику следовало загружать свою память всем сводом предшествующей литературы. Ежегодный экзамен длился несколько дней: ученик, запертый в темной келье с запасом еды и питья, должен был переложить стихами и запомнить определенные темы из генеалогии и мифологии, в определенных стихотворных размерах. Низший уровень, так называемый oblaire, требовал знания шести историй; высший уровень, ollam, предусматривал триста шестьдесят, по одной на каждый день лунного года. Истории распределялись по темам: истребление родов, разрушение замков, похищение животных, любовь, битвы, мореплавания, убийства, экспедиции, воровство и поджоги. Другие перечни включают видения, атаки, вербовку солдат и переселения. Каждому уровню соответствовали некие сюжеты, размеры и определенный словарь, которыми поэт должен был руководствоваться под страхом наказания; стихосложение для высших уровней было устроено очень сложно и предусматривало ассонансы, рифмы и аллитерацию. Прямому упоминанию следовало предпочесть хитросплетенную систему метафор, основанных на мифах, легендах или на собственной изобретательности. Нечто подобное имело место и у англосаксонских поэтов, а в еще большей степени – у скандинавов; блистательная и почти головокружительная метафора «кружево войск» — для битвы – встречается в светской поэзии как Ирландии, так и Норвегии. На девятом уровне стихи уже не поддавались расшифровке из-за обилия архаизмов, парафразов и замысловатых образов; предание сохранило для нас гнев короля, неспособного уловить смысл панегириков своих просвещенных поэтов. Темнота стиля (черта любой ученой поэзии) привела к упадку и к окончательному роспуску литературных сообществ. Также нелишне напомнить, что поэты составляли весомую нагрузку для маленьких и бедных ирландских королевств, которые должны были содержать поэтов в праздности и в творческом упоении.

Можно подумать, что столь строгий надзор и столь жесткие рамки способны погасить творческий импульс; невероятная правда в том, что ирландская поэзия свежа и щедра на чудеса. По крайней мере, такое впечатление сложилось у меня от фрагментов, которые цитирует Арнольд, и от английских переводов филолога Куно Мейера.

У каждого из вас в памяти живы стихи, в которых кто-нибудь из поэтов вспоминает свои предшествующие воплощения; у нас под рукой великолепный пример из Рубена Дарио:

Я был солдатом, тем, что спал на ложе

царицы Клеопатры…

а затем такая строка:

И роза – розы мрамор всемогущий![625]

А еще у нас есть примеры из античности, есть Пифагор, уверявший, что в новой жизни узнал щит, с которым сражался под Троей.

А теперь давайте обратимся к творению Талиесина, валлийского поэта VI века нашей эры. Талиесин в красивых словах вспоминает самые разные свои жизни, он сообщает: «Я был кабаном, был предводителем в битве, мечом в руке предводителя, мостом, пересекающим семьдесят рек, я был в Карфагене, я был в пене морской, я был словом в книге, я был книгой в самом начале». Иными словами, перед нами поэт, прекрасно сознающий все достоинства, все, скажем так, выгоды, которые содержит в себе такое бессвязное нанизывание. Я полагаю, Талиесин хотел быть всеми этими вещами; а еще он знал, что перечню, чтобы быть красивым, нужно состоять из разнородных элементов, вот почему он вспоминает, что был и словом в книге, и книгой в самом начале. И существует еще множество красивых ирландских измышлений – например, дерево, с одной стороны зеленое, а с другой – пылающее, как неопалимая купина, огнем, который его не сжигает, и две эти половины живут вместе.

Помимо этих героических столетий, этих мифических столетий, есть в кельтской литературе один сюжет, представляющий для нас особый интерес, и это мореплавание. Это была одна из обязательных для поэтов тем, поскольку триста с лишним легенд подразделялись на истории о завоеваниях, истории об угоне скота, о лицедействе, истории о пещерах, истории о городах, истории о похищениях, истории о паломничествах и истории о путешествиях.

Давайте задержимся на последнем разделе. Ирландцы придумывали путешествия на запад, то есть на закат, в неизвестность – мы бы сейчас сказали, что в сторону Америки. И теперь я перескажу историю Конна.

Конн – это ирландский король, его именуют Конн Сотни Битв. Однажды, когда Конн сидит вместе с сыном на холме и смотрит на закат солнца, он неожиданно слышит, как сын его разговаривает с чем-то невидимым и неведомым. Конн спрашивает сына, с кем тот говорит, и тогда из воздуха приходит ответ, ему отвечает голос: «Я прекрасная женщина, я родом с острова, затерянного в западных морях; на этом острове не знают, что такое дождь, снег, болезни, смерть и время; если твой сын, в которого я влюблена, отправится со мной, он никогда не познает смерть и сможет один править нашим счастливым народом». Король призывает друидов, – вероятно, эта легенда была сложена еще до христианства, но христиане ее сохранили, – и друиды начинают петь, чтобы женщина умолкла. Она из своей невидимости бросает принцу яблоко и исчезает. В течение целого года принц не ест ничего, кроме этого неистребимого яблока, не страдает ни от голода, ни от жажды, но продолжает думать о женщине, которую никто не видел. Спустя год она возвращается, принц ее видит, они вместе садятся на стеклянный корабль и исчезают из виду, держа курс на закат.

И в этом месте легенда разветвляется: одна версия гласит, что принц так и не вернулся; другая – что он вернулся спустя много веков и рассказал, кто он такой. Люди смотрели на него и не верили, и говорили: «Ну да, Конн, сын Конна Сотни Битв!» В другом варианте говорится, что он пропал где-то в морях, а еще в одном – что, спрыгнув с корабля и ступив на ирландскую землю, Конн рассыпался в пепел, ибо время богов и время людей – это не одно и то же.

Вспомним еще одну аналогичную историю. Историю Брана. Бран – сын царя, как и все главные герои подобных историй. Бран идет вдоль берега моря и неожиданно слышит позади себя музыку; он оборачивается, но музыка все время остается позади него. Это очень сладкая музыка; Бран засыпает, а когда просыпается, в руке у него оказывается серебряная ветвь с цветами, которые похожи на снег, вот только это живые цветы. Бран возвращается домой и встречает женщину, которая говорит (как и в другой истории про сына царя), что влюблена в него. И Бран идет за ней. Серебряная ветвь напоминает нам о золотой ветви из «Энеиды». После начинается история о путешествии Брана. Сказано, что во время своего плавания Бран встречает человека, который как будто идет по воде, а вокруг него рыбы, множество лососей. Этот человек – кельтский бог. В то же время, как он идет по воде в окружении лососей, он также идет по лугу на своем острове в окружении оленей и барашков. Таким образом, возникает как будто двойное пространство, два пространственных плана: для Брана царь находится на воде и одновременно с этим он находится на лугу у себя на острове.

На этих островах замечательная фауна и флора: боги, птицы, которые суть ангелы, серебряные лавры и золотые олени, и еще там есть золотой остров, стоящий на четырех колоннах, и колонны, в свою очередь, поднимаются с серебряного плоскогорья, и время там течет по-другому. Самое удивительное чудо происходит, когда Бран, путешествуя по этим землям, поднимает глаза вверх и видит реку, бегущую по воздуху, текущую по воздуху, не проливаясь, и в этой реке есть и рыбы, и корабли, и все это благоговейно помещается на небе.

А теперь я скажу несколько слов о пейзаже в кельтской поэзии. Мэтью Арнольд в своем замечательном исследовании о кельтской литературе пишет, что чувство природы, одно из достоинств английской поэзии, своим появлением обязано кельтам. Хочу добавить, что германцы тоже чувствовали природу. Хотя их мир, разумеется, совсем иной, ведь в древнегерманской поэзии природа в первую очередь внушает ужас: трясины, чащобы, вечерние сумерки – все населено чудовищами; дракона называют «ужасом ночи», это ужас перед размытым сумраком. Кельты же, тоже ощущая природу как нечто живое, понимали, что эти сверхъестественные существа могут оказаться и благими, то есть фантастический мир кельтов населен как демонами, так и ангелами. Мы могли бы назвать его «мир иной» – это выражение, ныне вполне расхожее, впервые, насколько я знаю, появляется у Лукана в рассуждении о кельтах.

Все указанные мною факты наводят на интересные размышления. Например, получит свое объяснение расцвет академии именно во Франции, стране с кельтскими корнями; получит свое объяснение и отсутствие академии в стране, где так глубоко укоренился индивидуализм, – в Англии. Однако вы сумеете сделать все эти выводы гораздо лучше меня. Мне сейчас достаточно и того, что я привлек внимание к этому любопытному явлению – к организации литературы на острове Ирландия.

1962

Загадка Шекспира

Две последние статьи в книге Поля Груссака «О литературе» посвящены шекспировскому вопросу или, как я предпочел назвать его сегодня, загадке Шекспира. Речь, как вы догадываетесь, о тезисе тех, кто отрицает принадлежность трагедий, комедий, исторических хроник и стихов, которыми восхищается человечество, некоему индивиду по имени Уильям Шекспир, скончавшемуся в 1616 году. В двух своих статьях Груссак придерживается устоявшегося мнения, которое было общим до начала XIX века, когда мисс Делия Бэкон в книге, сопровожденной предисловием Готорна и Готорном не прочитанной, предпочла приписать авторство этих сочинений канцлеру и философу, родоначальнику и в некотором смысле мученику современной науки Фрэнсису Бэкону.

Скажу сразу: я всегда считал Уильяма Шекспира, которым восхищаются сегодня Восток и Запад, автором приписываемых ему вещей, но хотел бы прибавить к доводам Груссака несколько других. Кроме того, в последние годы объявилась новая кандидатура, пожалуй самая любопытная с точки зрения психологической и, рискну сказать, с точки зрения детективной: авторство теперь приписывают поэту Кристоферу Марло, убитому в 1593 году в дептфорской таверне под Лондоном. Но сначала – о доводах против шекспировского авторства.

Их можно свести к следующему: Шекспир получил достаточно скромное образование в Grammar School, начальной школе своего родного Стратфорда. По словам его соперника и друга, драматического поэта Бена Джонсона, Шекспир знал «small Latin and less Greek», («немного по-латыни и еще меньше по-гречески»). Между тем XIX век открыл – или счел себя открывшим – в шекспировских драмах энциклопедические познания; по-моему, имелось в виду то, что словарь Шекспира огромен даже для английского языка, чей словарь и вправду огромен, но ведь одно дело – использовать термины многих дисциплин и наук, и совсем другое – глубоко или хотя бы по верхам знать эти науки и дисциплины. Можно вспомнить похожий случай с Сервантесом. Насколько помню, некто Барби опубликовал в прошлом веке книгу под титулом «Сервантес как знаток географии». Правда в том, что эстетическое для многих недоступно, и они предпочитают искать достоинства гениальных людей – а Сервантес и Шекспир к ним, несомненно, относятся – совсем в других областях, к примеру в их познаниях. Ремесло драматурга в эпоху королевы-девственницы Елизаветы и короля Якова I – говорят они и мисс Делия Бэкон вместе с ними – надежного положения не давало, энциклопедическими познаниями, которые они видят в шекспировских драмах, бедняк по имени Уильям Шекспир, с его «small Latin and less Greek», отрывочным чтением Плутарха и Чосера, обладать не мог, а потому автором этих произведений должен быть настоящий энциклопедист, какового мисс Делия Бэкон и увидела в своем однофамильце Фрэнсисе Бэконе. Доводы в его пользу выглядят следующим образом: Бэкон был человеком гигантских планов как в политике, так и в науке, Бэкон намеревался в корне обновить научное знание, утвердив на земле то, что он называл regnum hominis, царство человека. Ремесло драмодела было несовместимо с его достоинством канцлера и философа, тогда он разыскал актера и антрепренера Уильяма Шекспира и воспользовался его именем как псевдонимом. Главный довод был таков.

Другие, пытаясь обогатить – или довести до абсурда – тезис мисс Бэкон, прибегли (здесь мы ступаем на почву детектива, становясь героями «Золотого жука» некоего будущего Эдгара По) к могуществу криптографии. Трудно поверить, но они перерыли все написанное Шекспиром, ища сочетание строк, первая из которых начиналась бы на Б, следующая – на Э, а следующие на К, О и Н. Иначе говоря, ища тайную подпись Бэкона под своими сочинениями, ища и не находя. Тогда кто-то, впадая в еще больший абсурд, чем его предшественники (если таковое возможно), додумался до того, что слово «bacon» означает по-английски свинину и, вместо того чтобы прятать в криптограмме или акростихе собственную фамилию, Бэкон предпочел подписаться словами «hog», «pig» или «swine», отсылающими к той же свинине, – вещь совершенно невероятная, никому и в голову не придет так издеваться над своей фамилией. Насколько помню, одному из искателей повезло и он обнаружил строку, начинавшуюся на Р, за которой следовала другая, начинавшаяся, правда, не на I, а на Y, и, наконец, на G. И ведь кто-то же думал, будто можно и впрямь найти опору для диковинного тезиса в этом одиноком кабане из собрания сочинений Бэкона-Шекспира! Еще отыскали некое длинное и бессмысленное латинское слово, в котором иные усмотрели анаграмму чего-то вроде «Francis Bacon sic scriptit» или «Francis Bacon fecit»[626]. Одним из приверженцев бэконианского тезиса был Марк Твен, увлекательно подытоживший все выдвинутые доводы в книге под названием «Is Shakespeare dead?» («Шекспир умер?»), которую я и рекомендую не столько для убеждения, сколько для удовольствия читателей. Но все это, как видите, из области чистых догадок и предположений. И решительно все их Поль Груссак опроверг в своих статьях, которые, если правильно помню, сначала публиковались в газете «Критика», а потом вошли заключительной частью в его том «О литературе».

К этим доводам я бы прибавил другие, иного свойства. Груссак говорит о невысоком полете стихов, приписываемых Бэкону, я бы добавил, что у двух этих людей был совершенно непоправимо разный склад ума. Разумеется, Бэкон обладает или обладал куда более современным умом, чем Шекспир: Бэкон чувствует историю, он чувствовал, что его эпоха, XVII век, открывает эру науки, и хотел, чтобы почитание текстов Аристотеля сменилось прямым исследованием природы. Уже в Средние века ходила метафора, или образ, двух книг, написанных Святым Духом. Одна из них – это Библия, а другая – это вечно открытая книга Природы, или, как выразился позднее историк Карлейль, «книга истории», книга, которую предстоит день за днем читать и писать всем нам. Каждый из нас – частица исторического процесса, а значит, – дальше идет несколько пугающая фраза – частица той книги, добавляет Карлейль, которую все мы пишем: иначе говоря, мы сами – тоже символы истории. Бэкон был предвестником того, что сегодня называют научной фантастикой; в «Новой Атлантиде» он описал приключения мореплавателей, попавших на остров, затерянный в Тихом океане, где многие чудеса современной науки воплотились в жизнь. Скажем, там есть суда, плавающие под водой, и другие, летающие по воздуху; есть лаборатории, где производят искусственный дождь, снег, бури, эхо и радуги; есть зоологические сады, где представлено все мыслимое многообразие скрещенных пород растительного мира и существующих животных, этакий фантастический зоопарк.

Кстати, ум Бэкона был ничуть не меньше склонен к метафорам, чем шекспировский. В этой точке они сходились, хотя метафоры у них разные. Представим себе учебник логики, «Систему логики» Джона Стюарта Милля, где перечислены ошибки, в которые склонна впадать человеческая мысль. Перед нами была бы классификация ошибок. Так и поступал Милль, так поступали многие другие. А как поступает Бэкон? Прежде всего он говорит, что человеческий ум – не плоское зеркало, а зеркало чуть вогнутое или чуть выпуклое: оно искажает реальность. Затем утверждает, что человек склонен к ошибкам, и именует наши ошибки идолами. Дальше начинается их перечисление: идолы племени, общие всему человеческому роду. Одни люди, обнаруживает Бэкон, замечают сходство между вещами, другие замечают и преувеличивают их отличие, а ученый-наблюдатель должен следить за собой и исправлять в себе эту склонность находить либо сходства, либо отличия. Симпатии или различия, как скажет в свое время Альфонсо Рейес. Потом Бэкон говорит об идолах пещеры, иными словами, о том, что каждый человек, сам того не зная, склонен к определенному виду ошибок. Представим себе человека, мыслящего человека, которому рассказывают, например, о стихах Гейне, философии Спинозы, учении Эйнштейна или Фрейда. Если этот человек – антисемит, он отвергнет эти труды просто потому, что они принадлежат евреям, а если филосемит – примет их просто потому, что евреям симпатизирует. В обоих случаях он не станет беспристрастно исследовать творчество Гейне, или творчество Эйнштейна, или философию Бергсона, а подчинит свои суждения о них собственным склонностям и антипатиям. Затем Бэкон переходит к идолам рынка, или ярмарки, то есть к ошибкам, которые вызваны языком, и отмечает, что язык – не изобретение философов, он – изобретение простых людей. Честертон сказал бы, что язык придуман охотниками, рыбаками и бродягами, а потому изначально полон поэзии. Иначе говоря, Бэкон считает, что язык создан не для описания реальности, его создали люди случайные и пустые; язык постоянно ведет к ошибкам. Если кто-то признаётся, что глух, а его собеседник сомневается, первый скажет: «Да я же глух как пень» – просто потому, что у него под рукой готовый оборот «глух как пень». К этим идолам Бэкон прибавляет четвертую разновидность: идолов театра. Любая научная система, отмечает Бэкон, включая его собственную философскую систему, предусматривающую наблюдение и индукцию – то есть переход не от общего к частному, а от частностей к обобщениям, – повторяю, любая система, по мысли Бэкона, замещает реальный мир миром более или менее фантастическим или, по крайней мере, сильно упрощенным. Отсюда потом появляется марксизм, который судит исторические факты по законам экономики; или историософия на манер Боссюэ, видевшего в историческом процессе провиденциальный замысел; или теория Шпенглера, или нынешнее учение Тойнби, – все это, сказал бы Бэкон, не реальность, а театр, представление реальности на сцене. К тому же Бэкон не верил в английский язык. У национальных языков, полагал он, нет будущего. Поэтому он все свои сочинения перевел на латынь. Непримиримый враг средневековья, Бэкон вслед за cредневековьем верил, что существует единый язык для всех народов и этот язык – латынь.

Как известно, Шекспир, напротив, глубоко чувствовал английский, этот, может быть, единственный в Европе язык, который обладает, скажем так, двойным регистром: для повседневных разговоров, для мыслей, к примеру, ребенка, деревенского жителя, моряка, земледельца у него есть слова саксонских корней, а для интеллектуального обихода – слова латинского происхождения. К тому же эти слова никогда не бывают полными синонимами, их отличает какой-то оттенок. Одно дело – сказать на саксонский манер «dark» и совсем другое – «obscure», одно дело – сказать «brotherhood», и совсем другое – «fraternity», одно дело – особенно для поэзии, где все зависит не просто от окружения, не просто от смысла, но и от коннотаций словесного окружения, – сказать в латинской манере «riget», и совсем другое – «single».

Шекспир это все чувствовал. Можно сказать, очарование Шекспира во многом и заключается в этой взаимной игре латинских и германских корней. Скажем, когда Макбет смотрит на свою окровавленную руку и думает, что эта рука способна окрасить в алый цвет бесчисленные моря, сделав все зеленое одним красным:

Will all great Neptune’s ocean wash his blood

Clean from my hand? No, this my hand will rather

The multitudinous seas incarnadine,

Making the green one red[627].

В третьем стихе – длинные, звучные, книжные слова, пришедшие из латыни: multitudinous, incarnadine, – и тут же они сменяются краткими саксонскими: green one red. Итак, мне кажется, что между бэконовским и шекспировским складом ума есть глубочайшая психологическая несовместимость, и этого одного достаточно, чтобы свести на нет все доводы бэконианцев, все эти криптограммы, все эти реальные или воображаемые зашифрованные подписи, которые находят – либо убеждают себя, будто нашли, – в сочинениях Шекспира.

Есть и другие кандидатуры, о них я сейчас говорить не буду, а перейду сразу к наименее неправдоподобной: кандидатуре поэта Кристофера Марло, как считается, убитого в 1593 году в возрасте 29 лет – возрасте смерти Джона Китса, возрасте смерти поэта наших предместий Эваристо Каррьего. Поговорим немного о жизни Марло и о его творчестве. Марло был то, что называется «university whit», университетский ум, иными словами – он принадлежал к некоей группе молодых университетских выпускников, время от времени, так сказать, опускавшихся до театра. Кроме того, Марло усовершенствовал «blank verse», белый стих, – инструмент, которым по преимуществу пользовался Шекспир. И у Марло есть строки не менее блистательные, чем у Шекспира, например та, про которую Унамуно говорил, что она, одна эта строка, выше всего гётевского «Фауста», вероятно забыв, что легче добиться совершенства в строке, чем во всей большой вещи, где оно, может быть, и вовсе недостижимо.

Доктор Фауст Марло, как и Фауст Гёте, застывает перед призраком Елены (идея, будто Елена Троянская была призраком, приходила в голову уже древним) и обращается к Елене, Елене Троянской: «Oh Helen, make me inmortal with a kiss» («О Елена, обессмерть меня поцелуем»), а потом: «Oh you are fairer than the evening air cladded with beauty with thousand stars» («Ты прекрасней, чем вечерний воздух, одетый красотой тысяч звезд»). Заметьте, он говорит не «вечернее небо», а «вечерний воздух»; в слове «воздух» уже содержится коперникианское пространство, бесконечное пространство, ставшее одним из открытий Возрождения, пространство, в которое, вопреки Эйнштейну, верим мы все, то пространство, которое пришло на смену концентрическим кругам птолемеевской системы, царящей в трехчастной поэме Данте.

Итак, Марло был большим поэтом, Марло создал для Шекспира инструмент – белый стих, и одно это придает тезису некоторое правдоподобие. Но вернемся к трагической судьбе Марло. В то время, в последнее десятилетие XVI века, Англия была во власти страхов перед нашествием католиков, нашествием, мысль о котором подогревалась испанским владычеством в Европе. Лондон потрясали мятежи. В город перебралось множество фламандских и французских ремесленников, которых теперь обвиняли в том, что они едят «the bread of fatherless children» (едят хлеб сирот). Иными словами, разгорались своего рода националистические страсти, направленные против этих иноземцев, больше того – угрожавшие общей резней. В этих обстоятельствах государство создало то, что мы теперь назвали бы «secret service», секретной службой, и одним из ее агентов был Марло. Служба преследовала католиков, но вместе с тем преследовала и пуритан; ее сотрудники арестовали драматурга Кида, Томаса Кида, и нашли у него некие бумаги. Среди этих бумаг оказалась рукопись с двумя десятками еретических тезисов, в том числе – совершенно возмутительных: достаточно, к примеру, сказать, что один из тезисов зачислял Христа в ряды гомосексуалистов, выступал в защиту гомосексуализма и отрицал, что Христос может быть человеком и богом одновременно. Кроме того, тут была хвала табаку, привезенному Рэли из Америки. А Марло был из компании Рэли, этого пирата, этого историка, которого потом казнили и в чьем доме праздновались сходки, носившие роковое имя «the school of night»[628]. К тому же герои Марло, герои, пользовавшиеся явной симпатией автора, который их, можно сказать, прославлял, – все до одного безбожники. Темберлайн (Тамерлан), сжигает у него Коран, а в финале, завоевав целый мир, намеревается вслед за легендарным Александром Македонским покорить небо, отдает артиллерии приказ стрелять в небеса и завесить небо черными флагами в знак гекатомбы, резни богов: «And how black banners from the sky»[629] и т. д.

Или возьмите его Фауста, доктора Фауста, олицетворяющего жажду Возрождения все познать, прочитать книгу природы, но не в поисках морального урока, как это было в Средние века, эпоху физиологов и бестиариев, а в поисках знаков, из которых состоит мир.

Или возьмите «Мальтийского еврея», прославление алчности. Эта рукопись тоже попала в руки полиции. Кида подвергли пыткам; пытки – вовсе не изобретение нашего времени; Кид признался и заявил – вещь понятная, поскольку на кону была его жизнь, – что эта рукопись не его, что она от начала до конца принадлежит Марло, с которым он делил кров, когда они вместе работали, кроя и правя пьесы для театра. Для подобных дел существовал особый суд, он назывался «The Star Chamber»[630]. Марло дали неделю, после чего он должен был предстать перед этим судом по обвинению в богохульстве и безбожии и защищаться. И вот за два дня до заседания Марло как будто бы убили в дептфордской таверне. Вроде бы четверо мужчин, все из тайной полиции, явились в эту таверну, перекусили, отдохнули после обеда, вышли слегка размяться в маленьком сыром саду, а потом сели играть то ли в шахматы, то ли в бэк-гэммон, и вышел спор, кто кому сколько должен. Марло выхватил кинжал (холодное оружие в ту пору носил при себе всякий), был – ударом в глаз – заколот собственным кинжалом и скончался на месте. Но если следовать тезису Кэлвина Хоффмана, убили тогда не Марло, а другого, одного из трех его спутников; поскольку же в ту пору не было способов идентифицировать личность, про отпечатки пальцев еще не знали, то выдать одного человека за другого не составило труда, и Марло якобы объявил друзьям, что намерен бежать в Шотландию. Шотландия была тогда независимым королевством, и вот, по словам Хоффмана, убитого выдали за Марло, а он сам бежал в Шотландию и стал посылать оттуда своему другу и антрепренеру Уильяму Шекспиру сочинения, которые теперь приписывают последнему. Так он послал ему из Шотландии рукописи «Макбета», «Гамлета», «Отелло», «Антония и Клеопатры» и др. Потом он умер, по Хоффману, – годами четырьмя-пятью опередив Шекспира. Тогда тот продал свой театр и вернулся в родной Стратфорд, где полностью отказался от литературных трудов и посвятил себя роли одного из наиболее состоятельных горожан, предаваясь скромным радостям тяжб с соседями вплоть до смерти, случившейся в 1616 году вслед за пирушкой с друзьями-актерами, которые приехали из Лондона его навестить.

Этот тезис я бы парировал следующим доводом: хоть Марло и большой поэт, и у него встречаются строки, достойные Шекспира, и многие строки Марло разбросаны, как бы запрятаны по шекспировским пьесам, – между ними двумя есть тем не менее гигантская разница. Славя Шекспира, Кольридж воспользовался словарем Спинозы. Он сказав, что Шекспир – это, выражаясь словами Спинозы, natura naturans, творящая природа, сила, которая создает все существующие формы, сила, как бы замирающая в камнях, дремлющая в растениях, спящая в животных, так что они сознают только нынешний миг, и которая приходит к сознанию, к определенному сознанию, в нас, людях, становясь тогда natura naturata, сотворенной природой.

Хэзлитт тоже писал, что Шекспир вмещает в себя всех живущих, иными словами, что Шекспир способен чудесно умножаться и что думать о Шекспире – значит думать о множестве людей сразу. Напротив, в пьесах Марло всегда лишь один главный герой: завоеватель Тамерлан, скупердяй Варрава, ученый Фауст. Остальные – всего лишь статисты, их почти нет. У Шекспира живут все персонажи, включая эпизодических. Лавочник, продающий Ромео яд и роняющий: «Не я – моя нужда дает согласье»[631], очерчен одной этой фразой, – такое Марло не под силу.

В письме Фрэнку Хэррису Бернард Шоу писал: «Так же, как Шекспир, я понимаю всё и всех, и так же, как Шекспир, я никто и ничто» («Like Shakespeare I understand everything and everybody, and like Shakespeare I am nobody and nothing»). Одной многоликости шекспировского сознания достаточно, чтобы не путать его с Марло.

И вот мы подходим к настоящей загадке Шекспира. Она в том, что для нас Шекспир – один из самых замечательных людей на свете; между тем для его современников дело обстояло совсем иначе. То же самое можно сказать о Сервантесе. Лопе де Вега как-то написал: «Сервантесом способен восхищаться только неуч». Грасиан в своем «Остроумии» не находит в «Дон Кихоте» ни одного примера, достойного цитирования, а Кеведо в романсе между делом проходится на счет донкихотовой худобы – и все. Иными словами, современники почти не замечали Сервантеса; даже о его участии в битве при Лепанто забыли настолько, что он вынужден был напомнить, где потерял руку. Что до Шекспира, то, за исключением одной сомнительной похвалы, где упоминаются его «sugar sonets» (сладкие, или сладостные, сонеты), современники, кажется, не баловали его вниманием. Что ж, этому, я думаю, есть объяснение. Дело в том, что Шекспир – если не говорить о сонетах и нескольких вещах на случай вроде «Феникса и голубки» или «Страстного пилигрима» – почти целиком посвятил себя драматическому жанру. Каждая эпоха верит, что есть один главный литературный жанр. Скажем, у любого прозаика, не написавшего роман, спрашивают, скоро ли он его напишет. Меня, например, постоянно спрашивают. В шекспировские времена главенствующим жанром в литературе была эпическая поэма, большая эпическая поэма, и такое представление царило вплоть до XVIII века. Возьмите Вольтера, наименее склонного к эпосу, – он тоже написал эпопею, поскольку без эпопеи не был бы для своих современников настоящим писателем. (Сегодня таков же культ романа.) Или возьмите такого меланхоличного, рожденного для элегий человека, как Тассо, который тем не менее годами пишет и переписывает свой «Иерусалим», поскольку эпоха требует от него эпопеи.

А теперь оглянемся на свое время. Представим себе кинематограф. При этом большинству из нас приходят в голову актеры или актрисы; скажем, мне, по старинке, Мириам Хопкинс, Кэтрин Хепберн, вы же наверняка можете прибавить к ним имена поновее. Или нам в голову приходят режиссеры: мне – Джозеф фон Штернберг, который для меня самый крупный из режиссеров, или, если говорить о нынешнем времени, Орсон Уэллс либо Хичкок; в конце концов, вы можете назвать любые имена по вашему выбору. Но характерно, что сценаристы нам в голову не приходят. К примеру, я вспоминаю фильмы «Облава» («The Dragnet»), «Закон преступного мира» («Underworld»), «Призрак розы» (у сэра Томаса Брауна есть выражение «Ghost of the Rose»). Но лишь несколько дней назад, когда умер Бен Хект, я вспомнил, что ведь это ему принадлежали сценарии этих фильмов, которые я видел и которыми восхищался столько раз.

Точно то же самое происходило в шекспировские времена с пьесами. Текст пьесы был собственностью театральной труппы, а не автора. К тому же при каждом новом исполнении в нее вставляли сцены с актуальными намеками. Над Беном Джонсоном, который со всей торжественностью опубликовал свои пьесы и выставил на томе титул «Works»[632], смеялись. Что это за сочинения, спрашивали современники, если это всего-навсего трагедии и комедии? Титула «Works» удостаивались, скажем, лирические, эпические или элегические поэмы – все что угодно, только не театральные пьесы. Естественно, что Шекспир не вызывал у современников восхищения. Он писал для актеров.

Остается еще одна тайна. Почему Шекспир продал театр, вернулся в родной город и отрекся от написанных вещей, которые сегодня составляют славу человеческого рода? Одну из разгадок предложил в свое время большой писатель Де Куинси. По его мнению, Шекспир не связывал известность с печатным словом. Он писал не для того, чтобы его читали, а для того, чтобы его ставили. Пьесы же по-прежнему шли на сцене, и этого Шекспиру было достаточно. Другая разгадка – психологического свойства – в том, что Шекспир нуждался в театре как в непосредственном стимуле для работы. То есть, сочиняя «Гамлета» или «Макбета», он приноравливал реплики к конкретному актеру, или, как сказал не помню кто, если в шекспировской пьесе персонаж поет, это значит, что исполнявший его роль актер умел играть на лютне либо обладал приятным голосом. Иными словами, Шекспиру был нужен вот такой случайный стимул. Много позже Гёте скажет, что все стихи – это стихи на случай («Gelegenheitsdichtung»). А не затребованный актерами, потеряв связь с театром, Шекспир не чувствовал необходимости писать. Мне кажется, такое вполне возможно. По словам Груссака, множество пишущих говорило о своем презрении к словесному искусству, называло писательство «суетой, суетой сует и всяческой суетой», не верило в литературу. Но, замечает он, все эти писатели пытались выразить свое презрение словами, и все их выразительные средства теряют выразительность, если сравнить их с шекспировским молчанием.

Повелитель любого слова, Шекспир пришел к убеждению, что слово – материя непрочная, и даже не стал искать слов, чтобы выразить подобную мысль; в этом есть что-то сверхчеловеческое. В начале я говорил, что Бэкон остро чувствовал историю. Шекспир же, наоборот, ко всем своим персонажам, идет ли речь о датчанах и Гамлете, о шотландцах и Макбете, о греках, римлянах, итальянцах и многих других шекспировских созданиях, – Шекспир ко всем им относится как к своим современникам. Другими словами, Шекспир чувствовал многообразие людей, а не исторических эпох. Истории для него не существовало; напротив, она в высшей степени существовала для Бэкона. В чем состояла шекспировская философия? Бернард Шоу пытался найти ее в нескольких сентенциях, рассеянных по разным шекспировским пьесам, где жизнь называют, по существу, сном, иллюзией: «We are such as stuff dreams are made on» («Мы созданы из той же материи, что наши сны»), – или где говорится: «Жизнь – это сказка, рассказанная идиотом, полная шума и ярости, которые ничего не значат» («Life is a tale told by an idiot, full of sound and fury that signifying nothing»), – или раньше, когда любого человека сравнивают с актером, актером, который минуту царит на сцене, а потом исчезает, что есть, по сути, уже игра вдвойне, поскольку произносящий эти слова король Макбет и сам актер, бедный актер, «that struts and frets his hour upon the stage / And that is heard no more…»[633], и только играет роль Макбета. Но можно рассудить и так, что все это передает не убеждения Шекспира, а чувства, которые его герои могли бы испытывать в тот или иной момент; другими словами, жизнь для Шекспира – не бессмысленный кошмар, но жизнь может показаться бессмысленным кошмаром Макбету, когда у него на глазах его околдовывают ведьмы и парки. И тут мы подходим к главной загадке Шекспира, а может быть, и главной загадке всей литературы.

Вернемся к Бернарду Шоу. Шоу однажды спросили, действительно ли он верит, что Библия написана Святым Духом. Шоу ответил, что Святой Дух написал не одну Библию, но все книги на свете. Сегодня мы уже не поминаем Святого Духа, у нас в ходу другие мифы: для нас пером писателя водит подсознание или коллективное бессознательное. Гомер и Мильтон предпочитали верить в Музу. «Воспой, о Муза, гнев Ахиллеса», – говорил Гомер или кто-то из поэтов, именовавших себя Гомером. Иными словами, все они верили в некую силу, под чью диктовку писали. Мильтон напрямую отсылался к Святому Духу, чей храм – сердце каждого праведника. То есть чувствовали все: в произведении есть что-то, превосходящее сознательные намерения автора. На заключительной странице «Дон Кихота» Сервантес признаётся, что ставил своей целью высмеять рыцарские романы. Толковать его слова можно двояко: можно считать, что Сервантес тем самым хочет дать нам понять, хочет внушить нам, что имел совсем иную цель, а можно поверить ему на слово и думать, что никакой другой цели у него и вправду не было. То есть что Сервантес, сам того не подозревая, создал книгу, которая не изгладится из памяти людей. И создал потому, что писал ее всем существом, в отличие, скажем, от «Персилеса», которого писал с определенным литературным заданием и в которое не вложил все смутное, все тайное, что в себе нес. Так и Шекспир, забываясь, помогал себе писать; может быть, чтобы написать что-то стоящее, надо отчасти забываться. А задаваясь целью написать стоящую вещь, писатель себе мешает: он слишком сосредоточен. Может быть, искусство должно скорее напоминать сон, сон, на котором не сосредоточивают внимания. И может быть, случай Шекспира как раз таков.

К тому же написанное Шекспиром обогащено поколениями его читателей. Без сомнения, и Кольридж, и Хэзлитт, и Гёте, и Гейне, и Гюго, посвятивший памяти Шекспира книгу поразительного красноречия, – все они обогатили написанное Шекспиром. Нет никакого сомнения, что будущие поколения читателей прочтут его вещи по-своему, не исключаю, что гениальную книгу можно вообще определить так: гениальная книга – это книга, которую каждое поколение читает отчасти или совершенно по-своему. Так произошло с Библией. Кто-то сравнил Библию с музыкальным инструментом, который не перестает звучать. Мы можем сегодня читать Шекспира на свой лад, но никто из нас не знает, как будут его читать век спустя, или десять веков спустя, или, если всемирная история не прекратится, сто веков спустя. Мы знаем одно: для нас написанное Шекспиром таит в себе бесконечность, и загадка Шекспира – лишь звено другой загадки, загадки творчества, которая, в свою очередь, лишь грань еще одной загадки, которая называется миром.

1964

Слепота

Дамы и господа!

В ходе своих многочисленных, даже слишком, лекций я замечал, что слушатели отдают предпочтение личному перед общим, конкретному перед абстрактным.

Поэтому я начну со своей собственной скромной слепоты. Скромной в прямом смысле, потому что полностью ослеп один глаз, а другой немного видит. Я еще в состоянии различить некоторые цвета, еще могу выделить зеленый и голубой. Мне не изменил желтый цвет. Помню, как в детстве (если бы моя сестра была здесь, она вспомнила бы то же самое) я останавливался у клеток тигра и леопарда в зоопарке Палермо. Я замирал перед золотой с черной окраской тигров; и по сей день желтый цвет не оставил меня. Я написал стихотворение «Золото тигров», в котором сознаюсь в этой приверженности.

Мне хочется рассказать о явлении, которое обычно оставляют без внимания, не знаю, для всех ли оно характерно. Принято считать, что слепой погружен во мрак. У Шекспира есть строка, подтверждающая это мнение: «Looking on darkness which the blind do see» – «Глядя во тьму, видимую и слепому». Если понимать тьму как черноту, шекспировский стих неверен.

Один из цветов, которых лишены слепые (во всяком случае, слепой, который перед вами), – черный; другой – красный. «Le rouge et le noir» – цвета, которых нам не хватает. Мне, привыкшему засыпать без света, долгое время было трудно погрузиться в сон в этом мире тумана, в котором живет слепой. Хотелось оказаться в полной темноте. Красный видится мне похожим на коричневый. Мир слепого – это не ночь, как обычно думают. Во всяком случае, я говорю от своего имени, от имени отца и бабушки, которые окончили свои дни слепыми – слепыми улыбающимися, мужественными, каким хотелось бы умереть и мне. По наследству передается многое (скажем, слепота), но не мужество. Они были мужественны, я знаю.

Слепой живет в довольно неудобном мире – мире неопределенном, где вдруг возникает какой-то цвет: у меня это желтый, голубой (который, правда, может оказаться зеленым), зеленый, который может оказаться голубым. Что же касается красного, он исчез совершенно, но я надеюсь, что когда-нибудь (я прохожу курс лечения) выздоровею и смогу увидеть этот великолепный цвет, блистающий в поэзии, который так красиво называется на многих языках. Вспомним немецкое «scharlach», английское «scharlet», французское «écarlate». Эти названия достойны великого цвета. Напротив, «amarillo» (желтый) в испанском языке звучит слабо; английское «yellow» настолько схоже с «amarillo», что я думаю, в староиспанском существовала форма «amariello».

Я живу в мире, где цвета существуют, и хотел бы сказать, что если я говорю о своей собственной скромной слепоте, то делаю это потому, что она не абсолютная, как обычно думают, и, во-вторых, потому, что речь идет обо мне. Мой случай не так уж трагичен. Трагичны судьбы тех, кто теряет зрение внезапно; в моем случае эти медленные сумерки, эта постепенная потеря зрения началась с моего рождения. С 1899 года более полувека без особого драматизма длился этот сгущающийся полумрак.

Для этой лекции мне нужно было припомнить моменты трогательные. Скажем, когда я узнал, что потерял зрение, зрение человека пишущего и читающего. Почему не назвать дату, столь памятную, – 1955 год. Я говорю не о знаменитых сентябрьских ливнях, а о своих обстоятельствах.

За свою жизнь я получил множество незаслуженных почестей, но ни одна из них не обрадовала меня больше, чем назначение на пост директора Национальной библиотеки. По причинам скорее политического, чем литературного характера, я был назначен на этот пост Освободительной революцией.

Став директором библиотеки, я возвратился в дом на улице Мехико в квартале Монсеррат, в южной части города, в дом, о котором я хранил столько воспоминаний. Я никогда не мечтал о возможности стать директором библиотеки, и воспоминания мои были совсем иного рода. По вечерам мы приходили сюда с отцом. Отец мой, профессор психологии, просил книгу Бергсона или Уильяма Джеймса, своих излюбленных авторов, или Густава Шпиллера. Я был слишком робок, чтобы попросить книгу, и брал какой-нибудь том Британской энциклопедии или немецких энциклопедий Брокгауза или Майера. Я выбирал том наугад, клал на полку сбоку и читал.

Помню вечер, когда я почувствовал себя получившим подарок, подарок букв dr; мне попались три статьи: о друидах, друзах и Драйдене. Бывали вечера менее удачные. Кроме того, я знал, что в этом доме находится Груссак; я мог познакомиться с ним, но был тогда, могу признаться, слишком робок – почти так же, как теперь. Тогда мне казалось, что робость имеет значение, а сейчас я знаю, что это одно из зол, которые человеку надо стараться преодолеть, что на самом деле робость не имеет значения, как и многое другое, что люди склонны считать очень важным.

Я получил назначение на пост в конце 1955 года; вступив в должность, спросил о количестве томов, и мне ответили, что их миллион. Впоследствии я узнал, что книг девятьсот тысяч, число более чем достаточное (возможно даже, девятьсот тысяч производит большее впечатление, чем миллион: девятьсот тысяч; миллион же звучит слишком коротко).

Со временем мне стала очевидна удивительная ирония происшедшего. Я всегда воображал рай чем-то наподобие библиотеки, как некоторым он представлялся садом или дворцом. И вот я оказался в нем. Здесь были собраны девятьсот тысяч томов на разных языках. Я убедился, что едва разбираю надписи на переплетах и корешках. Тогда я написал стихотворение «О дарах», которое начинается так:

Упреком и слезой не опорочу

тот высший смысл и тот сарказм глубокий,

с каким неподражаемые боги

доверили мне книги вместе с ночью[634].

Эти дары взаимоисключают друг друга: множество книг и ночь, невозможность читать их.

Мне представлялось, что это стихотворение написал Груссак, поскольку он тоже был директором библиотеки и тоже был слеп. Груссак оказался более стойким, чем я: он хранил молчание. Но я думаю, в наших судьбах были схожие моменты, потому что оба мы лишились зрения и оба любили книги. Написанное им намного выше того, что написал я. Но в конечном счете мы оба связаны с литературой и оба ведали библиотекой с недосягаемыми книгами. Можно сказать, с книгами без букв, с чистыми страницами для наших незрячих глаз. Я писал об иронии Бога и под конец спросил себя, кто из нас написал стихотворение, где «я» подходит обоим, а темнота одна на двоих.

Тогда я не знал, что Хосе Мармоль, еще один директор библиотеки, тоже был слепым. Здесь появляется число три, снимающее вопросы. Два – не более чем совпадение, а три – утверждение божественное или теологическое. Мармоль был директором библиотеки, когда она располагалась на улице Венесуэлы.

Сейчас принято говорить о Мармоле плохо или не упоминать о нем вовсе. Но стоит вспомнить, что когда мы говорим «времена Росаса», то в первую очередь вспоминаем не замечательную книгу Рамоса Мехии «Росас и его время», а изображение этого периода, написанное с великолепной иронией Хосе Мармолем в романе «Амалия». Он дал описание эпохи, не лишенной славы, я был бы рад создать нечто похожее. Действительно, когда мы говорим «времена Росаса», то вспоминаем тиранов, описанных Мармолем, сборища в Палермо, беседы одного из министров тирана с Солером.

Итак, нас оказалось три человека с одинаковой судьбой. И радость вернуться в квартал Монсеррат. Для всех жителей Буэнос-Айреса Юг каким-то образом оказывается сокровенным центром города. Не центром парадным для показа туристам (в те времена квартал Сан-Тельмо еще не был так популярен). Юг был потайной сердцевиной Буэнос-Айреса.

Когда я думаю о Буэнос-Айресе, то прежде всего – о городе, который знал ребенком: небольшие дома, дворики, арки, черепахи в водоемах, решетчатые окна – таким раньше был весь Буэнос-Айрес. Сейчас это сохранилось лишь в южной его части, так что я чувствовал, что возвращаюсь в жилище своих предков. Когда я понял, что окружен книгами, названия которых вынужден спрашивать у друзей, мне вспомнилась фраза Рудольфа Штейнера в книге об антропософии (как он называл теософию). Он сказал, что, когда что-то подходит к концу, следует помнить, что начинается что-то новое. Совет полезный, хотя и трудновыполнимый, поскольку что мы теряем – известно, а что приобретаем – нет. У нас есть сложившееся, иногда преувеличенное впечатление об утраченном, но мы не знаем, что произойдет, что случится взамен.

Я принял решение. Я сказал себе: утрачен дорогой мир видимого; я должен сотворить иной вместо зримого мира, навсегда утерянного. Я преподавал в нашем университете английскую литературу. Как я мог обучать этой неисчерпаемой литературе, на которую, без сомнения, может уйти жизнь не одного поколения?

Я сделал все, что было в моих силах, чтобы научить любви к этой литературе, по возможности избегая дат и имен. Как-то ко мне пришли несколько студенток сдавать экзамен и успешно сдали его (все мои ученицы сдавали мне экзамен успешно, я всегда старался не устраивать переэкзаменовок; за десять лет мне пришлось переэкзаменовать лишь трех студентов, которые настояли на этом). Я сказал девушкам (их было девять или десять): «Мне пришла в голову мысль – теперь, когда вы сдали экзамен, а я выполнил свой долг преподавателя, не начать ли нам заниматься языком и литературой, которых мы почти не знаем?» Они спросили, о каком языке и литературе я говорю. «Ну конечно, об английском языке и английской литературе. Давайте начнем заниматься теперь, когда мы освободились от суетности экзаменов, начнем с самого начала».

Я вспомнил, что дома хранились две книги, которые следовало переставить, они стояли высоко на полках – я не думал, что когда-либо обращусь к ним. Это были «Anglo-Saxon Reader» Суита и «Англосаксонская хроника». Каждая снабжена глоссарием. Однажды утром мы собрались в Национальной библиотеке.

Я думал о том, что утратил видимый мир, а сейчас хочу обрести другой – мир своих далеких предков, тех племен, тех людей, что пересекли на веслах бурные северные моря, отправившись из Дании, Германии и Нидерландов завоевывать Англию; они назвали ее Англией, а раньше земля англов (England) звалась землей бриттов, которые были кельтами.

Субботним утром мы собрались в кабинете Груссака и начали читать. Одно обстоятельство обрадовало нас, и взволновало, и наполнило некоторой гордостью. Дело в том, что саксы, как и скандинавы, употребляли две рунические буквы для обозначения звуков th – как в слове «thing», так и в слове «the». Это делало страницу таинственной. Я записал эти буквы на грифельной доске.

Мы обнаружили, что язык отличается от английского и похож на немецкий. То, что всегда случается при изучении языка, произошло. Каждое слово выделяется резко, как выгравированное, как если бы оно было талисманом. Поэтому стихи на чужом языке производят большее впечатление, чем на родном: мы вслушиваемся, всматриваемся в каждое слово, думаем об их красоте, об их силе или просто о непохожести. В это утро нам повезло. Мы обнаружили фразу: «Юлий Цезарь был первым из римлян, кто открыл Англию». То, что мы встретили римлян в северном тексте, тронуло нас. Вспомните, ведь мы ничего не знали, мы рассматривали слово в лупу, каждое слово было как талисман, полученный в дар. Мы нашли два слова. Эти слова пьянили нас; правда, я был стар, а мои ученицы юны (оба возраста склонны к восторгам). Я думал: «Я возвращаюсь к этому языку, я вновь обретаю его. Я не впервые пользуюсь им; я говорил на этом языке, когда носил другие имена». Этими словами были название Лондона – Lundenburh, Londresburgo – и название Рима, которое тронуло нас даже сильнее, мы подумали о свете Рима, падавшем на эти затерянные далеко на севере острова, – Romeburh, Romaburgo. Казалось, еще немного, и мы пойдем по улице с криками: «Lundenburh, Romeburh…»

Так началось изучение древнеанглийского, к которому привела меня слепота. И сейчас я храню в памяти множество элегических, эпических англосаксонских стихотворений.

Я заменил мир видимый слышимым миром древнеанглийского языка. Затем я обратился к другому, более позднему и более богатому миру скандинавской литературы: к Эддам и сагам. Впоследствии я написал «Древние германские литературы», множество стихов на эту тему, а прежде всего наслаждался этой литературой. А сейчас я готовлю книгу о скандинавской литературе.

Я не дал слепоте запугать себя. Кроме того, прекрасное известие сообщил мне мой издатель: он сказал, что, если я за год напишу тридцать стихов, он сумеет издать книгу. Тридцать стихотворений означает дисциплину, особенно когда вынужден диктовать каждую строчку; но в то же время достаточную свободу, потому что, скорее всего, за год наберется тридцать случаев поэзии. Слепота не стала для меня совершенным несчастьем, не нужно смотреть на нее трагически. Ее надо воспринимать как образ жизни, как один из стилей человеческой жизни.

В том, что ты слепой, есть свои достоинства. Я обязан этому мраку несколькими дарами: древнеанглийским языком; поверхностным знакомством с исландским; радостью, которую мне доставили множество стихов, поэм и строчек; тем, что написал книгу, озаглавленную, не без фальши, несколько претенциозно – «Хвала тьме».

Теперь мне хочется рассказать о других, об известных случаях. Начнем с самого явного примера дружбы поэзии и слепоты, с того, кто считается величайшим поэтом, – с Гомера (нам известен другой слепой греческий поэт Тамирис, чьи произведения не сохранились; мы знаем о нем в основном из высказывания Мильтона, еще одного знаменитого слепца; Тамирис был побежден на состязании музами, которые разбили его лиру и ослепили его).

Существует любопытная гипотеза (не думаю, что она исторически верна, но весьма привлекательна), принадлежащая Оскару Уайльду. В большинстве случаев писатели хотят показаться глубокомысленными; Уайльд был человеком глубоким, но старался прослыть легкомысленным. Возможно, он хотел, чтобы мы думали о нем, как Платон о поэзии: «легкая, крылатая, священная». Так вот, легкий, крылатый, священный Оскар Уайльд говорил, что античность представила Гомера слепым намеренно.

Нам неизвестно, существовал ли Гомер. То, что семь городов оспаривают его друг у друга, заставляет сомневаться в его существовании. Возможно, Гомера не было, а было много греков, скрытых от нас под именем Гомера.

Традиция рисует образ слепого поэта; безусловно, поэзия Гомера зрима, иногда великолепно зрима, как, хотя и в меньшей степени, поэзия Оскара Уайльда.

Уайльд отдавал себе отчет в том, что его поэзия слишком зрима, и хотел от этого избавиться: он хотел сделать поэзию звучащей, музыкальной, как, скажем, стихи Теннисона или Верлена, перед которыми он преклонялся. Уайльд говорил: «Греки воображали Гомера слепым, чтобы показать, что поэзия должна быть слышимой, а не зримой». Отсюда «de la musique avant toute chose»[635] Верлена, отсюда современный символизм Уайльда.

Мы должны считать, что Гомер не существовал, но грекам нравилось воображать его слепым, подчеркивая тем самым, что поэзия – прежде всего музыка, прежде всего лира и что зримое у поэта может существовать и не существовать. Я знаю великих поэтов, чья поэзия зрима, и великих поэтов, чья поэзия интеллектуальна, умственна, нет смысла перечислять их.

Обратимся к примеру Мильтона. Слепота Мильтона была добровольной. Он с юности знал, что сделается великим поэтом. Так бывало и с другими. Кольридж и Де Куинси, еще не написав ни строки, знали, что их жизнь принадлежит литературе; я тоже, если стоит упоминать обо мне. Я всегда чувствовал, что моя судьба будет связана прежде всего с литературой; я хочу сказать, что со мной случалось много плохого, а иногда – хорошее. Но я всегда знал, что все это рано или поздно превратится в слова, прежде всего плохое, поскольку счастье не нуждается в претворении: счастье составляет свою собственную цель.

Вернемся к Мильтону. Он потерял зрение над памфлетами, призывающими к казни короля. Мильтон говорит, что потерял его по своей воле, отстаивая свободу; он не сетует на слепоту; он считает, что пожертвовал зрением добровольно, и помнит свою главную задачу – быть поэтом. В Кембриджском университете найдена рукопись, в которой юный Мильтон записывал темы для большой поэмы.

«Я хочу завещать грядущим поколениям нечто, что не дало бы им погибнуть», – провозглашает он. Мильтон наметил десять-пятнадцать тем, одна из которых оказалась пророческой, о чем он не подозревал. Это тема Самсона. Он не знал тогда, что его судьба будет сколько-нибудь схожа с судьбой Самсона и что, наподобие того как Христос предсказан в Ветхом Завете, Самсон предвестит его собственную судьбу. Уже зная о том, что слепнет, он начал два исторических труда, оставшихся незавершенными: «Историю Московии» и «Историю Англии». Затем большую поэму «Потерянный рай». Он искал тему, которая могла бы заинтересовать всех людей, не только англичан. Этой темой стал Адам, наш общий предок.

Мильтон много времени проводил один, писал стихи, его память крепла. Он мог удерживать в памяти сорок-пятьдесят одиннадцатисложников, а затем диктовал их пришедшим навестить его. Так слагалась поэма. Он помянул в ней судьбу Самсона, столь похожую на его собственную, поскольку Кромвель уже умер и настало время Реставрации. Мильтон подвергся преследованиям и был приговорен к смерти за то, что поддерживал сторонников казни короля. Но Карл II, сын Карла I Казненного, когда ему был подан список приговоренных к смерти, взял перо и произнес фразу, не лишенную благородства: «Рука моя отказывается подписывать смертный приговор». Мильтон избежал казни, и многие вместе с ним.

Тогда он написал «Samson Agonistes»[636]. Он хотел создать трагедию в духе греческой. Действие происходит в течение дня, последнего дня жизни Самсона, и Мильтон думал о сходстве его и своей судеб, потому что он сам, как и Самсон, был сильным человеком, в конце концов оказавшимся побежденным. Мильтон был слеп. И написал строки, которые, по мнению Лэндора, считаются трудными для прочтения, и это действительно так: «Eyeless, in Gaza, at the mill, with the slaves» – «Слепой, в Газе (Газа – город филистимлян, вражеский город), на мельнице среди рабов». Словно все мыслимые несчастья разом обрушились на Самсона.

У Мильтона есть сонет, в котором он говорит о своей слепоте. По одной строке сонета можно догадаться, что он написан слепым. Когда Мильтон описывает мир, он говорит: «В этом темном и широком мире». Именно таков мир слепых, когда они остаются одни, потому что они передвигаются, ища опоры вытянутыми вперед руками. Вот пример (гораздо более впечатляющий, чем мой) человека, преодолевшего слепоту и свершившего свой труд: «Потерянный рай», «Возвращенный рай», «Samson Agonistes», лучшие сонеты, часть «Истории Англии» начиная с истоков до завоевания норманнами – все это он написал, будучи слепым, диктуя случайным людям.

Аристократу-бостонцу Прескотту помогала жена. Несчастный случай, происшедший с ним в студенческие годы в Гарварде, лишил его одного глаза и оставил почти слепым на другой. Прескотт решил посвятить жизнь литературе. Он изучал литературу Англии, Франции, Италии, Испании. Королевская Испания подарила ему свой мир, обратившийся во времена республики в свою противоположность. Эрудит стал писателем и продиктовал жене историю завоевания испанцами Мексики и Перу, правления королей-католиков и Филиппа II. Это была счастливая, можно сказать, праведная задача, и он посвятил ей более двадцати лет.

Приведу два более близких нам примера. Я уже упоминал Груссака. Груссак забыт несправедливо. Сейчас помнят, что он был чужаком-французом. Говорят, что его труды устарели, что сейчас мы располагаем лучшими работами. При этом забывают, чтó он писал и то, как он это делал. Груссак не только оставил нам исторические и критические работы, он преобразил испаноязычную прозу. Альфонсо Рейес, лучший испаноязычный прозаик всех времен, говорил мне: «Груссак научил меня, кáк следует писать по-испански». Груссак справился со своей слепотой, а ряд созданных им вещей можно отнести к лучшим прозаическим страницам, написанным в нашей стране. Мне бывает приятно вспомнить о нем.

Обратимся к другому примеру, более известному, чем Груссак. Джеймс Джойс тоже совершил двойной труд. Он оставил два огромных и, почему не сознаться, неудобочитаемых романа – «Ulises» и «Finnegan’s Wake»[637]. Но это лишь часть проделанной им работы (сюда же входят прекрасные стихи и изумительный «Портрет художника в юности»). Другая часть, возможно, даже более ценная, как теперь считается, – то, что он совершил с почти необъятным английским языком. Язык, который, согласно статистике, превосходит другие и предоставляет писателю столько возможностей, прежде всего изобилует конкретными глаголами, оказался для Джойса недостаточным.

Джойс, ирландец, не забывал, что Дублин был основан викингами-датчанами. Он изучил норвежский, на котором вел переписку с Ибсеном. Затем овладел греческим, латынью… Он писал на языке собственного изобретения, трудном для понимания, но удивительно музыкальном. Джойс внес в английский новую музыку. Ему принадлежат слова мужественные (но не искренние): «Из всего, что со мной произошло в жизни, наименьшее значение имела потеря зрения». Часть своих произведений он создал незрячим: шлифуя фразы по памяти, иногда проводя над одной фразой целый день, затем записывая и выправляя их. Все это – будучи полуслепым, а временами – слепым. Подобным же образом ущербность Буало, Свифта, Канта, Рёскина и Джорджа Мура окрашивала печалью их труд; то же самое относится и к изъянам, обладатели которых достигли всеобщей известности. Демокрит из Абдеры выколол себе в саду глаза, чтобы вид внешнего мира не мешал ему сосредоточиться; Ориген оскопил себя.

Я привел достаточно примеров. Некоторые столь известны, что мой собственный случай совестно и упоминать; но люди всегда ждут признаний, и у меня не было причин отказываться от них. Хотя, возможно, нелепо ставить мое имя рядом с теми, которые мне приходилось называть.

Я говорил, что слепота – это образ жизни не такой уж плачевный. Вспомним стихи величайшего испанского поэта Луиса де Леона:

Я хочу жить сам,

радуясь благам, что дает небо,

одиноко,

свободный от любви, от ревности,

от ненависти, надежды, от страха.

Эдгар Аллан По знал наизусть эту строфу. Мне кажется, что жить без ненависти нетрудно, я никогда не испытывал ненависти. Но жить без любви, я думаю, невозможно, – к счастью, невозможно для любого из нас. Но обратимся к началу: «Я хочу жить сам, радуясь благам, что дает небо». Если мы сочтем, что мрак может быть небесным благом, то кто «живет сам» более слепого? Кто может лучше изучить себя? Используя фразу Сократа, кто может лучше познать самого себя, чем слепой?

Писатель – живой человек, поэтому нельзя быть писателем по расписанию. Поэт бывает поэтом всегда, он знает, что покорен поэзией навек. Наверное, художник чувствует, что линии и цвета осаждают его. А музыкант ощущает, что удивительный мир звуков – самый удивительный из всех миров искусств – вечно ищет его, его ждут мелодии и диссонансы. Для целей человека искусства слепота не может быть лишь бедствием – она становится орудием. Луис де Леон посвятил одну из своих од слепому композитору Франсиско Салинасу.

Писатель – или любой человек – должен воспринимать случившееся с ним как орудие; все, что ни выпадает ему, может послужить его цели, и в случае с художником это еще ощутимее. Все, что ни происходит с ним: унижения, обиды, неудачи – все дается ему как глина, как материал для его искусства, который должен быть использован. Поэтому в одном из стихотворений я говорю о том, чем были вспоены античные герои: бедствия, унижения, раздоры. Это дается нам, чтобы мы преобразились, чтобы из бедственных обстоятельств собственной жизни создали нечто вечное или притязающее на то, чтобы быть вечным.

Если так думает слепой – он спасен. Слепота – это дар. Я утомил вас перечислением полученных мною даров: древнеанглийский, в какой-то степени шведский язык, знакомство со средневековой литературой, до той поры неизвестной мне, написание многих книг, хороших и плохих, но оправдавших потраченное на них время. Кроме того, слепой ощущает доброту окружающих. Люди всегда добры к слепым.

Мне хотелось бы закончить строчкой Гёте. Я не очень силен в немецком, но думаю, что смогу без грубых ошибок произнести слова: «Alles Nähe werde fern» – «Все, что было близко, удаляется». Гёте написал это о вечерних сумерках. Когда смеркается, окружающее словно скрывается от наших глаз, подобно тому как видимый мир почти полностью исчез из моих.

Гёте мог сказать это не только о сумерках, но и о жизни. Все удаляется от нас. Старость должна быть высочайшим одиночеством, если не считать высочайшего одиночества смерти. «Все, что было близко, удаляется» – это относится и к постепенно усиливающейся слепоте, о которой я рад был рассказать вам сегодня вечером и рад доказать, что она не совершенное бедствие. Она должна стать одним из многих удивительных орудий, посланных нам судьбою или случаем.

1977

Бессмертие

В одной из своих – как одна прекрасных – книг, в «Многообразии религиозного опыта», Уильям Джеймс отводит личному бессмертию не больше страницы. Для него это проблема второстепенная.

Ее и правда не отнесешь к основополагающим, таким как время, познание, реальность. По словам Джеймса, личное бессмертие путают с религией как таковой. Практически для каждого, пишет он, «Бог – это творец бессмертия, причем бессмертия личного».

Не замечая комизма, эту формулу дословно воспроизводит Мигель де Унамуно в «Трагическом чувстве жизни». Он так и пишет: «Бог – это творец бессмертия», многократно повторяя при этом, что хотел бы навсегда остаться доном Мигелем де Унамуно. Здесь наши вкусы с Мигелем де Унамуно расходятся: я вовсе не хотел бы остаться Хорхе Луисом Борхесом, я хочу быть другим. Почему и надеюсь, что смерть моя будет окончательной и я умру целиком – и душой и телом.

Не знаю, скромно или нет, да и оправданно ли вообще, говорить о личном бессмертии – бессмертии души, хранящей память о пережитом на земле или вспоминающей ее в мире ином. Помню, моя сестра Нора была как-то дома и сказала: «Я хочу написать картину „Ностальгия по земному миру“ – что чувствует удостоенный неба, когда думает о земле. Там будет что-то от Буэнос-Айреса времен моего детства». У меня есть стихотворение на эту же тему, Нора его не знает. Оно про Иисуса, которому вспоминаются галилейские дожди, запах плотницкой и то, чего он никогда не видал в раю и о чем тоскует, – звездное небо.

Эта небесная тоска по земному – тема стихов Данте Габриэля Россетти. У него говорится о девушке, которая на небе тоскует по любимому, которого нет рядом; она надеется, что рано или поздно он придет к ней, но он не придет, потому что приговорен к адским мукам, а она будет ждать его вечно.

Итак, для Уильяма Джеймса эта проблема – не самая важная. Главные проблемы философии – это время, реальность, познание. Бессмертию отводится второстепенное место: оно – достояние не столько философии, сколько поэзии или, скажем, богословия, да и то лишь для некоторых богословов.

Есть другая версия бессмертия – переселение душ. В ней действительно есть поэзия и куда больше занимательности, чем в обычной – оставаться самим собой и вспоминать о прошлом – идее, я бы сказал, весьма небогатой.

Я помню десять-двенадцать картин своего детства и, говоря по правде, стараюсь их позабыть. А когда вспоминаю об отрочестве, не могу смириться с тем, каким был тогда, и хотел бы стать другим. Но искусство может преобразить все это, сделать его достоянием поэзии.

Самый задушевный из философских текстов – думаю, помимо воли автора – это платоновский «Федон». Речь там идет о последнем вечере Сократа, друзья уже знают, что с Делоса прибыл корабль и Сократ приговорен выпить до конца дня чашу с цикутой. Сократ принимает их у себя в застенке, он тоже знает, что обречен. Среди собравшихся нет одного. Дальше следует фраза, трогательней которой, как заметил Макс Брод, Платон ничего в жизни не написал. Фраза такая: «Платон, кажется, заболел». Это, подчеркивает Брод, единственное упоминание Платона о себе во всех его пространных диалогах. Поскольку диалог пишет Платон, он, разумеется, присутствует – или отсутствует, это одно и то же, – но называет себя в третьем лице. Так или иначе, остается какая-то неопределенность, где же он на самом деле был в ту великую минуту.

Платон, можно предположить, вставил эту фразу, чтобы чувствовать себя свободней, как бы говоря: «Я не знаю, что говорил Сократ в свой последний вечер, но мне хотелось, чтобы он говорил так». Или: «Представим, что он говорил так».

По-моему, Платон чувствовал редкостную литературную красоту этой фразы: «Платон, кажется, заболел».

Дальше следует поразительная реплика, может быть, это вообще самое поразительное место диалога. Друзья входят, Сократ сидит на постели, кандалы уже сняты. Он дает ногам отдохнуть, рад, что больше не чувствует тяжести цепей, и говорит: «Удивительное дело. Цепи мучили меня, заставляли страдать. А теперь их сняли и мне легче. Радость и страдание неразлучны – как близнецы».

Поразительно. В такую минуту, в свой последний день он говорит не о близкой смерти, а рассуждает о связи радости и страдания. Это самая трогательная реплика в платоновских диалогах. За ней – мужественный человек, человек, обреченный на скорую смерть, но не удостаивающий ее даже слова.

Дальше говорится о яде, который предстоит выпить до конца дня, а затем собеседники переходят к проблеме, на наш теперешний взгляд, совершенно ложной: они обсуждают двойственную природу человека, две его составные части – душу и тело. По мнению Сократа, психическая субстанция (душа) рада освободиться от тела, которое ей только мешает. Он ссылается на общепринятое у древних представление о душе, замурованной в темнице тела.

Здесь я хотел бы напомнить стихи большого английского поэта Руперта Брука, который – это прекрасная поэзия, хотя, наверно, слабая философия – говорит так: «И тогда, за чертой смерти, мы коснемся сути, больше не нуждаясь в руках, и увидим ее, уже не ослепленные зрением». Это, повторяю, высокая поэзия, хотя сомнительная философия. Густав Шпиллер в своем замечательном труде по психологии пишет, что мысль об испытаниях тела – скажем, увечье, ударе по голове – нисколько не благотворна для души. Поэтому непонятно, чем бы могло помочь душе уничтожение тела. Однако верящий в обе эти реальности – душу и тело – Сократ считает, будто освободившаяся от тела душа сможет без помех предаться мысли.

Это напоминает историю о Демокрите. Как рассказывают, он однажды в саду вырвал себе глаза, чтобы не отвлекаться на окружающее. Легенда, скорее всего, выдуманная, но по-своему красивая. Человек видит во внешнем мире – мире семи цветов, которых я не различаю, – помеху для чистого разума и вырывает себе глаза, чтобы мыслить свободно.

Для нас теперь эти рассуждения о душе и теле звучат не слишком убедительно. Обратимся на несколько минут к истории философии. Для Локка существуют лишь ощущения и восприятия, а также воспоминания и восприятия этих ощущений, иначе говоря – материя и данные о ней пяти наших чувств. Беркли следом за ним подхватывает мысль о материи как последовательности восприятий, которые непостижимы без воспринимающего разума. Что такое красный цвет? Цвета зависят от зрения, а зрение – это, в свою очередь, способ восприятия. Позже в дискуссию вмешивается Юм. Он отвергает обе гипотезы и ставит под вопрос само существование души и тела. Разве душа не есть нечто воспринимающее, а тело – нечто воспринятое? Поскольку же оба существительных упразднены, остаются только глаголы. По словам Юма, выражение «я мыслю» незаконно, поскольку это «я» вводит представление о субъекте. Правильней говорить «мыслится», как мы говорим «льет». В обоих случаях речь идет о действиях, не имеющих субъекта. И вместо своего «мыслю, стало быть, существую» Декарту следовало бы сказать «если кто-то мыслит» или, еще верней, «если мыслится», иначе вводится отдельная сущность «я», а подобное допущение неоправданно. Надо говорить: «Если мыслят, стало быть, что-то существует».

Но вернемся к личному бессмертию. Некоторые доводы в его пользу есть. Процитирую два. Фехнер рассуждает так: в сознании человека немало желаний, порывов, надежд и страхов, которые никак не умещаются в отмеренную нам жизнь. Слова Данте: «Nel mezzo del cammin de nostra vita» («Посередине странствия земного») – напоминают, что Писание отводит человеку семьдесят лет жизни. Достигнув середины этого срока, тридцати пяти лет, Данте и увидел то, что потом описывает. Каждый из нас за свои семьдесят лет (я, увы, перешел за этот предел, мне уже семьдесят восемь) перечувствовал множество того, что никак не относится к этой жизни, не имеет в ней ни малейшего смысла. Фехнер вспоминает о зародыше, еще не покинувшем материнскую утробу. У него есть совершенно бесполезные ноги, руки, пальцы, и все это ему здесь совершенно не нужно, а пригодится лишь в будущей жизни. Может быть, с нами то же самое? Нас переполняют страхи и догадки, смысл которых в этой короткой жизни мы не в силах понять. Мы понимаем лишь то, что объединяет нас с животным миром, а в нем на другую, более полную жизнь ничего не откладывают. Таков один из доводов в пользу бессмертия.

Обратимся к высшему авторитету – Святому Фоме Аквинскому, которому принадлежит такая мысль: «Intellectus naturaliter desiderat esse semper» («Разум по природе хочет быть вечным»). Можно возразить, что у него есть немало других желаний. Например, зачастую он хочет, наоборот, умереть. Мы знаем случаи самоубийств, у нас есть знакомые, которых круглые сутки клонит ко сну, а он – одна из разновидностей конца. Есть множество стихов об отраде смерти. Скажем, вот этот безымянный испанский куплет:

Возьми меня, смерть, украдкой,

скользни косой незаметной,

чтоб сладостной муке смертной

не длить моей жизни краткой.

Или севильский аноним:

В чем совершенство, если нам изменит

Умеренность? О Смерть, приди тайком,

Пусть тихая стрела меня заденет,

Нет, не в машине с громом и огнем —

Явись неслышно, сил не тратя всуе,

Поскольку я не запираю дом[638].

Есть еще строфа у французского поэта Леконта де Лиля: «Освободи меня от времени, пространства и числа и верни отнятый ими покой».

Нас переполняет множество желаний. Одно из них – жить, существовать вечно; другое – умереть. А есть еще страх и его оборотная сторона – надежда. Но все это вполне может обойтись без всякого личного бессмертия, не нуждается в нем. Если говорить о себе, то я его не хочу и даже боюсь. Было бы ужасно оказаться вечным, так и существовать Борхесом. Я устал от себя, от своего имени, от своей известности и хотел бы покончить с этим.

Есть еще незаконная сделка с вечностью, о которой упоминает Тацит, чьи слова подхватывает Гёте. Тацит в «Жизнеописании Агриколы» пишет: «Великие души не распадаются вместе с телом». Он верит, что личное бессмертие – дар, уготованный избранным: черни в нем отказано, но отличенные души могут удостоиться бессмертия и, причастившись Лете, о которой говорит Сократ, все же не забудут о прежней жизни. Эту мысль подхватывает Гёте, после смерти своего друга Виланда он пишет: «Страшно подумать, что Виланд ушел безвозвратно». Он не может себе представить, что Виланда нет хотя бы где-нибудь; он верит в отдельное бессмертие для Виланда, но не для всех. То же самое у Тацита: «Nunc cum corpore periunt magnae animae»[639]. Мы лелеем мысль о бессмертии как привилегии избранных, великих. Но каждый считает великим себя, каждый цепляется за мысль, что бессмертие предназначено именно ему. Я в это не верю. Да и кроме того, есть другие, более интересные версии бессмертия. В первую очередь догадка о перевоплощении. Она встречается у Пифагора, у Платона. Платон рассматривает перевоплощение как одну из возможностей. Для него оно объясняло бы нашу удачливость или невезучесть. Своими радостями и бедами в этой жизни мы обязаны прежнему существованию, это награда или кара за него. Но есть тут одна неразрешимая трудность. Если, как верят индуисты и буддисты, жизнь каждого определяется его предыдущей жизнью, то ведь и она, в свою очередь, определяется предыдущей, и так далее до бесконечных глубин прошлого.

Но если время и впрямь бесконечно, то представление о бесконечности, уводящей в прошлое, – явное противоречие. Если оно бесконечно, то как добирается до нынешнего дня? Допустим, время не имеет конца. Но тогда это бесконечное время содержит в себе, по-моему, любое настоящее. А в таком случае – почему бы не это, в Бельграно, в университете, где вы все вместе сидите передо мной? Почему нет? Если время бесконечно, центром его может быть любой миг.

Для Паскаля бесконечная Вселенная – это сфера, окружность которой повсюду, а центр – нигде. Тогда почему не представить, что за этим мигом – бесконечное прошлое, бесконечное былое? Почему не представить, что все это прошлое сходится именно в этом мгновении? В любой миг мы на самой середине бесконечной прямой, а любая точка этого бесконечного центра – центр Вселенной, поскольку и пространство и время не имеют конца.

Буддисты верят, что каждый из нас прожил бесконечное число жизней. Бесконечное в прямом смысле слова: у него нет предела, это число без начала и конца, что-то вроде трансфинитных чисел в современной математике у Кантора. И каждый сейчас – ведь любой миг это центр – находится в самом центре подобного бесконечного времени. И вот мы с вами разговариваем, и вы думаете о том, что я сейчас сказал, принимаете или отвергаете.

Перевоплощение дает душе возможность переселяться из тела в тело – в людей или в растения. Есть поэма Эмпедокла из Агригента, где рассказывается, как он узнаёт щит, с которым воевал под Троей. Есть поэма «The Progress of the Soul» («Путь души») Джона Донна, писавшего чуть позже Шекспира. Она начинается словами: «Воспою путь бесконечной души», и эта душа переходит из тела в тело. Донн задумал книгу, которая, вслед за Писанием, превзошла бы все книги на свете. Честолюбивый замысел не удался, но подарил миру несколько удачных строк. Сначала душа вселяется в яблоню, в ее плоды, точнее – в Адамово яблоко, поросль греха. Так она попадает в утробу Евы, вселяется в Каина и с каждой новой строфой переходит в новое тело (одно из них принадлежит Елизавете Английской). Поэма так и осталась незаконченной, поскольку Донн верил в бессмертие души, переходящей из тела в тело. В одном из предисловий он вспоминает прославленных предшественников, отсылая к учениям Пифагора и Платона о переселении душ. Он говорит о двух источниках: Пифагоре и идее переселения душ, к которой как последнему доводу приходит Сократ.

Замечу, что Сократ, беседуя с друзьями в тот вечер, прощается без малейшего пафоса. Он отправляет домой жену и детей, грозится отправить и всплакнувшего было друга и вообще хотел бы спокойно поговорить, просто еще немного поговорить, немного подумать. Близость смерти не пугает его. Его задача, его дело – в другом: рассуждать, и рассуждать по возможности ясно.

Почему же он все-таки выпивает цикуту? Никакой разумной причины для этого нет.

Он заводит речь о диковинных вещах. Что Орфею предназначено обратиться в соловья, пастырю народов Агамемнону – в орла, а Улиссу, как ни странно, в самого ничтожного и неприметного из людей. Сократ говорит, его прерывает смерть. Голубая смерть уже поднимается по ногам. Цикута выпита. Он просит одного из друзей принести за него в жертву Асклепию петуха. Он хочет сказать, что бог медицины Асклепий излечил его от самого тяжкого недуга – от жизни. «Я задолжал Асклепию петуха, ведь он излечил меня от жизни, я умираю». Иными словами, он перечеркивает все, что говорил раньше, и понимает, что сейчас умрет.

Есть еще один классический текст, опровергающий личное бессмертие, это «De rerum naturae»[640] Лукреция. Самый сильный из доводов автора таков: некто жалуется на предстоящую смерть. Сокрушается, что лишен будущего. Как писал Виктор Гюго: «Я один ухожу посреди праздника, а сияющий и счастливый мир ничего не замечает». Так вот, в своей известной поэме «De rerum naturae», или «De rerum dedala naturae» («О скрытой природе вещей»), не менее честолюбивой по замыслу, чем донновская, Лукреций прибегает к следующему доводу: «Ты жалуешься на отнятое будущее, но подумай о бесконечном прошлом. Когда ты явился на свет, – внушает Лукреций читателю, – пора сражений Трои и Карфагена за власть над миром давно прошла. И если это тебя не заботит, то чем так заботит еще не наставшее? Если ты потерял бесконечное прошлое, то почему страшишься потерять бесконечное будущее?» Так пишет Лукреций. Жаль, что мой латинский слишком слаб, чтобы вспомнить эти прекрасные стихи, которые я перечитал на днях с помощью словаря.

Шопенгауэр (а он для меня авторитет высочайший) заявил, что за идеей перевоплощения кроется другая, увлекшая поздней Шоу и Бергсона, – расхожая идея воли к жизни. Есть нечто, стремящееся к жизни, прокладывая путь сквозь материю и даже наперекор материи. Шопенгауэр называет эту силу, вносящую в мир тягу к возрождению, волей (Wille).

Шоу позднее назовет это жизненной силой (the life force), а Бергсон, в конце концов, жизненным порывом (l’élan vital), который являет себя во всем, творит мир и движет каждым из нас. В рудах он как бы умер, в растениях уснул, в животных дремлет, но только в нас приходит к самоосознанию. Это и объясняет фразу Святого Фомы: «Intellectus naturaliter desiderat esse semper», «Разум по природе хочет быть вечным». Но в какой форме? Конечно же, не в личной, не в понимании Унамуно, который хотел бы остаться Унамуно, а во всеобщей.

Наше «я» в нас не самое важное. Что значит чувствовать себя самим собой? Чем отличаюсь я, чувствующий себя Борхесом, от других, чувствующих себя тем-то и тем-то? Да абсолютно ничем. На самом деле это наше общее «я», и оно в той или иной форме присутствует в каждом. Поэтому и можно говорить о потребности в бессмертии, но не в личном, а в этом, другом, смысле. Скажем, всякий, кто возлюбил врага своего, соучаствует в бессмертии Христа. В этот миг он Христос. Повторяя строку Данте или Шекспира, мы каждый раз, так или иначе, перевоплощаемся в миг, когда Шекспир и Данте эту строку создавали. Наше бессмертие – в памяти других, в трудах, которые мы им оставляем. Так не все ли равно, чье имя носят эти труды?

Последние двадцать лет я отдал англосаксонской поэзии, многие стихи я знаю на память. Единственное, чего я не знаю, так это имен их авторов. Ну и что? Разве в этом дело, если я, читая стихи IX века, вдруг чувствую что-то, волновавшее человека того столетия? Он живет во мне в этот миг, хотя я – не он. В каждом из нас – все жившие до нас на свете. Все, а не только наши родные.

А родные тем более. Я знаю, со слов матери, что цитирую английские стихи голосом отца. (Он умер в тридцать восьмом, в том же году покончил с собой Лугонес.) Когда я повторяю стихи Шиллера, во мне живет мой отец. И другие люди, которых я слышал, – они живут в моем голосе, ставшем эхом их голосов, как сами они, скорее всего, были эхом своих предков. Что тут можно знать наверняка? Короче говоря, мы вправе верить в бессмертие.

Все мы, так или иначе, сотоварищи по этому миру. Каждый хочет, чтобы мир был лучше, и, если он вправду становится лучше, наши надежды крепнут. Если родина чем-то прославится (почему бы и нет?), в этой славе будет частица нашего бессмертия, и не важно, вспомнят наши имена или нет. Это пустяк. Важно другое – бессмертие. Оно – в делах, в памяти, оставленной другим.

Остаться может совсем немного, фраза, не больше. Скажем, такая: «Ну и парень, повстречаешь – не разойдешься». Кто ее выдумал, не знаю, но, произнося, всякий раз чувствую себя автором. И разве важно, что того куманька давно нет на свете, если он в эту минуту живет во мне и в каждом, кто повторяет его фразу?

То же самое – с музыкой или с языком. Язык – это общий труд, а потому бессмертен. Я говорю по-испански. Сколько умерших испанцев живут во мне? Что я думаю и как сужу, не важно, имена ушедших тоже не так важны, если все мы день за днем помогаем осуществиться будущему, бессмертию, нашему общему бессмертию. Это бессмертие вовсе не обязано быть твоей собственностью, оно обойдется без случайных фамилий и имен, обойдется без наших воспоминаний. Зачем считать, что возьмешь в другую жизнь свою память и я, скажем, так и останусь в собственном детстве, в Палермо, Адроге или Монтевидео? Зачем всегда цепляться за прошлое? По-моему, это литературщина. Я могу все забыть и остаться собой, и все это будет жить во мне, даже безымянное. Может быть, самое главное как раз то, что вспоминаешь неточно, как раз то, что вспоминается безотчетно.

В заключение скажу, что верю в бессмертие, но не индивида, а мира. Мы бессмертны, были и будем бессмертными. Исчезает тело, но остается память. Исчезает память, но остаются дела, труды, поступки – вся эта чудесная частица мирового целого, о котором мы так и не узнаем, и хорошо, что не узнаем.

1978

Детектив

Есть такая книга – «Расцвет Новой Англии» Вана Вика Брукса. Речь в ней идет о невероятном факте, объяснить который под силу лишь астрологии: о соцветии талантов, украсивших крохотный клочок Соединенных Штатов в первой половине XIX века. Не стану скрывать своего расположения к этой New England, столько унаследовавшей от Old England. Составить длиннейший список имен нетрудно: в него войдут Эмили Дикинсон, Герман Мелвилл, Торо, Эмерсон, Уильям Джеймс, Генри Джеймс и, наконец, Эдгар Аллан По, родившийся в Бостоне, кажется, в 1809 году. Все мои даты, как вы знаете, ненадежны. Говорить о детективе – значит говорить об Эдгаре Аллане По, создателе жанра; но прежде стоило бы обсудить небольшую проблему: а существуют ли вообще литературные жанры?

Если помните, Кроче в своей – замечу, бесподобной – «Эстетике» пишет: «Назвать книгу романом, аллегорией или трактатом по эстетике, в конце концов, то же самое, что определить ее по желтой обложке или местонахождению на третьей полке слева». Иными словами, значимость родового отрицается здесь во имя ценности индивидуального. На это можно возразить: даже если реальны только индивиды, всякое суждение о них есть обобщение. Включая и эту мою мысль, которая обобщает, а потому незаконна.

Мыслить – значит возводить к общему. Утверждая, нам не обойтись без помощи этих платоновских архетипов. Так зачем же отрицать существование литературных жанров? От себя добавлю: может быть, жанр связан не столько с самим текстом, сколько со способом его прочтения. Эстетический факт требует встречи текста с читателем, только так он и создается. Не будем впадать в абсурд: книга – это всего лишь книга, она живет, если открыта читателем. Лишь тогда и возникает эстетический факт, отчасти напоминая этим миг зарождения книги.

Есть такой тип современного читателя – любитель детективов. Этот читатель – а он расплодился по всему свету, и считать его приходится на миллионы – был создан Эдгаром Алланом По. Рискнем представить себе, что такого читателя не существует, или еще интереснее – что он совершенно не похож на нас. Скажем, он может быть персом, малайцем, деревенским жителем, несмышленым ребенком, чудаком, которого убедили, будто «Дон Кихот» – детективный роман. Так вот, представим, что этот воображаемый персонаж поглощал только детективы, а после них принялся за «Дон Кихота». Что же он читает?

«В некоем селе ламанчском, которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один идальго…» Он с первой минуты не верит ни единому слову, ведь читатель детективов – человек подозрительный, он читает с опаской, с особой опаской.

В самом деле: прочитав «в некоем селе ламанчском», он тут же предполагает, что события происходили совсем не в Ламанче. Дальше: «которого название у меня нет охоты припоминать…» Почему это Сервантес не хочет вспоминать? Ясно, потому что он убийца, виновный. И наконец: «не так давно…» Вряд ли прошлое окажется страшней будущего.

Детектив вызвал к жизни особый тип читателя. Обсуждая творчество Эдгара По, про это обычно забывают. А ведь если По создал детектив, то он породил и тип читателя детективов. Чтобы разобраться в детективном жанре, нужно учитывать более общий контекст жизни По. Мне кажется, По был замечательным поэтом-романтиком во всем своем творчестве, в нашей памяти о его произведениях и куда меньше – в каждой написанной им странице. Он куда значительней в прозе, чем в стихах. Что представляет собой По как поэт? Может быть, прав Эмерсон, назвавший его the jingleman – звонарем, мастером созвучий. В конце концов, это тот же Теннисон, поэт далеко не первого ряда, хотя у обоих есть несколько незабываемых строк. Другое дело – проза: здесь По стал прародителем бесчисленных теней. Что же он создал?

Рискну сказать: есть два человека, без которых не было бы современной литературы. Оба они американцы и жили в прошлом веке. Один – Уолт Уитмен, давший начало так называемой гражданской поэзии, Неруде и много чему еще, как хорошему, так и дурному. Другой – Эдгар Аллан По, открывший путь символизму Бодлера, который был его учеником и молился ему ночи напролет. В нем – первоначало двух явлений, которые кажутся далекими, а на самом деле близки. Одно – это понимание интеллектуальных истоков литературы, другое – жанр детектива. Первое – идея литературы как порождения ума, а не духа – гораздо важнее. Второе – хоть и вдохновило крупных писателей (скажем, Стивенсона, Диккенса, Честертона, истинного наследника По) – малозначительно. Эту разновидность литературы можно считать второсортной, да она и в самом деле хиреет; сегодня ее превзошла или заместила научная фантастика, среди вероятных предков которой мы, впрочем, опять-таки обнаруживаем Эдгара По.

Но вернемся к первому – к идее о том, что поэзия – порождение рассудка. Это противостоит всей предшествующей традиции, которая утверждала, что поэзия есть творение духа. Вспомним такое поразительное явление, как Библия, – набор текстов, которые принадлежат различным авторам и эпохам, толкуют о несходных темах, но близки в одном: они приписываются незримому существу, Святому Духу. Предполагается, что Святой Дух, некое божество или беспредельный разум, в разных странах и в разное время диктует разным писцам разные тексты. Среди них может быть, например, метафизический диалог (Книга Иова), историческое повествование (Книги Царств), теогония (Исход) или благовествования пророков. Все эти тексты ни в чем не сходны, но мы читаем их так, словно они созданы одним автором.

Будь мы пантеистами, мы бы не преувеличивали, как теперь, свою индивидуальность, а видели в себе различные органы вечного божества. Стало быть, Святой Дух сотворил все книги, он же и читает их все, поскольку так или иначе действует в каждом из нас.

Но вернемся к нашему предмету. Как известно, Эдгар По прожил незавидную жизнь. Он умер в сорок лет, став жертвой алкоголя, меланхолии и невроза. Не вижу смысла входить в подробности его недугов; достаточно знать, что По был несчастен и обречен на безотрадное существование. Пытаясь от него освободиться, он довел до блеска, а может быть, и перенапряг свои умственные способности. Он считал себя выдающимся, гениальным поэтом-романтиком, и прежде всего не в стихах, а в прозе – например, в повести «Артур Гордон Пим». Имена героя и автора: первое, саксонское, – Артур и Эдгар, второе, шотландское, – Аллан и Гордон и, наконец, Пим и По – приравнены друг к другу. Автор ценил в себе прежде всего интеллект, и Пим кичится тем, что способен мыслить и судить обо всем на свете. По написал знаменитое, всем известное – возможно, даже чересчур известное, поскольку далеко не лучшее, – стихотворение «Ворон». Позднее он выступил в Бостоне с лекцией, где объясняет, как пришел к теме.

Начал он с того, что задумался о достоинствах рефрена в поэзии, а затем стал размышлять о фонетике английского языка. Ему пришло в голову, что два самых запоминающихся и сильнодействующих звука в английском – это «о» и «r». Отсюда родилось слово «nevermore» – «никогда». Вот и все, что было вначале. Потом возникла другая задача: мотивировать появление этого слова, поскольку непонятно, зачем человеку с монотонностью повторять «nevermore» после каждой строфы. Тогда он решил, что нет никаких причин ограничиваться разумными существами и можно взять говорящую птицу. Первая мысль была о попугае, но попугай снижал бы поэтическое достоинство вещи, а потому он подумал о вороне. А может быть, По только что прочитал тогда роман Чарльза Диккенса «Барнаби Радж», где фигурирует ворон. Так или иначе, у него появился ворон по имени Nevermore, который без конца повторяет это свое имя. Вот и все, что было у По вначале.

Потом он задумался: какое событие можно назвать самым скорбным, самым печальным в жизни? Вероятно, смерть прекрасной женщины. Кто горше других оплачет ее? Конечно возлюбленный. И он подумал о влюбленном, потерявшем подругу по имени Леонор, что рифмуется с «nevermore». Куда поместить горюющего любовника? И он подумал: ворон – черный, где его чернота выделится резче всего? На фоне белого – скажем, мраморного – бюста. а кого этот бюст мог бы изображать? Афину Палладу. а где он мог бы находиться? В библиотеке. Единство стихотворения, пишет По, требовало замкнутого пространства.

И тогда он поместил бюст Минервы в библиотеку, где одинокий, окруженный лишь книгами любовник оплакивает смерть подруги «so lovesick more»[641]; затем появляется ворон. Для чего он нужен? Библиотека – воплощение покоя; необходим контраст, какая-то смута, и на ум поэту приходит буря, непогожая ночь, из которой возникает ворон.

Герой спрашивает его, кто он такой, ворон отвечает «nevermore», и тогда влюбленный, по-мазохистски разжигая свою муку, бросает ему вопрос за вопросом, ответ на которые – один: «nevermore», «nevermore», «nevermore» – «никогда», а он все задает и задает вопросы. Наконец он обращается к ворону с мольбой, в которой, видимо, заключена главная метафора стихотворения: он умоляет «вырвать клюв из его сердца, а образ умершей – из этого прибежища», на что ворон (а он, конечно же, есть попросту воплощение памяти, той памяти, что, к несчастью, не ведает смерти) отвечает «nevermore». Герой осознаёт, что обречен провести остаток жизни, своей призрачной жизни, беседуя с вороном, отвечающим одно и то же «nevermore», и задавая ему вопросы, ответ на которые заранее известен. Иными словами, По хочет уверить нас, будто создал стихотворение усилием ума; но достаточно присмотреться к доказательствам, чтобы убедиться: они фальшивые.

По мог бы придумать существо, выходящее за границы разума, используя не ворона, а, скажем, идиота или алкоголика; стихотворение получилось бы совсем иным и, главное, куда менее объяснимым. Думаю, По преклонялся перед возможностями ума: он изобразил эту свою страсть в виде персонажа и выбрал для этого совершенно чужого нам героя, которого все мы знаем и числим среди друзей, хотя сам он ни малейших оснований к тому не давал, – это аристократ Огюст Дюпен, первый сыщик в истории мировой литературы. Он французский аристократ, обедневший французский дворянин, проживающий вместе с другом в глухом квартале на окраине Парижа.

Перед нами – одна из составляющих детективной традиции: в основе детектива лежит тайна, раскрываемая работой ума, умственным усилием. Делает это одаренный особыми способностями человек, носящий имя Дюпена, а потом – Шерлока Холмса, а еще позднее – отца Брауна и многие другие громкие имена. Первым из них, образцом, своего рода архетипом, был дворянин Шарль Огюст Дюпен, живущий вместе с другом, который и рассказывает саму историю. Этот ход тоже вошел в традицию и через много лет после смерти По был развит ирландским писателем Конан Дойлом. Конан Дойл воспользовался этой привлекательной самой по себе темой дружбы между двумя абсолютно разными героями, которая в каком-то смысле продолжает линию Дон Кихота и Санчо, хотя дружба этих двоих отнюдь не была безоблачной. Позже это стало сюжетом «Кима» (дружба между ребенком и индуистским священником) и «Дона Сегундо Сомбры» – отношения между мальчиком и скототорговцем. Эта тема – тема дружбы – не раз встречается в аргентинской словесности – например, во многих книгах Гутьерреса.

Конан Дойл придумал достаточно недалекого героя, чьи умственные способности несколько уступают читательским, – он назвал его доктором Ватсоном; другой герой слегка комичен и вместе с тем внушает уважение – это Шерлок Холмс. Все построено на том, что интеллектуальные находки Холмса пересказывает Ватсон, который не перестает удивляться и постоянно обманывается внешней стороной дела, тогда как Шерлок Холмс вновь и вновь выказывает свое превосходство, которым, отмечу, весьма дорожит.

Все это есть уже в том первом детективном рассказе «Убийство на улице Морг», который По написал, не подозревая, что создал новый литературный жанр. По не хотел, чтобы детектив был жанром реалистическим, он хотел сделать его жанром интеллектуальным, если угодно – фантастическим; но фантастическим именно в смысле работы интеллекта, а не просто воображения, точнее – и в том и в другом смысле, но прежде всего интеллектуальном.

Конечно, и преступления, и сыщиков можно было поместить в Нью-Йорк, но тогда читатель стал бы раздумывать, как развивались события на самом деле, так ли ведет себя нью-йоркская полиция или иначе. По решил, что ему будет удобней, а его воображению – вольней, если все произойдет в Париже, в пустынном квартале предместья Сен-Жермен. Поэтому первым сыщиком в художественной литературе стал иностранец, первый описанный в беллетристике сыщик-француз. Почему? Потому что описывает все случившееся американец, и ему нужен непривычный герой. Чтобы сделать персонажей еще более странными, он заставляет их жить иначе, нежели принято среди нормальных людей. С рассветом они опускают шторы и зажигают свечи, а ночью выходят бродить по пустынным парижским улочкам в поисках той «бездонной лазури», которую, по словам По, можно найти лишь в уснувшем громадном городе; ощущение многолюдия и одиночества разом будит работу мысли.

Я мысленно представляю двух друзей, бредущих по безлюдным улицам Парижа и разговаривающих – о чем? О философии, об интеллектуальных проблемах. Потом перед нами преступление, первое преступление в фантастической литературе – убийство двух женщин. Я предпочел бы говорить о преступлении, это звучит сильнее, чем просто убийство. А речь именно о нем: две женщины убиты в своем жилище, которое кажется абсолютно недоступным. По ставит нас перед загадкой запертой комнаты. Одна из жертв задушена, другая обезглавлена. Много денег, сорок тысяч франков, рассыпано по полу, вообще все перевернуто вверх дном и наводит на мысль о сумасшедшем. Иначе говоря, вначале перед нами – зверское и леденящее кровь событие, и лишь потом, в финале, дается разгадка.

Но в ней уже нет надобности: мы знаем суть, еще не дочитав рассказа. И это снижает его эффект. (То же самое – с «Доктором Джекилом и мистером Хайдом»: мы знаем, что оба составляют одно, хотя знать это полагается лишь тем, кто уже прочитал Стивенсона, другого наследника По. Если говорится о странном происшествии с доктором Джекилом и мистером Хайдом, то первой приходит мысль о двух разных людях.) Кто, в самом деле, мог предположить, что преступником в конце концов окажется орангутанг, обезьяна?

Эта развязка искусно подготовлена: мы читаем свидетельства тех, кто входил в дом перед тем, как преступление обнаружилось. Все они слышали один хриплый голос, принадлежавший французу, разбирали отдельные слова и слышали другой голос, не понимая ни единого слова, – голос иностранца. Испанцу кажется, что это был немец, немцу – голландец, голландцу – итальянец, и так далее; а это нечеловеческий голос обезьяны, он и служит разгадкой преступления, которую мы, впрочем, уже знаем.

Может быть, поэтому мы не слишком высоко ставим По, считая его сюжеты настолько тонкими, что, пожалуй, почти прозрачными. Такими они представляются, поскольку мы уже знаем их, но для первых читателей детективных историй все выглядело иначе: им недоставало нашей изощренности, ведь По еще не изобрел их, как всех нас. Мы, читатели детективов, изобретены Эдгаром Алланом По. Те, кто читал эти вещи первыми, были зачарованы ими, мы, другие, пришли поздней.

По оставил пять образчиков детективного жанра. Один называется «Ты еси муж»: он самый слабый, но позже ему подражал Исраэль Зангвилл в романе «Убийство в Биг Боу», где преступление тоже совершают в запертом пространстве. Есть там и персонаж убийцы, которого воспроизвел потом в «Тайне желтой комнаты» Гастон Леру: убийцей в этом случае оказывается сам сыщик. Другой – и, напротив, мастерский – рассказ называется «Похищенное письмо», еще один – «Золотой жук». Сюжет «Похищенного письма» крайне прост. Неким литератором украдено письмо, и полиция знает, что оно – у него. Его дважды обыскивают на улице. Потом рыщут в доме; чтобы ни малейшая мелочь не ускользнула, дом поделен и подразделен на участки, полиция пользуется микроскопами и лупами. Обследуют каждую книгу в библиотеке, смотрят, не сменен ли ее переплет, проверяют полоски пыли, набившейся между половиц. Потом в расследование включается Дюпен. Он уверен, что полиция идет по ложному пути, что ее идея, будто прятать можно лишь в тайниках, – на уровне ребенка, а их случай отнюдь не из детских. Дюпен по-приятельски навещает подозреваемого и обнаруживает у него на столе, у всех на виду, рваный конверт. Он догадывается, что это и есть письмо, которое все ищут сломя голову. Идея состоит в том, чтобы спрятать вещь у всех на виду: пусть она будет настолько очевидна, что никому не заметна. Чтобы показать, с каким интеллектуальным искусством трактует По детективные сюжеты, каждый рассказ начинается дискуссией об аналитических способностях – скажем, спором о шахматах, где среди прочего обсуждают, что сложней – вист или шашки.

Кроме этих четырех новелл, По оставил еще одну – «Тайна Мари Роже», она самая загадочная, но читается с наименьшим интересом. Речь в ней идет о преступлении в Нью-Йорке, где была убита девушка по имени Мэри Роджер – кажется, цветочница. Сюжет По взял попросту из газет. Он перенес место действия в Париж, переименовал героиню в Мари Роже и представил себе, как могло быть совершено преступление. Подлинный виновник через несколько лет отыскался и признал, что все происходило именно так, как написано у По.

Тем самым детективная история получила статус интеллектуального жанра. Поскольку этот род искусства основывается на полном вымысле, преступление здесь тоже раскрывается благодаря работе отвлеченного ума, а не доносу или промаху преступника. По ясно понимал, что изобретенное им не имеет ни малейшего отношения к реальности, почему и перенес место действия в Париж, а сыщиком сделал аристократа, но не полицию, над которой герой подтрунивает. Иными словами, По создал мастера мысли. Что последовало за смертью По? Он умер, кажется, в 1849 году. Его великий современник Уолт Уитмен отозвался на эту смерть некрологом, где сказал, что По «был исполнителем, умевшим играть лишь на басах и понятия не имевшим об американской демократии» – предмете, о котором По и не помышлял высказываться. Уитмен был к нему несправедлив, как и Эмерсон.

Нынешние критики, напротив, склонны его переоценивать. Я же считаю, что творчество По как целое отмечено гениальностью, хотя проза его, за исключением повести «Артур Гордон Пим», далека от совершенства. И тем не менее из всех его рассказов складывается один обобщенный персонаж, который переживает все им созданное – и Шарля Огюста Дюпена, и преступления, и тайны, которые уже никого не пугают.

В Англии, где детективный жанр разрабатывается в психологическом ключе, написаны лучшие из существующих детективов: они принадлежат Уилки Коллинзу, это его романы «Женщина в белом» и «Лунный камень». Позже – Честертону, великому наследнику По. Честертон сказал бы, что детективные новеллы По превзойти невозможно, но, на мой вкус, Честертон выше. По писал чисто фантастические рассказы. Вспомним «Маску красной смерти», вспомним «Бочонок амонтильядо» – это же чисто фантастические вещи. Кроме того, у него были интеллектуальные рассказы, вроде тех пяти, о которых уже говорилось. Честертон делал совершенно другое: он писал фантастические новеллы с детективной разгадкой. Перескажу одну из них, она называется «Человек-невидимка» и опубликована в 1905 или 1908 году.

Содержание в двух словах таково. Речь идет о мастере, делающем механические игрушки – поваров, привратников, слуг, рабочих; он живет в многоквартирном доме на вершине заснеженного лондонского холма. Герой получает письма с угрозами, что его убьют, – а сам он существо совсем малорослое, это крайне важно для рассказа. Живет он наедине со своей механической прислугой, что уже внушает ужас. Человек, живущий одиночкой в окружении машин, напоминающих призраки человека. Наконец он получает письмо, из которого следует, что его убьют нынче вечером. Он зовет на помощь приятелей, те отправляются за полицией, оставляя его наедине с игрушками, но прежде наказав привратнику следить за всеми, кто входит в дом. То же самое они поручают полисмену, а кроме того, торговцу жареными каштанами. Трое обещают сделать все, что от них зависит. Когда приятели возвращаются с отрядом полиции, они замечают следы на снегу. Те, что ведут к дому, слабее; те же, что от дома, – глубже, как будто идущий нес что-то тяжелое. Все входят в дом и видят, что кукольник исчез. Кроме того, в камине обнаруживают пепел. Это самое сильное место в рассказе: растет подозрение, что человека уничтожили его механические игрушки, и это впечатляет. Впечатляет сильней, чем сама разгадка. На самом деле убийца проник в дом, и продавец каштанов, полицейский и привратник видели, но не заметили его, поскольку это был почтальон, каждый вечер приходивший в одно и то же время. Он убил жертву и спрятал труп в сумку для писем, а письма сжег, после чего покинул дом. Отец Браун встретился с ним, допросил убийцу, выслушал его признание и отпустил виновного, потому что в рассказах Честертона не бывает арестов и вообще никакого насилия.

Сегодня детективный жанр переживает в Соединенных Штатах упадок. Он стал реалистическим и рассказывает о насилии, включая сексуальную агрессию. Так или иначе жанр умирает. Интеллектуальные истоки детектива забыты. Кое-как они еще удерживаются в Англии, где до сих пор пишут безмятежные романы, действие которых разворачивается в английской деревушке; в них все расчислено, все безмятежно и не угрожает ни насилием, ни чрезмерным кровопролитием. Я тоже несколько раз пробовал написать детективную историю и не слишком горжусь тем, что получилось. Я перенес место действия в область символического и не знаю, насколько это подходит детективу. Так написан рассказ «Смерть и буссоль». Несколько детективов я писал в соавторстве с Биоем Касаресом, чьи новеллы вообще лучше моих. Вместе мы написали рассказы о доне Исидро Пароди, который сидит в тюрьме и разгадывает преступления из тюремной камеры.

Что можно сказать во славу детективного жанра? Трезво и уверенно, пожалуй, одно: наша литература движется к хаосу. Поэзия клонится к свободному стиху, полагая, что тот легче регулярного; на самом деле он куда трудней. Упраздняются герои, сюжет, все тонет в неразличимости. В это столь хаотическое время есть скромный жанр, который пытается сохранить классические достоинства, и этот жанр – детектив. Речь не о тех детективах без завязки, кульминации и развязки, которые пишут второразрядные авторы. Я говорю о детективах, вышедших из-под пера писателей первого ранга: Диккенса, Стивенсона и прежде всего Уилки Коллинза. В защиту детективного жанра я бы сказал, что он не нуждается в защите: читаемый сегодня с чувством превосходства, он сохраняет порядок в эпоху беспорядка. Такая верность образцу достойна похвалы, и вполне заслуженной.

1978

Предисловия к «Вавилонской библиотеке»

Список книг «Вавилонской библиотеки»

1. Джек Лондон. «Тысяча смертей»

2. Хорзе Луис Борхес. «25 августа 1983 года»

3. Густав Майринк. «Кардинал Напеллус»

4· Леон Блуа. «Нелюбезные истории»

5. Джованни Папини. «Убегающее зеркало»

6. Оскар Уайльд. «Преступление лорда Артура Севила»

7· Вилье де Лиль-Адан. «Страшный сотрапезник»

8. Педро де Аларкон. «Приятель смерти»

9. Герман Мелвилл. «Писец Бартлби»

10. Уильям Бекфорд. «Ватек»

11. Герберт Уэллс. «Дверь в стене»

12. Пу Сун-лин. «Тигр в гостях»

13. Артур Мейчен. «Сияющая пирамида».

14. Роберт Льюис Стивенсон. «Остров голосов»

15. Кит Гилберт Честертон. «Око Аполлона»

16. Жак Казот. «Влюбленный дьявол»

17. Франс Кафка. «Коршун»

18. Эдгар Аллан По. «Украденное письмо»

19. Леопольдо Лугонес. «Соляная фигура»

20. Редьян Киплинг. «Дом чудес»

21. Сказки «Тысячи и одной ночи» в переводе Галлана

22. Сказки «Тысячи и одной ночи» в переводе Бёртона

23. Генри Джеймс. «Друзья друзей»

24. Вольтер. «Микромегас»

25. Чарльз Говард Хинтон. «Научные романсы»

26. Натаниэль Готорн. «Великий Каменный Лик»

27. Лорд Дансейни. «За пределами полей, которые мы знаем»

28. Саки. «Молчание леди Энн»

29. «Русские сказки»

30. «Аргентинские сказки»

31. Хорхе Луис Борхес и Адольфо Биой Касарес. «Новые истории Бустоса Домека»

32. Хорхе Луис Борхес. «Книга сновидений»

33. Хорхе Луис Борхес. Избранные сочинения

Франц Кафка

«Коршун»

Известно, что Вергилий перед смертью поручил своим друзьям предать огню незавершенную рукопись «Энеиды», вобравшую в себя одиннадцать лет вдохновенного и кропотливого труда; Шекспир никогда не имел намерения объединить в одном томе множество написанных им пьес; Кафка поручил Максу Броду уничтожить свои романы и новеллы, хотя и понимал, что они обеспечат ему славу. Сходство этих выдающихся эпизодов, по моему мнению, иллюзорно. Вергилий не мог не рассчитывать на почтительное неповиновение друзей; Кафка рассчитывал на своеволие Брода. В случае с Шекспиром было иначе. Де Куинси предполагает, что для Шекспира признание заключалось в постановке, а не в публикации; значение имели именно театральные подмостки. К тому же человек, действительно желающий, чтобы его книги исчезли, не станет перепоручать эту задачу другому. Кафка и Вергилий не стремились к уничтожению написанного, они лишь хотели избавить себя от ответственности, которую неизбежно накладывает созданное произведение. Думаю, что Вергилий был движим соображениями эстетическими: он захотел бы исправить какую-то строку, переменить какой-то эпитет. Случай Кафки представляется мне более сложным. Его творчество можно определить как притчу или как последовательность притч, тема которых принадлежит этике: это отношения между человеком и божеством и его непостижимой вселенной. Несмотря на современный антураж, его творчество отстоит от того, что принято называть современной литературой, дальше, чем от «Книги Иова». Оно апеллирует к религиозному, в первую очередь иудейскому, сознанию; формальные подражания вне этого контекста лишены смысла. Кафка рассматривал свое творчество как деяние веры и не желал, чтобы его писания лишали читателей надежды. Вот почему он поручил своему другу уничтожить написанное. Можно предложить и другие объяснения. Дело в том, что Кафка мог грезить только кошмарами и при этом сознавал, что их безостановочно порождает сама реальность. С другой стороны, Кафка знал, что промедление является мощным средством воздействия, – это присутствует почти во всех его книгах. То и другое, скорбь и промедление, его тяготили. Кафка предпочел бы сочинять радостные книги, но его честность не соглашалась на такие поделки.

Никогда не забуду, как я впервые читал Кафку в одной преднамеренно-современной антологии 1917 года. Ее авторы (не всегда лишенные таланта) посвятили себя изобретениям: они изобрели отсутствие пунктуации, отсутствие заглавных букв, отсутствие рифм, пугающую имитацию метафор, обилие сложносоставных слов и прочие изыски, свойственные той молодежи и, возможно, любой молодежи. Посреди этого печатного грохота притча за подписью «Франц Кафка» показалась мне, несмотря на доверчивость юного читателя, необъяснимо пресной. Теперь, по прошествии лет, я решаюсь признаться в своей непростительной литературной бесчувственности: я прошел мимо откровения и ничего не заметил.

Всем известно, что Кафка всегда ощущал вину перед своим отцом – на мистическом уровне, как народ израильский перед своим Богом; иудаизм Кафки, отделявший его от большинства людей, не мог не отразиться и на его творчестве. Сознание близкой смерти и лихорадочное возбуждение больного туберкулезом определенно обострили все его чувства. Эти соображения второстепенны; на самом деле, как сказал Уистлер, «искусство случается».

Две идеи (лучше сказать, две навязчивые идеи) движут творчеством Франца Кафки. Первая – это подчиненность, вторая – бесконечность. Почти во всех его историях возникают иерархии, и эти иерархии бесконечны. Карл Россман, главный герой его первого романа, – бедный немецкий эмигрант, ищущий свой путь на неизведанном континенте; в конце концов его принимают на работу в Большой оклахомский летний театр; этот бесконечный театр полон народу и представляется подобием рая. (Глубоко личная черта: даже в этом воплощении райских кущей люди не становятся счастливыми, повсюду их ожидают разного рода задержки и отсрочки.) Герой второго романа, Йозеф К., все больше запутывается в перипетиях бессмысленного процесса: ему не удается узнать, за какое преступление его судят, не удается даже встретиться с невидимым трибуналом, который будет его судить; в конце романа Йозефа К. без всякого суда приговаривают и казнят. К., герой третьего романа, – это землемер, вызванный в некий замок, но попасть туда никак не удается, и он умирает, непризнанный чиновниками, управляющими замком. Мотив бесконечной отсрочки доминирует и в рассказах Кафки. В одном из них речь идет об императорском послании, которое никогда не будет доставлено из-за людей, стоящих на пути у посланника; в другом – о старике, который умирает, так и не побывав в соседней деревне; еще в одном – о соседях, которым никак не удается встретиться. В самом памятном из рассказов – «Как строилась китайская стена» (1919) – бесконечность множится: чтобы остановить набег бесконечно далеких войск, император, бесконечно отдаленный во времени и пространстве, повелевает, чтобы бесконечные поколения жителей империи бесконечно возводили бесконечную стену, которая должна опоясать бесконечную империю.

Неоспоримое достоинство Кафки – изобретение невыносимых ситуаций. Ему хватает нескольких строк, чтобы создать достойную вечности гравюру. Вот, например: «Животное отнимает плетку у хозяина и стегает себя, чтобы стать хозяином, но оно не знает, что это – только фантазия, вызванная новым узлом на плетке хозяина»[642]. А вот еще: «Леопарды врываются в храм и выпивают до дна содержимое жертвенных сосудов; это повторяется снова и снова, и в конце концов это может быть предусмотрено и становится частью обряда»[643]. В разработке темы Кафка не так искусен, как в ее изобретении. Во всех его книгах есть только один человек – Homo domesticus[644], совершенно еврейский и совершенно немецкий, стремящийся занять какое-то, пусть даже самое ничтожное, место внутри некоего Порядка – во вселенной, в министерстве, в доме умалишенных, в тюрьме. Главное у Кафки – это сюжет и обстановка, а не фабульные перипетии и психологическое проникновение. Отсюда приоритет его рассказов над романами; отсюда же и наше право утверждать, что этот сборник рассказов дает нам целостное представление об этом необыкновенном писателе.

1979

Джек Лондон

«Тысяча смертей»

Джек Лондон родился в 1876 году в Сан-Франциско, Калифорния. Его настоящее имя – Джон Гриффит; валлийской фамилии достаточно, чтобы отмести предположение о его еврейских корнях, выдвинутое Л. Менкеном, согласно которому все фамилии, соответствующие названиям городов, имеют еврейское происхождение. Поговаривали, что он был внебрачным сыном бродячего астролога, – пророческое предвестье его беспокойной судьбы. Школой его стал злачный район Сан-Франциско, прославившийся своими жестокими бандами и получивший название Варварский Берег. Позже он (как некогда Стивенсон в Калифорнии) станет золотоискателем на Аляске. В юности он побывал и солдатом, и ловцом жемчуга – это время пришло ему на память, когда он выстраивал перипетии «Дома Мапуи». Он пересек Тихий океан на корабле, добрался до Японии и стал охотником на тюленей, это был незаконный промысел; в одной из баллад Редьярда Киплинга сказано, что самыми отважными охотниками, соперниками англичан и русских, были североамериканцы. По возвращении он проучился один семестр в университете своего родного города, приобщился к социализму, смыслом которого в те времена являлось братство всех людей и уничтожение частной собственности. Он уже выделился как журналист, его отправили корреспондентом на Русско-японскую войну. Выдавая себя за нищего, он познавал нужду и тяготы жизни в лондонских трущобах. Из этого добровольного приключения родилась книга «The People of the Pit»[645]. Его книги, столь не похожие одна на другую, были переведены на все языки и принесли ему целое состояние, возместившее лишения детских лет. Он построил себе великолепное судно «Снарк», которое в 1900 году обошлось ему в тридцать тысяч долларов.

Среди множества произведений Джека Лондона есть незабываемая повесть «Before Adam»[646] – о человеке, который по обрывкам сна восстанавливает утраченные подробности одной из своих доисторических жизней. Автобиографический и, несомненно, самовозвышающий характер носят «Мартин Иден» и «Burning Daylight»[647] – здесь события разворачиваются на Аляске. Главный герой его самой знаменитой повести «The Call of the Wild»[648] – пес по кличке Бэк; на арктических просторах он снова становится волком.

Для этого тома мы выбрали пять рассказов, которые являются еще одним подтверждением силы воздействия и многообразия творчества Джека Лондона. Только к концу «The House of Mapuhi»[649] читатель догадывается, кто главный герой рассказа; «The Law of Life»[650] посвящен жестокой судьбе, которую все воспринимают невозмутимо и даже вполне естественно; «Lost Face»[651] – это история человека, который спасся от пытки с помощью ужасного измышления; рассказ «The Minions of Midas»[652] в подробностях описывает безжалостное устройство организации анархистов; «The Shadow and the Flash»[653] обновляет и обогащает старинный литературный мотив – возможность стать невидимым.

В Джеке Лондоне по-братски соединяются две противоположные идеологии: дарвиновская доктрина о выживании самого приспособленного в борьбе за жизнь и бесконечная любовь к человечеству.

На все многообразное творчество Джека Лондона, как и на схожее с ним творчество Хемингуэя, которое в какой-то мере является его продолжением и заострением, падают две длинные тени: тень Киплинга и тень Ницше. Не следует, однако, забывать и о принципиальном различии. Киплинг воспринимал войну как долг, но он никогда не воспевал победу – только мир, который приносят с собой победы и тяготы войны; Ницше, видевший провозглашение германской империи в Версальском дворце, позже записал, что любая империя – это глупость, и Бисмарк добавил еще одну цифру в этот дурацкий перечень. Киплинг и Ницше, люди оседлые, тосковали по действиям и опасностям, в которых им было отказано судьбой; Лондон и Хемингуэй, жившие приключениями, к ним пристрастились. Непростительно, что они по собственной воле пришли к культу силы и даже жестокости. То же в свое время вменялось в вину Киплингу и Ницше; вспомним диатрибы Беллока и тот факт, что Бернарду Шоу пришлось защищать Ницше, якобы написавшего «евангелие для убийц». Оба – и Лондон, и Хемингуэй – раскаялись в воспевании чистой силы; и неслучайно, что оба они, пресытившись славой, опасностью и золотом, нашли выход в самоубийстве.

Сила воздействия Джека Лондона зиждется на мастерстве журналиста, хорошо владеющего своим ремеслом; сила Хемингуэя – это сила литератора, который проповедует и испытывает на прочность определенные идеи, и все-таки они похожи, хотя нам и неизвестно, как автор «Старика и моря» мог отзываться об авторе «Sea-Wolf»[654] на парижских пирушках. Есть основания полагать, что превратности цензуры заострили различия и затемнили сходство между Лондоном и Хемингуэем.

Джек Лондон умер в возрасте сорока лет, до дна исчерпав жизнь тела и жизнь духа. Ни та ни другая не принесли ему удовлетворения, и в смерти он обрел мрачный блеск небытия.

1979

Вилье де Лиль-Адан

«Страшный сотрапезник»

Жан-Мари-Матиас-Филипп-Огюст, граф де Вилье де Лиль-Адан родился в Бретани 7 ноября 1838 года и умер в Париже, в Госпитале Братьев Святого Иоанна Божия 19 августа 1889 года. По воле судьбы или случая ему были дарованы богатое и неуемное воображение настоящего кельта, блестящее происхождение (он потомок первого Великого магистра Мальтийского ордена) и необычайное презрение к посредственности, науке, прогрессу, своему времени, деньгам и серьезным людям. Его «Будущая Ева» (1886) – одна из первых научно-фантастических книг в истории литературы и в то же время сатира на науку. В драме «Аксель» он обращается к теме философского камня. «Бунт», премьера которого состоялась в Париже в 1870 году, предвосхищает «Кукольный дом» Ибсена.

Романтик с типичной для французов склонностью к риторизму, он утверждал, что человечество делится на романтиков и глупцов. Обычаи того времени требовали, чтобы писатель сыпал не только запоминающимися афоризмами, но и дерзкими эпиграммами. Анатоль Франс рассказывает, как однажды утром он пришел в гости к Вилье, чтобы навести справки о его предках, а тот возмутился: «Неужели вы хотите, чтобы я говорил с вами в десять часов утра, при свете дня о Великом магистре и знаменитом Маршале?» Однажды, будучи на обеде у Генриха V, претендента на французский престол, Великий маршал услышал, как Генрих бранит кого-то, кто пожертвовал ради него всем, и заявил: «Сударь, я поднимаю бокал за здоровье вашего величества. Ваши права на престол, несомненно, справедливы. Вы обладаете воистину королевской неблагодарностью». Он был большим другом Вагнера; когда Вилье спросили, были ли их беседы приятными, он резко ответил: «А приятно ли беседовать с Этной?»

В его жизни, как и в творчестве, было что-то от поведения шута: то, что он являлся аристократом и притом очень бедным, весьма способствовало такому поведению. Надо полагать, что образ, созданный Вилье в парижском обществе, был средством самозащиты. Низкий рост удручал его не меньше, чем бедность, которая порой скатывалась до нищеты.

Как далеко может сбежать поэт, каким бы сильным ни было его воображение, от своего времени и места? Очевидно, что Верона Ромео и Джульетты находится не совсем в Италии; очевидно, что волшебные моря «Баллады о старом мореплавателе» Кольриджа – грандиозный сон средиземноморского поэта конца XVIII века, это не море Конрада, не море «Одиссеи». Смогу ли я написать стихотворение, в котором не будет Буэнос-Айреса? То же самое происходит с Испанией и Востоком у Вилье – они такие же французские, как и чрезвычайно достоверная «Саламбо» Флобера.

Лучший рассказ в нашей серии и один из шедевров жанра новеллы – «Пытка надеждой». Действие происходит в вымышленной Испании, время неизвестно. Вилье мало знал об Испании и почти ничего об Эдгаре Аллане По, однако «Пытка надеждой» и «Колодец и маятник» в равной мере незабываемы, поскольку оба автора знают, до какой жестокости может дойти человеческая душа. Ужас в рассказе По имеет физическую природу, Вилье, более тонкий автор, показывает нам ужас нравственный. Невероятная Испания из «Пытки надеждой» сменяется невероятным Китаем из «Приключений Тзе-И-Ла». Перед рассказом стоит эпиграф: «Отгадай, или я тебя съем», который Вилье остроумно вкладывает в уста сфинкса. Это уловка, чтобы обмануть читателя. Весь рассказ строится на высокомерии двух персонажей и чудовищной жестокости одного из них; в финале нам показывают внезапное великодушие, которое на самом деле оборачивается актом унижения. В «Ставке» сокрыта догма всех протестантских сект; суть рассказа в том, что человек, постигший эту догму, подспудно дает понять читателям, что его душа потеряна. В «Королеве Изабо» Вилье вновь обращается к теме жестокости сильных мира сего, к которой в этом случае примешивается чувство ревности. Неожиданный финал не менее ужасен. «Страшный сотрапезник» начинается нарочито легкомысленно: как веселая история о беззаботных и счастливых полуночниках, решивших кутить до самого рассвета. С появлением нового сотрапезника история мрачнеет, пока не оборачивается кошмаром, в котором непостижимым образом соединяются безумие и справедливость. Подобно тому как книга о рыцарстве оказывается пародией на «Дон Кихота», «Мрачная история, а рассказчик еще мрачнее» оказывается жестокой сказкой, которая в то же время – пародия на жестокие сказки. Несомненно, что из всех произведений Вилье именно «Вера» – самый фантастический и наиболее близкий текст к грезам Эдгара По. Чтобы утолить печаль, главный герой создает мир галлюцинаций; этот волшебный мир платит ему крошечным и забытым предметом, в котором содержится последнее обещание.

Парижанин Вилье хотел играть с понятием жестокости так же, как Бодлер играл со злом и грехом. К сожалению, сегодня мы знаем их слишком хорошо, чтобы с ними играть. Теперь название «Contes cruels»[655] звучит наивно – но не так было в то время, когда велеречивый и искренне взволнованный Вилье де Лиль-Адан произносил его в парижских салонах. Этот почти нищий аристократ, который чувствовал себя романтическим героем, окутанным в сумрак воображаемых дуэлей и выдуманных историй, сумел вписать свой образ в историю французской литературы. Мы думаем вовсе не о «Вере», не об арагонском еврее и не о Тзе-И-Ла – мы думаем и будем думать о Вилье де Лиль-Адане.

1984

Пу Сун-лин

«Тигр в гостях»

В «Аналектах» чрезвычайно благоразумного Конфуция говорится о том, что духов следует почитать, но в то же время лучше держаться от них на расстоянии. Мифы даосизма и буддизма смягчили это древнее предписание; не существует более суеверной страны, нежели Китай. Созданные там огромные реалистические романы – такие, как «Сон в красном тереме», к которому мы еще вернемся, – изобилуют чудесами именно потому, что они реалистичны, а чудесное не считается невозможным или неправдоподобным.

Истории, отобранные для этой книги, взяты преимущественно из «Ляо-Чжай» Пу Сун-лина, получившего литературные прозвища Последний Бессмертный и Ивовый Родник. Они написаны в XVII веке. Мы опираемся на английский перевод Герберта Аллена Джайлза, опубликованный в 1880 году. О Пу Сун-лине известно очень мало: он провалил экзамен на степень доктора словесности в 1651 году. Вследствие этого счастливого провала он полностью посвятил себя литературным занятиям – то есть написанию книги, которая и сделала его знаменитым. В Китае «Ляо-Чжай» имеет тот же статус, что и сказки «Тысячи и одной ночи» на Западе.

В отличие от Эдгара Аллана По и Гофмана, Пу Сун-лин не удивляется чудесам, которые описывает. В этом смысле его можно сравнить со Свифтом: не столько из-за фантастического сюжета, сколько из-за тона повествования, лаконического и безличного, а также из-за сатирической направленности его книги. Ад Пу Сун-лина напоминает преисподнюю Кеведо: он насквозь бюрократизированный и муторный. Тамошние суды, ликторы, судьи и чиновники такие же продажные крючкотворы, как и их земные коллеги из любой страны любого века. Не следует забывать, что китайцы в силу суеверного характера склонны читать эти истории так, как если бы читали о реальных событиях, поскольку для их сознания высший порядок является отражением порядка низшего, – то же утверждают и каббалисты.

Поначалу текст может показаться наивным; затем мы чувствуем веселый юмор, сатиру и мощь авторского воображения, которое из всего самого обыденного – студента, готовящегося к экзамену, обеда на холме, беспробудного пьяницы – незаметно сплетает целый мир: текучий, как вода, и удивительно переменчивый, как облака. Царство снов или, еще точнее, царство кошмарных галерей и лабиринтов. Мертвые оживают, незнакомец, посетивший наш мир, вскоре оборачивается тигром, а очаровательная на первый взгляд девушка – шкурой зеленоликого демона. Одна лестница уходит в небо; другая спускается в колодец, где живут палачи, адские судьи и учителя.

К рассказам Пу Сун-лина мы добавили два удивительных и печальных текста, являющихся частью почти бесконечного романа «Сон в красном тереме». Мы не имеем достоверных сведений о его авторе или авторах, поскольку в Китае художественная литература и драматургия – жанры второстепенные. «Сон в красном тереме», или «Хун Лоу Мэн», – самый прославленный и, вероятно, самый многонаселенный из китайских романов. В нем принимает участие четыреста двадцать один персонаж: сто восемьдесят девять женщин и двести тридцать два мужчины – числа, не удивительные для русских романов или исландских саг, в которых неподготовленный читатель поначалу тонет. Для полного перевода, которого еще нет, потребовались бы три тысячи страниц и один миллион слов. Текст датируется XVIII веком, его наиболее вероятным автором считается Цао-Сюэ-цинь. «Сон Пао-Ю» предвосхищает эпизод из «Алисы» Льюиса Кэррола, в котором Алисе снится Червонный Король, которому снится Алиса, – с той лишь разницей, что история про Червонного Короля является метафизической фантазией, а эпизод с Пао-Ю отягощен грустью, сознанием беспомощности и нереальности самого себя. «Зеркало Ветра и Луны», название которого – эротическая метафора, – пожалуй, единственный случай в истории литературы, когда самоуслаждение описывается без иронии и в целом уважительно.

Ничто так не характеризует страну, как ее вымыслы. Эта короткая книга приоткрывает для нас одну из древнейших мировых культур – и в то же время один из самых необычных подходов к фантастической литературе.

1985

Чарльз Говард Хинтон

«Научные романсы»

Если не ошибаюсь, Эдит Ситуэлл написала книгу «Английские эксцентрики». И никого бы не удивило, если бы на ее страницах появился Чарльз Говард Хинтон. Другие писатели ищут и нередко добиваются славы, Хинтон почти сумел обрести безвестность. Он не менее загадочен, чем его творчество. О нем не пишут в биографических словарях; мы нашли только несколько мимолетных упоминаний в «Tertium Organum» П. Успенского (1920) и в книге Генри Паркера Мэннинга «Что такое четырехмерная геометрия?» (1928). Хоть Уэллс об этом и не говорит, но первая глава его восхитительного кошмара под названием «Машина времени» (1895) ясно свидетельствует, что он не только знал о Хинтоне, но и, к своему и нашему удовольствию, внимательно его изучал. Следует отметить, что «Новая эра мысли» (1888) предваряется разъяснениями от издателей книги: «Рукопись, положенная в основу этого тома, была доставлена ее автором (Хинтоном) накануне его отбытия из Англии в далекое и неизвестное место. Он предоставил нам полную свободу расширять и править текст, но мы почти не пользовались этой привилегией». Эта фраза намекает на возможное самоубийство или, что более правдоподобно, на побег нашего неуловимого друга в то самое четвертое измерение, в которое, как он утверждает, ему удалось заглянуть благодаря упорной дисциплине. Хинтон считал, что эта дисциплина не требует сверхъестественных способностей. Он указал лондонский адрес, где все желающие могут приобрести за мизерную сумму несколько наборов маленьких деревянных многогранников. Из них нужно строить пирамиды, цилиндры, призмы, кубы и пр., соблюдая жесткие, заранее заданные соответствия ребер, граней и цветов, которые носят странные названия. Как только каждая из этих сложных конструкций запечатлится в памяти, следует упражняться, представляя перемещения ее различных частей. Например, передвижение темно-розового куба вверх и влево провоцирует сложную серию перемещений во всем наборе. При помощи таких мыслительных упражнений человек может научиться интуитивно ощущать четвертое измерение.

Мы часто забываем, что геометрические фигуры, изучаемые в начальной школе, основаны на абстрактных понятиях, никак не соответствующих так называемой действительности. Эти понятия – точка, не занимающая никакого пространства; линия, которая состоит из бесконечного числа соединенных между собой линий, какой бы длины она ни была; и объем, состоящий из бесконечного количества плоскостей, наподобие бесконечной колоды карт. К этим понятиям Хинтон, вслед за так называемыми кембриджскими платониками XVII века – в частности, Генри Мором, – добавляет еще одно: гиперобъем, образованный при помощи бесконечного числа объемов и ограниченный объемами, а не плоскостями. Он верил в существование гиперкубов, гиперпризм, гиперпирамид, гиперконусов, усеченных гиперконусов, гиперсфер и т. д. Он не считал, что из всех геометрических понятий единственно реальным является объем, поскольку во Вселенной нет ничего, что не имело бы глубины. Под лупой и тем более под микроскопом самая мелкая частица обнаруживает все три измерения. Хинтон полагал, что существуют вселенные, насчитывающие два, четыре, пять, шесть измерений, и так до бесконечности, пока не будет исчерпан ряд натуральных чисел. В алгебре три в квадрате понимается как три, умноженное на три, а три в кубе как три на три на три; эта прогрессия приводит нас к бесконечному числу показателей и, согласно гипотезам многомерной геометрии, к бесконечному числу измерений. Нам известно, что эта геометрия существует, но чего мы не знаем и не понимаем – существуют ли в действительности тела, соответствующие ее законам.

Желая проиллюстрировать свой любопытный тезис, опровергнутый, в частности, Густавом Шпиллером («Человеческий разум», Лондон, 1902), Хинтон опубликовал несколько книг, одна из них – сборник фантастических рассказов, два из которых предлагаются на этих страницах.

Чтобы помочь нашему воображению согласиться с моделью четырехмерного мира, в первом рассказе Хинтон представляет нам такое же умозрительное, но куда более доступное пространство: двухмерный мир. Делает он это столь долго и скрупулезно, что за ним трудно уследить, несмотря на подробные схемы, дополняющие его теорию. Хинтон не рассказчик; он одинокий мыслитель, который инстинктивно ищет убежища в умозрительных рассуждениях, которые никогда ему не изменяют, ибо он их создатель и источник. Естественно, он хочет ими поделиться. Он уже пытался это сделать при помощи абстракций в «A New Era of Thought»[656] и в «The Fourth Dimensión»[657]; однако в «Scientific Romances»[658] (1888), представленных на этих страницах, он обратился к повествовательной форме. Теперь с его таинственной геометрией соседствует глубокое нравственное чувство, особенно заметное в «The Persian King»[659], третьем рассказе из этой книги, который сначала напоминает сказки «Тысячи и одной ночи», а в итоге оказывается притчей о мироздании – разумеется, не без математических выкладок.

Хинтон занимает особое место в истории литературы. Его «Scientific Romances» – предшественники мрачных пророчеств Уэллса. Несомненно, само название сборника предвосхищает нескончаемые потоки научно-фантастических произведений, захлестнувшие наш век.

Почему бы не предположить, что творчество Хинтона было лишь средством избежать незавидной судьбы? И почему бы не предположить то же самое, говоря о всех творцах?

1986

Предисловия к «Личной библиотеке»

Список книг «Личной библиотеки»

1. Хулио Кортасар. «Рассказы»

2, 3. «Апокрифические Евангелия»

4. Франц Кафка. «Америка. Рассказы»

5. Гилберт Кит Честертон. «Сапфировый крест и другие истории»

6, 7. Уилки Коллинз. «Лунный камень»

8. Морис Метерлинк. «Разум цветов»

9. Дино Буццати. «Татарская пустыня»

10. Генрик Ибсен. «Пер Гюнт. Гедда Габлер»

11. Жозе Мария Эса ди Кейрош. «Мандарин»

12. Леопольдо Лугонес. «Империя иезуитов»

13. Андре Жид. «Фальшивомонетчики»

14. Герберт Джордж Уэллс. «Машина времени. Человек-невидимка»

15. Роберт Грейвс. «Греческие мифы»

16, 17. Федор Достоевский. «Бесы»

18. Эдвард Каснер и Джеймс Ньюмен. «Математика и воображение»

19. Юджин О’Нил. «Великий бог Браун. Странная интерлюдия. Траур – участь Электры»

20. Аривара Нарихира. «Исэ-моногатари»

21. Герман Мелвилл. «Бенито Серено. Билли Бадд. Писец Бартлби»

22. Джованни Папини. «Трагическая повседневность. Слепой поводырь. Слова и кровь»

23. Артур Мейчен. «Три самозванца»

24, 25. Фрай Луис де Леон. «Песнь песней. Переложение Книги Иова»

26. Джозеф Конрад. «Сердце тьмы. Конец рабства»

27. Эдуард Гиббон. «Закат и падение Римской империи»

28. Оскар Уайльд. «Эссе и диалоги»

29. Анри Мишо. «Варвар в Азии»

30. Герман Гессе. «Игра в бисер»

31. Енох Арнольд Беннетт. «Заживо погребенный»

32. Клавдий Элиан. «История животных»

33. Торстейн Веблен. «Теория праздного класса»

34. Гюстав Флобер. «Искушение святого Антония»

35. Марко Поло. «Описание мира»

36. Марсель Швоб. «Воображаемые жизни»

37. Джордж Бернард Шоу. «Цезарь и Клеопатра. Майор Барбара. Кандида»

38. Франсиско де Кеведо. «Час воздаяния, или Разумная фортуна. Марк Брут»

39. Иден Филпотс. «Рыжий род Редмейнов»

40. Сёрен Кьеркегор. «Страх и трепет»

41. Густав Майринк. «Голем».

42. Генри Джеймс. «Урок мастера. Частная жизнь. Рисунок на ковре»

43, 44. Геродот. «История в девяти книгах»

45. Хуан Рульфо. «Педро Парамо»

46. Редьярд Киплинг. «Рассказы»

47. Уильям Бекфорд. «Ватек»

48. Даниель Дефо. «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс»

49. Жан Кокто. «„Профессиональный секрет“ и другие тексты»

50. Томас Де Куинси. «Последние дни Иммануила Канта и другие сочинения»

51. Рамон Гомес де ла Серна. «Предисловие к собранию сочинений Сильверио Лансы»

52. «Тысяча и одна ночь» (Избранные сказки в переводе Антуана Галлана)

53. Роберт Льюис Стивенсон. «Новые сказки тысячи и одной ночи. Маркхейм»

54. Леон Блуа. «Спасение через евреев. Кровь бедняка. Во тьме»

55. «Бхагавадгита. Сказание о Гильгамеше»

56. Хуан Хосе Арреола. «Фантастические истории»

57. Дэвид Гарнетт. «Женщина-лисица. Человек в зоопарке. Возвращение моряка»

58. Джонатан Свифт. «Путешествия Гулливера»

59. Поль Груссак. «Эссе о литературе»

60. Мануэль Мухика Лайнес. «Кумиры»

61. Хуан Руис. «Книга о Благой Любви»

62. Уильям Блейк. «Полное собрание стихотворений»

63. Хью Уолпол. «На темной площади»

64. Эсекьель Мартинес Эстрада. «Сборник стихов»

65. Эдгар Аллан По. «Рассказы»

66. Публий Вергилий Марон. «Энеида»

67. Вольтер. «Философские повести»

68. Дж. У. Данн. «Опыт над временем»

69. Аттилио Момильяно. «О „Неистовом Роланде“»

70, 71. Уильям Джеймс. «Многообразие религиозного опыта. О природе человека».

72. Снорри Стурлусон. «Сага об Эгиле»

73. «Книга мертвых»

74, 75. Джон Александр Ганн. «Проблема времени»

Предисловие

Год за годом наша память создает разнородную библиотеку из книг или отдельных страниц, чтение которых делало нас счастливыми и радость от которых нам было бы приятно разделить с другими. Тексты в такой личной библиотеке не обязательно самые известные. И это понятно. Ведь профессоров литературы – а кто, как не они, создает известность? – куда меньше занимает красота, чем превратности моды и даты литературной истории вкупе с пространным анализом книг, которые, кажется, и писались для подобного анализа, а не для читательского удовольствия.

Напротив, задача библиотечки, для которой я пишу предисловия и очертания которой уже смутно различаю, – быть источником этого удовольствия. В отборе книг я не ограничивался своими литературными привычками, определенной традицией, определенной школой, какой-то страной или эпохой. «Иные гордятся каждой написанной книгой, я – любою прочтенной», – написал я однажды. Хороший ли я писатель, не знаю; но читатель, смею думать, неплохой и, уж во всяком случае, чуткий и благодарный. Мне хотелось, чтобы эта библиотека была такой же разнообразной, как неутолимая любознательность, которая подталкивала и по-прежнему подталкивает меня углубляться в различные языки и разные литературы. Я знаю, роман – жанр не менее искусственный, чем аллегория или опера, но включаю сюда и романы, ведь они тоже вошли в мою жизнь. Повторюсь: эта серия разнородных книг – библиотека симпатий.

Мы с Марией Кодамой объехали земной шар по суше и по морю. Были в Техасе и Японии, в Женеве и Фивах. А теперь, чтобы собрать воедино все тексты, которые были важными для нас, обходим дворцы и галереи памяти, как писал Святой Августин.

Книга – вещь среди других вещей, том, затерянный среди других томов, наполняющих равнодушный мир, пока не нашелся ее читатель, человек, которому предназначены ее символы. Из этой встречи и рождается неповторимое чувство, называемое красотой, чудесная тайна, расшифровать которую не под силу ни психологии, ни риторике. «Роза цветет безо всякого почему», – сказал Ангелус Силезиус, а Уистлер через несколько веков заявил: «Искусство существует – и всё».

Пусть же эта книга дождется своего читателя.

1985

Хулио Кортасар

«Рассказы»

В сороковых годах я был секретарем редакции в одном достаточно неизвестном литературном журнале. Как-то раз, в обыкновенный день, рослый молодой человек, лицо которого я не могу сейчас восстановить в памяти, принес рукопись рассказа. Я попросил его зайти через две недели и пообещал высказать свое мнение. Он вернулся через неделю. Я сказал, что рассказ мне понравился и уже поставлен в номер. Вскоре Хулио Кортасар увидел свой «Захваченный дом» напечатанным с двумя карандашными рисунками Норы Борхес. Прошли годы, и однажды вечером, в Париже, он сказал мне, что это была его первая публикация. Я горжусь, что помог ей появиться на свет.

Темой того рассказа был постепенный захват дома чьим-то невидимым присутствием. В последующих вещах Кортасар брался за нее не так прямо и поэтому более результативно.

Прочитав роман «Грозовой перевал», Данте Габриэль Россетти написал другу: «Действие происходит в аду, но места, неизвестно почему, носят английские названия». То же самое у Кортасара. Его герои – самые обычные люди. Их связывает рутина случайных привязанностей и столь же случайных размолвок. Обстановка – марки сигарет, витрины, прилавки, бутылки виски, аптеки, аэропорты и перроны – тоже самая обычная. Тут читают газеты и слушают радио. Топография – то буэнос-айресская, то парижская, и сначала может показаться, будто речь идет о простой хронике. Но мало-помалу понимаешь, что это не так. Рассказчик умело втягивает нас в свой чудовищный мир, где счастливых нет. Этот мир проницаем, сознание человека может здесь вселиться в животное и наоборот. Кроме того, автор играет с материей, из которой сотканы мы все: я говорю о времени. В некоторых рассказах две временные цепочки сплетаются или подменяют друг друга.

Стиль кажется небрежным, но каждое слово взвешено. Передать сюжет кортасаровской новеллы невозможно: в каждой из них свои слова стоят на своем месте. Пробуя их пересказать, убеждаешься, что упустил главное.

1985

«Апокрифические Евангелия»

Читая эту книгу, мы чудом возвращаемся к первым векам нашей эры, когда религия воплощала страсть. Догматы Церкви и рассуждения богословов последовали потом; вначале самой важной была новость, что Сын Божий тридцать три года существовал в образе человека – подвергнутого бичеванию и распятию человека, чья смерть искупила грехи всех потомков Адама. Среди книг, несших эту новость, были и апокрифические Евангелия. Сегодня слово «апокрифический» обозначает «поддельный» или «ложный», хотя первое его значение – «тайный». Апокрифические тексты охранялись от непосвященных, читать их дозволялось лишь избранным.

Независимо от нашего маловерия, Христос – самый живой образ в памяти человечества. Свое учение, сегодня охватившее планету, ему довелось проповедовать в глухой провинции. Двенадцать его апостолов были людьми неграмотными и бедными. За исключением нескольких начертанных на земле и тут же стертых слов, он ничего не написал. (Пифагор и Будда тоже излагали свое учение вслух.) Доказательствами он не пользовался, естественной формой его мысли служила метафора. Осуждая пышную тщету погребений, он говорил, что мертвецов хоронят такие же мертвецы. Осуждая лицемерие фарисеев – что они похожи на раскрашенные гробы. Он умер молодым на кресте, который в те времена был виселицей, а теперь стал символом. Не подозревая о его беспредельном будущем, Тацит бегло сообщает о нем и именует Хрестом. Никто до такой степени не повлиял и не влияет сегодня на ход истории.

Эта книга не противоречит каноническим Евангелиям. Она лишь рассказывает ту же биографию с непривычными вариациями. Повествует о неожиданных чудесах. Так, она сообщает, что пятилетним мальчиком Иисус слепил из дорожной глины птиц и те, к изумлению его приятелей по играм, вдруг взлетели и, распевая, исчезли в небе. Приписываются ему и жестокие чудеса, на которые способен всемогущий ребенок, еще не наученный разуму. В Ветхом Завете ад (Шеол) – это могила; в терцинах «Божественной комедии» – разветвленная система подземных темниц с точнейшей топографией; в этой книге так зовут героя, который ведет спор с самим князем тьмы, Сатаной, и славит Господа.

Вместе с каноническими книгами Нового Завета эти забытые на много веков и воскрешенные сегодня апокрифы – самые древние орудия христианской веры.

1985

Герберт Джордж Уэллс

«Машина времени. Человек-невидимка»

В отличие от книг Бекфорда и Эдгара По, истории, включенные в сборник, – это кошмары, намеренно избегающие фантастического стиля. Они пришли к автору в последние годы XIX и в начале XX века. Уэллс как-то заметил, что нынешнее время, наше время, не доверяет магии и талисманам, риторической помпезности и высокопарности. Уже тогда, как и сейчас, воображение примирялось с чудесным, если только чудеса имели научную, а не сверхъестественную природу. В каждом из текстов Уэллса явлено одно-единственное чудо; окружающие его обстоятельства донельзя будничны и серы. Обратимся к «Человеку-невидимке» (1897). Чтобы сделать Гигеса невидимым, греки прибегли к помощи бронзового кольца, найденного в бронзовом коне; Уэллс – для большего правдоподобия – представляет нам альбиноса, который погружает себя в особую жидкость, а потом вынужден ходить голым и босым, потому что одежда и обувь, в отличие от него самого, невидимостью не обладают. В творчестве Уэллса глубинный смысл важен не меньше, чем сюжет. Его человек-невидимка – символ нашего одиночества, символ, которому уготована долгая судьба. Уэллс утверждал, что изобретения Жюля Верна – это всего лишь пророчества, а его собственные идеи никогда не будут воплощены. Оба они полагали, что человек никогда не побывает на Луне; наш век, должным образом изумившись, наблюдал за этим деянием.

То обстоятельство, что Уэллс был гением, поражает не меньше, чем то, что все им написанное проникнуто скромностью – в сочетании с иронией.

Уэллс родился в 1866 году, неподалеку от Лондона. Он был незнатного происхождения, испытал и лишения, и нужду. Он был республиканец и социалист. В последние десятилетия жизни он перешел от записи сновидений к трудолюбивому составлению толстых книг, которые должны были помочь людям стать гражданами мира. В 1922 году он публикует «Историю мира». Лучшая биография Уэллса представлена в двух томах его «Опыта автобиографии» (1934). Он умер в 1946 году. Романы Уэллса были первыми книгами, которые я прочитал; может быть, они станут и последними.

1985

Федор Достоевский

«Бесы»

Как первая встреча с любовью, как первая встреча с морем, первая встреча с Достоевским – памятная дата в жизни каждого. Обычно она относится к юношеским годам: зрелость ищет и находит авторов более уравновешенных. В 1915 году, в Женеве, я с жадностью проглотил «Преступление и наказание» в легко читаемом переводе Констанс Гарнетт. Роман, в центре которого – преступник и проститутка, навел на меня не меньший ужас, чем обступавшая со всех сторон война. Сын военного хирурга, погибшего от руки убийц, Достоевский (1821–1881) знал в своей жизни бедность, болезнь, тюрьму, ссылку, безоглядную преданность литературе, путешествия, страсть к азартным играм и, в самом конце, славу. Исповедовал культ Бальзака. Как члена тайного общества его приговорили к повешению. На эшафоте, где уже нашли смерть его товарищи, ему был изменен приговор, и Достоевский провел на каторжных работах в Сибири четыре года, о которых не забывал потом никогда.

Он изучал и пересказывал утопии Фурье, Оуэна и Сен-Симона. Был социалистом и разделял идеи панславизма. Достоевский представлялся мне своего рода неисчерпаемым божеством, способным понять и простить все живое. Странно, что порой он опускался до обычной политики, чье дело – лишать прав и клеймить позором.

Взяться за книгу Достоевского – значит очутиться в огромном неизвестном городе или в гуще битвы. «Преступление и наказание» открыло мне совершенно неведомый мир. Но когда я начал читать «Бесов», произошло что-то странное. Я почувствовал, что вернулся на родину. Степь в этом романе была вроде нашей пампы, только увеличенной в размерах. Варвара Петровна и Степан Трофимович ничем, кроме непроизносимых имен, не отличались от двух безалаберных аргентинских стариков. Книга начиналась так оживленно, как будто рассказчик не знал о ее трагическом конце.

Во вступительной статье к антологии русской литературы Владимир Набоков пишет, что не нашел у Достоевского ни одной страницы, которую мог бы отобрать. Это только значит, что о Достоевском следует судить не по отдельным страницам, а по совокупности страниц, составляющих книгу.

1985

Торстейн Веблен

«Теория праздного класса»

Когда несколько лет тому назад мне дали почитать эту книгу, я подумал, что она сатирическая. Только потом я узнал, что это первая работа блестящего социолога. Впрочем, достаточно лишь внимательно присмотреться к обществу, чтобы понять, что оно отнюдь не утопично, а его беспристрастное описание рискует оказаться на грани сатиры. В этой книге, датируемой 1899 годом, Веблен очерчивает и определяет праздный класс, чья странная обязанность – неистово тратить деньги. Так, представители этого класса живут в некоем районе только потому, что он известен своей дороговизной. Либерман или Пикассо просили большие суммы за свои картины не из жажды наживы, но ради того, чтобы не разочаровывать покупателей, целью которых было показать, что они могут позволить себе холст с подписью мастера. Согласно Веблену, рост популярности гольфа связан с тем, что для этой игры требуется много земли. Он ошибочно утверждает, что изучение латыни и греческого основано на том факте, что оба языка бесполезны. Если у главы семьи нет времени на безудержные траты, то жена или дети тратят вместо него, так что периодические капризы моды влияют и на фасоны ливрей.

Веблен задумал и написал эту книгу в Соединенных Штатах. Однако среди нас, аргентинцев, феномен праздного класса носит более серьезный характер. Каждый аргентинец (кроме тех, кто на самом деле гол как сокол) претендует на принадлежность к этому классу. В детстве я знал семьи, которые жаркими месяцами безвылазно сидели в своих домах, чтобы все вокруг думали, что хозяева проводят лето на каком-то неведомом ранчо или в Монтевидео. Как-то раз одна сеньора призналась мне, что намерена украсить свой холл подписанной картиной – разумеется, не из любви к каллиграфии.

Потомок норвежских переселенцев, Торстейн Веблен родился в 1857 году в штате Висконсин и умер в Калифорнии в 1929 году. (Америка многим обязана скандинавам; вспомним хотя бы лучшего из последователей Уитмена, Карла Сэндберга.) Его творческое наследие огромно. Он неуклонно проповедовал социалистическое учение. В своих последних книгах он предсказал зловещий конец истории.

1985

Сёрен Кьеркегор

«Страх и трепет»

Сёрен Кьеркегор, чье пророческое имя вполне подошло бы кладбищу (Churchyard), родился в Копенгагене в 1813 году и умер там же в 1855-м. Его считают основателем или, точнее, родоначальником экзистенциализма. Куда меньше своих потомков стремившийся блистать на публике, Кьеркегор вел жизнь отшельническую, замкнутую. Его, как и другого прославленного датчанина, принца Гамлета, часто посещали сомнение и меланхолия – старинное слово, которому он придал новый трепет. Кьеркегор был не столько философом, сколько богословом, и не столько богословом, сколько красноречивым, тонко чувствующим человеком. Приверженец евангелического лютеранства, он отвергал доказательства существования Бога и вочеловечения Иисуса, которые с позиций разума считал абсурдными, а главным для любого христианина считал акт личной веры. Не признавал беспрекословный авторитет Церкви и отстаивал право каждого на выбор. Не принимал диалектику – и диалект – Гегеля. Холостяцкая биография Кьеркегора богата не внешними фактами, а размышлениями и молитвами. Вера была самой сильной из его страстей. Его неотступно преследовало жертвоприношение Авраама.

Некая газетка опубликовала карикатуру, выставлявшую Кьеркегора в смешном свете; он признался, что настоящая цель его жизни, может быть, и заключалась в том, чтобы спровоцировать подобную карикатуру. Паскаль больше всего на свете дорожил спасением своей души; Кьеркегор же однажды написал: «Даже если после Страшного суда в аду будет лишь один осужденный и этим осужденным выпадет стать мне, я из бездны восславлю божественную справедливость».

Унамуно выучил датский, чтобы читать Кьеркегора в подлиннике, и подтверждал, что труд того стоит.

На одной из страниц, облюбованной составителями антологий, Кьеркегор воздает скромную хвалу родному языку, который многие считали негодным для философских споров.

1985

Публий Вергилий Марон «Энеида»

В притче Лейбница предлагаются на выбор две библиотеки: одна – из ста разных книг разного достоинства, другая – из ста одинаково безупречных книг. Замечательно, что вторая состоит из ста «Энеид». Если Вергилий – детище Гомера, пишет Вольтер, то это лучшее из его детищ. Первенство Вергилия признавалось в Европе на протяжении семнадцати веков; лишь романтики поставили его величие под вопрос и почти что свели на нет. Сегодня его противник – наш обычай видеть в книгах воплощение истории, а не искусства.

«Энеида» – высочайший образец того, что не без некоторого презрения принято именовать авторским эпосом, иначе говоря – чем-то, что по собственной воле предпринимает один человек, а не возводят, сами того не ведая, бесчисленные поколения людей. Вергилий думал создать шедевр; как ни странно, ему это удалось.

Я написал «как ни странно», поскольку обычно шедевры – дело случая или недосмотра.

Огромная поэма отделана как эпиграмма, стих за стихом: на каждом из них – след той филигранной удачи, которую Петроний (я никогда не понимал почему) видел в сочинениях Горация. Возьмем почти наугад несколько примеров.

Вергилий не говорит, что ахейцы пробрались в Трою, пользуясь минутами ночного мрака; он говорит о заговорщицком молчании луны. Не пишет, что Троя разрушена, а пишет: «Троя пала». Не судьба была неблагосклонна, а «боги судили иначе». Чтобы выразить то, что теперь зовут пантеизмом, он прибегает к словам: «Все полно Юпитером». Вергилий не осуждает безумие битвы, а говорит о «любви к мечу». Не рассказывает, как Эней и Сибилла одиноко шли ночью среди теней, а пишет:

Ibant obscuri sola sub nocte per umbram[660].

Дело здесь не просто в риторической фигуре; «одинокие» и «темная» не поменялись в этой фразе местами: оба варианта, и обычный, и Вергилиев, абсолютно точно соответствуют той сцене, которую описывают.

Отбор каждого слова и оборота делают Вергилия, классика из классиков, еще и поэтом барокко, не лишая при этом ясности. Заботы пера нисколько не мешают связному течению рассказа о трудах и удачах Энея. В нем есть эпизоды чудесные: изгнанный из Трои Эней приплывает в Карфаген и видит на стенах храма картины Троянской войны, изображения Приама, Ахилла, Гектора и себя между ними. Есть – трагические: карфагенская царица, которая смотрит на уходящие греческие суда и понимает, что возлюбленный ее покинул. Но, как легко предположить, преобладает героика; она, например, в этих словах воина: «Сын мой, учись у меня доблести и мужеству; счастью учись у других».

Вергилий. Ни одного из поэтов земли не слушали с такой любовью. После Августа, после Рима и той империи, которая прошла через столько народов и языков, он сам – целая Империя. Вергилий – наш друг. Сделав Вергилия своим проводником и самым запоминающимся героем «Комедии», Данте Алигьери придал художественную форму благодарному чувству всех людей Земли.

1986

Уильям Джеймс

«Многообразие религиозного опыта. О природе человека»

Как в Дэвиде Юме, как в Шопенгауэре, в Уильяме Джеймсе соединились мыслитель и писатель. Он писал ясным слогом, которого ждут от хорошо образованного человека, и не изобретал неповоротливых диалектов в духе Спинозы, Канта или средневековой схоластики.

Он родился в Нью-Йорке в 1842 году. Отец нашего героя, богослов Генри Джеймс, не хотел, чтобы его сыновья остались простыми американскими провинциалами. Братья Уильям и Генри учились в Англии, Франции и Италии. Уильям брал уроки живописи. Вернувшись в Соединенные Штаты, он сопровождал швейцарского натуралиста Агассиса в экспедиции по Амазонке. От медицины перешел к физиологии, от нее – к психологии, а от нее – к метафизике. В 1876 году создал психологическую лабораторию. Здоровьем Джеймс не отличался. Его не раз тянуло к самоубийству; не раз, как все юноши на свете, он повторял про себя гамлетовский монолог. В этих потемках его спасла вера. «Первым актом моей свободной воли, – писал он, – стала вера в свободу воли». Так он освободился от мрачной веры своих отцов – кальвинизма.

Развитием этой веры стала философия прагматизма, начало которой он дал вместе с Чарльзом Сандерсом Пирсом. Доктрина, обозначенная этим словом, сделала Джеймса знаменитым. Она учит оценивать любую теорию по ее практическим следствиям. В дальнейшем эти идеи развивали Папини, Файхингер и Унамуно. Их можно подытожить словами, вынесенными Джеймсом на обложку одной из книг: «Воля к созиданию» (1897).

Первичную субстанцию всего, что мы называем миром, составляет опыт, учил Джеймс; опыт предшествует разделению на субъект и объект, познающего и познаваемое, дух и материю. Это занятное решение проблемы бытия, конечно же, ближе к идеализму, чем к материализму, – к божеству Беркли, чем к атомам Лукреция.

Джеймс был противником войн. Он предлагал заменить воинскую повинность – трудовой: ручной труд приучит мужчин к дисциплине и освободит их от воинственных инстинктов.

В томе, который лежит перед читателем, Джеймс признаёт разнообразие религий и считает естественным для каждого человека верить соответственно своей традиции. Джеймс считает, что все они несут благо, надо только, чтобы в истоке их лежало собственное убеждение, а не внешний авторитет. Считает, что видимый мир – часть более широкого и многоликого духовного мира, который открывается нам через чувства. Джеймс исследует различные случаи религиозного обращения, границы душевного здоровья и разновидности мистического опыта. Говорит о результативности молитв без адреса.

1910 год отмечен смертью двух замечательных людей, Уильяма Джеймса и Марка Твена, а также появлением кометы, которую ждем сегодня и мы.

1986

Примечания

Часть I

Ранние работы 1922–1928

Борхес родился в 1899 году, свое уединенное детство он провел в Буэнос-Айресе. Первым языком, на котором он научился читать, был английский. В 1914 году его семья переехала в Европу и сначала поселилась в Женеве, а затем в Лугано, где Борхес выучил французский, немецкий и латынь. В 1919-м они перебрались в Испанию; там Борхес сблизился с группой молодых поэтов-ультраистов и стал публиковать стихи и статьи, широко пропагандируя принципы нового движения.

Следует отметить, что к двадцати годам Борхес уже открыл для себя бо́льшую часть книг и писателей, которые останутся с ним на всю жизнь: Беркли, Юм, Уильям Джеймс, Спенсер, английские поэты-романтики, сказки «Тысячи и одной ночи» (их он унаследовал от отца, который также научил его парадоксам Зенона), «Дон Кихот» (которого Борхес впервые прочел на английском), Кеведо, Торрес Вильярроэль, Шопенгауэр, Де Куинси, Киплинг, Карлейль, Суинберн, Браунинг, Честертон, Уэллс, Шекспир, Стивенсон, Эдгар Алан По, Твен, Уитмен (которого Борхес впервые прочел на немецком), Джек Лондон, Брет Гарт, Британская энциклопедия, Вергилий, Данте, Флобер, Бодлер, Рембо, Малларме, Аполлинер, Реми де Гурмон, «Голем», Гейне, Ницше, Рильке, немецкие поэты-экспрессионисты, Каббала и многое другое.

В 1921 году семья вернулась в Буэнос-Айрес, где Борхес выработал привычку к долгим ежедневным прогулкам по городу, которой был верен, пока не ослеп. Он основал ультраистский журнал «Призма» (вышло только два номера) и стал регулярно публиковать свои стихи и эссе в аргентинских и испанских журналах. В 1923-м выходит его первая книга стихов «Жар Буэнос-Айреса». Вскоре семья Борхеса вернулась на год в Европу в связи с болезнью отца. В следующий раз Борхес отправится за границу уже в поздние годы.

К концу десятилетия Борхес становится, по словам Э. Родригеса Монегаля, «признанным лидером молодежи и одним из самых известных писателей в истории аргентинской литературы». Он основал небольшой, но имевший большое значение журнал «Нос корабля», постоянно сотрудничал с разными изданиями, стал составителем антологии новой латиноамериканской поэзии, участвовал в целом ряде других антологий, опубликовал два стихотворных сборника и три книги эссе: «Расследования» (1925), «Границы моей надежды» (1926) и «Язык аргентинцев» (1928).

Борхес отказался от сложного стиля своих ранних эссе, который, по его словам, колебался между барочной «латынью на испанском» и избытком непонятных аргентинских слов и выражений. Он не разрешал их перепечатывать – за исключением французских переводов, – и потому они не публиковались вплоть до 1994 года. Однако почти все ученые и критики считают эссе этого периода важными для понимания творчества Борхеса в целом. Сам Борхес шутил, что потомки, вероятно, сочтут лучшими именно его ранние книги.

С. 11. …уподобившись Ахиллесу из достославной загадки Зенона Элейского… – Подробнее об этом состязании см. эссе Борхеса «Аватары черепахи» (1939).

С. 12. Жакаранда – вечнозеленое дерево Южной Америки.

«Грегерии» – афористический жанр, изобретенный испанским писателем Рамоном Гомесом де ла Серной (1888–1963). С 1936 г. жил в Аргентине.

С. 13. Маседонио Фернандес (1874–1952) – аргентинский писатель, мастер разговора, литературный наставник Борхеса, который унаследовал «культ и дружбу Маседонио» от своего отца.

С. 15. Луис Карлос Лопес де Меса (1883–1950) – колумбийский поэт, автор бытовых картин и сатирических зарисовок захолустной жизни.

Масорка (букв. «маисовый початок») – военные отряды, терроризировавшие Аргентину во времена диктатора Росаса.

С. 16. Леопольдо Лугонес Аргуэльо (1874–1938) – аргентинский поэт и прозаик, учитель и оппонент Борхеса и всего его поколения; Борхес выпустил книгу о нем (1955) и посвятил его памяти свой сборник «Создатель» (1960).

С. 17. Висенте Уидобро (1893–1948) – чилийский поэт-авангардист, прозаик, драматург, в 1916–1933 гг. жил во Франции, ряд книг написал по-французски. В 1926 г. Борхес выпустил в соавторстве с ним «Указатель новейшей американской поэзии».

C. 18. Валери Ларбо (1881–1957) – французский писатель, критик и переводчик.

«Новое французское обозрение» – французский литературный журнал, пользовавшийся огромным авторитетом в середине ХХ в.

Город цезарей – легендарное поселение, которое, согласно предположениям, находилось на границе Чили и Аргентины. По преданию, город был чрезвычайно богат, полон золота и алмазов. Эту легенду впервые принесли участники плавания Себастьяна Кабота к устью Ла-Платы (1526–1530). Также на поиск легендарного города отправился Эрнандо Сааведра в 1604 г. Его экспедиция помогла обнаружить земли между Рио-Колорадо и Рио-Негро – Патагонию, которая будет колонизирована лишь во второй половине XIX в.

С. 19. …его дети родились в Италии. – Неточность Борхеса. Город Триест, в котором родились дети Джойса – Джорджо (1905–1976) и Лючия (1907–1982), – в тот момент принадлежал Австро-Венгрии. Тем не менее известно, что дети свободно говорили на итальянском.

С. 20. …«сгущал годы в короткий час»… – Цитата из пролога к пьесе У. Шекспира «Генрих V». Более точная формулировка такова: «Turning th’ accomplishment of many years / Into an hourglass» («Сгущая годы в короткий час» (пер. Е. Бируковой)).

…кроме тех, что сочинил Рамон… – Имеется в виду испанский писатель и критик Рамон Гомес де ла Серна.

Де Куинси рассказывает… – Де Куинси в «Исповеди англичанина, любителя опиума» так описывает этот сон: «Дамы танцевали и были так же прелестны, как дамы при дворе Георга IV. Но даже во сне я не забывал: сии красавицы уж лежат в могиле без малого две сотни лет. Затем это пышное зрелище внезапно таяло и спустя мгновение я слышал потрясающий душу возглас „Consul Romanus!“ – и тотчас „величаво входили“ Павел или Марий в роскошном военном облачении, окруженные толпой центурионов, с пунцовой туникой на копье и сопровождаемые возгласами „Alalagmos!“ (воинственный клич) римских легионов».

С. 21. …чередование вопросов и ответов… – Речь идет о семнадцатой главе романа, написанной в форме катехизиса.

Эдуар Дюжарден (1861–1949) – французский поэт, прозаик и критик. В повести «Лавры срезаны» (1887) использовал технику потока сознания как ключевой принцип организации текста.

Неукен – город в Аргентине, крупнейший населенный пункт аргентинской Патагонии.

С. 22. Ангелы старше нас на два дня и две ночи… – Сближение ангелов и небесных светил – древняя семитическая традиция, вошедшая в иудаизм, христианство и ислам. Однако в вопросе о дне сотворения ангелов единства нет: по Талмуду, они созданы во второй день творения, по иудейской Книге Юбилеев – в первый же день.

Луис Понсе де Леон (1527–1591) – испанский религиозный мыслитель и писатель-мистик, монах ордена августинцев. Переводил и комментировал античных авторов, Библию, стихи Петрарки, автор поэтических переложений Псалтири, Песни Песней, Книги Иова (два последних труда Борхес в 1980-х гг. включил в число ста томов составленной им «Личной библиотеки»).

…тот, кто боролся с Иаковом… – Быт. 32: 24–25.

С. 23. Эдвард Уильям Лейн (1801–1876) – английский арабист, переводчик сказок «Тысяча и одна ночь».

«О небесной иерархии» — один из религиозно-философских трактатов, входящих в так называемые «Ареопагитики» – корпус из четырех сочинений, приписанных традицией афинянину I в. Дионисию Ареопагиту, но созданных, очевидно, в V – начале VI в. в Сирии; в IX в. Иоанн Скот Эриугена перевел их на латынь.

Рихард Роте (1799–1867) – немецкий богослов; Борхес ссылается на его «Догматику» в своих эссе «Продолжительность ада» и «История вечности».

С. 24. Эрих Бишоф (1865–1936) – немецкий гебраист, автор фундаментального труда «Первоначала каббалы» (1913).

Джон Питер Стелин (XVIII в.) – английский гебраист, перевел книгу немецкого систематизатора иудаизма Иоганна Андреаса Айзенмергена «Общедоступное наследие евреев» (1711); в Англии она была опубликована под названием «Раввиническая литература» (1748).

«Я есмь Сущий» – Исх. 3: 14. Борхес многократно возвращается к этой формуле в своих стихах и прозе.

Хуан Мартинес де Хауреги-и-Уртадо (1583–1641) – испанский художник и теоретик искусства, барочный поэт, переводчик библейских псалмов, поэм Лукана и Тассо.

Для дона Луиса де Гонгоры… – Цитируется его сонет «Из хрупкой и божественной руки…» («En el cristal de tu divina mano…»).

У Хуана Рамона Хименеса… – Цитируется его стихотворение «Заря» (из книги «Первые стихи»).

С. 26. Артуро Коста Альварес (1870–1929) – журналист и переводчик, автор книг об аргентинском языке. Книга «Наш язык» вышла в 1922 г.

С. 29. …размеры будущего окажутся не менее грандиозными, чем мои надежды. – Эссе «Словечки для стихов» входило в сборник 1926 г. «El tamaño de mi esperanza» (буквально: «Размер моей надежды»).

С. 30. …воспоминаний о временах Росаса… – Хуан Мануэль де Росас (1793–1877) – генерал, диктатор Аргентины (1835–1852). В примечании восьмидесятых годов к стихотворению «Росас» (1923) Борхес писал: «Сочиняя это стихотворение, я, конечно, знал, что один из дедов моих дедов был предком Росаса. Ничего потрясающего в этом нет, если учесть малую численность населения и почти кровосмесительный характер нашей истории».

Альмафуэрте – псевдоним Педро Бонифасио Паласиоса (1854–1917), поэта и журналиста. Бунтарская фигура и богоборческие сочинения Альмафуэрте заинтересовали Борхеса еще в юности, он писал об Альмафуэрте в нескольких эссе, а в 1962 г. составил и снабдил предисловием книгу его стихов и прозы.

С. 31. «Критикон» – философский роман испанского писателя Бальтасара Грасиана (издан 1651–1657).

Хулио Эррера-и-Рейссиг (1875–1910) – поэт, драматург, эссеист, основоположник модернизма в национальной поэзии Уругвая.

…Трепещет роща в комьях влажной ваты... – Так начинается сонет «Флейта» из сборника «Экстаз горы» (1904–1907).

…несколько строк другого восточного поэта… – Востоком Борхес называет Уругвай, другой берег залива Ла-Плата.

Фернан Сильва Вальдес (1887–1975) – поэт, композитор, драматург, в молодости отдавший дань ультраизму.

С. 33. Я, слушая псалмы, вздыхал не раз… – Так начинается сонет «Погребение» уже упоминавшегося Хулио Эрреры-и-Рейссига.

Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт и драматург. Здесь речь идет о его романе в стихах «Кольцо и книга».

Мануэль Гальвес (1882–1962) – аргентинский романист, начинал как поэт.

С. 35. Эдуардо Гутьеррес (1853–1889) – аргентинский писатель и драматург, прославился романами из жизни гаучо.

«Саламанкский студент» – поэма (1837) испанского романтика Хосе де Эспронседы (1808–1842), переработка легенды о Дон Жуане.

«Тенорио». – «Дон Хуан Тенорио» – драма (1844) Хосе Соррильи (1817–1893), еще одна переработка легенды о Дон Жуане.

С. 36. Марселино Менендес-и-Пелайо (1856–1912) – испанский литературовед и критик, авторитетный представитель культурно-исторической школы.

С. 37. …Эсхил, вложивший его в уста Прометею… – В переводе А. Пиотровского эта фраза звучит так:

Огня потоки челюстями жадными Сглодают пашни спелые Сицилии.

С. 38. ¡Vive Dios, que me espanta esta grandeza!.. – Борхес цитирует неточно (что, впрочем, не влияет на ход рассуждений). Первая строка хвостатого сонета «На катафалк короля Филиппа II в Севилье» выглядит так: «Voto a Dios que me espanta esta grandeza». По-русски ее передавали так: «Убийственно величие его!» (пер. В. Левика); «Мой Бог! Я нем, величьем ослепленный!» (пер. А. Косс).

С. 40. «En un lugar de la Mancha, de cuyo nombre no quiero acordarme»… – Первая фраза «Дон Кихота». В переводе под редакцией Б. Кржевского и А. Смирнова она звучит так: «В некоем селе Ламанчи, имени которого мне не хочется упоминать…» Переводчик принял решение сохранить фразу Сервантеса в оригинале, потому что Борхес действительно анализирует каждое испанское слово.

С. 41. Роберт Фриц Гребнер (1877–1934) – немецкий географ и этнолог.

С. 42. Пигуэ – город в аргентинской пампе.

…(«offenbare Geheimnisse») Гёте. – О «раскрытых тайнах» природы Гёте говорит в «Разговорах с Эккерманом».

…в письме к дону Алонсо Мессии де Лейве… – Письмо написано в 1629 г., и в нем Франсиско де Кеведо, путешествуя по Ла-Манче, упоминает Дон Кихота.

С. 44. Пять углов – перекресток в Буэнос-Айресе в районе Реколета, образованный улицами Хункаль, Либертад и Кинтана.

С. 46. И жадность, по велению судеб… – Цитата из «Нравственного письма к Фабио» испанского поэта Андреса Фернандеса де Андрады (1575–1648); в испанской культуре эта фраза сделалась крылатой.

С. 47. …официальная формулировка… – Борхес цитирует «Грамматику Испанской Королевской академии» (редакция 1917 г., параграф 5).

С. 48. …отчаянный эксперимент Раймунда Луллия… – Этому эксперименту Борхес посвятил эссе «Логическая машина Раймунда Луллия».

С. 49. …ordine geométrico… – Основное философское сочинение Спинозы, написанное на латыни, называется «Этика, доказанная в геометрическом порядке» («Ethica, ordine geométrico demonstrata», 1677).

…«под этим низким и условным небом»… – Строка из «Евангельских стихов» (1915) старшего современника Борхеса, аргентинца Педро Бонифасио Паласиоса (1854–1917), писавшего под псевдонимом Альмафуэрте.

С. 50. «Философский словарь» австро-немецкого философа и писателя Фрица Маутнера (1849–1923) впервые опубликован в 1910–1911 гг. и выдержал много переизданий. Маутнер также является автором работ о Спинозе и Шопенгауэре.

Часть II

1929–1936

В 1930-е годы Борхес почти не пишет стихов. Первый из его «канонических» сборников эссе – «Эваристо Каррьего» (1930). (Книга, которую и Борхес, и читатели сочли неудачной, подверглась существенным правкам во втором издании четверть века спустя. В переиздание была добавлена «История танго» и другие эссе.) Спустя несколько недель после выхода книги демократически избранное правительство Иполито Иригойена было свергнуто военными – в Аргентине началось «бесславное десятилетие». Борхес с негодованием отвергнет крепнущий фашизм и антисемитизм аргентинской буржуазии и интеллигенции.

В 1931 году Виктория Окампо, подруга Борхеса, которую Андре Мальро назвал «Императрицей Пампы», создает журнал «Сур» – ключевое латиноамериканское издание двадцатого века, в котором Борхес, по ее словам, останется «главным автором и советником» на протяжении многих десятилетий. «Обсуждение», книга 1932 года, знаменует собой начало наиболее продолжительной и плодотворной эссеистической деятельности Борхеса, которая прервется, когда он ослепнет в 1956 году. В 1933 году Борхес становится литературным редактором «Saturday Color Magazine», приложения к бульварной газете «Crítica», где публикует свои статьи и переводы таких авторов, как Честертон и Новалис, а также, под псевдонимом, первые рассказы (в их числе «Мужчина из Розового кафе») и вымышленные биографии, которые впоследствии войдут в книгу «Всеобщая история бесчестия» (1935). В следующем сборнике эссе «История вечности» (1936) Борхес сыграл с читателями метафизическую шутку, включив туда «Приближение к Альмутасиму» – рецензию на вымышленную книгу (позже она перекочует в сборник «Вымыслы»). К 1936 году Борхес становится самым известным молодым поэтом и эссеистом Аргентины; литературные журналы отводят его творчеству специальные приложения. Однако такой репутацией он пользуется лишь в узком кругу читателей: достаточно сказать, что за год после выхода книги «История вечности» было продано только тридцать семь экземпляров.

С. 56. Франсиско Барнес (1877–1947) – испанский философ, педагог, переводчик.

С. 58. Лян – династия императоров Южного Китая (502–557).

С. 59. …Тертуллиан… рисовал ее так… – Борхес цитирует трактат Тертуллиана по труду Гиббона (гл. XV), который заметно украшает и усиливает Тертуллиана.

…литературные преисподние Кеведо… – Имеются в виду его «Сновидения» (1627) – «Сон о черепахах», «Рассуждение о всевозможных бесах», «Сон о Страшном суде» и др. К фигуре и наследию Кеведо Борхес обращался многократно, эссе о нем входили в сборники «Расследования» и «Язык аргентинцев»; в 1948 г. Борхес сопроводил том стихов и прозы Кеведо своим предисловием, впоследствии включенным в книгу «Новые расследования» (1952).

С. 60. …и Торреса Вильяроэля… — Имеется в виду одна из частей его написанных в подражание Кеведо «Назидательных сновидений» – «Ладья через Ахерон, или Адское обиталище Плутона».

…французский глагол… этимологически восходит… – В любви к этимологиям Борхес признавался не раз (например, в микроновелле «Борхес и я»); ныне принято, что французский глагол «gêner» восходит к древневерхненемецкой основе, означающей «признание под пыткой», тогда как «геенна» – к еврейскому топониму «долина Хинном», названию местности под Иерусалимом, служившей в древности для языческих жертвоприношений и воплощающей для правоверных иудеев грех и погибель.

Сабеи (сабии, мандеи) – древний народ на территории Аравии; Борхес почерпнул сведения о них из работ английского востоковеда Этель Стивене Драуэр, чью книгу «Сабии Ирака и Ирана» он позднее рецензировал.

С. 61. Ричард Уэйтли (1787–1863) – английский (ирландский) священник, логик и теолог, архиепископ Дублина.

С. 64. Полоний – персонаж пьесы У. Шекспира «Гамлет». Главный советник короля. Речь Полония характеризуется использованием максим и кратких емких оценочных суждений (как правило, ошибочных). Наиболее показательным является монолог-наставление, адресованный сыну Лаэрту (акт I, сцена 3); например: «Всех слушай, но беседуй редко с кем. / Терпи их суд и прячь свои сужденья» (перевод Б. Пастернака).

Бальтасар Грасиан-и-Моралес (1601–1658) – испанский священнослужитель, писатель, теоретик искусства барокко.

С. 65. «Гусман де Альфараче» (1599) – авантюрный роман испанского писателя Матео Алемана, который Грасиан упоминает в своем трактате «Остроумие, или Искусство изощренного ума» (1642).

…перелагает его смерть стихами… – Речь идет о бурлескном романсе Ф. де Кеведо «Завещание Дон Кихота», в котором к Дон Кихоту (в отличие от оригинала) не возвращается рассудок.

С. 66. Томас Браун (1605–1682) – британский медик, писатель эпохи барокко, автор литературных «опытов» на оккультно-религиозные и естественно-научные темы. Упоминаемое далее «Погребение в урнах» (полное название «Гидриотафия, или Погребение в урнах») – трактат 1658 г., в котором приводятся размышления о погребальных обычаях древних народов.

…подкрепил своим авторитетом Флобер… – Борхес приводит цитату из письма Флобера Луизе Коле от 23 февраля 1853 г.: «Не знаю, что получится из моей „Бовари“; кажется, там не будет ни одной вялой фразы. Это уже немало. Гений дается Богом, но талант зависит от нас. Имея ясный ум, любовь к предмету и постоянное терпение, можно со временем его обрести. Отделка (я разумею ее в высшем смысле слова) для мысли то же, чем была вода Стикса для тела Ахиллеса: придает неуязвимость и нетленность» (Цит. по: Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Т. 1. М., 1984. С. 262.).

Гейне, не слышавший этого романа на испанском, смог прославить его навеки. – В статье «Введение к „Дон Кихоту“» (1837).

С. 67. Поль Валери (1871–1945) – поэт, эссеист и философ. В его дневниковых записях цитируется поэма Жана де Лафонтена «Адонис» (1658). Жан де Лафонтен (1621–1695) – баснописец и поэт.

С. 70. …в одной из… лент фон Штернберга… – «Подполье» (1927).

С. 71. «Оба они сделали мерзость…» – Лев. 20: 13.

С. 72. Юм раз и навсегда заметил, что аргументы Беркли… — Цитируется трактат Дэвида Юма «Исследование о человеческом познании» (XII, ч. I), где он полемизирует с положениями труда Беркли «Опыт новой теории зрения»; раньше Борхес приводил эту цитату в эссе «Пампа» (1927), позже – повторит ее в новелле «Тлён, Укбар, Орбис Терциус».

…доводы Кроче… – Имеется в виду центральное положение труда Бенедетто Кроче «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика» (1902).

С. 75. Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт, эссеист, литературный критик; здесь имеется в виду его полемика о принципах перевода с эллинистом Фрэнсисом Уильямом Ньюменом (1805–1897), которую Борхес упоминает и в эссе «Толкования Гомера».

…отцовство для одного из героев «Lehrjahre». – Речь идет об отцовстве Вильгельма Мейстера.

«Morte d’Arthur» (1830) – эпическая стилизация Теннисона, цитируется ее начало (строки 1–12).

С. 76. Таким же манером действует Моррис... – Цитируется поэма Уильяма Морриса «Жизнь и смерть Ясона» (IV, 642–648).

«Слава дона Рамиро» (1908) – исторический роман аргентинского писателя Энрике Ларреты; Борхес упоминает его в новелле «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“». Некоторые черты стилистики Ларреты спародированы Борхесом и Биоем Касаресом в книге «Шесть задач для дона Исидро Пароди», где писатель выведен в образе Хервасио Монтенегро.

С. 77. Джозеф фон Штернберг (1894–1969) – американский кинорежиссер, выходец из Австрии; Борхес рецензировал его фильмы в журналах 1930-х гг. и не раз говорил о влиянии их поэтики на свою раннюю прозу.

Джордж Мур (1852–1933) – английский (ирландский) писатель символистского направления, близкий к кругу У. Б. Йейтса.

…одна из строк Киплинга… – из его «Стихов о трех котиколовах» (1893).

С. 78. Василид – сирийский богослов-гностик первой половины II в.

…я прочел у Кеведо… – Цитируется его сатира «Свинарники Плутона» (1627).

Николай Антиохийский – диакон Иерусалимской церкви, основатель секты николаитов.

Карпократ — александрийский гностик первой половины II в.

Керинф – гностик египетской ветви, его упоминает Ириней («Против ересей», I, 26).

Эбион. – имеется в виду учение эбионитов (эвионитов, по-еврейски – «нищих»), которых Тертуллиан («Опровержение еретиков», XXXIII) ошибочно возвел к некоему несуществующему Эвиону; на эту ошибку указывал Гиббон («Упадок и разрушение Римской империи», 15).

Валентин (? – ок. 160) – гностик египетской ветви; Тертуллиан, написавший против ереси валентинианства отдельный трактат, называл Валентина «платоником» («Опровержение еретиков», XXX).

Джордж Роберт Стоу Мид (1863–1933) – английский исследователь раннего христианства, гностических и герметических традиций.

Вольфганг Шульц (1881–1936) – австрийский историк поздней Античности.

Вильгельм Буссе (1865–1920) – немецкий теолог, исследователь иудаизма и раннего христианства.

С. 79. Адольф Хильгенфельд (1823–1907) – немецкий библеист, исследователь раннего христианства.

Сатурнин — сирийский гностик начала II в.

С. 80. Абраксас – верховное существо в мифологии гностицизма, сумма числовых эквивалентов греческих букв его имени составляет 365, символизируя полноту творческих сил мира.

С. 81. Симон Волхв – сирийский проповедник и врачеватель I–II вв., родом из Самарии, основатель гностической секты, развил свое гедонистическое учение в форме комментария к Книге Бытия; о нем и его спутнице Елене писал Ириней («Против ересей», I, 23).

…якобы вызволил Елену Троянскую… — О Елене Троянской как наваждении писал греческий поэт Стесихор, этот сюжет использовал Еврипид в драме «Елена».

Эндрю Лэнг (1844–1912) – английский (шотландский) писатель, историк и библиофил.

С. 82. Вселенная, как дает понять святой Августин… – Цитата из «Исповеди» Августина (XI, 30).

…«жизнь есть болезнь духа»… – Новалис. Фрагменты, 1975.

…«настоящей жизни нет»… – Рембо. Лето в аду, часть I.

Иоганн Вильгельм Риттер (1776–1810) – немецкий ученый и философ из круга иенских романтиков, развивал натурфилософское учение о единстве космоса «сидеризм» (от латинского «siderius» – «звездный»).

С. 83. Джордж Чапмен (1559–1634) – английский поэт, драматург и переводчик.

Виктор Маньен (1879–1952) – французский эллинист и переводчик.

…известной итальянской пословицей… – «Traduttore – tradittore» – «Переводчик – предатель» (ит.).

С. 84. Виктор Берар (1864–1931) – французский эллинист, археолог, политик, дипломат и писатель. Известен своим переводом «Одиссеи» Гомера на французский язык и попыткой воссоздать путешествия Одиссея.

С. 85. Эзеп – название Нила.

Александр Поуп (1688–1744) – английский поэт, один из крупнейших авторов британского классицизма.

Реми де Гурмон (1858–1915) – французский писатель, эссеист, литературный критик.

Агустин Морето-и-Кавана (1618–1669) – испанский драматург.

С. 89. …сравнимый разве что с гонгоровским… – Стиль испанского поэта эпохи барокко Луиса де Гонгоры-и-Арготе (1561–1627) характеризуется использованием сложной, «высокой» лексики, латинизмов, красочных прилагательных, а также синтаксических конструкций, расшифровка которых представляла трудность даже для современников.

С. 90. Аполлоний Родосский (ок. 295 – ок. 215 до н. э.) – греческий поэт, филолог, библиофил, глава Александрийской библиотеки.

С. 91. Ср. с другим стихом… – «И хищноокий Цезарь, друг сражений» (Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь 4, 123. Перевод М. Лозинского).

С. 92. С течением времени… – Это примечание почти дословно перекочевало в статью «Сирены» для «Книги вымышленных существ» (1957), составленной Борхесом в соавторстве с Маргаритой Герреро. Переводчику осталось внести лишь незначительную правку в перевод Е. Лысенко.

Джон Лемприер (1765–1824) – английский лексикограф, составитель регулярно переиздающегося по сей день «Классического словаря собственных имен, упомянутых древними авторами» (1788).

С. 93. Луи Кишерá (1799–1884) – французский языковед и лексикограф, составитель распространенной латинской хрестоматии и латинско-французского словаря; ими позднее пользуется заглавный герой борхесовской новеллы «Фунес, чудо памяти».

Пьер Грималь (1912–1996) – французский историк и филолог, исследователь античной цивилизации, составитель «Словаря греческой и римской мифологии».

Географ Страбон… — Отсылка к его труду «География» (II, 18).

Аполлодор (II в. до н. э.) – греческий историк и филолог, ему приписывается создание мифологического свода «Библиотека».

С. 94. …как мог бы повторить… Поль Валери. – Имеется в виду его поэма «Приморское кладбище» с ее сквозным образом морского крова.

…Малларме сказал… — В ответах на вопросы анкеты «О литературной эволюции» (1891).

С. 96. Джоан Кроуфорд (Люсиль де Сюэр; 1908–1977) – американская киноактриса.

Кенелм Дигби (1603–1665) – английский мыслитель, соединивший физику Декарта с идеями платонизма, автор трактатов «О природе тел» и «О природе души человеческой».

С. 97. Хосе Антонио Конде (1762–1820) – испанский историк-арабист.

…в одной из фантасмагорий Честертона… – Пересказываются эпизоды из честертоновских новелл «Честный шарлатан» (сб. «Пять праведных преступников», 1929), «Верный предатель» (из той же книги) и «Небесная стрела» (сб. «Недоверчивость отца Брауна», 1926).

Мне уже доводилось указывать… – в эссе «Поэзия гаучо».

С. 98. «Решающий поединок» – вестерн 1950 года.

«Подполье» – фильм Дж. фон Штернберга. «Обесчещенная» (1931) – его же фильм с Марлен Дитрих.

Стюарт Гилберт (1883–1969) – английский литературовед, исследователь творчества Дж. Джойса, автор книги о романе «Улисс» (1932), издатель джойсовских писем (1957).

С. 99. «Formula consensus helvetica» (1549) – соглашение, заключенное в Цюрихе с целью положить конец реформационным спорам о природе Христа и таинстве Святого причастия.

С. 100. Иеремия Тейлор (1613–1667) – английский священник, мастер проповеднического красноречия, близкого к прозе барокко.

С. 101. Ириней Лионский (ок. 130 – ок. 200) – церковный писатель; цитируется его труд «Против ересей» (II, 7).

Данте представил их в образе… — «Рай», XXXIII, 117.

Павлин Ноланский (352–431) – церковный деятель, латинский христианский поэт.

Афанасий Александрийский (295–373) – церковный деятель и писатель, автор трактата «О Святой Троице» и др.

Македоний (IV в.) – епископ Константинополя; сблизился с еретиками и основал секту «пневматомахов» (иначе – македониан), отрицавших единосущность Святого Духа Отцу и Сыну.

Социнианцы – последователи реформатора Фауста Социна (1539–1604), отрицавшего догмат о Троице, божественную природу Христа, первородный грех и вместе с тем кальвиновское учение о предопределении.

Гиббон приводит… – Имеется в виду 50-я глава его труда «Упадок и разрушение Римской империи», одной из настольных книг Борхеса.

С. 103–104. Sampson: I will take the wall of any man… — Приводятся две реплики из пьесы «Ромео и Джульетта» Шекспира (пер. Д. Михаловского).

С. 107. Лесли Стивен (1832–1904) – английский историк, литературный критик, эссеист, отец Вирджинии Вулф. Его книга о Свифте вышла в 1832 г.

С. 108. Хосе Сантос Чокано (1875–1934) – перуанский поэт, близкий к французскому символизму и поэзии «Парнаса», автор многочисленных патриотических стихов.

Варгас Вила (1860–1933) – колумбийский писатель и литературный критик.

Хосе Мария Моннер Санс (1896–1987) – аргентинский юрист и литературный критик, один из организаторов поэтического состязания «Цветочные игры» в Аргентине.

С. 109. Жан-Антуан Галлан (1646–1715) – французский ориенталист, переводчик Корана и сказок «Тысячи и одной ночи».

Маронит – последователь Марона, легендарного основателя особой ветви христианства, которая укоренилась с VII в. в Сирии, Ливане и Египте.

С. 110. Жозеф-Шарль Мардрюс (1868–1949) – французский медик и ориенталист, переводчик Корана (1925) и сказок «Тысячи и одной ночи» (1898–1949).

Густав Вайль (1808–1889) – немецкий арабист, один из переводчиков сказок «Тысячи и одной ночи» (1837–1841).

С. 111. Его биографы непрестанно повторяют… – Основой биографии английского арабиста является очерк его внучатого племянника Стэнли Лейн-Пула, опубликованный в 1877 г. как приложение к «Арабско-английскому словарю» Лейна.

С. 114. Улемы – сословие мусульманских богословов и законоучителей.

«Старый моряк» – визионерская поэма С. Т. Кольриджа (1772–1834).

«Пьяный корабль» – стихотворение А. Рембо.

Энно Литтман (1875–1958) – немецкий ориенталист.

С. 115. Рафаэль Кансинос-Ассенс (1882–1964) – испанский писатель и переводчик; в частности, известен его перевод «Сокровищ Талмуда» (1919).

…насмешке из «Гудибраса»… – В недописанной поэме Батлера «Гудибрас» (1662) высмеиваются нравы пуритан. Главный герой Гудибрас и его верный слуга-оруженосец Ральфо – примерные пуритане.

…сравнив с Мораном… – Поль Моран (1888–1976) – французский писатель, путешественник. О его книгах Борхес писал в 1937–1938 гг. в журнале «Очаг».

С. 116. Аль-Мутанабби (915–965) – арабский поэт.

С. 117. Леонард С. Смайерс (1863–1909) – английский литератор и коллекционер.

Альфред Беннетт Серф (1898–1971) – американский литературовед, составитель многочисленных антологий.

Эдвард Фитцджеральд (1809–1883) – английский поэт и переводчик.

С. 118. Кордофан, Булак — предместья Каира.

Поль-Жан Туле (1867–1920) – французский поэт, автор единственной, изданной посмертно книги «Контрарифмы».

С. 121. Аль-Масуди (ок. 896–956) – арабский историк.

«Фихрист» – арабская литературная энциклопедия, составленная в 987 г. филологом Ибн Ан-Надимом.

…истории благочестивого паломничества Чосера… – Сюжетная основа поэмы Д. Чосера «Кентерберийские рассказы».

…или эпидемию Джованни Боккаччо… – Книгу новелл Боккаччо «Декамерон» составляют рассказы кружка друзей, бежавших от флорентийской чумы.

С. 122. Уильям Хэй Макноттен (1793–1841) – английский арабист.

Джон Пейн (1842–1916) – английский писатель, переводчик-арабист.

С. 123. Макс Хеннинг (1861–1927) – немецкий арабист.

…речь заходит об отступлении Маршана. – Жан-Батист Маршан (1863–1934) – французский военачальник.

Сесил Б. Милль (1881–1959) – американский режиссер 1930-х г., в фильмах которого, как правило снятых на библейские темы, часто встречаются массовые сцены.

С. 126. Артуро Кансела (1892–1956) – аргентинский прозаик, драматург, автор скетчей и юморесок. Одну из его новелл (написанную в соавторстве с Пилар де Лусарретой) Борхес включил в свою «Антологию фантастической литературы».

Артуро Капдевила (1889–1967) – аргентинский поэт и эссеист, в 1934 г. Борхес рецензировал его книгу «Моя земля», а в 1941 г. включил несколько его стихотворений в «Антологию аргентинской поэзии».

Феликс Пауль Греве (1879–1910) – немецкий переводчик арабской и английской словесности.

С. 127. Филипп Реклам (1807–1896) – немецкий издатель, основатель известной книгоиздательской фирмы.

Герман Зотенберг (1836–1894) – французский арабист, обнаруживший рукопись сказки об Аладдине.

…Булак и Бреслау. – Речь идет о двух из четырех классических арабских изданий «Тысячи и одной ночи» (два других – Калькутта I и Калькутта II).

Томас Уркхарт (1611–1660) – английский (шотландский) барочный поэт и прозаик, переводчик Рабле.

С. 128. Сирил Тернер (1575–1626) – английский драматический поэт.

«Ивовый манекен» – роман Анатоля Франса (1897).

С. 129. Тарик ибн-Зийяд (670–720) – арабский военачальник, правитель Танжера, в бою у Гуадалете (иначе – Саладо) разбил войска испанского короля Родриго; вошел в арабский и испанский фольклор.

Unheimlichkeit. – это понятие ввел в широкий обиход Зигмунд Фрейд, посвятивший ему развернутое эссе (1919).

С. 131. Друзы – приверженцы одной из мусульманских сект.

…подобно песням Мендельсона… — Намек на фортепианный цикл Феликса Мендельсона-Бартольди «Песни без слов» (1845).

Хосе Мария Рамос Мехия (1842–1914) – аргентинский историк и писатель. Борхес ссылается на его двухтомный труд 1907 г.

С. 132. Мануэль Глейзер (1889–?) – буэнос-айресский издатель, родом из-под Кишинева, приехал в Буэнос-Айрес в 1906 г. Выпустил книги Борхеса «Эваристо Каррьего», «Обсуждение», издавал произведения М. Фернандеса, Р. Гуиральдеса и др.

С. 133. «Убийство как разновидность изящных искусств» (1827) – провокационное эссе Томаса Де Куинси.

Ник Картер – авторский псевдоним и герой серии детективных романов американского журналиста Джона Кориела (1848–1924), позже продолженной Фредериком Ван Ренселером Деем (1865–1922).

С. 134. Эммушка Орчи, баронесса (1865–1947) – английская писательница венгерского происхождения, автор историко-авантюрных романов.

С. 135. …о мече, отрубившем руку Гипсенора… – «Илиада» (V, 80–84).

С. 136. «Suicide Club» – детективная повесть Р. Л. Стивенсона.

С. 137. Учение… Ницше. – «Учителем вечного возвращения» назван протагонист поэмы «Так говорил Заратустра» (ч. 3 «Выздоравливающий», 2).

С. 140. …Ницше пишет… – «Так говорил Заратустра» (ч. 3 «О призраке и загадке»).

Евдем Родосский — греческий философ, ученик Аристотеля. Цитата из его труда «Физика» (фрагм. 88) сохранилась в комментарии Симпликия к одноименному аристотелевскому трактату.

С. 141. …Милль заявляет… – Джон Стюарт Милль (1806–1873) – британский философ и экономист. Цитируется его «Система логики» (1843, III, V, 7), где приводится знаменитая IV эклога Вергилия, возвещающая новый приход золотого века былых времен.

…Ницше указал… точное место… – В книге «Ессе Homo».

С. 141–142. …человеческую – слишком человеческую!.. – Игра на заглавии известной книги Ницше (1878).

С. 142. Генрих Риттер (1791–1869), Людвиг Преллер (1809–1861) – немецкие историки античной культуры, имеется в виду их труд 1838 г.

Роберт Бёртон. — Цитируется его «Анатомия меланхолии» (ч. 2, подразд. VII, «Сон и пробуждение»).

С. 144. Нестор Ибарра — переводчик французской словесности (Валери) на испанский и Борхеса на французский язык, автор монографии об аргентинском ультраизме (1930), книги «Борхес и Борхес» (1969). Борхес написал предисловие к его переводу поэмы Валери «Приморское кладбище» (1932).

С. 145. …Августин решил… — «Исповедь» (XI, 30).

С. 147. В одном отрывке из «Эннеад»… – «Эннеады», ч. III, кн. VII.

…в «Тимее»… — «Тимей», 37d.

«В сумерках река времени…» – Цитируется стихотворение Унамуно из его книги «Четки сонетов» (1911).

Брэдли отвергает… — Излагаются положения центрального труда Фрэнсиса Генрберта Брэдли «Видимость и сущность» (1893).

…объекты Уайтхеда… – Концепцию вечных сущностей, близких к идеям Платона, А. Н. Уайтхед развивал в труде «Наука и современный мир» (гл. X) и др.

С. 148. …тот поразительный словарь… – Имеется в виду «Французский энциклопедический словарь», в борхесовской заметке о нем в журнале «Очаг» (1936) приводится та же формулировка, которую сам Борхес возводит к Полю Груссаку.

С. 150. Педро Малон де Чайде (1530–1589) – испанский мистический писатель, монах-августинец; цитируется его трактат «Обращение Магдалины» (ч. IV, параграф LIV).

С. 151. Китс очень недалек от истины… — Пересказывается VII строфа его «Оды к соловью».

Шопенгауэр тоже вносит свою лепту… – «Мир как воля и представление» (т. 2, параграф 41).

Ибн Туфейль (1116–1185) – ученый и философ мусульманской Испании; имеется в виду его философская утопия «Повесть о Хайяе ибн Якзане», действие которой, как и у Дефо, развивается на пустынном острове, куда волей случая заброшен герой.

С. 152. …Платон предлагает… — «Государство», кн. X.

С. 154. Фурвьер — холм в Лионе с руинами римского поселения Лугдунум, музеем и базиликой Богоматери, возведенной на месте древнего языческого жертвенника.

С. 155. У Данте она изображена… — Повторение пассажа из эссе «Оправдание каббалы».

С. 157. «Один день перед Господом…» — 2 Петр. 3: 8.

…стеклянного моря… — Откр. 4: 6; 15: 2.

…багряного зверя… – Откр. 17: 3.

…птиц, пожирающих трупы… — Откр. 19: 17–18.

«Я есмь Альфа и Омега…» – Откр. 1: 8; 21: 6.

Ханс Лассен Мартенсен (1808–1884) – датский богослов, философ-гегельянец, университетский наставник С. Кьеркегора.

…всецелое и совершенное обладание беспредельной жизнью. – Боэций «Утешение философией», V, VI.

С. 158. …в Первой книге Царств… — 23: 11.

…в Евангелии от Матфея… – 9: 21.

С. 159. …последним страницам «Улисса»… – Речь идет о семнадцатой главе («Итака»), написанной в форме пародии на катехизис.

С. 160. …комедийный герой… — Господин Журден из мольеровской комедии «Мещанин во дворянстве».

С. 162. …чтение стихов на память. — Августин «Исповедь», XI, 28.

Рецензии на фильмы и критика

Борхес на протяжении всей жизни оставался заядлым киноманом. Ослепнув, он все равно ходил в кино – чтобы послушать диалоги.

С. 167. Атанасиус Кирхер (1601–1680) – немецкий священник ордена иезуитов, ученый и эрудит, изобретатель «волшебного фонаря» и «эоловой арфы».

Эмиль Яннингс (Теодор Фридрих Эмиль Яренц; 1882–1950) – немецкий киноактер, снимался в «Голубом ангеле» и других фильмах Дж. фон Штернберга.

Джордж Бэнкрофт (1882–1956) – американский киноактер, снимался у Штернберга, Дж. Форда, Ф. Капры.

Литтон Стрейчи (1880–1932) – английский историк, биограф и литературный критик.

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – английский (шотландский) историк, эссеист и библиофил.

С. 169. «Тартюф» (1927) – фильм Фридриха Мурнау по пьесе Мольера.

«Камо Грядеши» (1924) – немецко-итальянский фильм режиссеров Г. Якоби и Г. Д’Аннунцио-сына по историческому роману Генрика Сенкевича. Э. Яннингс был приглашен в него на роль Нерона.

«Последний приказ» (1928) – фильм Штернберга.

С. 170. Федор Александрович Оцеп (1895–1949) – русский и советский кинорежиссер, эмигрировавший в Германию в конце 1920-х гг.

С. 171. …кинодиссидентом Ганди? – Махатма Ганди был невысокого мнения о кинематографе, считая его «грешной технологией», которая «является тратой времени и сил» и развращает юные умы. Отмечается, что во время посещения Лондона в 1931 г. Ганди не высказал желания встретиться с Чаплином, назвав того «шутом». Их встреча все же состоялась в сентябре 1931 г. – Ганди согласился на нее, когда услышал, что Чаплин происходил из бедной семьи, жившей в Ист-Энде, где сам Ганди останавливался на какое-то время, когда впервые приехал в Англию в качестве студента.

«Для защиты», «Улица везения» – фильмы Джона Кромвелла начала 1930-х гг.

«Толпа» – фильм Кинга Видора 1928 г.

«Бродвейская мелодия» – фильм Гарри Бомонта 1929 г.

Фрэнк Борзеги (1894–1962) – американский актер и кинорежиссер, двукратный лауреат премии «Оскар», в эпоху немого кино прославившийся особым визуально-романтическим стилем.

Гарри Лэнгдон (1884–1944) – американский актер и кинорежиссер, звезда немого кино, известный своим образом-маской.

С. 172. Сесил Демилль (1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер, чье творчество отмечено обилием помпезных и батальных сцен.

С. 174. Фэй Рэй (1907–2004) – американская киноактриса, известная прежде всего благодаря исполнению роли Энн Дэрроу в фильме «Кинг-Конг» (1933). Среди других значимых работ – главная роль в фильме Эриха фон Штрогейма «Свадебный марш» (1928).

«Осведомитель». – Речь идет о фильме 1935 г., снятом режиссером Джоном Фордом по мотивам одноименного романа Лиама О’Флаэрти (подробнее о нем см. эссе «Лиам О’Флаэрти»). Фильм получил четыре премии «Оскар». Также есть более ранняя экранизация 1929 г.; режиссер – Артур Робисон.

С. 175. «Le bonheur» – кинокартина 1934 г.; режиссер – Марсель Л’Эрбье.

С. 176. «Отсроченный платеж» — криминальная драма (1932) Лотара Мендеса, основанная на пьесе Джеффри Делла, которая написана по одноименному роману Сесила Форестера.

«Распутная императрица» — фильм (1934) Джозефа фон Штернберга, основанный на дневниках российской императрицы Екатерины II. Главную роль сыграла Марлен Дитрих.

С. 177. «Дьявол – это женщина» – фильм (1935) Джозефа фон Штернберга, снятый по мотивам романа П. Луи «Женщина и паяц». В главных ролях Марлен Дитрих и Сизар Ромеро; автором сценария выступил известный американский писатель Джон Дос Пассос.

Джон Бакен (1875–1940) – британский государственный деятель, генерал-губернатор Канады, автор ряда романов и биографий Вальтера Скотта, Оливера Кромвеля и Юлия Цезаря.

Режиссер придумал новые эпизоды… – Любопытно, что много лет спустя после выхода фильма Альфред Хичкок в разговоре с Франсуа Трюффо заметил, что именно при создании этой картины он стал свободнее в обращении со сценарием и «по мере необходимости хладнокровно жертвовал правдоподобием в пользу эмоциональности».

…двух других способностей мышления… – Три способности интеллекта, по Аристотелю, – это здравый смысл, воображение и память (см. трактат Аристотеля «О душе»).

«Окаменевший лес» – фильм 1936 г.; режиссер – Арчи Майо. В главных ролях – Лесли Говард, Бетт Дэйвис и Хамфри Богарт.

Джон Беньян (1628–1688) – английский писатель и проповедник.

С. 178. …наряду с «Незнакомцем»… – Под этим названием в Аргентине шел фильм Б. Фиртеля «Спускаясь с третьего этажа» («The Passing of the Third Floor Back»; 1935).

«Облик грядущего» – фантастический фильм (1936) режиссера Уильяма Кэмерона Мензиса и продюсера Александра Корды, снятый по мотивам одноименной публицистической книги Герберта Уэллса (1933).

С. 180. Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) – немецкий поэт, драматург и теоретик искусства. В трактате «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766) Лессинг среди прочего выявляет различия между спецификой поэзии (она способна изображать последовательное действие) и особенностями живописи (может изображать лишь статичные предметы, расположенные на одной плоскости).

…тираническая оккупация Абиссинии… – Имеются в виду события Второй итало-эфиопской войны (1935–1936). 7 мая 1936 г. Италия аннексировала Эфиопию (Абиссинию) и захваченные земли вошли в состав колонии Итальянская Восточная Африка.

Часть III

Тексты для журнала «El Hogar» 1936–1939

К 1936 году здоровье отца писателя ухудшилось – и Борхес, живший с родителями, решил пополнить семейный доход, устроившись на работу в «El Hogar» («Очаг»), еженедельный журнал для аргентинских домохозяек из среднего и высшего класса. Борхес отвечал за раздел «Книги зарубежных авторов», который чередовался со страницей, посвященной испаноязычным писателям. У этого раздела был строгий формат, которого придерживался Борхес: краткая биография писателя, одна рецензия (или эссе) подлиннее, несколько лаконичных обзоров и короткие заметки по случаю под заголовком «Литературная жизнь». Хотя Борхес был ярчайшим и, быть может, самым остроумным автором журнала, он никоим образом не ограничивал себя предметом заметки и не отказывал своей привычке цитировать тексты на разных языках, не предлагая перевода. Примечательно, что этот раздел просуществовал целых три года.

С. 190. Фленн О’Брайен (Брайен О’Нолан; 1911–1966) – английский (ирландский) писатель.

…сон и явь – это страницы одной книги… – «Мир как воля и представление», I, 5 (Борхес уже приводил эту цитату в заметке 1925 г. об «Улиссе» Джойса, а поздней повторил ее в эссе «Время и Дж. У. Данн» и др.).

Краткие биографии

Помимо приведенных в настоящем издании текстов, Борхес написал краткие биографии Ричарда Олдингтона, Анри Барбюса, сэра Джеймса Барри, Хилэра Беллока, Ван Вика Брукса, Карла Чапека, Каунти Каллена, Э. Каммингса, Альфреда Дёблина, лорда Дансени, Эдны Фербер, Леона Фейхтвангера, Э. М. Форстера, Леонхарда Франка, Дэвида Гарнетта, Жюльена Грина, Герхарта Гауптмана, Лэнгстона Хьюза, Джеймса Джойса, Франца Кафки, Х. Р. Ленормана, Артура Мейчена, Эдгара Ли Мастерса, Густава Майринка, Гарольда Николсона, Идена Филпоттса, Т. Ф. Поуиса, Элмера Райса, Ромена Роллана, Карла Сэндберга, Джорджа Сантаяны, Олафа Стэплдона, Литтона Стрейчи, Германа Зудермана, Фрица фон Унру, Ивлина Во и Франца Верфеля.

С. 191. …в 1916-м рискнул отправиться в Петроград. — В автобиографии Бабель пишет, что оказался в Петербурге в 1915 г., к Горькому он попал в конце 1916-го.

С. 194. Honoris causa – букв. «ради почета» (лат). Степень доктора наук, присуждаемая на основании заслуг перед наукой или культурой без защиты диссертации.

«Лицо со шрамом» – фильм про гангстеров, снятый в 1932 г. режиссером Говардом Хоуксом.

…жестокий жребий семи анархистов… – Во время демонстрации на площади Хеймаркет (Чикаго) в полицейский отряд была брошена бомба; было убито несколько полицейских и рабочих, после чего стражи порядка открыли огонь по митингующим. Это событие послужило поводом для ареста восьми анархистов; по приговору суда 11 ноября 1887 г. четверо из них были повешены.

С. 195. …Драйзер в 1928 году отправился в Россию. – Драйзер провел в СССР одиннадцать недель в 1927–1928 гг.

…вышел сборник «Книга тайн, чудес и ужасов жизни»… – Точнее, сборник «Бей, барабан!» вышел в свет в декабре 1920 г. с подзаголовком «Книга тайн, чудес и ужасов жизни».

С. 196. Жюль Лафорг (1860–1887) – французский поэт-символист, родившийся в Монтевидео, но в десять лет перебравшийся во Францию.

С. 198. Аран – остров в заливе Ферт-оф-Клайд на западе Шотландии. Каламбур от Борхеса: в 1934 г. выдающийся режиссер-документалист с похожей гэльской фамилией Роберт Флаэрти снял фильм «Человек из Арана», посвященный непростой жизни рыбаков на этом острове.

С. 201. Ричард Горацио Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский писатель, киносценарист и драматург, автор огромного количества новелл, пьес и статей в периодических изданиях. Основоположник литературного жанра триллер.

С. 202. Джордж Мередит (1828–1909) – английский писатель, высоко оцененный, в частности, Оскаром Уайльдом и Робертом Льюисом Стивенсоном. Президент британского Общества авторов. Наиболее известный роман – «Эгоист» (1879).

Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель, художник и теоретик искусства, оказавший значительное влияние на прерафаэлитов.

Джон Морли (1838–1923) – английский историк, публицист и государственный деятель. С 1883 г. член парламента, за годы карьеры занимал должности министра по делам Ирландии и Индии. Автор монографий о Вольтере, Руссо и Оливере Кромвеле.

Эдмунд Уильям Госсе (1849–1928) – английский поэт и писатель, переводчик и биограф Генрика Ибсена.

С. 203. Уильям Моррис (1834–1896) – английский художник, поэт, издатель и теоретик искусства, близкий к прерафаэлитам.

Книжные рецензии и заметки

С. 204. Стюарт Меррилл (1863–1915) – американский поэт, писавший преимущественно на французском языке.

С. 205. Карл Август Сэндберг (1878–1967) – американский поэт, историк и фольклорист, продолжатель поэтической традиции Уолта Уитмена, трехкратный лауреат Пулицеровской премии, автор популярной биографии Авраама Линкольна.

Эдгар Ли Мастерс (1868–1950) – американский поэт, биограф Марка Твена и Авраама Линкольна, автор «Антологии Спун-Ривер» (1915) – сборника эпитафий, повествующих о судьбах жителей маленького города.

Вейчел Линдсей (1879–1931) – американский поэт, автор ряда патриотических стихов.

Сидни Ланье (1842–1881) – американский поэт и музыкант.

Граф Лотреамон – псевдоним Изидора Дюкасса (1846–1870), французского поэта, также родившегося с Монтевидео. С тринадцати лет и до смерти проживал во Франции.

С. 209. Беда Достопочтенный (672–735) – бенедиктинский монах, богослов и историк.

«Пер Гюнт» – пьеса (1876) норвежского писателя Генрика Ибсена.

Пьер Лоти (Луи Мари-Жюльен Вио; 1850–1923) – французский морской офицер и писатель, известный колониальными романами. Важная фигура рубежа веков: на основе его произведений Лео Делиб написал культовую оперу «Лакме» (1883), а Джакомо Пуччини – «Мадам Баттерфляй» (1904). Высоко оценен Прустом. Член Французской академии (1892).

С. 211. Эллери Квин. «The Door Between…». – По-русски этот роман издавался под названиями «Дверь в мансарду» и «Тайна Карен Лейт».

С. 213. Вольфрам Эберхард (1909–1989) – немецкий синолог, историк и переводчик.

Рихард Вильгельм (1873–1930) – немецкий китаист, исследователь и переводчик древней философии и словесности («Ицзин», Конфуций, Чжуан-цзы, волшебные сказки).

С. 215. Хулио Сехадор-и-Фраука (1864–1927) – испанский филолог, лексиколог и историк литературы Испании. Автор фундаментального труда «История кастильских языка и литературы» (1915–1922), крайне неоднозначно воспринятого в академических кругах.

Ричард Халл (Ричард Генри Сампсон; 1896–1973) – английский писатель, Борхес рецензирует его детективный роман 1938 г.

С. 216. Филипп Медоуз Тейлор (1808–1876) – английский прозаик, автор экзотических остросюжетных романов из индийской жизни. Упомянут в новелле «Заир».

Фрэнсис Чарльз Клейрон Йетс Браун (1886–1944) – английский востоковед, журналист.

Бхавани – в индуизме одна из ипостасей богини Махадеви (Шакти).

С. 218. Баярд Сарторис – герой первого романа Уильяма Фолкнера «Сарторис» (название первой редакции – «Флаги в пыли»). Темпл Дрейк – одно из действующих лиц романа «Святилище» и главная героиня романа «Реквием по монахине».

Мурасаки Сикибу (между 970 и 978 – ок. 1014) – японская аристократка, автор романа «Повесть о Гэндзи» (закончен ок. 1001).

Артур Дейвид Уэйли (1889–1966) – английский востоковед, переводчик китайской и японской словесности, близкий к Блумсберийскому кружку.

С. 220. …о человеке, навеки погребенном в иле Темзы… – Имеется в виду рассказ «Где плещет прибой» (1908).

…рассказ о песчаной буре… – «Конец Бабблкунда» (1907).

…о поле, которое тревожат мертвецы… – «Поле» (1909).

…Бабблкунд, Город Чудес, а не Бабдарун, Город Чудес. – В примечании к рассказу «Конец Бабблкунда» Лорд Дансени писал, что название «Бабблкунд» было попыткой соединить «Вавилон» (Babylon) и «Эресунн» (Oresund). Вскоре после того, как история Бабблкунда, Города Чудес, была напечатана, ему «пришло в голову настоящее название, но слишком поздно, – Бабдарун».

С. 222. И тогда я, как Паоло и Франческа, перестал читать. – Влюбленные Франческа да Римини и Паоло Малатеста – персонажи «Божественной комедии» Данте («Ад», песнь V). Страсть застигла их за чтением любовной сцены из романа. И тогда, как сказано в переводе М. Лозинского, «никто из нас не дочитал листа».

С. 223. Ратей отец – царский конюший, ведавший войсками. (Примечание А. Штукина.)

Линь – мифическое животное, самка единорога с телом оленя, хвостом быка, копытами лошади и с рогом, имеющим мясистый нарост. Появление его предвещает счастье. «Природа линя добра и благородна, поэтому и стопы его добры и благородны. Он не придавит живой травы, не наступит на живого червя» (Чжу Си). (Примечание А. Штукина.)

С. 227. Фрэнсис Айлз – литературный псевдоним Энтони Беркли Кокса (1893–1971) – детективного писателя и литературного критика. Под своим именем издал культовый роман «Дело об отравленных шоколадках» (1929), считающийся одним из лучших британских детективов. Под именем Фрэнсиса Айлза издал такие романы, как «Умышленная злоба» (1931) и «Замужем за смертью» (1932).

Эстелла Сильвия Пенкхэрст (1882–1960) – английская писательница и журналистка.

С. 228. Генри Суит (1845–1912) – английский лингвист, историк языка, исследователь англосаксонских наречий; по его пособиям Борхес в зрелые годы будет изучать со своими студентами древнеанглийскую словесность.

Шарль-Луи-Огюстен Летелье (1801–?) – французский языковед, поборник идеи всемирного языка.

Иоганн Мартин Шлейер (1831–1912) – немецкий пастор, выдвинул проект всемирного языка, названного им волапюком.

С. 229. «Work in progress». – Под этим заглавием Джойс публиковал в различных журналах отрывки из текста, который в будущем станет именоваться «Finnegans Wake», – в русской традиции его принято называть «Поминки по Финнегану».

Стюарт Гилберт (1883–1969) – английский поэт и переводчик, известный рядом работ по «Улиссу» Джойса. Помогал в процессе перевода романа на французский язык. Автор знаменитой «Схемы Гилберта» (1931) – таблицы соответствий мест действия, времени, органов, цветов, символов, искусств и видов техники с конкретными главами романа. В настоящее время практически каждое издание «Улисса» сопровождается этой схемой.

С. 230. Уильям Эмет Блатц (1895–1964) – канадский психолог немецкого происхождения.

Часть IV

1937–1945

Поскольку доход от работы в «El Hogar» был мизерным, в 1937 году Борхес устроился младшим библиотекарем в небольшую районную библиотеку. Он заканчивал работу за час, а затем исчезал в подвале до конца дня, чтобы читать и писать. Неудивительно, что он открыл там для себя Кафку, которого вскоре начал переводить. После смерти отца в 1938 году Борхес стал главой семьи, состоявшей из его матери, сестры Норы и ее мужа. Несколько лет спустя, вследствие несчастного случая, у Борхеса началось заражение крови – он едва выжил. По причинам слишком сложным, чтобы излагать их здесь, эта ситуация сблизила его с матерью и послужила толчком к более серьезным занятиям художественной литературой. Результатом стала величайшая книга его рассказов – «Сад расходящихся тропок» 1941 года, которая в 1944 году была дополнена и выпущена под заглавием «Вымыслы». Эти рассказы наряду с теоретическими эссе заложили фундамент явления, которое позже, соединившись с фольклорными и индихенистскими элементами, станет латиноамериканским «магическим реализмом».

Тогда же Борхес начал писать рассказы совместно со своим лучшим другом Адольфо Биоем Касаресом под псевдонимом Х. Бустос Домек. Вместе с Биоем и его женой, писательницей Сильвиной Окампо, он подготовил антологию фантастической литературы (1940), антологию аргентинской поэзии (1941) и антологию детективных рассказов (1943). Помимо Кафки Борхес переводил «Орландо» Вирджинии Вулф, «Варвара в Азии» Анри Мишо, «Писца Бартлби» Германа Мелвилла и «Дикие пальмы» Уильяма Фолкнера (перевод, оказавший огромное влияние на молодых латиноамериканских романистов, например на Габриеля Гарсиа Маркеса), а также множество более коротких текстов. Борхес составил небольшой ретроспективный сборник «Poemas» («Стихи»), в котором последние четырнадцать лет его творчества представлены лишь шестью стихотворениями. Несмотря на то что в этот период Борхес написал сотни эссе, он не выпустил ни одного сборника.

Заметки о Германии и войне

Аргентина находилась под властью военных, немалую долю населения составляли итальянцы, поэтому все слои общества в целом поддерживали испанских, итальянских и немецких фашистов. Исключение среди интеллигенции составляли, с одной стороны, марксисты, а с другой – англофилы и франкофилы, сплотившиеся вокруг журнала «Юг» и нескольких более мелких литературных журналов. Борхес был не только неколебимым антифашистом – он был пылким семитофилом в годы, когда в моде был антисемитизм, и вместе с тем оставался германофилом, посвятившим себя спасению немецкой культуры от нацистов и их аргентинских сторонников. Мужественные статьи Борхеса времен войны остаются малоизвестными даже для испаноязычных читателей.

С. 233. «Школа ненависти». – Существует два варианта этой заметки, опубликованной в 1937 г.: одна для журнала «Юг», вторая (с некоторыми изменениями) для журнала «Очаг».

С. 234. Этот извращенный каталог… – О своем недоверии к словарям и алфавитным классификациям Борхес высказывался неоднократно. В эссе «Словесное расследование» (1927) он вопрошал: «Разве можно отрицать, что каждое слово – это единица смысла, если словарь (в алфавитном беспорядке) учитывает именно слова, разобщает их и дает безапелляционные определения?» В предисловии к стихотворному сборнику «Иной и прежний» (1969) он заявлял: «Мы, как правило, забываем об искусственности этих перечней, появившихся много позже, чем те языки, которые они упорядочивают».

С. 240. Морис Леблан (1864–1941) – французский писатель, автор серии детективных романов об Арсене Люпене.

Эдвард Филлипс Оппенгейм (1866–1946) – английский писатель-романист, создатель шпионских романов.

Бальдур Бенедикт фон Ширах (1907–1974) – партийный деятель Третьего рейха, создатель и руководитель гитлерюгенда.

С. 241. Евхаристический конгресс – церковное собрание, направленное на совершенствование духовной жизни верующих благодаря более глубокому осознанию сущности таинства евхаристии. В 1934 г. в Буэнос-Айресе проходил XXXII Международный евхаристический конгресс.

Le vrai peut quelque-fois n’étre pas vraisemblable. – Не раз цитируемая Борхесом цитата из «Поэтического искусства» Николя Буало (Песнь третья).

С. 242. Уильям Эдмунд Айронсайд (1880–1959) – английский военный, возглавлял британскую армию в 1939–1940 гг.

Сэмюэл Хор (1880–1959) – английский государственный деятель, политик-консерватор.

С. 245. Хосе Гаспар Франсиа (1766–1840) – парагвайский диктатор, Карлейль написал о нем эссе (1843).

С. 246. Теория жизненного пространства – геополитическая идея, оправдывающая захватнические войны географической стесненностью страны (прежде всего Германии).

С. 248. …птицы с металлическими когтями… – Стимфалийские птицы, победа над которыми (как и над Лернейской гидрой) вошла в легендарные подвиги Геракла.

C. 250. Курт Лассвиц (1848–1910) – немецкий мыслитель, писатель-утопист.

Теодор Вольф (1880–?) – немецкий историк античной философии.

С. 251. Пауль Дейссен (1845–1919) – немецкий историк философии, исследователь и последователь Шопенгауэра. Также один из крупнейших специалистов по Упанишадам – древнеиндийским трактатам религиозно-философского содержания.

С. 252. «Египтяне» Эсхила. – имеется в виду вторая часть тетралогии о Данаидах, из которой сохранилась лишь трагедия «Просительницы».

«Тайна Эдвина Друда» (1870) – незавершенный детективно-психологический роман Диккенса.

Уризен — творец человеческого рода в визионерских поэмах У. Блейка.

…эпифании Стивена… – Отсылка к роману Джойса «Улисс» (эпизод третий, «Протей»).

…гностическое Евангелие Василида… — О нем сообщает крупный исследователь гностицизма X. Лейзеганг; Евсевий («Церковная история», IV, 7, 7) упоминает 24 книги толкований Василида к этому Евангелию. Последующий пассаж почти целиком перенесен Борхесом в его новеллу «Вавилонская библиотека».

С. 254. В 63-м номере журнала «Юг»… – Речь идет об эссе «Аватары черепахи».

…повторяет Шопенгауэр. – «Мир как воля и представление», т. 2, XIX.

Иоганн Фридрих Гербарт (1776–1841) – немецкий философ, психолог и педагог.

С. 255. «Эксперимент со временем» – первый и наиболее известный трактат Данна, посвященный человеческому восприятию времени (1927).

Томас Генри Гексли (1825–1895) – английский зоолог, мыслитель и защитник эволюционной теории Ч. Дарвина. Девять томов его эссе вышли в 1893–1894 гг.

Номинализм – учение, утверждающее, что общие идеи существуют только в виде слов, которые их обозначают.

Густав Шпиллер (1864–1940) – венгерский писатель, мыслитель и общественный деятель.

Хуан де Мена (1411–1456) – испанский поэт-аллегорик, упоминается его поэма «Лабиринт Фортуны» (1444).

С. 255–256. …и как Успенский… – Упоминается один из наиболее известных мистических текстов П. Д. Успенского, опубликованный в 1911 г. См. о нем также примеч. к с. 583.

Фрэнсис Герберт Брэдли (1846–1924) – английский философ-идеалист, глава школы абсолютного идеализма.

…смертные реки наших жизней. – Отсылка к строфе III из «Строф на смерть отца» выдающегося испанского поэта Хорхе Манрике: «Ведь каждая жизнь – река, / И к морю спешит она» (перевод В. Капустиной).

Анри-Луи Бергсон (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни, лауреат Нобелевской премии по литературе 1927 г. Отвергал механистическое представление о времени и ввел понятие «длительность». Подход ко времени как к четвертому измерению Бергсон развивал в трудах «Опыт о непосредственных данных сознания» (1889), «Материя и память» (1896), «Длительность и одновременность» (1922).

…недостижимый последний член бесконечного ряда. – В. Руднев в предисловии к русскому переводу «Эксперимента со временем» так формулирует эту концепцию: «Нарастание иерархии наблюдателей и, соответственно, временных изменений может продолжаться до бесконечности, пределом которой является Абсолютный Наблюдатель, движущийся в Абсолютном Времени, то есть Бог» (Данн Д. У. Эксперимент со временем. М.: Аграф, 2000. С. 7.).

С. 257. …можем охватывать огромные просторы. – Так этот процесс описывает Данн: «Например, во сне вы отправляетесь в путешествие и оно неожиданно заканчивается. Вы упорно пытаетесь удерживать внимание перемещающимся в направлении, привычном для вашего бодрствующего и наблюдающего сознания… Но ваше внимание постоянно расслабляется. И когда вам удается вновь сузить внимание, оно нередко оказывается сфокусированным не на том месте, и вы опять наблюдаете какой-нибудь уже виденный эпизод сновидения» (Данн Д. У. Эксперимент со временем. М.: Аграф, 2000. С. 181).

…жизнь и сновидения суть страницы одной и той же книги. – «Мир как воля и представление», I, 5.

С. 259. Виктор Берар (1864–1931) – французский государственный деятель, филолог-эллинист. Джойс в «Улиссе» не раз цитирует его труды о гомеровской «Одиссее».

…не просто литератор, а целая литература. – Сквозная борхесовская мысль, откликающаяся позднее в эссе «Кеведо», «Цветок Кольриджа» и др.

…перечитываю некоторые сцены… — Далее цитируются 15 и 17-я главы «Улисса».

С. 261. Филип Генри Госсе (1810–1888) – английский естествоиспытатель и богослов, противник эволюционизма.

С. 262. «Золотая легенда» – сборник жизнеописаний святых, составленный итальянским агиографом Иаковом Ворагинским (ок. 1230–1298).

Эдмунд Госсе (или Госс) (1849–1928) – английский писатель и поэт, сын Филипа Генри Госсе.

Луи Огюст Бланки (1805–1881) – французский политический деятель, социалист-утопист, идеолог левого революционного течения – бланкизма.

…в циклическую последовательность. – Этой проблеме Борхес посвятил два отдельных эссе – «Учение о циклах» (с. 137 наст. изд.) и «Циклическое время» (с. 265 наст. изд.); в них, в частности, обсуждается трактовка циклического времени у пифагорейцев, у Бланки и у Ницше.

Пьер-Симон де Лаплас (1749–1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений, один из создателей теории вероятностей.

С. 263. Чарльз Лайель (1797–1875) – английский естествоиспытатель, основоположник современной геологии.

…как и предписывает святой Августин… – «О Граде Божием», XI, 6.

Лухан — небольшой город в Аргентине, в провинции Буэнос-Айрес.

Чарльз Кингсли (1819–1875) – английский писатель, пастор, один из основоположников христианского социализма.

С. 264. Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) – французский писатель и дипломат, автор романов и философских трактатов христианской направленности.

С. 266. …в гипотезе Лебона… – Эта идея излагается в работе французского социолога Гюстава Лебона «Человек и общество» (1881).

С. 267. …дни и ночи Брахмы… – День Брахмы составляет 2 160 000 000 земных лет.

…люди Гесиода… – Идею о трех сменяющих друг друга «вехах» мира развил в поэме «Труды и дни» (стихи 104–201).

…эхом отозвавшаяся у Шелли… – Имеется в виду развивающий тему золотого века заключительный хор лирической драмы «Эллада» (1821).

С. 268. …как у Екклесиаста. – Отсылка к начальным стихам Книги Екклесиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем» (1: 9).

Леон Блуа (1846–1917) – французский писатель, католический мистик; «фантастический рассказ в духе» Блуа, о котором идет речь, – «Богословы».

С. 270. Патрик Аркли Райт-Хендерсон (1841–1922) – английский историк, автор монографии об Уилкинсе и трудов об Оксфорде.

Лэнселот Томас Хогбен (1895–1975) – английский врач, биолог, педагог, популяризатор математики и математической статистики.

С. 271. Декарт в письме… — Французскому философу Марену Мерсенну.

Бонифасио Сотос Очандо (1785–1869) – испанский филолог, разработавший «План и опыт универсального философского языка» (1851), его «Словарь» (1862) и «Грамматику» (1863).

С. 279. Гай Чапмен (1889–1972) – английский писатель, литературный критик, переводчик с французского (П. Моран и др.), издатель и биограф Бекфорда; его перевод «Ватека» вышел в 1948 г., книга о Бекфорде – в 1937-м (переизд. в 1952-м).

С. 280. Эндрю Лэнг. — Имеется в виду его «История английской литературы» (гл. XXXIII).

С. 281. Йорис Карл Гюисманс (1848–1907) – французский писатель-декадент.

Бартелеми Д’Эрбело (1623–1695) – французский ориенталист.

Антуан Гамильтон (1646–1720) – английский (шотландский) прозаик, писал по-французски.

Сэмюэл Хэнли (1740–1815) – английский священник и богослов, переводчик-эллинист, его издание перевода Бекфорда датируется 1786 г., франкоязычное (лозаннское и парижское) – 1787 г.

С. 282. …Валери написал… – «Смесь», V.

…заметка Кольриджа… — Из записей «Душа поэта» (опубл. 1895).

С. 283. …Исайя «видит» падение Вавилона… – Ис. 13.

…Эней – воинский удел… – «Энеида», VI, 756–885.

…пророчица из «Edda Saemundi»… – «Прорицание вёльвы» из «Старшей Эдды».

«Унижение Нортморов». — Борхес сопроводил испанское издание этого романа в 1945 г. своим предисловием.

С. 284. Стивен Спендер (1909–1995) – английский поэт, прозаик, литературный критик.

Ангелус Силезиус (наст. имя – Иоганнес Шефлер; 1624–1677) – немецкий католический поэт-мистик, афоризмы из его книги «Херувим-странник» Борхес позднее переводил.

С. 285. Юст Липсий (1547–1606) – нидерландский филолог-эрудит.

Скалигеры — Жюль Сезар (наст. имя – Джулио Бордони; 1484–1558) и его сын Жозеф Жюст (1540–1609) – французские филологи-гуманисты.

Иоганнес Бехер (1891–1958) – немецкий прозаик и поэт. В юности Борхесу были близки его ранние экспрессионистские опыты: бехеровское стихотворение «Лузитания» он перевел в 1920 г. и в предисловии к публикации назвал Бехера крупнейшим поэтом современной Германии.

Предисловия

С. 286. …Стивенсон заметил… – Борхес цитирует эссе Стивенсона «Поболтаем о романе».

С. 287. «Поворот винта» (1898) – повесть Генри Джеймса.

«Путешественник по земле» (1930) – роман Жюльена Грина.

С. 288. «Чуждые силы» (1906) – книга новелл Леопольдо Лугонеса.

Доктор Моро — заглавный герой романа Г. Дж. Уэллса «Остров доктора Моро».

С. 289. Эдвард Морган Фостер (1879–1970) – английский прозаик, литературный критик и эссеист. Автор либретто к опере Б. Бриттена «Билли Бад» (1951), написанной по мотивам одноименной повести Г. Мелвилла. Книга Фостера «Аспекты романа» (1927) – сборник эссе, основанных на материале лекций, прочитанных критиком в Кембридже. Седьмая глава, на которую ссылается Борхес, называется «Пророчество» (англ. Prophecy).

Честертон в одном из своих рассказов… – Речь о рассказе «Профиль Цезаря».

С. 290. Джордж Сэйнтсбери (1845–1933) – английский критик, историк литературы. Помимо своей литературной деятельности, известен как знаток вина (коносьер).

Томас Эдвард Лоуренс (Аравийский) (1888–1935) – британский археолог, разведчик, путешественник, писатель и дипломат.

Уолдо Фрэнк (1889–1967) – американский писатель и журналист, автор книг об Испании и Латинской Америке.

Льюис Мамфорд (1895–1990) – американский историк и философ, автор исследований в области теории и истории архитектуры и урбанизма.

…включая первую революцию… – Первой американской революцией Борхес называет колониальное восстание 1765–1791 гг., приведшее к обретению тринадцатью колониями независимости и образованию Соединенных Штатов Америки. Второй по хронологии американской революцией является «Революция 1800 года» – так историки нередко называют Президентские выборы в США 1800 г., в результате которых к власти пришел Томас Джефферсон.

С. 291. …брат прославленного психолога, основателя прагматизма… – Уильям Джеймс (1842–1910) – старший брат Генри Джеймса, американский психолог, основатель прагматизма и функционализма.

Книжные рецензии

С. 294. Эдвард Каснер (1878–1955) – американский математик.

Джордж Генри Льюис (1817–1878) – английский философ, историк философии, литературный критик.

Бэзил Генри Лиддел Гарт (1895–1970) – английский военный историк; на его книгу ссылается рассказчик в борхесовской новелле «Сад расходящихся тропок».

Густав Спиллер (1864–1940) – английский философ и психолог.

Луйцен Эгбертус Ян Броувер (1881–1966) – голландский математик, один из основателей топологии.

Чарльз Говард Хинтон (1791–1873) – английский мыслитель, близкий к теософии; Борхес упоминает его в новелле «There are more things».

Жерар Дезарг (1591–1661) – французский геометр, теоретик архитектуры, учитель Паскаля.

Луис Бараона де Сото (1548–1595) – испанский врач и поэт, автор поэмы по мотивам Ариосто «Слезы Анхелики» (1586).

Рецензии на фильмы и критика

С. 303. «Саботаж» — фильм (1936) Альфреда Хичкока, снятый по мотивам романа Дж. Конрада «Тайный агент» (1907).

«Раньше парни не прилизывали волосы» – аргентинский фильм (1937) Мануэля Ромеро, снятый по мотивам одноименного произведения самого Ромеро.

С. 304. Сильвия Сидни (1910–1999) – американская актриса, обладательница премии «Золотой глобус».

«The General Died at Dawn» – американский военный фильм (1936) Л. Майлстоуна с Гэри Купером и Мэдлен Кэррол в главных ролях. На русский язык обычно переводится как «Смерть генерала на рассвете». Примечательно, что Борхес сам использовал такие «информативные» названия; у него есть стихи, озаглавленные «Генерал Кирога едет на смерть в карете», «Броунинг решает стать поэтом» и «Конунг собирает мужчин».

Портеньо – житель Буэнос-Айреса.

С. 305. «Сила и слава» — фильм (1933) Уильяма К. Ховарда. Впоследствии воспринимался критиками как прообраз «Гражданина Кейна» – за счет своей особой повествовательной нелинейной структуры.

Эрнст Мах (1838–1916) – австрийский физик, философ-позитивист.

С. 306. Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) – американский режиссер, продюсер и сценарист, оказавший значительное влияние на становление киноискусства. Снял культовые фильмы «Рождение нации» (1914), «Нетерпимость» (1916), «Сломанные побеги» (1919), а также драму «Путь на Восток» (1920), считающуюся одним из первых цветных фильмов в истории кинематографа.

Всеволод Илларионович Пудовкин (1893–1953) – советский кинорежиссер и теоретик кино; за рубежом известны его фильмы «Шахматная горячка» (1925), «Мать» (1926) и «Потомок Чингисхана» (1928).

С. 307. «Вперед, путешественник». – Внимание Борхеса к этому фильму и, быть может, особенно строгое к нему отношение мотивировано тем, что название кинокартины («Now, Voyager») является прямой цитатой из стихотворения «Невысказанное желание» чрезвычайно значимого для Борхеса поэта Уолта Уитмена: «Вперед, путешественник, плыви: кто ищет, тот найдет».

…учение о переселении душ и циклическом времени, или о Вечном Возвращении… – Борхес подробно рассуждает на эту тему в эссе «Циклическое время».

С. 308. Клод Рейнс (1889–1967) – англо-американский актер, неоднократный номинант на премию «Оскар».

Ирвинг Рэппер (1898–1999) – американский кинорежиссер, известный прежде всего своими фильмами, снятыми в 1940–50-е гг., с Бетт Дейвис в главной роли («Вперед, путешественник», «Кукуруза зеленая», «Обман», «Яд другого человека»).

«Лисички» — американский фильм (1941), снятый У. Уайлером, с Бетт Дейвис в главной роли; получил девять номинаций на «Оскар».

«Письмо» — детективная мелодрама (1941) У. Уайлера с Бетт Дейвис в главной роли, экранизация одноименной пьесы У. Сомерсета Моэма.

«Бремя страстей человеческих» – драма (1934) Дж. Кромвелла с Бетт Дейвис в главной роли, снятая по мотивам одноименного романа У. Сомерсета Моэма.

Часть V

Девять очерков о Данте1945–1951

С. 314. …Маколей… в противоположность Кэри… — Речь идет о книге английской писательницы Розы Маколей (1881–1958) «Мильтон» (1934) и трудах о Мильтоне английского историка литературы Уолтера Клайда Кэри (1887–1967).

Сорделло (Сордель; ок. 1200–1269) – итальянский поэт-трубадур из Мантуи, писал по-провансальски. Позднее его судьбе посвящена поэма Р. Браунинга «Сорделло».

С. 316. Джакопо Алигьери (1289–1348) – сын Данте, дидактический поэт, автор комментария к «Аду» (ок. 1322).

Джакопо делла Лана (ок. 1290 – ок. 1365) – итальянский филолог из Болоньи, автор первого комментария на «народном языке» ко всему тексту «Божественной комедии» (ок. 1330).

Франческо ди Бартоло да Бути (1324–1406) – итальянский комментатор «Божественной комедии» на «народном языке» (1380-е гг.).

Агриппина Юлия Младшая (15–59 н. э.) – мать императора Нерона, убитая по его приказу.

С. 317. Филиппо Ардженти — представитель враждебного Данте флорентийского рода Адимари, прозван Серебряным за пристрастие к роскоши, фигурирует в VIII песни «Ада» (31 и далее).

С. 318. …Дворец Подземного Пламени… — Автоцитата из эссе «О „Ватеке“ Уильяма Бекфорда» (сборник «Новые расследования»).

С. 319. Гвидо Витали (1881–1918) – итальянский историк литературы.

С. 320. Франческо Торрака (1853–1938) – итальянский историк словесности.

С. 321. Марио Росси (1875–1947) – итальянский литературный критик и историк литературы, автор работ о Возрождении.

Лавиния — царевна из римской мифологии, принужденная отцом к замужеству, что привело к войне между ее женихами – Турном и Энеем.

С. 323. …Чосер в своем… резюме эпизода… — Он передан в «Рассказе монаха» в «Кентерберийских рассказах».

Уголино делла Герардеска (ок. 1220–1289) – граф, глава городского совета Пизы.

С. 324. Бруноне Бьянки (1803–1869) – итальянский комментатор «Божественной комедии» (1844).

Луиджи Пьетробоно (1863–1960) – итальянский историк словесности.

Франческо Д’Овидио (1849–1883) – итальянский писатель и филолог, исследователь Данте.

Вирджилио Мальвецци (1595–1654) – итальянский политический деятель, писатель-моралист.

С. 326. …«кровавый полумесяц» Кеведо… — Цитата из сонета Кеведо памяти герцога Осуны, который Борхес разбирает в лекции «Поэзия» (сборник «Семь вечеров»).

С. 328. Никколо Томмазео (1802–1874) – итальянский общественный деятель, филолог-эрудит.

Хуго Фридрих (1904–1978) – немецкий историк европейской литературы, автор книги об эпизоде с Франческой да Римини «Метафизика права в „Божественной комедии“» (1942).

Август Рюэгг (1882–1972) – немецкий историк культуры, автор книги «Представления о загробном мире у Данте» (1945).

С. 329. Каччагвида (1091–1147) – прапрадед Данте Алигьери; погиб во Втором крестовом походе.

Джованни Папини (1881–1956) – итальянский писатель, начинавший футуристом, а позднее обратившийся к фантастической прозе, близкой Борхесу.

С. 331. Джастин Хантли Мак-Карти (1860–1936) – английский писатель, переводчик Хайяма, издатель сказок «Тысячи и одной ночи» («Арабские ночи») Бёртона.

С. 332. Целестин V (в миру Пьетро дель Мурроне; 1215–1296) – римский папа. О его легендарном мздоимстве Данте пишет в XIX песни «Ада» (стих 82 и далее) и других строках «Комедии».

С. 341. «Видение Тунгдала» (XII в.) – памятник кельтской словесности.

С. 342. Помпео Вентури (1693–1752) – итальянский поэт и прозаик, священник-иезуит, комментатор Данте.

С. 344. Езекия — сын Ахаза, царь Иудеи (4 Цар. 16: 20 и др.).

С. 345. Антуан Фредерик Озанам (1813–1853) – французский историк европейской словесности и культуры.

С. 346. Теофил Спёрри (1890–1955) – немецкий историк итальянской литературы и искусства.

Пьеро Алигьери (1295?–1364) – сын Данте, священник и правовед, комментатор «Комедии» (1341–1348).

Франческо да Бути (1324–1406) — итальянский комментатор «Божественной комедии».

Святой Доминик (в миру – Доминик де Гусман; 1170–1221) – испанский религиозный и церковный деятель, основатель ордена доминиканцев.

С. 348. Филипп IV Красивый (1268–1314) – король Франции с 1285 г.

С. 350. …пассаж из «Новой жизни»… — «Новая жизнь», XLII, 2.

Бертран де Борн (ок. 1140 – ок. 1215) – провансальский поэт-трубадур, Данте поминает его в «Аде» (XXVIII, 118 и далее).

Часть VI

1946–1955

В октябре 1945 года в ходе запутанной пьесы политического театра Хуан Доминго Перон – закулисный правитель Аргентины сороковых – оказался в опале и был арестован, но триумфально вернулся к власти спустя восемь дней. Борхес отреагировал на это публичным заявлением, которое начинается словами: «Ситуация в Аргентине чрезвычайно серьезная, настолько серьезная, что множество аргентинцев становятся нацистами, не подозревая об этом». Через несколько дней после того, как Перон был официально избран президентом в начале 1946 года, тот «повысил» Борхеса с должности третьего помощника библиотекаря до инспектора по птицам и кроликам на муниципальном рынке Кордовы. Борхес, разумеется, от назначения отказался.

Борхес становится лектором – без особого желания. (Раньше он был настолько застенчив, что во время редких публичных мероприятий просил друга прочитать его речь, а сам молча сидел позади.) Борхес в сопровождении матери выступает в разных городах и университетах Аргентины и Уругвая. Его все чаще признают величайшим аргентинским писателем, символом сопротивления Перону. В 1948 году президент усиливает кампанию против Борхеса, заключив его сестру в тюрьму, а мать – под домашний арест.

В 1946 году Борхес становится редактором академического журнала «Los Anales de Buenos Aires», где первым издает многих прославленных в будущем писателей, например Хулио Кортасара. В 1949-м он публикует сборник «Алеф» – наряду с «Вымыслами», самую известную книгу рассказов. В 1952 году Борхес выпускает книгу избранных эссе 1930-х и 1940-х годов «Новые расследования». В этом сборнике, как он скажет позже, совместились две тенденции: «Первая [заключалась] в оценке религиозных или философских идей на основе их эстетической ценности… Другая [была] в предположении (и его проверке), что число сюжетов или метафор, которые способно придумать человеческое воображение, ограниченно, но несколько этих изобретений могут являться всем для всех».

Борхес продолжает сотрудничество с Биоем Касаресом, работая над антологиями, рассказами и сценариями для фильмов, которые пока не были сняты. Появляются переиздания ранних книг, о его творчестве выходят критические статьи. Благодаря Рожеру Калле, который во время войны жил в Аргентине, «Вымыслы» в 1951 году переводятся на французский язык.

Перон был свергнут другой группировкой военных в 1955 году. Борхеса назначают директором Национальной библиотеки – об этой должности он мечтал всю жизнь. Однако его зрение ухудшилось до такой степени, что врачи запретили ему читать и писать.

С. 355. …луна над Афинами… – Плутарх. О славе афинян.

…Мильтон замечал, что Бог… являлся… англичанам… – Памфлет «В защиту английского народа», гл. XII.

…Фихте… утверждал, что обладать… характером… – «Речи к немецкой нации» (1808).

С. 356. …тридцать шесть праведников… — Этот сюжет Борхес, со ссылкой на произведения Макса Брода, включил позднее в свою «Книгу вымышленных существ».

Хуан Морейра (1819–1874) – буэнос-айресский поножовщик, впоследствии – герой одноименного популярного романа-фельетона Эдуардо Гутьерреса (печатался выпусками в 1879–1880 гг.), образец гаучо.

С. 358. …выступает в функции истории этой литературы. – В эссе 1955 г. «Понятие академии и кельты» Борхес писал о том же самом: «Когда мы представляем себе Французскую академию, эту Академию в высшем смысле, то обычно забываем, что во Франции литературная жизнь представляет собой диалектический процесс, то есть литература выступает в функции истории литературы».

Ниверне – одна из исторических провинций Франции в глубине страны.

«Руггон-Маккары» – собирательное название цикла романов французского писателя Эмиля Золя.

Морбиан – департамент на западе Франции в регионе Бретань.

Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон (1651–1715) – французский священнослужитель, писатель, педагог, автор романа «Приключения Телемака».

С. 359. …оказался оторван от своего времени – которое остается и нашим временем. – Любопытно, что Борхес, в основном интересовавшийся темами старины, на заре творчества также писал стихи, в которых упоминаются современные на тот момент транспортные средства. См.: «Tranvías» («Трамваи», 1921).

С. 360. …Тиберий Клавдий Нерон был для своего наставника по риторике… – Борхес опирается на «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. В Книге третьей о будущем императоре Тиберии сказано: «Его природная жестокость и хладнокровие были заметны еще в детстве. Феодор Гадарский, обучавший его красноречию, раньше и зорче всех разглядел это и едва ли не лучше всех определил, когда, браня, всегда называл его: „грязь, замешанная кровью“» (перевод М. Гаспарова).

С. 361. Таков был и норвежец, завоевавший шесть – или чуть больше – футов английской земли… – Имеется в виду король Норвегии Харальд Сигурдарсон (ок. 1015–1066), герой «Саги о Харальде Суровом» (XIII) и многих произведений Борхеса: «Бессмертный», «Стыд истории», «Песочные часы» и др.

…как сказано в платоновском диалоге… – Так в диалоге Платона «Ион» устами Сократа определяется фигура поэта.

С. 362. Хью Верекер – писатель, герой повести Генри Джеймса «Узор на ковре».

Monstrorum artifex. – У Плиния эта формула относится к персидскому магу, предающемуся антропофагии.

Ребекка Уэст (Сесили Изабел Эндрюс; 1892–1983) – английская писательница, автор книги о Г. Джеймсе (1916).

Марсель Швоб (1867–1905) – французский прозаик-символист.

С. 363. Лайонел Джонсон (1867–1902) – английский поэт-символист.

«Les palais nomades» – книга ранних стихов французского поэта-символиста Гюстава Кана (1859–1936).

«Сумерки сада» (1905) – книга стихотворений Л. Лугонеса.

Чарльз Рикеттс (1866–1931) – английский историк литературы, автор (вместе с Ж. П. Реймоном) книги воспоминаний об Уайльде (1932).

Хескетт Пирсон (1887–1964) – английский историк литературы и театра, автор книги об Уайльде (1946).

«Послание к Пизонам» — эпистола Горация, теоретический трактат «Об искусстве поэзии».

Джордж Эдуард Бейтмен Сентсбери (1845–1933) – английский историк литературы, законодатель вкуса.

С. 364. Жан Мореас (1856–1910) – французский лирик-символист.

Антуан Арно (1612–1694) – французский философ, последователь Декарта.

С. 365. Норман Кемп Смит (1872–1958) – английский историк философии, автор работ о Юме, Канте и др.

«Милиндапаньха» («Вопросы царя Милинды») – памятник буддийской мысли, записан между 150 и 100 гг. до н. э. на языке пали.

Даниэль фон Чепко фон Райгерсфельд (1605–1660) – немецкий мистический поэт из Силезии.

…появилась в 115-м номере журнала «Юг»… – Имеется в виду эссе «Одна из возможных метафизик».

С. 366. Незаметные (бессознательные, «малые») восприятия – в философии Лейбница «составляют тождество индивидуума» и объясняют предустановленную гармонию души и тела (предисловие к «Новым опытам о человеческом разумении»).

С. 368. Филонус – один из персонажей «Трех разговоров между Гиласом и Филонусом» Беркли.

С. 370. …в те же первые дни августа 1824 года… – Ремарка Де Куинси к его эссе «Гёте в отражении своего романа „Вильгельм Мейстер“» датирует текст сентябрем.

С. 371. Элена – Делия Элена Сан-Марко Порсель, знакомая Борхеса, упоминается в рассказе «Алеф» и посвященном ее памяти стихотворении в прозе из книги «Создатель».

С. 372. «Санхедрин» – один из трактатов Талмуда, посвященный нормам судопроизводства.

Клайв Степлз Льюис (1898–1963) – английский писатель, католический мыслитель-эссеист.

С. 375. Джон Норрис (1657–1711) – английский философ, богослов, поэт.

Иуда Абарбанель (Леон Еврей, 1437–1508) – испано-еврейский философ и богослов-неоплатоник, автор «Диалогов о любви», повлиявших на творчество испанских мистиков.

Георгий Гемист Плифон (ок. 1355 – ок. 1450) – византийский мыслитель.

Иоганн Экхарт (Майстер Экхарт; ок. 1260–1327 или 1328) – немецкий католический философ-мистик, христианский неоплатоник.

С. 377. Александр Кэмпбелл Фрэзер (1819–1914) – английский философ и логик.

С. 379. …чувствующую статую Кондильяка… – Речь идет о метафоре из «Трактата об ощущениях» (1754) Этьена Бонно де Кондильяка. Эту аллегорию Борхес включил в свою «Книгу вымышленных существ» (почерпнув ее, как указывает он сам, из второго тома «Истории философии» Эмиля Брейе).

С. 382. Благодаря Де Куинси… – Речь здесь идет о его эссе «Наука об исключениях» (ч. I), где Де Куинси ссылается на биографию Гелиогабала, написанную Элием Лампридием (Борхес цитировал ее в рассказе «Лотерея в Вавилоне»).

Роберт Карр, граф Сомерсет (1587–1645) – английский политический деятель.

…доказывают эти строки… — Цитируется стихотворение «На раздевание возлюбленной».

Ср. с надгробной эпиграммой… – Вот эпитафия Алкея, на которую ссылается Борхес:

Смерть навлекли на Гомера мальчишки из Иоса; дали Муз песнопевцу они, путник, загадку решить. Но нереиды морские нектаром его умастили И под прибрежной скалой тело сложили его.

Он ведь прославил Фетиду, и сына ее, и героев, Битву других, и еще Лаэртиада труды. Иос, счастливейший из островов! В себе заключает Он, невеликий, звезду равно и Муз, и Харит.

С. 383. …не смог разгадать загадку рыбаков... – По легенде, Гомер спросил у детей-рыбаков, что они поймали. Они ответили загадкой: «У нас есть то, что мы не нашли, а что мы нашли, то выкинули». Не сумев разгадать загадку в течение нескольких дней, он умер от горя (по другой версии – повесился). Ответ на детскую загадку: они ловили на себе вшей, обнаруженных выкидывали, а ненайденные оставались на них.

Амвросий Медиоланский (340–397) – христианский религиозный деятель, музыкант, мыслитель и поэт, учитель Августина; его «Шестоднев», вызвавший позднее массу подражаний, – комментарий к начальным главам Книги Бытия.

Домициан (51–96 н. э.) – последний римский император из династии Флавиев, правивший в 81–96 гг.

Фемистокл (524–459 до н. э.) – афинский государственный деятель, полководец. После изгнания из Греции жил в Персии; после того как персидский царь Артаксеркс приказал ему возглавить войну против греков, покончил жизнь самоубийством.

Марк Порций Катон Младший (Утический) (95–46 до н. э.) – древнеримский политический деятель, поборник республиканского строя; после сдачи города Утика, который он защищал, покончил жизнь самоубийством.

Эпиктет (ок. 50–138 н. э.) – древнегреческий философ-стоик.

Хью Фоссет (1895–1965) – английский религиозный писатель, критик.

Франсиско де Витория (ок. 1486–1546) – испанский богослов, член доминиканского ордена и правовед; один из зачинателей международного права.

Григорий Валенсийский (1549–1603) – испанский схоласт, гуманист и ученый.

С. 383–384. …как и меч служит орудием… – В каноническом переводе на русский язык об этом говорится в 21-й главе: «В этом случае не тот убивает, кто обязан служить повелевшему, как и меч служит орудием тому, кто им пользуется… И Самсон оправдывается в том, что похоронил себя с гостями под развалинами дома именно потому, что сделать так повелел ему тайно Дух, который творил через него чудеса» (Блаженный Августин. Творения. Т. 3–4. СПб.: Алетейя, 1998).

С. 384. Бенедикт (Бенито) Перейра (1535–1610) – испанский философ, иезуит, теолог, основоположник рационалистического подхода к библейским текстам.

Квиетизм – религиозно-этическое учение, проповедующее мистически-созерцательное отношение к миру, пассивность, спокойствие души, полное подчинение Божественной воле, безразличие к добру и злу, к раю и аду.

«Heterodoxos español» – труд испанского историка и филолога Марселино Менендеса-и-Пелайо (1856–1912).

Сиф — третий сын Адама, родившийся, когда тому было 130 лет, упоминается в родословной Иисуса (Лк. 3: 38).

…для Кеведо… – Кеведо утверждает это положение в своем труде «Постоянство и терпение святого Иова».

С. 385. Стихии (или элементы) – в античной и средневековой натурфилософии – четыре первоначальных вещества.

Филипп Майнлендер (Батц; 1841–1876) – немецкий мыслитель, провозгласивший, что осознание того, что небытие лучше, чем бытие, является высшим принципом всей морали.

С. 386. Франческо Де Санктис (1817–1883) – итальянский философ, критик, историк литературы и специалист в области итальянского языка. Автор двухтомной «Истории итальянской литературы» (1870–1871) – первого полного и глубокого исследования литературы Италии.

Джамбаттиста Марино (1569–1625) – итальянский поэт; одна из крупнейших фигур эпохи барокко. «Адонис» (1632) – любовно-мифологическая поэма Джамбаттисты Марино в двадцати песнях.

С. 387. Аниций Манлий Северин Боэций (ок. 480–524) – римский политик, философ-неоплатоник, богослов, святой католической церкви. Его трактат «Об утешении философией» – одно из популярнейших философских сочинений Средних веков.

С. 388. Petitio principii – логическая ошибка, заключающаяся в скрытом допущении недосказанной предпосылки для доказательства.

…яростного противостояния… – Пылкие дискуссии относительно природы универсалий начались во многом благодаря положениям, которые сформулировал Порфирий в III в. О. В. Трахтенберг («Очерки по истории западноевропейской средневековой философии». М.: Госполитиздат, 1957. С. 26) дает такой перевод: «Существуют ли роды и виды самостоятельно, или же они существуют только в мыслях; если они существуют, то тела это или бестелесные вещи; обладают ли они отдельным бытием или же существуют в чувственных предметах?» Ответ на первый – и главный – вопрос определил разделение философов на два течения: реалистов, полагавших, что универсалии суть вещи, и номиналистов, считавших, что универсалии суть имена.

Ансельм Кентерберийский (1033–1109) – католический богослов, средневековый философ, архиепископ Кентерберийский. Представитель реализма и один из основоположников схоластики.

Иоанн Росцелин (ок. 1050 – ок. 1122) – французский философ, первый крупный представитель номинализма.

Морис де Вульф (1867–1947) – бельгийский историк европейской мысли; Борхес отсылает к его «Истории средневековой философии» (1905).

Крайний реализм… – Крайние реалисты полагали, что общее – это идея, а идеи существуют до вещей (лат. ante rem) и вне вещей. Умеренные реалисты склонялись к учению Аристотеля и считали, что общее существует лишь в вещах (лат. in re), но не вне вещей.

Хронист Герман (1013–1054) – германский историк, монах-бенедиктинец.

С. 389. Огюст Дюпен – литературный персонаж, умный сыщик, герой рассказов Эдгара Аллана По («Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже», «Похищенное письмо»).

Дон Сегундо Сомбра – герой одноименного романа (1926) аргентинского писателя Рикардо Гуиральдеса, также фигурирующий в других его текстах и ставший именем нарицательным для гаучо.

«Тезеида» – эпическая поэма Джованни Боккаччо, сопровождаемая подробным мифографическим комментарием. Послужила основой для «Рассказа рыцаря» Джеффри Чосера.

С. 390. …учения, родившегося в Никее… – Никейский собор (325) выработал христианский символ веры.

…Элоим… именуется… Иеговой… – После исследований К. Графа и Е. Велльгаузена принято, что два этих имени различают два различных по авторству и времени текста (т. н. «яхвист» и «элохист»), сведенные воедино позднее.

Григорий I Великий (ок. 540–604) – один из учителей церкви, римский папа с 590 г.

С. 391. «Corpus Dionysiacum» (или «Ареопагитики») – собрание четырех религиозно-философских трактатов, созданных, видимо, в V–VI вв., но приписанных афинянину I в. н. э. Дионисию Ареопагиту.

Морис Морган (1726–1802) – английский литератор, фанатик-шекспирист.

С. 392 …Гюго сравнит его с океаном… – В трактате «Вильям Шекспир» (1864).

Шопенгауэр писал… — «Мир как воля и представление» (II, 38).

С. 393. Цинь Шихуанди. — Его имя отсылает к мифическому Первому (Желтому) Императору Китая Хуанди.

«Дунсиада» (1728) – ироикомическая поэма английского классициста Александра Поупа.

С. 394. …один царь в Иудее… – Царь Ирод.

...писал Барух Спиноза… – «Этика», III, 6.

«Книга обрядов» («Ли цзи») – один из основных текстов конфуцианского канона.

С. 397. N. N. – так было принято подписывать тексты в том случае, когда их автор неизвестен.

С. 401. У Платона в «Тимее» мы читаем… — В частях 33b–34b.

Олоф Гигон (1912–1998) – немецкий историк античной философии.

Гвидо Калоджеро (1904–1986), Родольфо Мондольфо (1877–1976), Пило Альбертелли (1907–1944) – итальянские историки античной мысли.

С. 402. Гермес Трисмегист («Триждывеличайший») – позднеантичный титул бога Гермеса, с которым связываются возникающие в III в. до н. э. – III в. н. э. тайные, т. н. герметические учения. В эпоху Возрождения они дали богатый материал для алхимических и оккультных доктрин.

Тот – египетский бог мудрости, счета и письма; как проводник в царство мертвых в эллинистическую эпоху был отождествлен с Гермесом.

«Бог есть умопостигаемая сфера…» — Алан Лилльский, «Правила богословия»; кроме перечисленных Борхесом авторов, ее усваивает (видимо, от Платона) Маймонид («Путеводитель колеблющихся», 1, 72), а позже – немецкие мистики Майстер Экхарт и Генрих Сузо, Николай Кузанский («Об ученом незнании», II, XII, 162), Томас Браун («Religio Medici», I, 10 и «Сад Кира», V), Лейбниц («Начала природы и благодати», 13) и др.

«Roman de la Rose» – французская аллегорическая поэма XIII в., начатая Гильомом де Лоррисом и завершенная Жаном де Меном.

«Speculum Triplex» – компендиум разнообразных знаний, составленный монахом-доминиканцем Винсентом из Бове (ок. 1190 – ок. 1265); позже к его зерцалам природы, науки и истории было добавлено зерцало морали, образовав т. н. «Большое зерцало».

С. 403. …Мильтон… опасался… — В Мильтоновой биографии, написанной Сэмюэлом Джонсоном («Жизнеописания виднейших английских поэтов», 1779–1781), говорится о страхе автора, что его книга – поэма «Потерянный рай» (1667) – «создана в эпоху, слишком позднюю для героической поэзии».

Джозеф Гленвилл (1636–1680) – английский мыслитель, критик эмпиризма, противопоставлял нынешнему состоянию мира совершенство первого человека Адама («Scepsis scientifica», 1665).

«Анатомия мира» – цикл из трех элегий Дж. Донна; вторая (иногда именуемая «Упадок мира», 1611) посвящена годовщине смерти близкой Донну девушки и рисует картину неуклонного оскудения природы и человека (цитируются стихи 141–143).

С. 404. Роберт Саут (1634–1716) – английский священник, мастер проповеднического красноречия; цитируется его проповедь на текст из Книги Бытия (1: 26) «Сотворил Бог человека по образу своему».

Леон Бруншвиг (Брюнсвик, 1869–1944) – французский мыслитель и историк философии.

Захария Турнёр — французский издатель «Сочинений» Паскаля (1941), которые Борхес рецензировал в 1947 г. в эссе «Паскаль».

«Устрашающая сфера…» – Зачеркнутое впоследствии первое слово фразы из «Мыслей» перекликается с другим отрывком: «Вечное молчание этих беспредельных пространств устрашает меня».

С. 405. Лайамон – англосаксонский священник и поэт, автор стихотворного романа «Брут» (ок. 1204).

Эмиль Ясент Легуи (1861–1937) – французский историк английской словесности Средневековья и Возрождения, автор книг о Чосере, Э. Спенсере, Шекспире. Борхес ссылается на его многократно переиздававшуюся «Историю английской литературы» (1924).

Альбин (ум. 732) – английский священник, настоятель Кентерберийского монастыря.

Августин (ум. между 604 и 609) – римский священнослужитель, глава миссии, посланной в 597 г. папой Григорием Великим для христианизации Британии, основатель Кентерберийского аббатства.

Вас (ок. 1100 – после 1171) – норманнский поэт, придворный английских королей Генриха I и II, автор стихотворных романов «Деяния бриттов» (ок. 1155) и «Деяния норманнов».

Алиенора Аквитанская (1122–1204) – внучка трубадура Гильема Аквитанского, жена французского короля Людовика VII и английского короля Генриха II Плантагенета, мать Ричарда Львиное Сердце и Марии Шампанской, покровительница Бернарта Вентадорнского и других трубадуров.

С. 406. «Illo Virgilium…» – Вергилий, «Георгики», IV, 563.

«Historia Regum Britanniae» (между 1135 и 1138) – исторический труд валлийского священника и писателя Гальфрида (Джеффри) Монмутского (ок. 1100–1154 или 1155).

«Citie that some tyme cleped…» – Цитата из стихотворения Уильяма Данбара «В честь города Лондона».

Гудибрас — легендарный британский король, упоминается Э. Спенсером в «Королеве фей» (II, X).

Лир (Леир) – рассказ о нем из «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского (гл. 31) и лайамоновского «Брута» позднее перекочевал в «Хроники» Рафаэля Холиншеда (1577) и «Королеву фей» Э. Спенсера (1590, II, 10), а от них – в трагедию Шекспира (1608).

Горбодук — легендарный правитель Британии, отец Феррекса и Поррекса. Все они стали героями трагедии Т. Нортона и Т. Сэквила «Горбодук, или Феррекс и Поррекс» (пост. 1561).

Луд — легендарный правитель, по преданию окруживший стенами будущий Лондон; упоминается Гальфридом Монмутским («История бриттов», I, 17).

Цимбелин — из «Истории бриттов» Гальфрида (гл. 64) через роман Лайамона рассказ о нем перешел в «Хроники» Холиншеда и лег в основу драмы Шекспира (1609 или 1610), соединившего историческое предание с любовным сюжетом из «Декамерона» Боккаччо.

Вортигерн — легендарный британский правитель V в., упоминается Гальфридом Монмутским (VI, 6), Лайамоном («Брут», 14); драма «Вортигерн и Ровена» одно время приписывалась Шекспиру.

Утер Пендрагон – легендарный британский правитель, отец короля Артура, упоминается в труде Гальфрида Монмутского.

Хенгист (?–ок. 488) – один из двух братьев-саксов, в 449 г. высадившихся со своими отрядами в Британии, начав ее захват (Беда, «Церковная история англов», 1,15). Борхес посвятил ему несколько стихотворений.

Кюневульф (VIII–IX вв.) – англосаксонский поэт, нортумбрийский монах, автор религиозных поэм «Христос», «Юлиана», «Елена» и др.

«Исход» (начало VIII в.) – англосаксонская поэма, переложение одноименной библейской книги.

Франческа, Паоло. – в знаменитом эпизоде из пятой песни дантовского «Ада» герои читают анонимную французскую повесть начала XIII в. о рыцаре Ланцелоте.

С. 407. Гастон Парис (1839–1903) – французский историк средневековых литератур, Борхес ссылается на его книгу «Легенды Средневековья» (1903).

С. 408. Хуан де Гарай (1528–1583) – испанский конкистадор, основатель Буэнос-Айреса и Санта-Фе.

…к сравнению с колесом Фортуны… — Боэций, «Утешение философией», II.

«I cannot geste – rum, ram, ruf – by lettre…» — Цитата из «Кентерберийских рассказов» («Пролог священника»).

Уильям Пейтон Кер (1855–1923) – английский историк литературы.

Видсид – герой одного из древнейших памятников англосаксонской поэзии (до VII в.).

С. 409. …заявление Малларме… – В анкете «О литературной эволюции» (1891), позже повторено в эссе «Книга как орудие духа» (1895).

В одной из комедий… Шоу… – «Цезарь и Клеопатра», д. II.

…свидетельство Платона. – «Тимей» (28с) и «Федр» (257d–276с).

С. 410. …«Благоразумнее всего не писать…»… – Климент Александрийский, «Строматы» (I, I).

С. 411. Диалог Лукиана… — «Неучу…» (2; 7; 19; 27).

Джордж Сэйл (1680–1736) – английский ориенталист, переводчик и комментатор Корана (1734).

С. 412. Антонио Фаваро (1847–1922) – итальянский историк науки, издатель и библиограф.

С. 413. Александр Калиостро, граф (наст. имя – Джузеппе Бальзамо; 1743–1795) – международный авантюрист, выдававший себя за мага и врачевателя.

«Душа Наполеона» (1912) – эссе Блуа, посвященное символическому истолкованию наполеоновского мифа.

С. 414. …парадокс Зенона… – Мысль о Зеноне как «предшественнике» Кафки Борхес формулировал уже в 1937 г. в рецензии на перевод романа «Процесс».

Жорж Маргулье (1902–1972) – французский синолог.

С. 415. Уолтер Лаури (1868–1959) – американский переводчик и исследователь творчества Кьеркегора.

…из «Histoires désobligeantes» Леона Блуа… – Имеется в виду рассказ «Узники Лонжюмо»; в 1940 г. Борхес включил его в свою «Антологию фантастической литературы».

С. 416. «Наблюдение» (1913) – первый сборник рассказов Кафки.

С. 417. Хассан ибн Саббах (прозв. Горный Старец, ок. 1055–1124) – мусульманский религиозный деятель, основатель секты асассинов (или гашишинов), которых жестоко готовили для борьбы с крестоносцами.

Энциклопедия Братьев Чистоты — 51-й трактат, написанный от имени сложившегося в X в. ближневосточного тайного философского сообщества, т. н. «Братьев Чистоты и Друзей Верности», и синтезирующий исламские традиции исмаилизма с идеями неоплатоников, пифагорейцев, символами халдейской астрологии и герметических учений.

…как Пифагор с собакой… — В «Жизни Пифагора» Порфирия говорится о его беседах с животными, но собаки особо не выделяются.

С. 418. ...короля саксов… разбивает норманнский герцог. — Сражение при Гастингсе между войсками Гарольда II Годвинсона и Вильгельма Завоевателя.

…любому из носящих в душе музыку… – Шекспир, «Венецианский купец», V, I; но, видимо, более близкий источник в данном случае – письмо Эдварда Фитцджеральда Бернарду Бартону (1842), фрагмент которого Борхес взял эпиграфом к своей книге «Сан-Мартинская тетрадка».

«Эуфранор, диалог о юности». — опубликован в 1851 г.

С. 419. Суинберн пишет… — В эссе «Новые стихотворения Мэтью Арнолда» (1867).

…Честертон отмечает… – В книге «Викторианский век в литературе».

С. 420. Бодлеяна – библиотека в Оксфордском университете, основанная английским дипломатом и коллекционером Томасом Бодли (1545–1613).

С. 421. Кубла Хан – монгольский хан Хубилай (1215–1294), внук Чингисхана, завершивший завоевание Китая.

Сэмюэл Пэрчес (1577–1626) – английский составитель энциклопедических сводов по истории и географии «Микрокосм, или История человека» (1619), «История мира в морских плаваниях и сухопутных путешествиях англичан» (1625, 20 т.) и др.

Марко Поло (1254–1324) – венецианский путешественник, его путевые записки Борхес на склоне лет включил в свою «Личную библиотеку».

Суинберн почувствовал… — Цитируется его предисловие к изданной им книге Кольриджа «Кристабель и другие стихотворения» (1869), причем Борхес, по обыкновению, соединяет фразы из разных частей текста.

...разъять радугу. – Из поэмы Китса «Ламия» (II, 237).

Хэвлок Эллис (1859–1939) – английский врач, писатель-эссеист.

С. 422. Кэдмон — неграмотный монах монастыря в Уитби; современные исследователи указывают, что стихи Кэдмона являются собранием устойчивых поэтических формул эпохи, что контрастирует с его состоянием наития.

С. 423. …очертаниям львов и лошадей, которые… принимают облака. — Шопенгауэр, «Мир как воля и представление», II, 38.

Генри Дафф Трейл (1842–1900) – английский писатель и историк литературы, автор биографий Стерна, Кольриджа и др.

С. 424. Джон Ливингстон Лоуэс (1867–1945) – американский историк литературы, критик и эссеист.

Жан Франсуа Жербийон (1631–1707) – французский монах-иезуит, миссионер в Китае.

С. 425. Яма – царь мертвых в индуистской мифологии.

С. 426. «Яджурведа» («Веда жертвоприношений») – сборник жертвенных формул и пояснений к ним, один из священных текстов индуизма.

Эдмунд Харди (1852–1904) – немецкий индолог.

Альфред Шарль Огюст Фуше (1865–1952) – французский индолог.

Фа Сянь (IV–V вв.) — китайский монах-буддист, совершил путешествие по странам к западу от Китая, оставил ценные записки.

С. 427. «Варлаам и Иосаф» – памятник средневековой словесности, назидательная повесть об обращении индийского принца Иосафа в христианство, перерабатывающая житие Будды.

Хакон Хаконарсон (XIII в.) – король Норвегии, по его приказу убит собиратель скандинавских саг Снорри Стурлусон.

Цезарь Бароний (1538–1607) – итальянский церковный писатель.

Дьего де Коуту (1542–1616) – португальский историк.

Карл Фридрих Кеппен (1808–1863) – немецкий индолог.

«Буддхачарита» («Жизнеописание Будды») – поэма индийского мыслителя и поэта Ашвагхоши (ок. 80–150 н. э.).

Леон Вьеже (1856–1933) – французский востоковед.

«Лалитавистара» – жизнеописание Будды, не входящее в классический канон (т. н. «типитаку»).

С. 428. «…Боже, почто Ты Меня оставил?..» – Мф. 27: 46 и др.

Томас Уильям Рис Дэвидс (1843–1922) – американский индолог.

Эжен Бюрну (1801–1852) – французский библиограф, востоковед-индолог.

С. 429. …Уайльд предложил свою версию… — В сказке «Счастливый принц», переведенной Борхесом в детстве.

Герман Бек (1875–1937) – немецкий индолог.

С. 430. «Vieni a veder…» – Данте, «Чистилище», VI, 112.

Мануэль Мачадо (1874–1947) – испанский поэт и драматург, брат Антонио Мачадо.

Иордан – ссылка на его труд «Гетика» (п. 25).

С. 431. Хастинг (IX в.) – вождь датских викингов.

Торгильс (Тургейс; ?–845) – норвежский вождь, в 832 г. высадился в Ирландии, завоевал ее, стал верховным правителем страны.

С. 432. Дуглас Уильям Джерролд (1803–1857) – английский писатель.

С. 436. Томас Уильям Рис-Дэвидс (1843–1922) – английский востоковед и буддолог.

…«a guisa di león quando si posa»… – Борхес цитирует Данте (Божественная комедия. Чистилище. Песня VI. Перевод М. Лозинского).

С. 437. Альбрехт Фридрих Вебер (1825–1901) – немецкий индолог и санскритолог.

Мориц Винтерниц (1863–1937) – австрийский востоковед, санскритолог.

С. 439. На страницах этой газеты… – Эссе впервые было опубликовано в газете «Ла Насьон» (Буэнос-Айрес) 20 сентября 1953 г.

С. 440. «Бувар и Пекюше» (1881) – незавершенный роман Флобера.

Эмиль Фаге (1847–1916) – французский историк литературы и литературный критик, пересказывается восьмая глава его книги «Флобер».

Альберто Герчунофф (1883–1949) – аргентинский писатель; в 1951 г. Борхес написал предисловие к его книге «Возвращение Дон Кихота».

Панглосс и Кандид – персонажи философской повести Вольтера «Кандид, или Оптимист».

С. 441. …превратили Флобера в Бувара и Пекюше… — Сам автор писал племяннице 21 августа 1874 г.: «Глупость моих чудаков передается мне».

Анри Сеар (1851–1924) – французский писатель и литературный критик.

Рене Дюмениль (1879–1967) – французский историк литературы.

Флобер заявлял… – В письме 16 декабря 1879 г. Гертруде Теннан.

С. 442. Клод Дижон – французский историк литературы, имеется в виду его написанная в соавторстве с Р. Дюменилем книга «Вокруг Флобера» (1912).

…фразу Мопассана… — Из эссе о Флобере, опубликованном в 1884 г. в «Синем журнале» и тогда же – в качестве предисловия к тому писем Флобера Жорж Санд.

…слово «болваны». – Ср. в письме Флобера к Роже де Женетт, март 1878 г.: «Как вызвать интерес с помощью двух болванов, рассуждающих о литературе?»

…Господь избрал немудрое мира… — 1 Кор. 1: 27.

…в «First Principles»… сказано… – См.: «Основные начала» (1, 1, 4 и 1, 1, 23).

Агриппа – греческий философ, доводы его последователей излагают Секст Эмпирик («Пирроновы положения», 1, 164–177) и Диоген Лаэрций («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», IX, 88–101).

С. 443. «Ars Magna» (опубл. 1480) – труд о моделирующей системе универсальных символов; Борхес писал о нем в заметке «Логическая машина Раймунда Луллия».

Рене Дешарм (1881–1925) – французский историк литературы, имеется в виду его книга «Вокруг „Бувара и Пекюше“» (1921).

…отмечает Клод Дижон… — В книге «Окончательный образ Флобера».

С. 444. «Свод глупостей» — собрание записей Флобера за многие годы; по замыслу заключительных глав «Бувара и Пекюше» именно эти заметки (включая флоберовский «Лексикон прописных истин») должны были переписывать его герои, вернувшись к своему первоначальному занятию.

С. 445. Джон Мидлтон Мерри (1889–1957) – английский историк литературы, литературный критик; Борхес ссылается на его статью «Гюстав Флобер» (1921), позднее вошедшую в книгу «Местожительства духа» (т. 1, 1931).

…«существо неверное, летучее и священное…»… — Платон. Ион, 534b.

…доктрина… Эдгара По… – В частности, имеется в виду известное эссе Эдгара По «Философия творчества» (1846).

С. 446. Александр Македонский еженощно клал под подушку кинжал… – Плутарх. Александр, VIII.

…Петрарка… увидел… материал для эпопеи… – Речь идет о его незавершенной латинской поэме «Африка».

С. 447. «Matière de Bretagne» – свод средневековых сказаний бретонского цикла, легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

В «Илиаде»… – Песнь III, 125–128.

В «Энеиде»… – Книга I, 456–493.

«Проза… родилась недавно…» – Из письма Флобера Луизе Коле 24 апреля 1852 г.

«Роман ждет своего Гомера». — Из письма ей же 17 декабря 1852 г.

С. 448. …удачная строка Буало ничуть не хуже… – Из письма ей же 25–26 июня 1853 г.

…«глубоко не случайной связью…»… — Из письма Жорж Санд 3 апреля 1876 г., где Флобер возводит эти взгляды к платонизму.

…незримо, как Бог среди своих созданий… – Ср. в письме Л. Коле 27 марта 1852 г.: «Художник должен так извернуться, чтобы внушить потомству, будто его и не существовало»; в письме м-ль Леруайе де Шантепи 18 марта 1857 г.: «Художник в своем творении должен быть, как Бог в мироздании, невидим и всемогущ…» (перевод Е. Лысенко и Н. Кулиш).

«The Old Wive’s Tales» (1908) – роман английского прозаика Арнолда Беннета.

«О primo Basilio» (1878) – роман португальского писателя Жозе Марии Эсы де Кейроша.

С. 449. Висенте Росси (1871–1945) – журналист, писатель и издатель уругвайского происхождения; истории танго посвящена его книга «Дело для черных» (1926).

Карлос Вега (1898–1966) – музыковед и фольклорист, автор книг по истории танца.

Карлос Муццио Саэнс Пенья (1885–1954) – журналист, редактор журнала «Эль Мундо».

Конвентильо – аргентинская реалия: тип съемного жилья, сочетающий в себе свойства недорогого доходного дома на несколько семей и большой коммунальной квартиры, с общими кухнями и уборными, с непременным внутренним двором.

Пайядор – народный певец-импровизатор с гитарой.

…он с Востока… – Востоком Борхес называет Уругвай, другой берег залива Ла-Плата.

Портеньо – житель Буэнос-Айреса.

Сур. – В переводе текстов о танго используются испанские слова для обозначения исторических частей Буэнос-Айреса. Сур – это Юг, Норте – Север, Сентро (что очевидно) – Центр. При этом любопытно, что исторические названия не строго соответствуют географическому расположению районов на карте современного города. Четкое разграничение понятий «район» и «квартал» в старом Буэнос-Айресе тоже затруднительно. В лекции «Слепота» (1980) Борхес говорил: «Для всех жителей Буэнос-Айреса Юг каким-то образом оказывается сокровенным центром города. Не центром парадным для показа туристам (в те времена квартал Сан-Тельмо еще не был так популярен). Юг был потайной сердцевиной Буэнос-Айреса» (перевод В. Кулагиной-Ярцевой).

С. 450. Бандонеон – род ручной гармоники.

Эваристо Франсиско Эстанислао Каррьего (1883–1912) – поэт и писатель, прославленный Борхесом в сборнике эссе 1930 г., который не только был посвящен Каррьего, но так и назывался: «Эваристо Каррьего».

«Еретические мессы» – сборник стихов Каррьего 1908 г.

С. 451. «Пайядор». – Этот сборник эссе Леопольдо Лугонеса вышел в 1916 г.

С. 451–452. …«поняв, что смерть их ждет на празднестве великом»… – Из поэмы В. Гюго «Искупление» (1853).

С. 452. «Дон Сегундо Сомбра» – роман о жизни гаучо (1926), написанный Рикардо Гуиральдесом (1886–1927).

«Паулино Лусеро» – сборник поэзии гаучо (1846), одна из книг Иларио Аскасуби (1807–1875).

С. 453. …«Государство есть действительность нравственной идеи»… Гегель Г. В. Ф. Философия права. Раздел третий. Государство. Параграф 257.

С. 454. Энрике Банчс (1888–1968) – поэт-неоклассик, опубликовавший все свои стихи в течение четырех лет; последний его поэтический сборник, «Урна», был издан в 1911 г.

Карлос Мастронарди (1901–1976) – поэт и эссеист, друг и литературный соратник Борхеса в 1920-е гг., автор неопубликованной при жизни книги «Борхес: труды и дни» (вышла в 2007). У Борхеса есть позднее эссе «Вспоминая Карлоса Мастронарди» (1986). Поэма «Свет провинции» написана около 1926 г.

«Душа, которая поет» – журнал, который в 1916 г. основал Висенте Букьери; в нем публиковались тексты танго и народных песен. Журнал издавался до 1961 г.

С. 455. …harlot’s progress… – Уильям Хогарт (1697–1764) – английский художник, иллюстратор, автор сатирических гравюр. «Карьера проститутки» («A Harlot’s Progress») – серия из шести гравюр (1732), запечатлевшая печальную историю молодой девушки Молл, прибывшей в Лондон из провинции и ставшей проституткой.

Рекена – фамилия семьи портеньо, несколько раз упомянутая в произведениях Борхеса.

…в прологе к своим сатирам Ювенал написал… – Ср. с русским переводом Д. Недовича: «Все, что ни делают люди, – желания, страх, наслажденья, / Радости, гнев и раздор, – все это начинка для книжки».

Фридрих Август Вольф (1759–1824) – немецкий филолог-классик, автор книги «Пролегомены к Гомеру» (1795).

С. 456. Эндрю Флетчер (1655–1716) – шотландский политик и писатель, противник унии Англии и Шотландии.

Не бандонеон, который я однажды обозвал трусливым… – В «Пылкой заметке о трех жизнях милонги» (из сборника «Язык аргентинцев», 1928).

…Бевилаква, Греко и де Басси… – Борхес перечисляет итальянские фамилии.

С. 457. «Мужчины дерутся» – рассказ входит в сборник Борхеса «Язык аргентинцев» (1928).

С. 458. «Мужчина из розового салона» – рассказ входит в сборник Борхеса «Всемирная история бесчестья» (1935).

С. 460. …как Улисс из XXVI песни «Ада». – В XXVI песни «Ада» сказано:

В нем мучатся, – ответил мой вожатый, —

Улисс и Диомед, и так вдвоем,

Как шли на гнев, идут путем расплаты…

(Перевод М. Лозинского.)

Эстило – жанр аргентинской фольклорной музыки, двухчастная песня под гитару.

С. 461. Жак Вандье (1904–1973) – французский египтолог.

С. 462. Маггид из Межерича (рабби Дов Бер; 1704–1772) – хасидский вероучитель; Борхес опирается в данном случае на «Сказания хасидов» М. Бубера.

«Гог и Магог» (1941) – роман М. Бубера.

С. 463. …Шекспир… написал комедию. — «Конец – делу венец»; цитируется эпизод из акта IV, сцены III; Борхес не раз возвращается к этой цитате (в одноименном стихотворении из книги «История ночи» и др.).

«Miles gloriosus» — комедия Тита Макция Плавта.

Предисловия

С. 467. …Бодлер категорически ниспровергает Эмерсона… — Бодлер воспринял многие оценки Эдгара По, включая его враждебное отношение к философии американских трансценденталистов, и, хотя в целом относился к Эмерсону заинтересованно, даже собирался его переводить, назвал его «главой скучнейшей бостонской школы» («Творчество и жизнь Эжена Делакруа», гл. IV).

…Лугонес обвиняет… гаучистских авторов в незнании жизни гаучо… — Имеется в виду книга «Пайядор» (1915).

С. 468. ..мы уже тогда могли предъявить… – Вместе с последующей выдержкой из Дж. Мейси это цитата из более ранней заметки «Брет Гарт „Истории старого Запада“», куда, в свою очередь, перешла из еще более ранней рецензии Борхеса на роман Дж. Стейнбека «О мышах и людях» (журнал «Очаг», 1938).

Джемс Томас Фаррел (1904–1979) – американский писатель, автор романной трилогии о временах Великой депрессии «Стаде Лониган» (1932–1935), Борхес откликнулся на нее рецензией в журнале «Очаг» (январь 1937).

Джеймс Кейн (1892–1977) – американский прозаик, автор «крутых» детективов «Почтальон всегда звонит дважды» (1934), «Двойная страховка» (1943) и др.

Уильям Дин Хоуэллс (1837–1920) – американский писатель, влиятельный литературный критик, наставник Марка Твена.

С. 469. Жип (наст. имя – Сибиль Габриэль Мари Ануанет де Рикети де Мирабо, графиня де Мартель де Жанвиль; 1849–1932) – французская писательница, автор многочисленных сентиментально-психологических романов.

…белая с черным карта… над трупом Джона Окхэрста… — Финал новеллы «Изгнанники Покер-Флета».

С. 470. …в 1830 году он провозгласил… — См. эссе «Об истории».

С. 471. «The End of the Armistice». – эту книгу Борхес рецензировал в 1940 г. в журнале «Юг», где приводил и следующую ниже цитату.

Принц-консорт – супруг английской королевы Виктории, принц Альберт (1819–1861).

В 1843 году он писал… – В скандальном сборнике статей «Прежде и теперь».

С. 472. …разгон английского парламента… – Оливер Кромвель изгнал из парламента просвитериан (1648) и установил режим единоличной власти (1653).

…кьеркегоровского Авраама. – Имеется в виду трактат Кьеркегора «Страх и трепет», в котором разбирается ветхозаветная история Авраама и его сына Исаака (Быт. 22: 1–19).

«…за побежденных – Катон». – Имеется в виду Катон Утический, покончивший с собой после победы Цезаря, стремившегося к неограниченной власти.

С. 474. …мастером интеллектуальной лирики… – Лирику Эмерсона очень высоко ставил и разборчивый Вл. Набоков.

Гай Юлий Солин – эллинистический писатель-энциклопедист III в., опирался на «Естественную историю» Плиния Старшего.

Иоганн Петер Эккерман (1792–1854) – немецкий литератор, биограф позднего Гёте, автор знаменитых «Разговоров» с ним.

Пол Элмер Мор (1864–1937) – американский историк философии и литературы.

…Ницше писал… – Сопоставление Карлейля и Эмерсона см. в трактате «Сумерки идолов» («Набеги несвоевременного», 12–13).

С. 475. «Somnium Astronomicum» (опубл. 1634) – фантастический роман Иоганна Кеплера.

Авл Геллий (ок. 130–180 н. э.) – римский писатель, работал в Афинах, автор энциклопедического собрания сведений античности «Аттические ночи» (в 20 кн.).

Архит (ок. 400–365 до н. э.) – древнегреческий философ, математик, военный и политический деятель, друг Платона.

С. 476. …«dark backward and abysm of Time»… – Шекспир, «Буря» (I, 2). Борхес уже приводил эту строку в рецензии на «Шекспировскую антологию» (журнал «Юг», 1939).

Лекции

С. 479. Бартоломе Митре (1821–1906) – аргентинский военный и государственный деятель, писатель-публицист.

С. 480. …пайяду между Мартином Фьерро и Негром. — Гл. XXX второй части поэмы.

С. 481. Энрике Банчс (1888–1968) – аргентинский поэт; один из сонетов его книги «Урна» (1911) Борхес приводит в заметке 1936 г. в журнале «Очаг», а потом разбирает в лекции «Поэзия», вошедшей в книгу «Семь вечеров».

С. 482. …в Коране… нет ни одного упоминания о верблюдах. — Гиббон («Упадок и разрушение Римской империи», гл. 50) пишет, что любивший молоко Магомет предпочитал коровье и не упоминал о верблюдицах, однако верблюдицы в Коране все-таки упоминаются (сура 91 «Солнце», 13).

С. 484. …эссе североамериканского социолога Торстейна Веблена… — Отсылка к эссе «Интеллектуальное превосходство евреев в современной Европе» (1919).

С. 485. Платон говорил… — «Ион», 533d – 534d.

С. 486. Глава называется «О змеях в Исландии»… – Речь идет о действительно прославившейся главе из «Естественной истории Исландии» (1752), принадлежащей перу датчанина Нильса Хорребоу.

С. 488. «Ринконете и Кортадильо» – одна из «Назидательных новелл» Сервантеса.

С. 490. …совершили военное вторжение. – Речь идет о вторжении в Бельгию.

С. 491. Готтшед издал свое «Поэтическое искусство»… – Речь идет о шеститомном издании «Немецкий театр, согласно правилам Древней Греции и Рима» (1740–1745).

Часть VII

Под диктовку 1956–1986

По иронии судьбы слепота пришла к Борхесу вместе с признанием: в течение всего лишь двух лет, в 1956 и 1957 годах, Борхес становится директором Национальной библиотеки и профессором английской и американской литературы в Университете Буэнос-Айреса; получает первую важную премию; выходит в свет первая полновесная книга, посвященная его творчеству. В 1961 году Борхес внезапно обретает всемирную славу, когда группа европейских и американских издателей присуждает первую премию «Форментор» ему и Сэмюелю Беккету. «Вымыслы» одновременно публикуются на разных языках в шести странах, что приводит к появлению волны новых переводов. Впервые с 1924 года Борхес, вместе с матерью, выезжает за границу, чтобы прочитать лекции в США, Латинской Америке, Европе и Израиле и получить около пятидесяти премий и почетных докторских степеней. Он становится поп-идолом: например, в фильме «Представление» (1970) Мик Джаггер читает «Вымыслы» в ванной, а когда герою стреляют в голову, зритель видит влетающую в кадр фотографию Борхеса на стене.

Слепота вносит радикальные изменения в его творчество. Он больше не может писать сложные прозаические тексты и спустя двадцать лет возвращается к стихам, которые способен сочинять в уме. В эти годы Борхес публикует дюжину поэтических сборников. В свет выходят две книги рассказов, написанных вместе с Биоем Касаресом под псевдонимом Бустос Домек, а в 1970 году – снова двадцать лет спустя – Борхес пишет новые рассказы, составившие сборники «Сообщение Броуди» (1970) и «Книгу песка» (1975). Эссе он больше не создает, если не считать некоторых важных предисловий и коротких газетных заметок. Однако вместе с помощниками Борхес работает над книгами об английской, американской и средневековой германской литературе, а также о буддизме и о вымышленных существах. Помимо поэзии, главные жанры последних тридцати лет его жизни – лекции, спонтанный монолог на заданную тему, и интервью. Существует огромное количество журнальных статей и десятки книг – «бесед с Борхесом».

Борхес женился на своей старой подруге в 1967 году; брак продлился три года. После возвращения Перона к власти в 1973 году Борхес оставил свой пост в Национальной библиотеке. Последние годы жизни – времена аргентинской военной диктатуры – Борхес по большей части провел за границей. Его мать умерла в 1975 году в возрасте девяноста девяти лет. Начиная с 1971 года Борхеса – в жизни и в путешествиях – сопровождает Мария Кодама, на которой он женился незадолго до своей смерти в Женеве в 1986 году.

Предисловия

С. 497. Фалес измерил тень от пирамиды… – Диоген Лаэртский, «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», 1, 27.

С. 498. «Ад» (1897) – автобиографический роман шведского писателя Августа Стриндберга.

С. 499. Лоренс Эчард (1670?–1730) – английский историк, автор «Истории Рима» (1695–1699), «Истории Англии» (1703–1720).

Флавий Валерий Константин Великий (272–337) – римский император.

Петавий (Поль Пето; 1568–1614) – французский антиквар и эрудит, занимался вопросами хронологии.

Джон Маршем (1602–1685) – английский историк, исследователь вопросов хронологии.

С. 501. Уильям Уорбертон (1618–1679) – английский священник, философ и богослов, эссеист и остроумец, друг А. Поупа.

Элевсинские мистерии — отправлялись в святилище г. Элевсина в честь Деметры и Посейдона.

…«так и при воскресении мертвых…»… – 1 Кор 15: 42.

С. 502. …рассказана в одном из Гомеровых гимнов… — Гимн «К Деметре» (начало VII в. до н. э.).

С. 503. Генри Эдвард Дэвис (1756–1784) – английский историк, оппонент Гиббона.

Джеймс Челсем (1740?–1801) – английский историк права и искусства.

Сэмюэл Роджерс (1763–1855) – английский поэт, коллекционер и остроумец.

Литтон Стрейчи. – имеется в виду его эссе, вошедшее в книгу «Портреты в миниатюре» (1932).

…недопонимания Сент-Бева… – В фельетоне из «Бесед по понедельникам» (1855, т. VIII).

С. 504. Тацит превозносит… — «О происхождении германцев…», 9.

С. 505. …с арфой, которая привиделась Беккеру… – Отсылка к известному седьмому стихотворению из книги Густаво Адольфо Беккера «Стихи».

С. 506. …рай, мне… представлялся библиотекой. – Сквозной образ лирики и прозы Борхеса (в стихотворениях «О дарах» из книги «Создатель» и др.).

Одна из задач этого предисловия… – Эссе написано как предисловие к новому изданию книги Уолта Уитмена «Листья травы» (1969) в переводе самого Борхеса.

С. 508. Ему, как и Байрону, был нужен герой… – Песнь первая «Дон Жуана» Байрона начинается словами «Герой мне нужен» («I want a hero»).

С. 509. …добавив третьего персонажа – читателя, переменчивого и вечно нового читателя. – Ср. с фрагментом эссе «Стыд истории» (1952), в котором Борхес восхваляет Эсхила за неочевидное в рамках тогдашнего театра решение ввести в драму второго актера: «Вместе со вторым актером на сцену вышел диалог и безграничные возможности взаимодействия персонажей между собой».

С. 510. «Farsalia». – «Фарсалия, или О гражданской войне» – неоконченная римская поэма Лукана (39–65 н. э.). Первым ее переводчиком на испанский язык был поэт и литературный критик Хуан Мартинес де Хауреги-и-Агилар (1583–1640/41).

С. 511. Эммануил Сведенборг. «Мистические труды». – Существуют две версии этого текста. Первую Борхес датировал апрелем 1972 г., впервые она была опубликована в качестве предисловия к книге Сига Синненстведта «Swedenborg: Testigo de lo invisible» («Сведенборг: свидетель невидимого» (исп.), 1982). Вторая, перевод которой представлен в этой книге, – предисловие к недатированному американскому изданию «Мистических трудов», опубликованных церковью Нового Иерусалима в Нью-Йорке. По словам библиографа Николаса Хельфта, книга была издана в 1977 г., но текст Борхеса был напечатан уже в сборнике прологов 1975 г.

Эммануил Сведенборг оказал значительное влияние на Борхеса, он не раз обращается к фигуре этого мыслителя на протяжении всего творчества. Помимо сонета, приведенного самим Борхесом в конце настоящего эссе, Борхес упоминает Сведенборга более чем в тридцати поэтических и прозаических текстах. Борхес также включает Сведенборгов текст «Смерть богослова» (из «Arcana Coelestia») в «Антологию фантастической литературы», а еще посвящает Сведенборгу одно из предисловий в «Личной библиотеке» и не раз упоминает его в предисловии к текстам Уильяма Блейка.

…Вольтер назвал… – В предисловии к «Истории Карла XII, короля Швеции» (1732) Вольтер пишет: «Сию историю короля шведского Карла XII ни в каком смысле не следует относить к великому множеству тех книг, каковые уже наскучили читающей публике. Ведь государь сей, равно как и соперник его Петр Алексеевич, несравненно его превосходивший, был, по мнению всего света, замечательнейшей личностью из всех, явившихся на протяжении двадцати столетий» (перевод Д. Соловьева). Цит. по: Вольтер. История Карла XII, короля Швеции и Петра Великого, императора России. СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 6.

…Ральф Уолдо Эмерсон именует Сведенборга типическим мистиком. – Лекция Эмерсона называется «Сведенборг, или Мистик».

Этот удивительный одинокий человек был многими людьми. – Здесь Борхес использует любимый им в последние годы образ Протея – мифологического существа, умеющего принимать разные облики. В стихотворении «Протей» Борхес использует ту же риторическую конструкцию, что и в этой лекции, для характеристики героя: «Пускай не удивит тебя Протей: / ты сам – один и множество людей» (перевод Б. Ковалева).

С. 512. Небулярная гипотеза – общепринятая космогоническая теория, объясняющая происхождение Солнечной системы. Согласно этой гипотезе, Солнечная система сформировалась из туманности. Основная часть туманности осталась в центре, до сих пор не остыла и стала Солнцем. Введенная во второй половине XVIII в., гипотеза получила подтверждение в начале XXI, благодаря группе ученых Техасского университета под руководством Г. Фрица Бенедикта.

…он издает в Уппсале… – В Уппсале находится старейший университет Швеции и всей Скандинавии (основан в 1477 г.), в котором обучались некоторые шведские монархи.

Генри Коули (1633–1794) – британский математик, писатель и астролог, служивший личным секретарем другого известного английского астролога Уильяма Лилли.

Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт и драматург; один из основоположников английского классицизма.

С. 513. Плиний Младший писал… – В письме Бебию Макру Плиний пишет о своем дяде: «Поев (днем, по старинному обычаю, простой легкой пищи), он летом, если было время, лежал на солнце; ему читали, а он делал заметки и выписки. Без выписок он ничего не читал и любил говорить, что нет такой плохой книги, в которой не найдется ничего полезного» (Письма Плиния Младшего. Кн. IV).

…об этом же вспоминает Сервантес. – В третьей главе второго тома «Дон Кихота» бакалавр Самсон Карраско замечает: «Нет такой дурной книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего».

…говорим о желтом цвете… – По всей видимости, Борхес избирает в качестве примера желтый, поскольку в поздние годы только этот цвет остался доступен его глазам. В лекции «О слепоте» он так говорит о своем зрении: «Я еще в состоянии различить некоторые цвета, еще могу выделить зеленый и голубой. Мне не изменил желтый цвет». В позднем сонете «Ослепшему» Борхес также пишет: «Желтые формы еще мне остались верны: / вижу я только, чтоб видеть кошмарные сны».

С. 514. Подобно… Уолту Уитмену… – В «Листьях травы» (часть 7, «Песня большой дороги», строфа 10) Уитмен формулирует: «Я и подобные мне убеждаем не метафорами, не стихами, не доводами, / мы убеждаем тем, что существуем» (перевод К. Чуковского).

Иоанн Креста (Сан Хуан де ла Крус) (1542–1591) – испанский священник, мистик, поэт и католический святой; упоминается в том числе в рассказе «Секта Феникса», где Борхес приписывает ему цитату: «Девять небес разумеют, что Бог / верному сладостней пробки и грязи» (перевод Б. Дубина).

С. 515. Сведенборгианская церковь. – Сведенборгиане (английское обозначение – Swedenborgianism) – последователи учения Эммануила Сведенборга, основавшие в 1787 г. в Лондоне «Новую церковь» (англ. The New Church). Общины широко распространились по Великобритании, США и континентальной Европе. В России стойкий интерес к сведенборгианству проявлял в последние годы жизни В. И. Даль, который пытался перекладывать Апокалипсис по словарю, составленному Сведенборгом. Сведенборгианские общины существуют по сей день и насчитывают тысячи членов. Сведенборгианцем был отец американского писателя Генри Джеймса.

Кан Гранде делла Скала (1291–1329) – правитель Вероны, покровитель Данте.

С. 517. Генри Мор (1614–1687) – английский философ, профессор богословия, представитель кембриджских неоплатоников.

…мужчина действует по разуму, а женщина – по воле. – Так об этом написано у Сведенборга: «Мужчина родится для того, чтобы быть разумным, следовательно, чтобы мыслить по разуму, а женщина родится, чтобы быть под началом воли, следовательно, чтобы мыслить по воле. Это даже видно из наклонностей и природного нрава того и другого, равно как и из внешнего их образа; из нрава – потому что мужчина действует по разуму, а женщина по чувству; из внешнего образа – потому что у мужчины лицо грубее и не так красиво, речь сильнее, тело крепче, а у женщины лицо нежнее и красивее, речь мягче, тело слабее» (перевод А. Аксакова).

…святой Иоанн Богослов повествует о Небесном Иерусалиме… – «И пришел ко мне один из семи Ангелов, у которых было семь чаш, наполненных семью последними язвами, и сказал мне: пойди, я покажу тебе жену, невесту Агнца. И вознес меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога» (Откр. 21: 9–10).

Лекции

Лекции Борхеса этого периода, конечно, читались экспромтом; заготовленного текста не было. Публикации на испанском языке, как правило, представляют собой точную запись каждого произнесенного Борхесом слова.

С. 521. Понятие академии и кельты. – Хорхе Луис Борхес был избран членом Аргентинской академии литературы в 1955 г. Текст эссе представляет собой речь, произнесенную на торжественном заседании академии 6 августа 1962 г.

С. 523. Ultima Thule – латинское выражение, означающее «очень далеко», «край света» или «крайний предел». Ведет свое происхождение от легендарного острова Туле, якобы открытого греческим путешественником Пифеем (ок. 350 – ок. 320 до н. э.) на севере Европы.

Ренан, воспользовавшись знаменитой сентенцией Тертуллиана… – Борхес имеет в виду высказывание раннехристианского писателя Квинта Септимия Флоренса Тертуллиана «Anima naturaliter Christiana» («Душа по природе своей христианка»; трактат «Апологетик», 17, 6).

Талиесин (ок. 534 – ок. 599) – древнейший из поэтов, писавших на валлийском языке, чьи произведения дошли до наших дней.

С. 525. …перечню, чтобы быть красивым, нужно состоять из разнородных элементов… – Излюбленный прием самого Борхеса. Структура ряда неоднородных членов концептуально напоминает вымышленную классификацию животных из китайской энциклопедии «Божественное хранилище благотворных знаний», которую Борхес упоминает в эссе «Аналитический язык Джона Уилкинса». Деление произведено не по одному основанию, что для западного сознания является логической ошибкой.

С. 527. Бран. – Борхес почему-то именует этого кельтского героя Abraham.

С. 528. Делия Солтер Бэкон (1811–1859) – английская писательница, имеется в виду ее книга «Раскрытая философия шекспировских драм» (1857).

С. 530. «Is Shakespeare dead?» — очерк Марка Твена (1909).

С. 533. «Will all great Neptune’s ocean…» — «Макбет», II, 2.

С. 534. Томас Кид (1557–1595) – английский драматург.

Уолтер Рэли (1552–1618) – английский государственный деятель, мореплаватель, историк и поэт.

С. 535. Кэлвин Хоффман (1906–1986) — английский историк словесности, автор книги о К. Марло «Человек, который был Шекспиром» (1955, в США вышла под титулом «Убийство человека, который был Шекспиром»).

С. 536. Славя Шекспира, Кольридж воспользовался словарем Спинозы. – Имеется в виду курс лекций Кольриджа 1818 г., в частности – лекция седьмая.

С. 537. …за исключением одной сомнительной похвалы… – Отсылка к «Рассуждению о наших английских поэтах сравнительно с греческими, латинскими и итальянскими» в книге Фрэнсиса Мереза «Palladis Tamia, или Сокровищница ума» (1598).

«Страстный пилигрим» (1599) – поэтическая антология, выпущенная Уильямом Джаггардом, который пиратским образом приписал ее авторство Шекспиру, хотя в книгу входило лишь несколько шекспировских стихотворений.

Возьмите Вольтера… он тоже написал эпопею… – Имеется в виду «Генриада» (1728).

С. 538. «Ghost of the Rose». — Томас Браун, «Сад Кира», V.

Бен Хект (1893–1964) – американский драматург, сценарист и кинорежиссер.

Много позже Гёте скажет… – См.: И. П. Эккерман, «Разговоры с Гёте в последние годы его жизни»: «Все мои стихотворения – стихотворения „на случай“» (запись от 18 сентября 1823 г., перевод Н. Ман).

С. 539. Бернард Шоу пытался найти ее… — Речь идет об эссе Шоу «Toujours Шекспир» (1896).

…«that struts and frets his hour…»… – «Макбет», V, 5.

С. 540. «Воспой, о Муза…» – первая строка «Илиады». В переводе Н. Гнедича: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса…».

С. 541. У Шекспира есть строка… — Отсылка к сонету XXVII.

С. 543. Я всегда воображал рай… — Цитата из стихотворения «О дарах», упоминаемого ниже.

С. 547. Тамирис (Фамир, Фамирид) – певец в греческой мифологии, упоминается в «Илиаде» (II, 594–596), герой не сохранившейся трагедии Софокла; русскому читателю известен по драме Иннокентия Анненского «Фамира-кифаред» (опубл. 1913).

…Уайльд говорил… — В эссе «Критик как художник».

«De la musique avant toute chose…» — Начало знаменитого стихотворения Верлена «Искусство поэзии» (сборник «Давно и недавно», 1884).

С. 549. Уолтер Сэвидж Лэндор (1775–1864) – английский писатель, историк литературы и литературный критик.

С. 550. Демокрит… выколол себе… глаза… — Здесь – цитата из упоминавшегося выше стихотворения «Хвала тьме».

С. 551. …стихи… Луиса де Леона… — Знаменитая ода «Жизнь в уединении», написанная по мотивам Горация.

Франсиско де Салинас (1513–1590) – испанский эрудит, музыкант, собиратель и теоретик музыки.

С. 552. …строчкой Гёте. — Из стихотворения «Китайско-немецкие времена года» (1827): «Schon ist alle Naehe fern».

С. 553. У меня есть стихотворение… — Ин. 1: 14 (сборник «Хвала тьме»).

…тема стихов… Россетти. — Борхес пересказывает стихотворение «Внезапный свет».

С. 554. Руперт Брук (1887–1915) – английский поэт.

С. 556. …строфа… Леконта де Лиля… — Цитируется вилланелла «В темную ночь, в штиль, под экватором» из сборника «Трагические стихотворения» (1884).

С. 560. …повторяю стихи Шиллера… – Вероятно, ошибка записи со слуха: скорее всего, имелся в виду Шелли.

Предисловия к «Вавилонской библиотеке»

«Вавилонская библиотека» – серия небольших томов, в которые вошли художественные тексты, отобранные Борхесом и сопровожденные его же кратким предисловием. Они были опубликованы в испанском издательстве «Siruela» в 1978–1986 гг.

С. 575. …и он умирает, непризнанный чиновниками… – В незавершенном романе «Замок» землемер К. не умирает.

В одном из них речь идет об императорском послании… – Имеется в виду рассказ «Императорское послание» (1917).

…в другом – о старике, который умирает, так и не побывав в соседней деревне… – Имеется в виду рассказ «Соседняя деревня» (1917).

…еще в одном – о соседях, которым никак не удается встретиться. – Имеется в виду рассказ «Обыкновенная история» (1917).

С. 576. …и стал охотником на тюленей… – На самом деле на морских котиков.

«The People of the Pit». – На самом деле этот сборник рассказов назывался «The People of the Abyss» («Люди бездны»).

С. 579. Он был большим другом Вагнера… – Вилье познакомился с Вагнером в 1869 г., когда отправился в Германию, чтобы написать репортаж о постановке оперы «Золото Рейна». Писатель провел в компании Вагнера несколько дней. Заметим, впрочем, что постановка была отложена. Вторая встреча имела место в 1870 г. в Брюсселе – на первой постановке «Лоэнгрина» на французском языке. По итогам этих поездок Вилье написал две статьи. Вилье особенно оценил драматургический талант Вагнера: как отмечают Р. Пальжан и А. Рэйт, пьеса Вилье «Аксель» с точки зрения структуры и стиля похожа на такие оперы Вагнера, как «Зигфрид» и «Тристан и Изольда». Вагнер также нередко упоминается на страницах рассказов Вилье. Более подробно об их взаимосвязи см.: Трофименко Т. М. Музыкальная драма Рихарда Вагнера и французская литература XIX в. (на материале произведений О. Вилье де Лиль-Адана) // Вестник Ивановского гос. ун-та. Серия «Гуманитарные науки», 2009. Вып. 3.

Смогу ли я написать стихотворение, в котором не будет Буэнос-Айреса? – В предисловии к своему поэтическому сборнику «Луна напротив» Борхес также обращается к этой мысли: «Нет произведения, которое бы не было порождением своего времени: даже чрезвычайно достоверный исторический роман „Саламбо“, главными героями которого являются наемники времен Пунический войн, – типичный французский роман XIX в. Мы ничего не знаем о литературе Карфагена – вполне возможно, она была чрезвычайно богатой, – но нам точно известно, что в ней не было книги, подобной роману Флобера» (перевод Б. Ковалева).

С. 581. В «Аналектах»… – «Аналектами Конфуция» в европейской традиции принято называть главную книгу конфуцианства и один из наиболее знаменитых текстов Китая «Лунь Юй».

«Сон в красном тереме» – один из четырех классических романов на китайском языке, написанный в XVIII в.

«Ляо-Чжай». – Имеется в виду книга Пу Сун-лина под названием «Ляо-чжай-чжи-и», которое в России принято переводить «Описание чудесного из кабинета Ляо» или «Рассказы о необычайном».

Герберт Аллен Джайлз (1845–1935) – британский синолог, переводчик, составитель и публикатор первого полного китайско-английского словаря; разработал и усовершенствовал систему романизации китайского языка – так называемую транскрипционную систему Уэйда–Джайлза.

Ад Пу Сун-лина напоминает преисподнюю Кеведо… – Ад описывается испанским поэтом и писателем Франсиско де Кеведо (1580–1645) в тексте «Сон о преисподней» (1627).

С. 582. Эдит Ситуэлл (1887–1964) – английская поэтесса и литературный критик.

С. 583. …мы нашли… – Под «мы» Борхес имеет в виду себя и своего друга Ксуля Солара, с которым они в 1930-е гг. внимательно читали, среди прочего, тексты П. Д. Успенского, что в итоге нашло отражение в знаменитом рассказе «Тлён, Укбар, Орбис Терциус».

Петр Демьянович Успенский (1878–1947) – русский философ, писатель-эзотерик, проявлявший интерес к проблеме четвертого измерения и неомистицизму. «Третий органон» – название одного из наиболее известных мистических текстов П. Успенского (1911).

Генри Паркер Мэннинг (1859–1956) – американский математик, автор «Неевклидовой геометрии» (1901) – первого труда на эту тему, выполненного на английском языке, а также знаковой работы «Что такое четырехмерная геометрия?» (1928).

Предисловия к «Личной библиотеке»

«Личная библиотека» – последний проект Борхеса. Книги серии были опубликованы в 1985–1986 гг. в Испании и Аргентине издательством «Emecé». Борхесу не удалось написать предисловия лишь к последним трем томам из задуманных семидесяти пяти. Предисловия были изданы отдельной книгой в 1988 г. На русском языке все предисловия читатель может найти в книге Борхес Х. Б. Атлас. Личная библиотека. М.: «Азбука-Аттикус», 2022.

С. 588. Иные гордятся каждой написанной книгой… — Цитата из стихотворения Борхеса «Читатель».

С. 589. …дворцы и галереи памяти… — Августин, «Исповедь», X, 8.

…в одном достаточно неизвестном литературном журнале. — Имеются в виду «Летописи Буэнос-Айреса»; Борхес был их главным редактором в 1946–1948 гг.

С. 590. Сегодня слово «апокрифический» обозначает «поддельный»… первое его значение – «тайный». — На это указывает Климент Александрийский («Строматы», I, 69); в значении «подложный» слово «апокрифический» фигурирует у Иринея («Против ересей», I, 20) и Тертуллиана («О целомудрии», 10, 12).

С. 591. …Тацит бегло сообщает о нем… — «Анналы», XV, 44.

…пятилетним мальчиком Иисус слепил из дорожной глины птиц… — «Книга о рождении благодатной Марии и детстве Спасителя», XXVII.

…ад… так зовут героя, который ведет спор с самим князем тьмы, Сатаной… — «Евангелие от Никодима», XXI.

С. 592. Гигес (Гиг, VIII–VII в. до н. э.) – царь древней Лидии; пришел к власти, умертвив своего предшественника; предание о кольце, даровавшем Гигесу невидимость, приводит в диалоге «Государство» Платон.

Констанс Гарнетт (1862–1946) – английская переводчица русской классической литературы от Гоголя до Чехова.

С. 595. …новый трепет. — Из отзыва Виктора Гюго (1859) о бодлеровских «Цветах зла».

С. 596. …удачи, которую Петроний… видел в сочинениях Горация. – «Сатирикон», CXVIII.

С. 597. Луи Агассис (1807–1873) – швейцарский геолог и натуралист, с 1846 г. работал в США, написал «Естественную историю Северной Америки».

Б. Дубин, Б. Ковалев, К. Корконосенко

Примечания

1

«О недостоверности и тщете наук» (лат.).

2

Крестный путь (лат.).

3

«Учение Будды», Мюнхен (нем.).

4

«La Nouvelle Revue Française» – «Новое французское обозрение» (фр.).

5

«Римский консул» (лат.).

6

По поводу двух абзацев в скобках переводчик проконсультировался с авторитетным современным китаистом, вот его отзыв: «То, что у Борхеса названо префиксами класса, мы обычно называем счетными словами, реже – классификаторами. Они не являются частью слова, а ставятся между числительным и существительным. Текст вполне осмыслен, хотя автор использует какую-то редкую латинскую транскрипцию». – Примеч. перев.

7

О дожде: лить как при потопе (исп.).

8

Совокупно прославлять (исп.).

9

Стекаться (исп.).

10

Перевод Н. Фарфель.

11

«В» (исп.).

12

Испанский неопределенный артикль в мужском роде и единственном числе, соответствует английскому «a», «an». В другом значении «un» – это число 1.

13

«Место» (исп.).

14

Испанский определенный артикль в женском роде и единственном числе.

15

В оригинале: «los alfileres» – «булавки».

16

В оригинале: «las lanzas» – «копья».

17

«О чьем имени» (исп.).

18

Перевод В. Рогова.

19

Прилагательное «ламанчский».

20

Вспоминать (исп.).

21

«Acordarse de» – вспоминать что-либо.

22

«Вспоминать» (о себе).

23

«Я вспоминаю» (исп.).

24

В геометрическом порядке (лат.).

25

«История философии в биографиях» (англ.).

26

Особого рода (лат.).

27

«Некоторые проблемы философии» (англ.).

28

«Введение в философию математики» (англ.).

29

«Наше знание окружающего мира» (англ.).

30

«О зрелищах» (лат.).

31

Однако amateur (любитель (фр.)) преисподних не пройдет мимо этих постыдных закоулков: ада сабеев, у чьих четырех высящихся друг над другом преддверий копятся струйки грязной воды, а главный вход – просторен, пылен и пуст; Сведенборгова ада, чьей тьмы отвергнутый Небом грешник попросту не различает, ада Бернарда Шоу («Man and Superman» («Человек и сверхчеловек» (англ.)), с. 86–137), где вечность тщетно пытаются скрасить роскошью, искусством, эротикой и честолюбием. – Примеч. автора.

32

«Догматика» (нем.).

33

Отвратительным в своем союзе со злыми бесами (лат.).

34

«Милость, в изобилии изливаемая на предводителя грешников», предисловие (англ.).

35

«Погребение в урнах» (англ.).

36

«Письма» (фр.).

37

Я удручен (фр.).

38

Любить (фр.).

39

Эти самые прекрасные стихи на свете (фр.).

40

«Смесь» (фр.).

41

Гиббон, «Упадок и разрушение Римской империи» (англ.; перевод В. Неведомского).

42

Перевод Н. Любимова.

43

Авторизованный текст (англ.).

44

«Годы учения (Вильгельма Мейстера)» (нем.).

45

«Смерть Артура» (ст.-фр.).

46

Назову «Человека-невидимку». Его герой – одинокий студент-химик среди безнадежной лондонской зимы – в конце концов понимает, что преимущества невидимости не покрывают ее недостатков. Он вынужден ходить голым и босым, чтобы торопящееся пальто или разгулявшиеся башмаки не переполошили весь город. Револьвер в прозрачной руке тоже не скрыть. Такая же история с пищей, пока она не усвоится. С самого утра его так называемые веки не защищают от света, и приходится учиться спать как бы с открытыми глазами. Прикрыть глаза призрачной рукой опять-таки не удается. На улицах его то и дело поджидают происшествия и не оставляет страх попасть под колеса. Приходится бежать из Лондона. Приходится укрываться под париком, темными очками, карнавальным носом, подозрительными бакенбардами и перчатками, чтобы никто не увидел, что он невидим. Раскрытый, он устраивает в глухой деревушке жалкое Царство Ужаса. Чтобы его оставили в покое, ранит человека. В конце концов полицейский комиссар травит его собаками, беглеца окружают возле железнодорожной станции и приканчивают.

Другой замечательный пример фантасмагорических подробностей среды – рассказ Киплинга «The Finest Story in the World» («Лучшая в мире повесть» (англ.)) из его сборника 1893 года «Many Inventions» («Разные выдумки» (англ.)). – Примеч. автора.

47

Ты – моя, и белая

Шея трепещет под моим поцелуем

(фр.).

48

Они не верили, что воробьиная дробь способна остановить котиков в их морях (англ.).

49

«Фрагменты тайных религий» (нем.).

50

«Документы гнозиса» (нем.).

51

Отец нерожденный (лат.).

52

Не следует множить сущности без необходимости (лат.).

53

Елена, страждущая дочь Господа. У легенды о ней есть множество пересечений с легендой о Христе. Елене приверженцы Василида приписали низменную плоть; предполагалось, что в Трою было похищено лишь eidolon (др.-греч.подобие), или призрак несчастной царицы. Одно восхитительное видение нас спасло, другое – вдохновило сражения и Гомера. Другие материалы на тему божественного происхождения Елены – «Федр» Платона и книга Эндрю Лэнга «Adventures among Books» (англ. «Приключения среди книг», с. 234–248). – Примеч. автора.

54

Это мнение – «Leben ist eine Krankheit des Geistes, ein leidenschaftliches Tun» (нем. «Жизнь есть болезнь духа, страстное деяние») – было растиражировано Карлейлем, который отметил его в своей знаменитой статье, опубликованной в «Foreign Review» в 1829 году. Не случайное совпадение, а важное переоткрытие агонии и блеска гностицизма – это пророческие «Весы» Уильяма Блейка. – Примеч. автора.

55

Перевод под редакцией Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова.

56

Перевод Н. Гнедича.

57

Перевод В. Жуковского.

58

Здесь и далее, если переводчик не указан, стихи даются в переводе Б. Ковалева.

59

Еще одна черта Гомера – щедрое использование противительных союзов. Вот несколько примеров:

Крикнул еще: «Умирай! а мою неизбежную смерть я

Встречу, когда ни пошлет громовержец и вечные боги!»

(«Илиада», XXII, перевод Н. Гнедича);

Их родила Астиоха в отеческом Актора доме,

Дева невинная, но в ее терем высокий явился

Мощный Арей и сопрягся на ложе таинственно с нею»

(«Илиада», II, перевод Н. Гнедича);

На волков кровожадных

Были похожи они, с несказанной отвагою в сердце;

Рвут они жадно на части оленя рогатого, в чаще

Леса поймавши его, а пасти багровы от крови

(«Илиада», XVI, перевод В. Вересаева);

Зевс пеласгийский, додонский, далекий владыка Додоны,

Хладной вовеки, где селлы, пророки твои, обитают,

Но, своих ног не омыв, они спят на земле обнаженной

(«Илиада», XVI, перевод В. Вересаева);

Радуйся, богом любимая! Прежде чем полный свершится

Год, у тебя два прекрасные сына родятся (бесплоден

С богом союз не бывает), и их воспитай ты с любовью.

Но, возвратяся к домашним, мое называть им страшися

Имя; тебе же откроюсь: я бог Посейдон-земледержец

(«Одиссея», XI, перевод В. Жуковского);

Видел я там, наконец, и Гераклову силу, один лишь

Призрак воздушный; а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушал близ супруги Гебеи, цветущей

Дочери Зевса от златообутой владычицы Геры

(«Одиссея», XI, перевод В. Жуковского).

Добавляю красочный перевод этого последнего отрывка, сделанный Джорджем Чапменом:

Down with these was thrust

The idol of the force of Hercules,

But his firm self did no such fate oppress.

He feasting lives amongst th’Immortal States

White-ankled Hebe and himself made mates

In heav’nly nuptials. Hebe, Jove’s dear race

And Juno’s whom the golden sandals grace.

(Был призрак там Геракла грозных сил,

Но сам Геракл к Олимпу воспарил,

Где свадьбу учинил с прекрасной Гебой,

Чья белизна и стать – услада неба, —

Она дитя Юпитера с Юноной,

В сандальи золотые облаченной) (англ.).

– Примеч. автора.

60

«Жизнь и смерть Ясона» (англ.).

61

«Деяния и подвиги благородного и отважного рыцаря Ясона» (фр.).

62

Волков, медведей ждут кентавров стрелы (англ.).

63

Кентавров быстроглазых (англ.).

64

Ср. с другим стихом: «Cesare armato, con li occhi grifagni» («Inferno». Ад IV, 123). – Примеч. автора.

65

По лицам их читать могла царица:

Несказанное наслажденье длится

Для тружеников этих горьких вод

(англ.).

66

…уже достаточно близки,

Чтоб рассмотреть под ветром завитки

На белой наготе, стремятся взгляды

К златой росе, скрывающей услады

(англ.).

67

С течением времени образ сирен менялся. Первый их историк, Гомер, в двенадцатой песне «Одиссеи» не описывает их наружность; у Овидия это птицы с красноватым опереньем и лицами юных дев; у Аполлония Родосского они кверху от пояса женщины, а нижняя часть туловища у них как у морских птиц; у несравненного Тирсо де Молины (и в геральдике) они «полуженщины, полурыбы». Не менее спорна и их природа: Лемприер в своем классическом словаре называет их нимфами; в словаре Кишерá они чудовища, а в словаре Грималя – демоны. Живут они на каком-то западном острове, вблизи острова Кирки, однако мертвое тело одной из них, Партенопы, было прибито волнами к берегу Кампаньи и дало имя славному городу, ныне называемому Неаполь. Географ Страбон видел ее могилу и наблюдал бег с факелами и игры, периодически справлявшиеся в ее память.

В «Одиссее» говорится, что сирены завлекают моряков и топят суда и что Улисс, дабы слышать их пенье и все же остаться живым, заткнул уши своим спутникам воском, а себя приказал привязать к мачте. Сирены, соблазняя его, обещали ему всеведение:

Здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец,

Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав;

Кто же нас слышал, тот в дом возвращается, многое сведав,

Знаем мы все, что случилось в Троянской земле и какая

Участь по воле бессмертных постигла троян и ахеян;

Знаем мы все, что на лоне земли благодатной творится

(Песнь двенадцатая, 187–191, перевод В. Жуковского).

В одной легенде, записанной знатоком мифологии Аполлодором в его «Библиотеке», говорится, что Орфей на корабле аргонавтов пел слаще, чем сирены, и по этой причине сирены побросались в море и были превращены в скалы, ибо им было суждено умереть, когда их чары окажутся бессильными. Также и Сфинкс, когда его загадку отгадали, бросился в пропасть.

В VI веке в северном Уэльсе поймали сирену и окрестили ее, и в некоторых старинных календарях она значится как святая под именем Мерджен. Другая сирена в 1403 году проскользнула через брешь в плотине и жила в Харлеме до самой своей смерти. Ее речей никто не мог понять, однако она научилась ткать и словно по наитию поклонялась кресту. Некий хронист XVI века рассудил, что она не была рыбой, ибо умела ткать, и не была женщиной, ибо могла жить в воде.

В английском языке различается классическая сирена (siren) и русалка с рыбьим хвостом (mermaid). На создание образа русалки, возможно, повлияли тритоны, младшие божества в свите Посейдона.

В десятой книге «Государства» Платона восемь сирен управляют движением восьми концентрических небесных сфер.

«Сирена – вымышленное морское животное», – читаем в одном словаре, посвященном чудовищам. – Примеч. автора.

68

Тела их в злате призрачно-прекрасном (англ.).

69

«Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (англ.).

70

В идоложертвенном ликующем костре

Я так и не сгорел, – о пурпур пенной крови!

(фр.; перевод Р. Дубровкина).

71

«О белизне кита» (англ.).

72

Перевод Г. Злобина.

73

Идолы (лат.).

74

Прекрасней солнца и прозрачней льдин.

Да, много слов; но ключ у них – один

(англ.; перевод Н. Трауберг).

75

Да, много слов; но ключ у них – Один (англ.).

76

Модель (фр.).

77

«Швейцарская формула согласия» (лат.).

78

В переводе я следую латинской версии: «Diffusius tractavit Jobi afflictiones». Точнее, пожалуй, была английская: «Hath laboured more». – Примеч. автора.

79

Безвременной глагол времен (нем.).

80

В едином акте мышления (лат.).

81

Ориген усматривал в словах Священного Писания три смысла: исторический, нравственный и мистический, соответствующие в человеке его телу, душе и духу; Иоанн Скот Эриугена – неисчислимое множество смыслов, подобное переливам оперения павлина. – Примеч. автора.

82

Самсон: Я точно в стену упрусь, отбиваясь от каждого мужчины или девки из этого дома; Абрам: Это вы на нас закусили палец, синьор? (англ.)

83

Перевод М. Салье.

84

«Синьор Иоганн» (ит.).

85

Перевод А. Франковского.

86

Сочинения (англ.).

87

«Избранные фрагменты» (фр.).

88

Рубеж веков (фр.).

89

«Он направился прямо к спальне принцессы, которая, не ожидая его возвращения, приняла на своем ложе одного из самых ничтожных слуг своего дворца» (фр.).

90

«Принять на своем ложе» (фр.).

91

«И в этом дворце хранится в пыли последняя информация о событиях жизни царей» (англ.).

92

Речь о Марке Антонии, которого осуждает в своем обращении Цезарь:

…на Альпах

Ты, говорят, едал такое мясо,

Которого уж вид один иным

Смертелен был…

(перевод Д. Михаловского).

В этих строках, на мой взгляд, угадывается инвертированное отражение зоологического мифа о василиске, змее со смертоносным взглядом. Плиний («Естественная история», Книга восьмая, абзац 53) ничего не сообщает нам о посмертных способностях этого змея, но говорит о соединении двух идей: увидеть и погибнуть (vedi Napoli e poi mori – увидишь Неаполь и можешь умирать (ит.)). Весьма вероятно, что это повлияло на Шекспира.

Взгляд василиска ядовит; Божество же, напротив, может убивать чистым великолепием – или чистым излучением «маны». Богу невозможно посмотреть в глаза. Моисей закрыл лицо на горе Хорив, потому что боялся Его увидеть; Хаким, пророк Хорасана, носил четырехслойную чадру из белого шелка, чтобы не ослепить людей (см. также Ис. 6: 5 и 1 Цар. 19: 13). – Примеч. автора.

93

«Стихотворения и баллады – в ознаменование дружбы, которую я всегда считал величайшей для меня честью» (англ.).

94

Ночь звезд, прервавших свой привычный бег,

В изношенное платьице одета:

Как день Воскресный, вечный словно век,

Она для тех, кто ждет приход рассвета

(англ.).

95

Взойдя на холм в цветастой шемизетке,

На палочке мне солнце показала,

Росой медовой с губ дала напиться

И щек огнем мой пламень охлаждала

(англ.).

96

Непоследовательность (фр.), высота (фр.), во славу (лат.), ванна (ит.), насыщенный язык (фр.), вендетта (ит.).

97

«Сулейман, сын Давида (да снизойдет мир на обоих)» (англ.).

98

Соломон Дэвидсон (англ.).

99

«Царь Самарканда в Стране Варваров» (англ.).

100

«Человек гнева» (англ.).

101

Доведение до абсурда (лат.).

102

Модель (фр.).

103

«Книга тысячи ночей и одной ночи» (англ., фр.).

104

Перевод М. Салье.

105

Перевод И. Петровского.

106

«Универсальная библиотека» (нем.).

107

«Ассирологического временника» (нем.).

108

Восточное изделье, в шаре шар (англ.).

109

Неустроенности (нем.).

110

Усложнение, заведомая трудность (фр.).

111

«Скандальное происшествие с отцом Брауном» (англ.).

112

Развязка (фр.).

113

«Клуб самоубийц» (англ.).

114

«Град Божий» (лат.).

115

«Дева приходит опять, приходит Сатурново царство…» (лат.; перевод С. Шервинского).

116

Сомнения тут быть не может. Еще в 1874 году Ницше высмеял пифагорейское учение, что история повторяется циклически («Vom Nutzen und Nachteil der Historic» – «О пользе и вреде истории»). – Примеч. автора.

117

«Невинность становления» (нем.).

118

«История греко-римской философии» (лат.).

119

«Наследие» (нем.).

120

Об этом мнимом подтверждении Нестор Ибарра пишет: «Случается также, что какое-то новое впечатление нахлынет как воспоминание, и нам чудится, будто мы узнаем предметы или события, о которых мы точно знаем, что встречаемся с ними впервые. Полагаю, что здесь дело в странном поведении нашей памяти. Было прежде какое-то впечатление, однако за порогом сознания. Спустя краткое время раздражители начинают действовать, однако на сей раз мы воспринимаем их в сознании. Тут включается память и явственно сообщает нам ощущение „dé jà vu“, однако ссылку на прошлое локализует она неправильно. Пытаясь объяснить бледность и смутность воспоминания, мы приписываем ему значительное удаление во времени, порой отсылаем его еще дальше нас самих, в какое-то прошлое существование. На самом же деле тут непосредственное прошлое, и пропасть, отделяющая нас от него, – это пропасть нашей рассеянности» (в оригинале – по-французски). – Примеч. автора.

121

Вечность в предыдущем прошлом (лат.).

122

Движение вспять до бесконечности (лат.).

123

Не во времени, но вместе со временем началось Творение (лат.).

124

Сходное понятие времени у схоластов, которые представляли его движением из потенциального в актуальность. Ср. вечные объекты Уайтхеда, конституирующие «царство возможного» и вступающие во время. – Примеч. автора.

125

Каждое издание которого вызывает сожаление о предыдущем (фр.).

126

Живущий, Сын Того, Кто Бдит, невероятный метафизический Робинзон из повести Абубекра Ибн Туфейля, ест только те плоды и ту рыбу, которых на острове в достатке, всегда памятуя о сохранности вида, о том, что Вселенная не должна обеднеть по его вине. – Примеч. автора.

127

Не хотелось бы расставаться с платонизмом, какой он ни есть замороженный, не сделав еще одного замечания, которое желательно принять к сведению. Родовое может быть более насыщенным, чем конкретное. Примеров предостаточно. Когда я был маленьким и жил летом на севере, меня очень занимали бескрайняя равнина и люди, пившие в кухне мате; каков же был мой восторг, когда я узнал, что эта бескрайность и есть «пампа», а эти люди – «гаучо». То же самое происходит с мечтательными людьми, когда они влюбляются. Общее (без конца повторяемое имя, определенный тип, отчизна и приписываемая ей завидная судьба) берет верх над индивидуальными чертами, с которыми приходится мириться во имя прекрасного образца.

Крайнее выражение этого – влюбляющийся понаслышке, персонаж, весьма распространенный в персидской и арабской литературах. Услышать описание прелестей царицы, чьи власы – ночь разлуки, лицо краше райского дня, грудь затмевает свет луны и словно выточена из слоновой кости, чья походка приводит в отчаяние антилоп и устыжает гибкие ивы, чьи бедра клонят к земле, а ступни узки, как наконечник копья… услышать и влюбиться в нее до смерти и умопомрачения – одна из традиционных тем «Тысячи и одной ночи». См. историю Бадр Басима, сына Шахрамана, или Ибрахима и Джамилы. – Примеч. автора.

128

«Вечность есть чистое настоящее, а также безраздельное наслаждение бесконечностью» (лат.).

129

«Объята таинством, сияет Троица» (лат.).

130

Безвременнóй глагол времен (нем.).

131

«Истинная христианская религия» (лат.).

132

Универсалии прежде вещей (лат.).

133

Универсалии внутри вещей (лат.).

134

Универсалии после вещей (лат.).

135

Представление о том, что человеческое время несоизмеримо с божественным, можно встретить в одной из исламских традиций цикла мирадж. Известно, что Пророк, унесенный на седьмое небо сверкающим конем Ал Бураком, на небесах беседовал с населявшими их патриархами и ангелами и что потом, когда пришлось ему пересекать сферу Единого, длань Господня коснулась его плеча, оледенив холодом его сердце. Отрываясь от земли, Ал Бурак задел копытом и опрокинул кувшин с водой, но, когда на обратном пути Пророк его поднял, кувшин оказался полон. – Примеч. автора.

136

«Вечность есть всецелое и совершенное обладание беспредельной жизнью» (лат.).

137

«Вечность – это обыкновенное сейчас, бесхитростное и блистательное достижение бесконечности вещей» (лат.).

138

Вечно (лат.).

139

Иисус Христос сказал: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне». Само собой разумеется, Пелагия обвинили в том, что он вклинивается между Христом и детьми, уготовляя им тем самым ад. Его имя, как и имя Афанасий (Сатанасий), располагало к каламбурам: всякий твердил, что Пелагий (Pelagius) значит «море зла» (pelagus – море). – Примеч. автора.

140

«Божественная милость упраздняет зло, вечная жизнь поглощает смерть, а блаженство – ничтожество» (лат.).

141

«О разделении природы, в 5 книгах» (лат.).

142

Не зная того (фр.).

143

Перевод Ф. Петровского.

144

С точки зрения вечности (лат.).

145

Бесхитростное и блистательное достижение бесконечности вещей (лат.).

146

«Великое искусство света и тени» (лат.).

147

«Золотая лихорадка» (англ., фр.).

148

Слезная комедия (фр.).

149

Смысл существования (фр.).

150

Стандарта (англ.).

151

Пышущий жизнью (англ.).

152

«Cчастье» (фр.).

153

Безделушки (фр.).

154

Бережливость (фр.).

155

Перевод С. Займовского.

156

Каталонская форма имени Р. Луллия.

157

«Великое всеобщее искусство» (лат.).

158

«Великое искусство света и тени» (лат.).

159

Она здорово работает (фр.).

160

«Смешное наваждение» (фр.).

161

Перевод М. Кудинова.

162

«В кабачке „Плывут две птички“» (англ.).

163

«Книги Пингвина» (англ.).

164

«Кай Лунь разворачивает свою циновку» (англ.).

165

«Кто есть кто» (англ.).

166

з

(Перевод А. Сергеева.)

167

«Свершение Т. С. Элиота» (англ.).

168

«Назначение поэзии и назначение критики» (англ.).

169

«Ковбои Севера и Юга» (англ.).

170

«Скользящий ковбой» (англ.).

171

«Дымка, конь ковбоя» (англ.).

172

«Страна коров» (англ.).

173

«Песок» (англ.).

174

«Одинокий ковбой» (англ.).

175

«Восход» (англ.).

176

«Раковина» (фр.).

177

«Смесь» (фр.).

178

«Частное мнение» (англ.).

179

«Рассказы, эссе и стихи» (англ.).

180

«Библиотека для всех» (англ.).

181

Смертельна рана и моя (англ.).

182

«Театр варьете» (англ.).

183

Собрание стихов и пьес (англ.).

184

Безделушки (фр.).

185

«Тайна большого лука» (англ.).

186

«Мозаика» (англ.).

187

«Китайские народные сказки» (нем.).

188

Элегантный (ит.).

189

Наэлектризованный (ит.).

190

Бар (ит.).

191

Там, где пьют (ит.).

192

«С наилучшими намерениями» (англ.).

193

«Непобежденные» (англ.).

194

Прямой, откровенный (англ.).

195

«Солнечные блики» (англ.).

196

«Эластичный человек» (фр.).

197

Перевод Л. Кириллиной.

198

Перевод А. Штукина.

199

Перевод А. Штукина.

200

Перевод А. Штукина.

201

«Конечно, Вителли!» (англ.).

202

Перевод А. Голембы.

203

«Работа в работе» (англ.).

204

Каламбуров (англ.).

205

«Geschichte der deutschen National-Literatur». – Примеч. автора.

206

Назвав наших лучших поэтов,

Нельзя не сказать обо мне.

(Перевод С. Маршака.)

207

Сильные молчаливые люди (англ.).

208

Противоречие в определении (лат.).

209

Логика сердца (фр.).

210

«Лирическое интермеццо».

211

Сверхчеловеки (нем.).

212

Правдивое иногда кажется неправдоподобным (фр.).

213

Жизненное пространство (нем.).

214

«Путеводитель по новому миру. Пособие по созидательному обновлению мира» (англ.).

215

«Человек, который совратил Гедлиберг» (англ.).

216

«Предназначение гомо сапиенс», «Здравый смысл о войне и мире» (англ.).

217

«Давайте задумаемся» (англ.).

218

«Свободная мысль и официальная пропаганда» (англ.).

219

«Речи к немецкой нации» (нем.).

220

«Смесь» (англ.).

221

«Вчера и сегодня», «Статьи последнего времени» (англ.).

222

«В Песнях Древнего Рима» Маколея (столь критикуемых Арнольдом) Рим предстает чуть ли не метафорой Англии; ощущение идентичности между ними – основная тема «Пака с Волшебных Холмов» Киплинга. Сравнение Имперского Рима с мимолетной и напыщенной Impero, состряпанной Муссолини в тени Третьего рейха, выглядит почти словесной игрой. – Примеч. автора.

223

Не имея под рукой оригинала, цитирую испанский перевод Менендеса-и-Пелайо («Сочинения Марка Туллия Цицерона», III, с. 88). Дейссен и Маутнер говорят о мешке букв, не упоминая золота; не исключаю, что «знаменитый библиофаг» золото прибавил от себя, прибрав к рукам мешок. – Примеч. автора.

224

Строго говоря, хватило бы и одной бессмертной обезьяны. – Примеч. автора.

225

«Кристаллы сна» (нем.).

226

«Ничто не умирает» (англ.).

227

«Nachvedische Philosophie der Inder» (нем. «Постведическая философия индийцев»), 318. – Примеч. автора.

228

Перевод Ю. Айхенвальда.

229

В этой поэме XV века есть видение «трех великих колес»: первого, неподвижного, то есть – прошедшего; второго, вращающегося, – настоящего; третьего, неподвижного, – будущего. – Примеч. автора.

230

«Третий органон» (лат.).

231

За полвека до того, как эту идею предложил Данн, «абсурдное предположение второго времени, в котором течет, быстро или медленно, первое», было открыто и отвергнуто Шопенгауэром в его «Мире как воля и представление». Это фиксируется на с. 829 второго тома этой книги в историко-критическом издании Отто Вайса. – Примеч. автора.

232

Эта фраза чрезвычайно показательна. В 21-й главе книги «Эксперимент со временем» Данн говорит о том, что одно время может быть перпендикулярно другому. – Примеч. автора.

233

«Вальпургиева ночь» (нем.).

234

Они в балаганно-озабоченном молчании испили Эппова мясопродукта, животворящего какао; темная лошадка без седока тенью проходит финишный столб, лунно-пенная грива и звезды-зрачки; ложе зачатия и рождения, ложе смерти в призрачном круге свечей (англ.).

Французский перевод не слишком удачен: «Lit nuptial, lit de parturition, lit de mort aux spectrales bougies». Но виноват тут, понятно, лишь язык, бедный сложными словами. – Примеч. автора.

235

«Вероисповедание врачевателя» (лат.).

236

Перевод С. Хоружего.

237

В религиозной поэзии такое противопоставление – явление обыденное. Вероятно, самый яркий пример – из предпоследней строфы «Гимна Богу, моему Богу, написанного во время болезни» (23 марта 1630), автор которого Джон Донн:

We think that Paradise and Calvary,

Christ’s Cross, and Adam’s tree, stood in one place,

Look Lord, and find both Adams met in me;

As the first Adam’s sweat surrounds, my face,

May the last Adam’s blood my soul embrace.

(Голгофа – там, где рай шумел земной,

Распятье – где Адам сорвал свой плод…

Так два Адама встретились со мной:

От первого – на лбу горячий пот,

Второй – пусть кровью душу мне спасет

(англ.; перевод Д. Щедровицкого). – Примеч. автора.

238

«Пуп» (греч.).

239

«Отец и Сын» (англ.).

240

«С якоря снимаемся, курс – Арарат» (англ.).

241

Конец света (лат.).

242

Ср.: Spencer H. Facts and Comments (Спенсер Г. Факты и комментарии), 1902, р. 148–151. – Примеч. автора.

243

Сотворение из ничего (лат.).

244

«Анализ мышления» (англ.).

245

«Гений христианства» (фр.).

246

«Не состарившись, природа в своей невинности была бы менее прекрасна, чем ныне в своей испорченности» (фр.).

247

Перевод А. Бобовича.

248

«О поразительных тайнах природы» (лат.).

249

«Вероисповедание врачевателя» (лат.).

250

«К вечности – через звезды» (фр.).

251

«Диалоги о естественной религии» (англ.).

252

Перевод С. Церетели.

253

Перевод Е. Ледникова и А. Никифорова.

254

«Исследование значения и истины» (англ.).

255

Перевод А. Гаврилова.

256

То есть (лат.).

257

Перевод Ю. Айхенвальда.

258

Перевод А. Гаврилова.

259

«Опыт о подлинной символике и о философском языке» (англ.).

260

«Жизнь и эпоха Джона Уилкинса» (англ.).

261

«Философский словарь» (нем.).

262

«Дельфы» (англ.).

263

«Опасные мысли» (англ.).

264

Луна (англ.).

265

Теоретически количество систем счисления неограниченно. Самая сложная (пригодная для богов и ангелов) должна бы содержать бесконечное количество знаков, по одному для каждого числа; для самой простой требуется только два знака. Нуль обозначается как 0, один – 1, два – 10, три – 11, четыре – 100, пять —101, шесть – 110, семь – 111, восемь – 1000. Это изобретение Лейбница, стимулом для которого (мне кажется) послужили загадочные гексаграммы «Ицзин». – Примеч. автора.

266

«Диалоги о естественной религии» (англ.).

267

Разрозненные части (лат.).

268

«Философия стиля» (англ.).

269

«Венецианский купец» (англ.).

270

«Разговор с ангелом» (англ.).

271

«Кембриджская история английской литературы» (англ.).

272

Перевод Б. Зайцева.

273

Литературе, но не мистике: избранный грешниками ад Сведенборга – «De Coelo et Inferno» (лат. «О небесах и аде»), 545, 554 – создан, конечно, раньше. – Примеч. автора.

274

Царство скорби (ит.).

275

«Глава о снах» (англ.).

276

«Человек, который был Четвергом» (англ.).

277

Аромат и подарок одного мгновения (англ.).

278

«Восточная библиотека» (фр.).

279

«Четыре Фахреддина» (фр.).

280

«Воображаемые темницы» (ит.).

281

«Общедоступная библиотека» (англ.).

282

«Защита поэзии» (англ.).

283

«Аргонавты времени» (англ.).

284

«Машина времени» (англ.).

285

«Эдда Сэмунда» (лат.).

286

«Чувство прошлого» (англ.).

287

«The Sense of the Past» я не читал, но знаю по исчерпывающему анализу Стивена Спендера в его книге «The Destructive Element» (англ. «Подрывной элемент») (с. 105–110). Джеймс дружил с Уэллсом, об их отношениях см. пространный «Experiment in Autobiography» (англ. «Опыт автобиографии») последнего. – Примеч. автора.

288

В середине XVII столетия автор пантеистических изречений Ангелус Силезиус писал, что все блаженные – одно (нем. «Cherubinischer Wandersmann» («Херувим-странник»), V, 7), а предназначение каждого христианина – стать Христом (op. cit., V, 9). – Примеч. автора.

289

Невыразимые и повторяющиеся беспредельности (англ.).

290

«Поворот винта» (англ.); «Процесс» (нем.); «Путешественник по земле» (фр.).

291

Мне этот край – родной.

Все это было (век назад?):

Трава под каменной стеной

И острый аромат,

Вздыхавший вал, маяк ночной…

(англ.).

292

Перевод И. Бернштейн.

293

«Рассказы на веранде» (англ.).

294

«Урок мастера» (англ.).

295

«Поворот винта» (англ.).

296

«Священный источник» (англ.).

297

«Унижение Нортморов» (англ.).

298

«Американец» (англ.).

299

«Смерть льва» (англ.).

300

«Ремесло прозы» (англ.).

301

«Гончая и рог» (англ.).

302

«Разрушительный элемент» (англ.).

303

«Введение в философию математики» (англ.).

304

«Если» (англ.).

305

Провозвестник здесь, как и в других случаях, многократно ценней последователей. – Примеч. автора.

306

«Плохое начало»; «Садовник»; «Прежняя церковь в Антиохе» (англ.).

307

«Койка номер 29»; «Пышка» (фр.).

308

«Путь паломника» (англ.).

309

«Путешествие на небо» (англ.).

310

«История китайской литературы» (англ.).

311

«Антология китайской литературы» (фр.).

312

«О природе вещей» (лат.).

313

Мой ад везде со мной. Ад – это я (англ.).

314

«Человек и сверхчеловек» (англ.).

315

Перевод З. Венгеровой.

316

«Генерал умирает на рассвете» (англ.).

317

«Гражданин Кейн» (англ.).

318

«Изыскания о морали» (англ.).

319

Некоторые зрители вопрошают: если допустима узурпация голоса, то почему бы не позаимствовать и фигуры? Когда же система обретет совершенство? Когда мы воочию узрим Хуану Гонсалес в роли Греты Гарбо в роли шведской королевы Кристины? – Примеч. автора.

320

Знатоков (фр.).

321

«Осмотр достопримечательностей – это искусство разочарования» (англ.).

322

«Современные художники» (англ.).

323

Одни мы были, был беспечен каждый («Ад», V, 129) (ит.; здесь и далее перевод М. Лозинского).

324

Мрачный, жуткий, роковой (англ.).

325

Жуткий (нем.).

326

Ужас, жуть (англ.).

327

«Глава о снах» (англ.).

328

«Человек, который был Четвергом» (англ.).

329

Carcere cieco, склеп слепой, говорит об Аде Вергилий («Чистилище», XXII, 103; «Ад», X, 58–59). – Примеч. автора.

330

Настолько сон меня опутал ложью… («Ад», I, 11)

331

Таков и я… («Ад», IV, 39)

332

Мой господин, учитель мой, скажи («Ад», IV, 46).

333

Аверроис, толковник новых дней («Ад», IV, 144).

334

И хищноокий Цезарь, друг сражений («Ад», IV, 123).

335

Поодаль я заметил Саладина («Ад», IV, 129).

336

Скажу, продолжив, что до башни этой… («Ад», VIII, 1)

337

«Поэзия Данте» (ит.).

338

Мы поднялись на холм, который рядом,

В открытом месте, светел, величав…

(«Ад», IV, 115–116)

339

Здесь просторней эфир,

[И поля облекает он светом]

(«Энеида», IV, 640).

340

Данте в начальных песнях «Комедии» представляет собой (Джоберти относит это ко всей поэме) «несколько больше, чем просто свидетеля того, как развивается придуманный им сюжет». («Primato morale e civile degli italiani» 〈ит. «О моральных и гражданских началах итальянского народа»〉, 1840.) – Примеч. автора.

341

Мирской молвы многоголосый звон —

Как вихрь, то слева мчащийся, то справа;

Меняя путь, меняет имя он

(«Чистилище», XI, 100–102).

342

И эта честь умножилась весьма,

Когда я приобщен был к их собору

И стал шестым средь столького ума

(«Ад», IV, 100–102).

343

Но злей, чем горе, голод был недугом (ит.).

344

Ты дал нам эти жалкие тела —

Возьми их сам…

(«Ад», XXXIII, 62–63)

345

«История итальянской литературы» (ит.).

346

Луиджи Пьетробоно («Ад», с. 47) пишет, что слово «голод» не обличает вину Уголино, но подталкивает на догадки о ней, не погрешая ни против искусства, ни против исторической правды. Достаточно того, что эта вина для нас «не исключена». – Примеч. автора.

347

И в ребра зубы острые впились («Ад», XXXIII, 35–36).

348

«Очерки морали» (англ.).

349

В качестве курьеза напомню две двусмысленности. Первая – «кровавый полумесяц» Кеведо, отсылающий разом к полю боя и к турецкому знамени; вторая – «mortal moon» («бренная луна») из 107-го шекспировского сонета, где имеются в виду небесное светило и королева Англии. – Примеч. автора.

350

Казнятся этим стонущим огнем

И ввод коня, разверзший стены града…

(«Ад», XXVI, 58–59)

351

«О Граде Божием» (лат.).

352

«Одиссей в Аду». Берлин, 1942 (нем.).

353

Боюсь, безумен буду я, не боле («Ад», II, 35). В русском переводе прилагательные не совпадают. – Примеч. перев.

354

Как тот [Катон] назначил («Чистилище», I, 133).

355

«Представления о загробном мире у Данте» (нем.).

356

Я не апостол Павел, не Эней («Ад», II, 32).

357

См.: Джованни Папини, «Dante vivo» 〈ит. «Живой Данте»〉, III, 34. – Примеч. автора.

358

См.: Морис де Вульф, «Histoire de la philosophie médiévale» 〈фр. «История средневековой философии»〉. – Примеч. автора.

359

Мирской молвы многоголосый звон —

Как вихрь, то слева мчащийся, то справа;

Меняя путь, меняет имя он

(«Чистилище», XI, 100–102).

360

Отчасти предсказанному классической метафорой сна как сцены. См. у Гонгоры в сонете «Воображенье» («Сон как распорядитель представленья / Возводит невесомые подмостки, / Воздушной плотью тени облекая»), или у Кеведо во «Сне о смерти» («И застав мою освободившуюся душу праздной, стряхнувшей бремя внешних чувств, со мной и приключилась следующая комедия; ее представили втайне мои душевные силы, так что я был для нее и публикой, и сценой»), или у Аддисона в 487-м выпуске «Зрителя» («спящая душа сама себе подмостки, публика и труппа»). Столетиями раньше пантеист Омар Хайям сложил четверостишие, в буквальном переводе Мак-Карти звучащее так: «Теперь тебе не от кого скрываться, / Ты – в любой сотворенной вещи. / На радость себе рождаешь эти чудеса, / Сам и сцена, и зритель». – Примеч. автора.

361

Был правдою мой Зодчий вдохновлен («Ад», III, 4).

362

«Поэзия Данте» (ит.).

363

Эндрю Лэнг пишет, что Дюма плакал при смерти Портоса. Невозможно не ощущать, что чувствует Сервантес, когда умирает Алонсо Кихано: «Все окружающие продолжали сокрушаться и оплакивать его, Дон Кихот же в это время испустил дух, попросту говоря – умер». – Примеч. автора.

364

Все понять значит все простить (фр.).

365

Ср. «О монархии», I, 14; «Чистилище», XVIII, 73; «Рай», V, 19. Но красноречивей всего великие слова XXXI песни «Рая»: «Tu m’hai di servo tratto a libertate» 〈ит. «И вывел дух из рабства на свободу»〉, 85. – Примеч. автора.

366

Неоспоримое решение Бога (лат.).

367

«Церковная история народа англов» (лат.).

368

Беда и в Испании ищет риторические фигуры. Так, в качестве примера синекдохи (часть вместо целого) он приводит 14-й стих первой главы Евангелия от Иоанна: «И Слово стало Плотию…» Строго говоря, Слово стало не только плотью, но и костяком, хрящами, водой и кровью. – Примеч. автора.

369

Отец которых Вотан (лат.).

370

И в это пламя нисхожу нетленной («Ад», II, 93).

371

Вергилий, мне для избавленья данный («Чистилище», XXX, 51).

372

Взгляни-ка на того, с мечом в руке («Ад», IV, 86).

373

Туда теснимый, где лучи молчат («Ад», I, 60).

374

Луны в благосклонном молчанье безмолвной («Энеида», II, 255).

375

Отрадный цвет восточного сапфира («Чистилище», I, 13).

376

В начальной строфе «Одиночеств» Гонгоры мы читаем:

Была пора весеннего цветенья,

когда хитрец, подложный вор Европы,

украшенный двурогою луною

и облаченный в Солнце золотое,

небесной красотою

в сапфирных долах пас свои светила

(перевод Б. Дубина).

Стих «Чистилища» – утончен; стих «Одиночества» – подчеркнуто пышен. – Примеч. автора.

377

Перевод С. Маршака.

378

Бодлер в стихотворении «Раздумье» пишет: «Подруга, слышишь ли, как шествует к нам Ночь…» (перевод М. Донского). Тихая поступь ночи не должна быть слышна. – Примеч. автора.

379

«Кольцо и Книга» (англ.).

380

О нежная Любовь, полуангел, полуптица… (англ.)

381

Подобным же образом в «Монадологии» (1714) Лейбница говорится, что универсум состоит из универсумов более низкого порядка, которые, в свою очередь, содержат универсум, и так до бесконечности. – Примеч. автора.

382

Ужасающе огромное чудовище (лат.).

383

Любите справедливость (лат.).

384

Помпео Вентури возражает против высокой чести, оказанной Рифею, герою, который до сих пор был известен лишь по нескольким стихам «Энеиды» (II, 339, 426). Вергилий считает его самым справедливым из троянцев и, описывая его кончину, смиренно добавляет: Боги судили не так (II, 428). Во всей литературе нет о нем больше никакого упоминания. Возможно, Данте привлекала расплывчатость его облика. Ср. комментарии Казини (1921) и Гвидо Витали (1943). – Примеч. автора.

385

«Что я видел в Америке» (англ.).

386

Катиби, автор «Слияния двух морей», восклицает: «Я, как и Аттар, из садов Нишапура, но я – шип, а он был розой». – Примеч. автора.

387

Сильвина Окампо («Лирические пространства», 12) изложила этот эпизод в стихах следующего содержания:

Тот Бог был птицей птиц: как в зеркале глубоком,

роились птицы в нем, вмещаемые Богом,

как бы свое крыло, его крыло взметая,

смотря глаза в глаза, в которых – вся их стая

(перевод Б. Дубина). – Примеч. автора.

388

Я над самим тобою

Тебя венчаю митрой и венцом

(«Чистилище», XXVII, 141–142).

389

Но мой Вергилий в этот миг нежданный

Исчез, Вергилий, мой отец и вождь,

Вергилий, мне для избавленья данный

(«Чистилище», XXX, 49–51).

390

«Введение в „Божественную комедию“» (нем.).

391

«Оправдательное предисловие» (лат.).

392

Равной колесницей

Не тешил Рима даже Сципион

(«Чистилище», XXIX, 115–116).

393

Прочти, их описал Езекииль («Чистилище», XXIX, 100).

394

Позже я прочел у Франческо Торраки, что грифон в одном из итальянских бестиариев означал дьявола. Не знаю, уместно ли добавить, что в Эксетерском кодексе пантера, зверь с благозвучным голосом и сладким дыханием, означает Искупителя. – Примеч. автора.

395

Преображенный так, священный храм

Явил семь глав…

(«Чистилище», XXXII, 142–143)

396

Скажут, подобные уродства – не более чем изнанка прежней «Красоты». Все так, но они полны смысла… В аллегорическом плане злобный орел означает гонения на первых христиан, лиса – ереси, дракон – Сатану, Магомета или Антихриста, семь глав – семь смертных грехов (Бенвенуто де Имола) или таинств (Бути), гигант – французского короля Филиппа IV Красивого. – Примеч. автора.

397

Тот, с кем навек я скована терзаньем («Ад», V, 135).

398

Так я воззвал; с улыбкой, издалека,

Она ко мне свой обратила взгляд;

И вновь – к сиянью Вечного Истока

(«Рай», XXXI, 91–93).

399

«Данте и католическая философия» (фр.).

400

И некий старец… на месте Беатриче мне предстал («Рай», XXXI, 59).

401

Где она? (XXXI, 64).

402

О госпожа, надежд моих ограда,

Ты, чтобы свыше помощь мне подать,

Оставившая след свой в глубях Ада…

(XXXI, 79–81)

403

«Blessed Demozel», «Счастливая красавица» Россетти, переведшего в свое время «Новую жизнь», тоже безутешна в раю. – Примеч. автора.

404

Так я взмолился; и она, так далека,

Казалось, улыбнулась и снова взглянула на меня…

(англ.)

405

Государство безлично, аргентинец же воспринимает только личностные отношения. Поэтому он не считает, что красть общественные деньги – преступление. Я лишь констатирую это, не обвиняя и не оправдывая никого. – Примеч. автора.

406

Ламедвовники, тридцать шесть праведников (идиш).

407

«Ким» (англ.).

408

«Строители моста» (англ.).

409

«Пак с холма Пука» (англ.).

410

«Надо быть абсолютно во всем современным» (фр.).

411

«Рыжекудрая красавица» (фр.).

412

«Книга образов» (нем.).

413

«Осенний день» (нем.).

414

«Апрельская ночь 1915 г.» (фр.).

415

Созвездьем расцвели немецкие гранаты

В лесу волшебном где живем теперь мы бал.

(Перевод Ю. Корнеева.)

416

Мой светлый Дюрандаль, мой меч булатный,

Как ты на солнце блещешь и сверкаешь.

(Перевод Ю. Корнеева.)

417

«Песня злосчастного в любви» (фр.).

418

«Желание» (фр.).

419

«Чудо войны» (фр.).

420

«Печаль звезды» (фр.).

421

«Рыжекудрая красавица» (фр.).

422

Щеголь (англ.).

423

Мастер чудовищ (лат.).

424

«Сфинкс» (англ.).

425

«Веер леди Уиндермир» (англ.).

426

Один с Христом, в сиротстве, брошенный людьми (англ.).

427

«Шатры кочевников» (фр.).

428

«Дом блудницы» (англ.).

429

«Симфония в желтом» (англ.).

430

«Душа человека при социализме» (англ.).

431

«Критик как художник» (англ.).

432

«Баллада Рэдингской тюрьмы» (англ.).

433

«Из глубины» (лат.).

434

Ср. любопытный тезис Лейбница, вызвавший такое возмущение Арно: «В понятие индивида заранее входит все, что с ним произойдет в будущем». Если следовать этому диалектическому фатализму, смерть Александра Великого в Вавилоне – такая же черта этого царя, как высокомерие. – Примеч. автора.

435

Фраза Рейеса, описывающего ею суть мексиканского характера («Солнечные часы», с. 158). – Примеч. автора.

436

Чувствительные комедии (фр.).

437

До меня времени не было, после меня – не будет,

Со мной оно рождается, со мной уходит.

Даниэль фон Чепко, «Шестьсот мудрых двустиший» (нем., лат.).

438

Ни одно изложение буддизма не обходится без «Милиндапаньхи», богословского трактата II века, написанного в форме диалога между царем Бактрианы Менандром и монахом Нагасеной. Последний утверждает: колесница царя – это не колеса, не кузов, не ось, не дышло и не хомут, но точно так же и человек – это не материя, не форма, не впечатления, не мысли, не инстинкты и не сознание. Он и не складывается из этих частей, и без них существовать не может… После многодневных дебатов Менандр (Милинда) обращается в буддистскую веру. На английский «Милиндапаньху» перевел Рис Дэвидс (Оксфорд, 1890–1894). – Примеч. автора.

439

«Принципы человеческого знания» (англ.).

440

Бытие, воспринятость (лат.).

441

«Мир как воля и представление» (нем.).

442

«Мышление человека» (англ.).

443

«Трактат о человеческой природе» (англ.).

444

«Диалоги» (англ.).

445

Для удобства читателей я взял миг пробуждения не из реальности, а из литературы. Если кто-то подозревает тут хитрость с моей стороны, пусть возьмет другой пример – скажем, из собственной жизни. – Примеч. автора.

446

«Годы учения Вильгельма Мейстера» (нем.).

447

Показательное, эталонное настоящее (англ.).

448

«Путь к социализму» (англ.).

449

«Проблема страдания» (англ.).

450

«О природе вещей» (лат.).

451

«Мир и индивид» (англ.).

452

«Основы психологии» (англ.).

453

«Сейрес» (англ.).

454

«Диалоги между Гиласом и Филонусом» (англ.).

455

А до него – Ньютону, провозгласившему: «Любая точка пространства вечна, каждый неделимый миг длится повсюду» («Principia» (лат. «Начала»), III, 42). – Примеч. автора.

456

«Против математиков» (лат.).

457

«Видимость и реальность» (англ.).

458

«Индийская философия» (англ.).

459

«О „Е“ в Дельфах» (лат.).

460

И все же, все же… (англ.)

461

Друг, сказанного довольно. А хочешь прочесть больше —

Иди и сам стань Письмом и сам стань Сутью.

Ангелус Силезиус, «Херувим-странник» (нем.).

462

Его несомненное величие как поэта доказывают эти строки:

Licence my rooing hands and let them go

Before, behind, between, above, below.

О my America! may new – found – land…

(Моим рукам-скитальцам дай патент

Обследовать весь этот континент;

Тебя я, как Америку, открою…

(англ.; «Элегии», XIX, перевод Г. Кружкова) – Примеч. автора.

463

Самоубийство, в сущности, не такой и грех, чтобы трактовать его лишь с одной стороны (англ.).

464

Ср. с надгробной эпиграммой Алкея Мессенского («Греческая антология», VII, 1). – Примеч. автора.

465

«Испанские ересиархи» (исп.).

466

«Самсон-борец» (англ.).

467

В конце (лат.).

468

Ср. Де Куинси. Writings, VIII, 398; Кант. Religion innehalb der Grenzen der Vernunft (нем. Религия в пределах только разума), II, 2. – Примеч. автора.

469

«Мир как воля и представление» (нем.).

470

«История итальянской литературы» (ит.).

471

Перевод В. Яковенко.

472

«Новая жизнь» (ит.).

473

«Об утешении» (лат.).

474

Предвосхищение основания (лат.).

475

«Пир» (ит.).

476

Старые учителя (лат.).

477

В вещах (лат.).

478

Новые (лат.).

479

«Рассказ рыцаря» (англ.).

480

В прохладе дня (англ.).

481

Творение из ничего (лат.).

482

В буддийской традиции часто встречается один мотив. В ранних текстах говорится о том, как Будда, сидя под смоковницей, провидит бесконечную цепь причин и следствий Вселенной, прошедшие и грядущие воплощения каждого существа. Что же касается более поздних текстов, написанных несколько веков спустя, то в них утверждается, что все в этом мире призрачно и всякое знание иллюзорно, и если бы было столько Гангов, сколько песчинок на дне Ганга, а потом столько Гангов, сколько песчинок в этих новых Гангах, то все равно этих песчинок было бы меньше, чем вещей, которые Будде неведомы. – Примеч. автора.

483

Тот, чья длинная стена сдерживает кочевников-татар… – «Дунсиада», II, 76 (англ.).

484

«Буддизм в древних палийских текстах» (нем.).

485

«Очерк предания о Будде» (фр.).

486

Атмосферный символизм (фр.).

487

Nomen Nescio – имя неизвестно (лат.).

488

«Об „Е“ в Дельфах» (лат.).

489

Перевод Н. Клячко.

490

«История индийской литературы» (нем.).

491

«Происхождение греческой философии» (нем.).

492

«Элеаты» (ит.).

493

«Собрание герметических книг» (лат.).

494

Противоречие между определяемым словом и определением (лат.).

495

«Роман о Розе» (фр.).

496

«Тройное зерцало» (лат.).

497

«Заметка к предположению о вращении небесных сфер» (лат.).

498

«О причине, начале и едином» (лат.).

499

«Анатомия мира» (англ.).

500

Устрашающая (фр.).

501

Я тот, кто был тогда Вергилием (лат.).

502

Я тот самый, кто некогда (лат.).

503

«История британского королевства» (лат.).

504

Основной город назвал тогда же Новою Троей (англ.).

505

Бретонские предания (фр.).

506

Закон земли, закон крови (лат.).

507

Рум, рам, руф – не могу я сочинять на одну букву (англ.).

508

«Греческие мыслители» (нем.).

509

Комментаторы сообщают, что в те времена было принято читать вслух, чтобы лучше вникать в смысл – так как не было знаков пунктуации и даже разделения слов, – и вдобавок читать сообща, потому что текстов было недостаточно. Диалог Лукиана из Самосаты «Неучу, который покупал много книг» содержит свидетельство об этом обычае во II веке. – Примеч. автора.

510

«Распространение наук» (англ.).

511

Азбука природы (лат.).

512

В сочинениях Галилея часто встречается идея Вселенной как книги. Второй раздел антологии Фаваро (Галилео Галилей, «Pensieri, motti e sentenze» (ит. «Мысли, остроты и изречения»), Флоренция, 1949) назван «Il libro della Natura» (ит. «Книга Природы»). Привожу следующий абзац: «Философия записана в грандиозной книге, постоянно раскрытой перед нашими глазами (я разумею Вселенную), но которую нельзя понять, не выучив прежде ее языка и букв, какими она написана. Язык этой книги – математика, а буквы – треугольники, окружности и прочие геометрические фигуры». – Примеч. автора.

513

«Вероисповедание врачевателя» (лат.).

514

«Душа Наполеона» (фр.).

515

«Комментированная антология китайской литературы» (фр.).

516

Неузнавание священного животного и его позорная или случайная гибель от руки простолюдина – традиционные темы китайской литературы. См. заключительную главу «Psychologie und Alchemie» (нем. «Психология и алхимия») Юнга (Цюрих, 1944), где приводятся любопытные примеры. – Примеч. автора.

517

«Страхи и сомнения» (англ.).

518

«Неприятные истории» (фр.).

519

См.: Т. С. Элиот, «Points of View» (англ. «Точки зрения») (1941), с. 25–26. – Примеч. автора.

520

«Наблюдение» (нем.).

521

Милый старый Вергилий (англ.).

522

«Мир снов» (англ.).

523

«Дьявольская трель» (ит.).

524

«Глава о снах» (англ.).

525

«Церковная история народа англов» (лат.).

526

В начале XIX века или в конце XVIII в глазах читателей с классическим вкусом поэма «Кубла Хан» выглядела куда более неотделанной, чем ныне. В 1884 году Трейл, первый биограф Кольриджа, даже мог написать: «Экстравагантная, привидевшаяся во сне поэма „Кубла Хан“ – едва ли нечто большее, чем психологический курьез». – Примеч. автора.

527

См.: Lowes J. L. The Road to Xanadu (Лоуэс Дж. Л. Дорога в Ксанаду), 1927, р. 358, 585. – Примеч. автора.

528

Нам этот сон может показаться просто диким, но для индусов это не так, ведь для них слон – домашнее животное, воплощение кротости. Что же касается бивней, то их число не может поразить тех, кого искусство приучило к идее повсеместности Бога и изображениям со множеством рук и лиц; шесть – традиционное число в индуизме (шесть путей переселения душ, шесть Будд, предшественников единого Будды, шесть стран света, включая зенит и надир, и шесть божеств, чьими именами «Яджурведа» называет шесть врат Брахмы). – Примеч. автора.

529

Эта метафора могла побудить тибетцев к созданию молельного колеса, состоящего из вращающихся вокруг оси и заполненных свитками с заклинаниями цилиндров. Некоторые из этих колес ручные, другие напоминают большие мельницы, движимые водой или ветром. – Примеч. автора.

530

«Буддизм по древним палийским текстам» (нем.).

531

«Религия Будды» (нем.).

532

«Китайские жизнеописания Будды» (фр.).

533

Рис Дэвидс предписывает не употреблять это выражение, введенное Бюрну, но его использование в данной фразе все же более оправдано, чем Великое Путешествие или Великая Связь, о которые читатель непременно бы споткнулся. – Примеч. автора.

534

Приди, взгляни, как сетует твой Рим (ит.; перевод М. Лозинского).

535

Мастерская народов (лат.).

536

«Новая жизнь» (ит.).

537

В словаре Испанской королевской академии сказано: «Сага (от нем. Sage, легенда), жен. Любая из поэтических легенд, по большей части вошедших в один из двух сборников первоначальных героических и мифологических преданий древней Скандинавии, называемых Эддами». В этом напластовании что ни слово, то ошибка. «Сага» происходит от исландского «Segja», а не от Sage, которое в средневековом немецком вовсе не означало легенды; саги, далее, – это повествования в прозе, а не поэтические легенды; и наконец, ни «в одном из Эдд» (это слово – женского рода) их нет. Самые древние песни Эдды относятся к IX веку, древнейшие саги – к XI. – Примеч. автора.

538

Перевод О. Смирницкой под ред. М. Стеблина-Каменского.

539

«Английская литература, эпоха Средневековья» (англ.).

540

«Эпос и ромам» (англ.).

541

Перевод А. Лосева.

542

«Священные книги Востока» (англ.).

543

В книге «Нирвана» такую же историю рассказывают о Будде. – Примеч. автора.

544

С осанкой отдыхающего льва (ит.).

545

Герберт Уэллс аналогичным образом полагал, что «Книга Иова», произведение с сомнительной датировкой, основана на диалогах Платона. – Примеч. автора.

546

Я следую тексту Хакмана «Chinesische Philosophie» («Китайская философия» (нем.), 1927, с. 257 и 269). – Примеч. автора.

547

Я вижу здесь иронический намек на судьбу самого Флобера. – Примеч. автора.

548

Перевод М. Вахтеровой.

549

«Жив-Человек» (англ.).

550

Опровержение всех философов (лат.).

551

«Основные начала» (англ.).

552

Скептик Агриппа ссылается на то, что всякое основание требует, в свою очередь, собственного основания, и так до бесконечности. – Примеч. автора.

553

«Великое искусство» (лат.).

554

«Свод глупостей» (фр.).

555

Его оборотная сторона – «классическая» доктрина романтика Эдгара По, низведшего труд поэта до интеллектуального упражнения. – Примеч. автора.

556

«Освобожденный Иерусалим» (ит.).

557

«Завоеванный Иерусалим» (ит.).

558

Не жизнью он, а доблестью держался,

мертвец неукротимый и кипучий

(ит.).

559

Не жизнью он, а доблестью держался,

боец неукротимый и кипучий

(ит.).

560

«Сказания бретонского цикла» (фр.).

561

Проследим, как века преображают один гомеровский мотив. В «Илиаде» Елена Троянская ткет ковер, на котором представлены битвы и невзгоды Троянской войны. В «Энеиде» бежавший с Троянской войны герой прибывает в Карфаген и видит в храме изображение сцен этой войны, а среди воинов – себя. Во втором «Иерусалиме» Готфрид принимает египетских послов в шатре, украшенном картинами его боев. Из трех вариантов последний – самый слабый. – Примеч. автора.

562

Точное слово (фр.).

563

Редкостное слово (фр.).

564

«Бабушкины сказки» (англ.).

565

«Кузен Базилиу» (португ.).

566

Роман воспитания (нем.).

567

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

568

Перевод В. Вересаева.

569

Перевод М. Кудинова.

570

«Мир как воля и представление» (нем.).

571

Государство безлично, а аргентинец приемлет только личностную связь. Вот почему кража общественных денег не является для него преступлением. Я лишь сообщаю факт, не оправдывая и не извиняя. – Примеч. автора.

572

Перевод под ред. Б. Кржевского и А. Смирнова.

573

Поэтический свод (лат.).

574

Я из района Альто,

Я из района Ретиро,

С кем захочу – милонгеро,

С кем захочу – задира.

Не видел еще белый свет

Того, кто мне скажет «нет».

– Примеч. автора.

575

«Все, что ни делают люди» (лат.).

576

Об этом древнем способе боя – с плащом и мечом – Монтень упоминает в своих «Опытах» (I, 49) и приводит цитату из Юлия Цезаря: «Sinistris sagos involvunt gladiosque distringunt» («Они обертывают левую руку плащом и обнажают меч» (лат.)). Лугонес на странице 54 своего «Пайядора» приводит сходный отрывок из романса о Бернардо дель Карпио: «Обернув плащом предплечье, / Выхватил он меч из ножен». – Примеч. автора.

577

В одном из платоновских диалогов – в «Кратиле» – рассматривается и, если не ошибаюсь, отрицается какая бы то ни было прямая связь между словами и вещами. – Примеч. автора.

578

Гностики то ли подхватили, то ли сами пришли к такому важному выводу. Сложился обширный словарь имен собственных, которые Василид (по свидетельству Иринея) свел к одному-единственному, неблагозвучному, воспроизводящему один и тот же набор слогов слову «Каулакау», чему-то вроде отмычки от всех небес. – Примеч. автора.

579

«Египетская религия» (фр.).

580

«Гог и Магог» (нем.). Бубер, «Was ist der Mensch» (нем. «Что есть человек») пишет, что жить – это проникать в чудную обитель духа с шахматной доской вместо пола, на которой мы обречены играть в неведомые игры с неуловимым и страшным противником. – Примеч. автора.

581

Хвастливый воин (лат.).

582

«Ночные мысли» (англ.).

583

Смешное наваждение (фр.).

584

Чтиво для привратниц (фр.).

585

«Америка Марка Твена» (англ.).

586

«История американской литературы» (англ.).

587

Крутые писатели (англ.).

588

«Изгнанники Покер-Флета» (англ.).

589

«Жизнь Чарльза Диккенса» (англ.).

590

Леон Блуа развил эту мысль в каббалистическом духе; см., например, вторую часть его автобиографического романа «Le désespéré» («Разочарованный» (фр.)). – Примеч. автора.

591

«Родословная фашизма» (англ.).

592

«Конец перемирия» (англ.).

593

«Прежде и теперь» (англ.).

594

«Статьи последнего времени» (англ.).

595

Эта тяга к Fuehrer’y чувствуется в некоторых стихах Теннисона, скажем в пятой строфе второй части поэмы «Моуд»: «One still strong man in a blatant land…» («Покуда сильный в тот болтливый край…» (англ.)).

596

«Жизнь Квинтуса Фикслейна» (нем.).

597

«Астрономический сон» (лат.).

598

«Scientifiction» – словесный уродец, в котором срослись прилагательное «scientific» («научный») и существительное «fiction» («вымысел»). Забавно, что наш язык в подобном словотворчестве нисколько не отстает: Марсело дель Масо упоминает об оркестрах, как он выражается, «британцыган» (британцы + цыгане), а Поль Груссак – о «японкрасотках», наводняющих музей братьев Гонкур. – Примеч. автора.

599

В глубокой бездне времени… (англ.; перевод М. Донского).

600

Перевод Л. Гинзбурга.

601

«Что это там? Какой-то кубизм?» (фр.)

602

Эту великодушную мысль своего дяди сохранил для нас Плиний Младший («Письма», III, 5). Обычно ее приписывают Сервантесу, повторившему эти слова во втором томе «Дон Кихота». – Примеч. автора.

603

«Опыт об изучении литературы» (фр.).

604

«Философия Библии» (нем.).

605

«Божественное предназначение Моисея» (англ.).

606

«Критические заметки» (англ.).

607

Новая Англия (англ.).

608

«Америка, твое все лучше…» (нем.)

609

Перевод М. Зенкевича и Н. Банникова.

610

Перевод К. Чуковского.

611

«Дедал-гипербореец» (лат.).

612

«Труды по философии и минералогии» (лат.).

613

«Пылал огонь, но не светил и видимою тьмой вернее был» (перевод А. Штейнберга).

614

«Небесные тайны» (лат.).

615

«Первый посланник мира природы» (лат.).

616

«О рае и аде» (лат.).

617

«Оставь надежду всяк, сюда входящий» (ит., перевод М. Лозинского).

618

В Англии живо народное поверие, согласно которому человек не понимает, что он мертв, пока не осознает, что не отражается в зеркале. – Примеч. автора.

619

«Истинная христианская вера» (лат.).

620

«Ангельское знание о Божественном промысле» (лат.).

621

«Словарь соответствий» (англ.).

622

Перевод Б. Дубина.

623

Радуга (исп.).

624

«Литературная жизнь» (фр.).

625

Перевод А. Голембы.

626

«Написал Фрэнсис Бэкон», «создал Фрэнсис Бэкон» (лат.).

627

…Отмоет ли с моей руки

Весь океан Нептунов эту кровь?

Верней, моя рука, морей коснувшись,

Их празелень окрасит в красный цвет.

(Перевод М. Лозинского.)

628

«Ночная школа» (англ.).

629

«И как черные флаги с неба» (англ.).

630

«Звездная палата» (англ.).

631

Перевод Б. Пастернака.

632

«Труды» (англ.).

633

«…который час кривляется на сцене / И навсегда смолкает…» Перевод М. Лозинского.

634

Перевод Б. Дубина.

635

Музыка прежде всего (фр.).

636

«Самсон-борец» (англ.).

637

«Улисс»; «Поминки по Финнегану» (англ.).

638

Перевод М. Клятковской.

639

«Великие души не распадаются вместе с телом» (лат.).

640

«О природе вещей» (лат.).

641

«Так сильно любившей» (англ.).

642

Перевод С. Апта.

643

Перевод С. Апта.

644

Человек домашний (лат.).

645

«Люди из ямы» (англ.).

646

«До Адама» (англ.).

647

«Время-не-ждет» (англ.).

648

«Зов предков» (англ.).

649

«Дом Мапуи» (англ.).

650

«Закон жизни» (англ.).

651

«Потерявший лицо» (англ.).

652

«Любимцы Мидаса» (англ.).

653

«Тень и вспышка» (англ.).

654

«Морской волк» (англ.).

655

«Жестокие рассказы» (фр.).

656

«Новая эра мысли» (англ.).

657

«Четвертое измерение» (англ.).

658

«Научные романсы» (англ.).

659

«Персидский царь» (англ.).

660

Шли незримо они одинокою ночью сквозь тени (лат.).

Content

Хорхе Луис Борхес
Всемирная библиотека. Non-Fiction. Избранное

Часть I Ранние работы 1922–1928

Ничтожность личности

Посылка

Развитие темы

За пределом метафор

Джеймс Джойс «Улисс»

История ангелов

Словечки для стихов

Исповедание литературной веры

Наслаждение от литературы

Словесное расследование

Часть II 1929–1936

Вечное состязание Ахилла и черепахи

Продолжительность ада

Суеверная этика читателя

Наши недостатки

Допущение реальности

В защиту Лже-Василида

Толкования Гомера

Повествовательное искусство и магия

Оправдание каббалы

Наука злословия

Переводчики «Тысячи и одной ночи»

1. Капитан Бёртон

2. Доктор Мардрюс

3. Энно Литтман

Я – еврей

Лабиринты детектива и Честертон

Учение о циклах

История вечности

Рецензии на фильмы и критика

Кинематограф и биограф

Фильмы

«Уличная сцена»

«Кинг-Конг»

«Осведомитель»

Два фильма («Преступление и наказание», «Тридцать девять ступеней»)

«Окаменевший лес»

Уэллс, предсказатель

Часть III Тексты для журнала «El Hogar» 1936–1939

Логическая машина Раймунда Луллия

Изобретение машины

Три диска

Гулливер и его машина

Заключительное опровержение

Рассказ в рассказе

Краткие биографии

Эрнест Брамах

Бенедетто Кроче

Теодор Драйзер

Т. С. Элиот

Уилл Джеймс

Лиам О’Флаэрти

Освальд Шпенглер

Поль Валери

С. С. Ван Дайн

Вирджиния Вулф

Книжные рецензии и заметки

Густав Майринк «Ангел Западного окна»

Алан Прайс-Джонс «Private opinion»

Луис Голдинг «Преследователь»

«Книга привидений лорда Галифакса»

Уильям Фолкнер «Авессалом, Авессалом!»

Густав Янсон «Приход старика»

Олдос Хаксли «Stories, Essays and Poems»

Рабиндранат Тагор Collected poems and plays

Эллери Квин «The Door Between»

Уильям Баррет «Личность сильнее смерти»

«Китайские волшебные и народные сказки»

Литературная жизнь: Томмазо Маринетти

Ричард Халл «Excellent Intentions»

Медоуз Тейлор «Исповедь душителя»

Уильям Фолкнер «Unvanquished»

Мурасаки Сикибу «Повесть о Гэндзи»

Лорд Дансени «Patches of Sunlight»

Два фантастических романа

Литературная жизнь: Оливер Гогарти

Английский перевод древнейших песен

Алан Гриффитс «Of Course, Vitelli!»

Многословный манифест Бретона

Последний роман Г. Дж. Уэллса

Сильвия Пенкхэрст «Дельфы, или Будущее всемирного языка»

Последняя книга Джойса

Литературная жизнь: пятерняшки Дион

Часть IV 1937–1945

Заметки о Германии и войне

Школа ненависти

Тревожное истолкование

Война. Опыт беспристрастности

К определению германофила

Война в Америке

Две книги

Комментарий к 23 августа 1944 года

Заметка о наступлении мира

Всемирная библиотека

Время и Дж. У. Данн

Отрывок о Джойсе

Сотворение мира и Ф. Г. Госсе

Циклическое время

Аналитический язык Джона Уилкинса

Об описании в литературе

О «Ватеке» Уильяма Бекфорда

Цветок Кольриджа

Предисловия

Адольфо Биой Касарес «Изобретение Мореля»

Герман Мелвилл «Писец Бартлби»

Генри Джеймс «Унижение Нортморов»

Книжные рецензии

Эдвард Каснер и Джеймс Ньюмен «Математика и воображение»

Эдвард Шенкс «Редьярд Киплинг»

Об одной китайской аллегории

Лесли Уэзерхед «После смерти»

Рецензии на фильмы и критика

Два фильма («Саботаж», «Раньше парни не прилизывали волосы»)

Утомительный фильм

Очередное превращение доктора Джекила и Эдварда Хайда

Два фильма («Вперед, путешественник», «Кошмар»)

О дубляже

Часть V Девять очерков о Данте 1945–1951

Предисловие

Высокий замок из песни четвертой

Мнимая загадка Уголино

Последнее плавание Улисса

Милосердный палач

Данте и англосаксонские видения

«Чистилище», I, 13

Симург и орел

Свидание во сне

Последняя улыбка Беатриче

Часть VI 1946–1955

Наш бедный индивидуализм

Парадокс Аполлинера

Об Оскаре Уайльде

Новое опровержение времени

Несколько вводных слов

А

Б

«Биатанатос»

От аллегорий к романам

От некто к никто

Стена и книги

Личность и Будда

Сфера Паскаля

Простодушный Лайамон

О культе книг

Кафка и его предшественники

Загадка Эдварда Фитцджеральда

Сон Кольриджа

Версии одной легенды

Удел скандинавов

Диалоги аскета с царем

Оправдание «Бувара и Пекюше»

Флобер как образец писательского удела

История танго

Задиристое танго

Частная загадка

Слова танго

Поединок

Отголоски одного имени

L’illusion comique

Предисловия

Фрэнсис Брет Гарт «Калифорнийские рассказы»

Томас Карлейль «О героях» Ральф Уолдо Эмерсон «Избранники человечества»

Рэй Брэдбери «Марсианские хроники»

Лекции

Аргентинский писатель и традиция

Немецкая литература в эпоху Баха

Часть VII Под диктовку 1956–1986

Предисловия

Акутагава Рюноскэ «В стране водяных. Зубчатые колеса»

Эдуард Гиббон «Страницы истории и автобиографии»

Предисловие к каталогу выставки испанских книг

Уолт Уитмен «Листья травы»

Эммануил Сведенборг «Мистические труды»

Лекции

Понятие академии и кельты

Загадка Шекспира

Слепота

Бессмертие

Детектив

Предисловия к «Вавилонской библиотеке»

Список книг «Вавилонской библиотеки»

Франц Кафка «Коршун»

Джек Лондон «Тысяча смертей»

Вилье де Лиль-Адан «Страшный сотрапезник»

Пу Сун-лин «Тигр в гостях»

Чарльз Говард Хинтон «Научные романсы»

Предисловия к «Личной библиотеке»

Список книг «Личной библиотеки»

Предисловие

Хулио Кортасар «Рассказы»

«Апокрифические Евангелия»

Герберт Джордж Уэллс «Машина времени. Человек-невидимка»

Федор Достоевский «Бесы»

Торстейн Веблен «Теория праздного класса»

Сёрен Кьеркегор «Страх и трепет»

Публий Вергилий Марон «Энеида»

Уильям Джеймс «Многообразие религиозного опыта. О природе человека»

Примечания

Примечания