А. Банерджи, Э. Дюфло

Экономическая наука в тяжелые времена. Продуманные решения самых важных проблем современности

Нашим детям, Ноэми и Милану, в надежде, что они вырастут в более справедливом и гуманном мире, и Саше, у которого больше нет этого шанса

GOOD ECONOMICS FOR HARD TIMES

Copyright © 2019 by Abhijit V. Banerjee and Esther Duflo

All rights reserved

© Издательство Института Гайдара, 2021

Предисловие

Десять лет назад мы написали книгу о своих исследованиях. К нашему удивлению, она нашла немало читателей. Нам это было приятно, но мы не совсем поняли, что произошло. На самом деле экономисты не пишут книги, по крайней мере такие книги, которые читаются людьми. Мы же сделали это, и это сошло нам с рук, после чего настало время вернуться к нашей обычной работе, то есть к написанию и публикации научных статей.

Именно этим мы и занимались, но заря первых лет Обамы сменилась психоделическим безумием брексита, желтых жилетов и американо-мексиканской стены, а напыщенные диктаторы (или их избранные эквиваленты) заменили сумбурный оптимизм «арабской весны». Неравенство активно нарастает, надвигаются экологические катастрофы, а проводимая политика грозит новыми глобальными бедствиями, но все, что мы можем этому противопоставить, – это набор банальностей.

Мы написали эту книгу, чтобы сохранить надежду, чтобы объяснить самим себе, что пошло не так и почему, книгу-напоминание о том, что получилось сделать правильно. Эта книга не только о проблемах, но и о том, как восстановить наш мир, если мы будем честны с диагнозом. Эта книга о провалах экономической политики, о том, когда и в чем мы были ослеплены идеологией и где мы упустили очевидное, но также и о том, где и почему продуманная экономическая наука полезна, особенно в современном мире.

Тот факт, что такая книга должна быть написана, еще не означает, что мы, авторы, лучше всего подходим для выполнения этой задачи. Многие из проблем, с которыми сталкивается мир сейчас, особенно заметны на богатом Севере, в то время как мы посвятили свою жизнь исследованию проблем бедных людей в бедных странах. Было очевидно, что нам придется погрузиться в изучение новой для себя литературы, при этом сохранялась вероятность, что мы что-нибудь упустим. Нам потребовалось некоторое время, чтобы убедить себя в том, что такие усилия оправданны.

В конечном итоге мы решились осуществить эту затею, отчасти потому, что нам надоело со стороны наблюдать за тем, как общественные дискуссии по основным экономическим вопросам – иммиграции, торговле, экономическому росту, неравенству или экологии – становятся все менее и менее рассудительными. Но также и потому, что в ходе наших размышлений мы осознали, что проблемы, с которыми сталкиваются богатые страны, на самом деле зачастую пугающе напоминают те проблемы, которые мы привыкли исследовать в развивающемся мире – забытые в результате развития люди, раздувающееся неравенство, неверие в правительство, фрагментация общества и политики и так далее. Мы многое узнали в процессе написания этой книги и укрепились в уверенности в наших профессиональных навыках в качестве экономистов, то есть в здравом отношении к фактам, скептическом – к простым решениям и чудодейственным средствам, скромном и честном осознании того, что мы знаем и понимаем, а также, что, возможно, самое важное, в желании испытывать новые идеи и решения, ошибаясь при этом, если это ведет нас к конечной цели построения более гуманного мира.

Глава 1

MEGA: Make Economics Great Again[1]

Врач сообщает своей пациентке, что ей осталось жить всего полгода, и советует выйти замуж за экономиста и переехать в Южную Дакоту.

Пациентка: «Поможет ли мне это выздороветь?»

Врач: «Нет, но зато последние полгода покажутся вам очень долгими».

Мы живем в эпоху растущей поляризации. От Венгрии до Индии, от Филиппин до Соединенных Штатов, от Великобритании до Бразилии, от Индонезии до Италии общественные дискуссии между левыми и правыми превращаются во все более и более громкую ругань, в которой бессмысленное использование резких слов оставляет все меньше возможностей для примирения. В Соединенных Штатах, где мы живем и работаем, голосование за кандидатов разных партий на выборах разного уровня достигло наименьших значений за всю историю наблюдений[2]. Восемьдесят один процент тех, кто идентифицирует себя с одной из партий, негативно относится к другой партии[3]. Шестьдесят один процент демократов считает республиканцев расистами, сексистами и фанатиками. Пятьдесят четыре процента республиканцев называют демократов злобными. Треть всех американцев расстроятся, если близкий член их семьи вступит в брак с представителем другой партии[4].

Во Франции и Индии, двух других странах, где мы проводим много времени, рост популярности правой идеологии обсуждается, в близких нам кругах либеральной «просвещенной» элиты, во все более эсхатологических терминах. Существует четкое ощущение, что цивилизация, как мы ее знаем, основанная на демократии и дискуссиях, находится под угрозой.

Как представители общественных наук, мы видим свою задачу в том, чтобы предложить такие факты и интерпретации этих фактов, которые, как мы надеемся, смогут содействовать коммуникации между разделенными сторонами, помогут каждой стороне понять, что говорит другая. В результате, даже если согласие не будет достигнуто, разногласия получат разумное обоснование. Демократия может существовать при разногласиях, пока обе стороны уважают друг друга. Но уважение требует некоторого понимания.

Что особенно беспокоит в нынешней ситуации, так это то, что пространство для подобного общения, похоже, сокращается. Представляется, что возникает «трайбализация» взглядов, не только политических, но и в отношении того, в чем состоят важнейшие общественные проблемы и каковы способы их решения. Масштабное исследование показало, что взгляды американцев по широкому спектру вопросов объединяются подобно виноградной грозди[5]. Люди, разделяющие некоторое мировоззрение, скажем, в отношении гендерных ролей или о том, всегда ли тяжелая работа ведет к успеху, имеют, похоже, одинаковые мнения по целому ряду вопросов, от иммиграции до торговли, от неравенства до налогов, а также в отношении роли правительства. С помощью этих основополагающих элементов мировоззренческой системы гораздо легче предсказать политические взгляды людей, чем на основе их доходов, демографических характеристик или местожительства.

Эти вопросы в некотором роде находятся в центре политического дискурса, и не только в Соединенных Штатах. Проблемы иммиграции, торговли, налогов и роли правительства одинаковым образом оспариваются в Европе, Индии, Южной Африке или Вьетнаме. Но мнения слишком часто основываются на заявлении конкретных личных ценностей («я за иммиграцию, потому что я бескорыстный человек», «я против иммиграции, потому что мигранты угрожают нашей идентичности как нации»). Подкрепляются же они лишь произвольно подобранными цифрами и очень упрощенной интерпретацией фактов. При этом серьезно эти вопросы сами по себе никто в обществе на самом деле не обдумывает.

Все это может иметь пагубные последствия, поскольку, как представляется, нам грозят тяжелые времена. Динамичные годы глобального роста, поддерживаемого расширением торговли и удивительным экономическим успехом Китая, могут закончиться, что связано с замедлением роста Китая и повсеместно разгорающимися торговыми войнами. Процветавшие во время волны подъема страны – в Азии, Африке и Латинской Америке – начинают задумываться о том, что с ними произойдет в будущем. Разумеется, для большинства стран процветающего Запада медленный рост не представляет чего-то нового на настоящем этапе, но зато их особенно беспокоит быстрая эрозия общественного договора, которую мы видим в этих странах. Похоже, мы вернулись в мир «Тяжелых времен» Диккенса[6], в котором имущие сталкиваются с растущим отчуждением неимущих, и решения этой проблемы не видно[7].

Центральное место в современном кризисе занимают вопросы экономической теории и экономической политики. Есть ли что-то, что можно сделать, чтобы ускорить экономический рост? Должно ли это быть приоритетом для богатого Запада? И что еще? А как насчет повсеместно растущего неравенства? Является ли международная торговля проблемой или решением? Как она влияет на неравенство? Каково будущее торговли? Смогут ли страны с более низкими затратами на рабочую силу переманить мировое производство из Китая? А как насчет миграции? Действительно ли уровень малоквалифицированной миграции слишком велик? А как насчет новых технологий? Является ли, например, развитие искусственного интеллекта поводом для опасений или поводом для ликования? Наконец, что, пожалуй, требует наиболее срочного решения, как общество может помочь всем тем людям, которые были оттеснены рынком на обочину?

Решения этих проблем нельзя описать одним твитом. Поэтому возникает желание просто избегать их. Отчасти в результате этого страны делают очень мало для решения самых насущных проблем нашего времени; они продолжают подпитывать гнев и недоверие, которые поляризуют нас, что еще больше снижает нашу способность говорить и думать вместе, что-то предпринимать для их решения. Очень часто это напоминает порочный круг.

Экономисты могут многое сказать об этих важных проблемах. Они изучают иммиграцию, чтобы увидеть, как она влияет на уровень заработной платы, налоги, чтобы определить, препятствуют ли они предпринимательству, перераспределение, чтобы понять, поощряет ли оно тунеядство. Они обдумывают последствия международной торговли и дают полезные прогнозы о том, кто от нее, скорее всего, выиграет, а кто проиграет. Они упорно трудятся, чтобы понять, почему в некоторых странах начинается экономический рост, а в других нет и могут ли правительства сделать что-нибудь, чтобы помочь росту. Они собирают данные о том, что делает людей щедрыми или скупыми, что заставляет человека покидать свой дом и уезжать на чужбину, как социальные сети играют на наших предрассудках.

В результате оказывается, что выводы самых современных исследований часто удивляют, особенно тех, кто привык к ответам, полученным от телевизионных «экономистов» и из школьных учебников. Экономическая теория способна по-новому осветить общественные дебаты.

К сожалению, слишком мало людей доверяют экономистам настолько, чтобы внимательно слушать то, что они могут сказать. Непосредственно перед референдумом о членстве Великобритании в Европейском союзе наши британские коллеги отчаянно пытались предупредить общество о том, что брексит будет сопровождаться высокими затратами, но они чувствовали, что не были услышаны. Они были правы. Никто не обращал внимания на их предупреждения. В начале 2017 года аналитическая компания YouGov провела в Великобритании опрос, в котором задавался следующий вопрос: «Кто из представителей перечисленных занятий заслуживает наибольшего доверия, когда говорит о своей области специализации?». Первое место заняли медсестры. 84 % людей ответили, что они доверяют им. На последнем месте оказались политики, с пятью процентами (хотя членам парламента от своего округа доверяет несколько больше опрошенных, 20 %). Экономисты оказались сразу перед политиками, им доверяет 25 %. Доверие к синоптикам было в два раза выше[8]. Осенью 2018 года мы задали тот же самый вопрос (наряду с рядом других, о взглядах на экономические проблемы, этот опрос мы будем использовать в других местах этой книги) десяти тысячам человек в Соединенных Штатах[9]. Был получен тот же результат – только 25 % доверяют экономистам в их собственной области специализации. Меньше доверяют только политикам.

Подобный недостаток доверия отражает тот факт, что профессиональный консенсус в экономической науке (когда он существует) зачастую систематически отличается от представлений обычных граждан. Школа бизнеса имени Бута при Чикагском университете регулярно опрашивает группу примерно из сорока академических экономистов, являющихся признанными лидерами в профессии, об их взглядах по ключевым экономическим темам. На эти опросы (Initiative on Global Markets – Инициатива по глобальным рынкам) мы будем часто ссылаться в этой книге (далее – IGM Booth). Мы выбрали десять вопросов, поставленных перед респондентами IGM Booth, и задали их обычным американцам в рамках своего опроса. По большинству из этих вопросов экономисты и наши респонденты были совершенно не согласны друг с другом. Например, каждый респондент из панели IGM Booth посчитал неверным следующее утверждение: «введение в США новых таможенных тарифов на сталь и алюминий повысит благосостояние американцев»[10], тогда как среди наших респондентов эту точку зрения поддержали чуть более трети.

В целом наши респонденты оказывались пессимистичнее профессиональных экономистов. Среди последних 40 % согласились с утверждением о том, что «наплыв беженцев в Германию, начавшийся летом 2015 года, принесет экономические выгоды Германии в последующем десятилетии», а большинство оставшихся выразили неуверенность или не дали ответа (только один не согласился)[11]. Напротив, среди наших респондентов только четверть согласились с этим утверждением, а 35 % не согласились. Кроме того, наши респонденты гораздо чаще полагали, что развитие робототехники и искусственного интеллекта приведет к широкому распространению безработицы и гораздо реже думали, что такое развитие создаст достаточно дополнительного богатства, чтобы компенсировать потери проигравших[12].

Нельзя сказать, что причина такого расхождения во взглядах заключается в том, что экономисты всегда благоприятнее относятся к принципу laissez-faire[13], чем остальной мир. В более раннем исследовании сравнивались ответы экономистов и тысячи обычных американцев на 20 одинаковых вопросов[14]. В результате было обнаружено, что экономисты в (гораздо) большей степени согласны с повышением федеральных налогов (за это высказалось 97,4 % экономистов и только 66 % обычных американцев). Экономисты также проявили гораздо большее доверие политике правительства после кризиса 2008 года (финансовая помощь банкам, стимулирование экономики и так далее), чем общественность в целом. С другой стороны, 67 % обычных американцев и только 39 % профессиональных экономистов согласились с той идеей, что директорам крупных компаний переплачивают. Ключевой вывод заключается в том, что, как правило, мышление академического экономиста значительно отличается от мышления среднестатистического американца. В целом по всем двадцати вопросам существует разрыв в 35 процентных пунктов между тем, сколько экономистов соглашаются с тем или иным утверждением, и тем, сколько с ним соглашаются средних американцев.

Более того, когда респондентам сообщалось, что по рассматриваемым проблемам думают выдающиеся экономисты, то это никак не влияло на их мнение. Исследователи изменили формулировку трех вопросов из тех, по которым мнение экспертов заметно отличалось от мнения обычных людей. Для одних респондентов они предпослали вопросу следующее заявление: «Почти все эксперты согласны с тем, что…», а другим просто задали вопрос. Однако в результате полученные ответы никак не различались. Например, один из этих вопросов состоял в том, способствует ли Североамериканское соглашение о свободной торговле повышению благосостояния обычного человека (на что 95 % экономистов ответили положительно). Среди тех респондентов, кто был ознакомлен с мнением экономистов, положительно на этот вопрос ответили 51 %, а среди тех, кто не был, – 46 %. Небольшая разница в лучшем случае. Отсюда можно сделать вывод, что значительная часть широкой публики перестала слушать мнение экономистов об экономике.

Мы ни на минуту не верим, что в тех случаях, когда взгляды экономистов и широкой публики различны, экономисты всегда правы. Мы, экономисты, слишком часто бываем поглощены своими моделями и методами и иногда забываем, где заканчивается наука и начинается идеология. Мы отвечаем на вопросы политики, основываясь на предположениях, которые стали для нас второй натурой, потому что они являются строительными блоками наших моделей, но это не значит, что они всегда верны. Но мы также располагаем полезными экспертными знаниями, которых нет ни у кого другого. Скромная цель этой книги заключается в том, чтобы поделиться некоторыми из этих знаний и возобновить диалог о наиболее насущных и противоречивых темах нашего времени.

Чтобы сделать это, нам необходимо понять, что подрывает доверие к экономистам. Частично ответ заключается в том, что вокруг нас слишком много плохой экономической науки. В общественных дебатах «экономистов» представляют не те, кто входит в панель IGM Booth, а совсем другие люди. Самозваные экономисты на телевидении и в прессе – главный экономист банка Х или фирмы Y – за некоторыми важными исключениями являются, в первую очередь, представителями экономических интересов своих фирм, которые часто не стесняются игнорировать значимость представляемых ими доказательств. Больше того, они обладают относительно предсказуемой склонностью к рыночному оптимизму любой ценой, и эта склонность ассоциируется широкой публикой с экономистами в целом.

К сожалению, с точки зрения того, как они выглядят (костюм и галстук) или как они высказываются (много специального жаргона), говорящие головы трудно отличить от академических экономистов. Возможно, самое важное различие определяется их готовностью вещать и предсказывать, что, к сожалению, придает им все больше авторитета. Но на самом деле они довольно плохо справляются с прогнозами, отчасти потому, что такие предсказания зачастую практически невозможны – и именно поэтому большинство ученых-экономистов держатся подальше от футурологии. Одна из задач Международного валютного фонда (МВФ) заключается в том, чтобы прогнозировать уровень роста мировой экономики в ближайшем будущем. Без особого успеха, можно добавить, несмотря на то что в МВФ работают очень хорошо подготовленные экономисты. Журнал The Economist однажды произвел подсчет среднего значения ошибки в прогнозах МВФ за период с 2000 по 2014 год[15]. В тех прогнозах, которые делались за два года (например, предсказание экономического роста в 2014 году, сделанное в 2012 году), средняя ошибка составила 2,8 процентных пункта. Это несколько лучше, чем выбирать среднее число между двумя и десятью процентами каждый год, но примерно также плохо, как просто предполагать постоянный уровень роста в 4 %. Мы полагаем, что именно такие вещи внесли значительный вклад в рост общего скептицизма по отношению к экономической науке.

Другим важным фактором, способствующим падению доверия к экономической науке, является то, что академические экономисты почти не уделяют время объяснению зачастую сложных рассуждений, стоящих за их более тонкими выводами. Как они проанализировали множество возможных альтернативных интерпретаций доказательств? Каковы были точки, часто из разных областей, которые они должны были соединить, чтобы получить наиболее правдоподобный ответ? Насколько он правдоподобен? Стоит ли действовать или мы должны ждать и смотреть? Природа современной культуры медиа не оставляет места для тонких или многословных объяснений. Нам обоим приходилось вступать в конфликт с телеведущими, чтобы получить возможность полностью рассказать свою историю (и часто это заканчивалось тем, что в конечном итоге была показана ее отредактированная версия), поэтому мы понимаем, почему ученые-экономисты зачастую не хотят брать на себя ответственность публичного высказывания. Требуется потратить много усилий, чтобы тебя услышали правильно, при этом всегда остается риск того, что произнесенные слова будут недостаточно продуманы, а осторожное высказывание подвергнется такой манипуляции, что станет означать нечто противоположное.

Разумеется, существуют и склонные к публичным выступлениям экономисты, однако, за важными исключениями, в их число, как правило, входят те, кто занимает наиболее крайние позиции и не обладает достаточным терпением, чтобы заниматься высшими достижениями экономической науки. Некоторые из публичных экономистов слишком привержены какой-нибудь ортодоксальной концепции, чтобы обращать внимание на любые противоречащие ей факты, и повторяют как мантру старые идеи, даже если они давно опровергнуты. Другие же выступают, чтобы высмеять основное направление экономической теории, чего оно иногда заслуживает; но это также означает, что такие экономисты редко обсуждают самые современные экономические исследования.

Мы считаем, что наилучшая экономическая наука зачастую наименее криклива. Наш мир – достаточно сложен и характеризуется неопределенностью. Поэтому часто из того, чем экономисты могут поделиться, наибольшую ценность представляют не их выводы, а тот путь, по которому они прошли, чтобы прийти к ним – известные им факты, способы интерпретации этих фактов, проделанные ими этапы дедукции, сохраняющиеся источники неопределенности. Все это связано с тем обстоятельством, что экономисты не являются учеными в том смысле, в котором ими являются физики, экономисты часто располагают очень небольшим числом абсолютно несомненных фактов, которыми они могут поделиться. Любому, кто смотрел комедийный телесериал «Теория Большого взрыва», известно, что физики-теоретики с пренебрежением относятся к инженерам. Физики обдумывают глубокие мысли, тогда как инженеры копаются с материалами и пытаются придать форму этим мыслям – по крайней мере так это представлено в сериале. Если бы существовал сериал, высмеивающий экономистов, то, как мы подозреваем, они находились бы на несколько ступеней ниже инженеров, по крайней мере таких инженеров, которые строят ракеты[16]. В отличие от инженеров (или по крайней мере от инженеров из «Теории Большого взрыва») мы не можем полагаться на то, что какой-то физик точно скажет нам, что нужно для того, чтобы ракета преодолела гравитационное притяжение Земли. Экономисты больше похожи на сантехников; мы решаем проблемы с помощью комбинации из интуиции, основанной на науке, некоторых догадок, основанных на опыте, и множества проб и ошибок.

Это означает, что экономисты часто ошибаются. Несомненно, в этой книге мы совершим много ошибок. Такие ошибки касаются не только темпов роста, предсказание которых в основном представляет безнадежное дело, но и ответов на несколько более узкие вопросы, например: помогут ли углеродные налоги решить проблему изменения климата, как повышение подоходного налога скажется на оплате директоров или как универсальный базовый доход будет влиять на структуру занятости. Но ошибаются не только экономисты. Ошибки делают все. Опасность представляют не ошибки сами по себе, а чрезмерная приверженность своей точке зрения, которая приводит к пренебрежению фактами. Чтобы добиться прогресса, мы должны постоянно возвращаться к фактам, признавать свои ошибки и двигаться дальше.

Помимо этого, у нас много хорошей экономической науки. Продуманная наука начинается с тревожных фактов, делает некоторые предположения на основе того, что мы уже знаем о человеческом поведении, и теорий, которые показали свою работоспособность, использует данные для проверки этих предположений, уточняет (или радикально меняет) свою линию атаки на основе новых наборов фактов и в конечном итоге, если повезет, приходит к решению. В этом смысле наша работа очень похожа на медицинские исследования. В замечательной книге Сиддхартхи Мукерджи «Царь всех болезней», посвященной борьбе с раком, рассказывается история о том, как сочетание вдохновенных догадок с тщательной проверкой, которая проходит много этапов, приводит к появлению на рынке нового медицинского препарата[17]. Значительная часть работы экономиста очень на это похожа. Как и в медицине, мы никогда не уверены в том, что достигли истины, просто мы недостаточно уверены в ответе, чтобы действовать, зная, что нам, возможно, позже придется изменить свое мнение. Так же, как и в медицине, наша работа не останавливается, когда фундаментальная теория построена и основополагающая идея установлена, затем начинается этап развертывания этой идеи в реальном мире.

В определенном смысле эта книга может рассматриваться как репортаж из траншей, где ведется исследовательская работа: что говорит нам лучшая современная экономическая наука о фундаментальных проблемах, с которыми сталкивается наше общество? Мы описываем, как самые лучшие современные экономисты размышляют об этом мире; не только их выводы, но и то, как они к ним пришли, все время пытаясь отделить факты от несбыточных мечтаний, смелые предположения от надежных результатов, то, на что мы надеемся, от того, что мы знаем.

Важно заметить, что в этом проекте мы будем руководствоваться расширенным пониманием желаний человека и того, что составляет хорошую жизнь. Экономисты часто имеют тенденцию принять слишком узкое определение благосостояния, основанное на некоторой версии дохода или материального потребления. И все же для полноценной жизни необходимо гораздо большее – уважение сообщества, комфорт семейной жизни и дружеского общения, достоинство, легкость, удовольствие. Акцент только на доходе – это не просто удобное упрощение. Это также искажающая оптика, которая зачастую приводила умнейших экономистов на неверный путь, политиков к неправильным решениям, а слишком многих из нас – к ошибочной одержимости. Именно отсюда происходит убежденность многих из нас в том, что весь мир ждет у дверей, чтобы забрать наши хорошо оплачиваемые рабочие места. Именно отсюда происходит однобокая сосредоточенность на возвращении западных стран к их некоему славному прошлому быстрого экономического роста. Именно это заставляет нас с огромной настороженностью относиться к тем, у кого нет денег, и одновременно бояться оказаться на их месте. Наконец, именно из-за акцента на доходе мы считаем компромисс между ростом экономики и выживанием планеты таким очевидным.

Более продуктивная дискуссия должна начаться с признания глубокого человеческого стремления к достоинству и человеческому контакту. Это стремление необходимо воспринимать не в качестве отвлекающего фактора, а как лучший способ понять друг друга и освободиться от того, что кажется непримиримыми противоречиями. Возвращение человеческого достоинства на его центральное место, как мы утверждаем в этой книге, ведет к полному переосмыслению экономических приоритетов и тех способов, которыми общества заботятся о своих членах, особенно когда они в этом нуждаются.

Так или иначе, по любому из вопросов, который мы рассмотрим в этой книге, или, возможно, по всем из них, вы можете прийти и к иным выводам, чем мы. Мы не ждем, что вы согласитесь с нами без размышлений, но надеемся убедить вас принять некоторые из наших методов и поделиться некоторой частью наших надежд и страхов, и, может быть, в конечном итоге мы действительно начнем разговаривать друг с другом.

Глава 2

Из акульей глотки

Миграция – это важная новость, настолько важная, что она определяет политику в большинстве европейских стран и в Соединенных Штатах. Мнимые, но чрезвычайно значимые для президента Дональда Трампа смертоносные орды мексиканских мигрантов, направленная против иностранцев риторика таких политических движений, как «Альтернатива для Германии», французское «Национальное объединение» (до июня 2018 года – «Национальный фронт»), сторонники брексита, не говоря уже о правящих партиях в Италии, Венгрии и Словакии, – все это говорит о том, что миграция стала наиболее важной политической проблемой в самых богатых странах мира. Даже политики из ведущих европейских партий пытаются примирить либеральные традиции, которые им бы хотелось сохранить, с угрозой, которую они видят на своих берегах. События в развивающемся мире замечают меньше, но погромы беженцев из Зимбабве в Южной Африке, кризис рохинджа в Бангладеш, а также принятие закона о гражданстве в Ассаме, Индия, одинаково страшны для тех, кого они затрагивают.

С чем связана эта паника? Доля международных мигрантов в мировом населении в 2017 году была примерно такой же, как и в 1960-е или 1990-е годы, и составляла 3 %[18]. Страны Европейского cоюза (ЕС) в среднем получают от 1,5 до 2,5 миллионов мигрантов каждый год из остального мира. Два с половиной миллиона человек – это менее половины процента населения ЕС. Большинство из этих мигрантов легальны, то есть это люди, у которых есть предложения рабочих мест, а также те, кто приезжает для воссоединения со своими семьями. В 2015 и 2016 годах произошел необычный приток беженцев, но к 2018 году число тех, кто запрашивает убежища в ЕС, сократилось до 638 тысяч, при этом удовлетворяется только 38 % запросов[19]. Соотношение один на каждые две с половиной тысячи жителей ЕС. Вот и все. Вряд ли потоп.

Расистский алармизм, движимый страхом смешения рас и мифом о чистоте, не нуждается в фактах. Опрос 22 500 местных респондентов из шести стран, где иммиграция является определяющим политическим вопросом (Франция, Германия, Италия, Швеция, Великобритания и Соединенные Штаты), выявил массовые заблуждения относительно количества и состава иммигрантов[20]. Например, в Италии доля иммигрантов в населении в действительности составляет 10 %, тогда как воспринимается эта доля в среднем в 26 %.

Респонденты резко переоценивают долю мусульманских иммигрантов, а также долю иммигрантов из стран Ближнего Востока и Северной Африки. Они полагают, что иммигранты менее образованны, беднее, имеют больше шансов остаться без работы и более склонны жить за счет государственной помощи, чем все это происходит в действительности.

Политики разжигают эти страхи, злоупотребляя фактами. В преддверии президентских выборов во Франции в 2017 году Марин Ле Пен часто утверждала, что 99 % иммигрантов являются взрослыми мужчинами (на самом деле, 58 %) и что 95 % поселившихся во Франции мигрантов не работают и «находятся на содержании нации» (на самом деле 55 % мигрантов во Франции входили в состав рабочей силы)[21].

Два проведенных недавно эксперимента показывают, что это выигрышная предвыборная тактика, даже в мире систематической проверки фактов. Первое исследование было проведено в Соединенных Штатах и предполагало работу с двумя наборами вопросов. Один из этих наборов был нацелен на выяснение мнений респондентов о миграции, а другой – их фактического знания о численности и характеристиках мигрантов[22]. Те, кому сначала задавали вопросы, основанные на фактах, прежде чем спросить их мнение (тем самым напомнив об их собственных искаженных представлениях о мигрантах), с большей вероятностью оказывались настроены против иммиграции. Когда им называли реальные цифры, их представление о фактах менялось, но не их итоговое мнение об иммиграции. Параллельно подобный эксперимент был проведен во Франции и привел к сходным выводам. Те люди, которым специально сообщались ложные заявления Марин Ле Пен, с большей вероятностью высказывали желание проголосовать за нее[23]. К сожалению, это желание сохранялось и после того, как ее заявления сопоставлялись с реальными фактами. Правда не поколебала мнения респондентов. Упрощенные выводы о миграции делают людей более узколобыми. Факты не могут этому помешать.

Существует важная причина, по которой факты игнорируются, и она основана на своего рода экономической теории, кажущейся настолько очевидной, что многие считают невозможным дальнейшее размышление, даже когда данные говорят об обратном. Экономический анализ иммиграции часто сводится к соблазнительному силлогизму. Мир полон бедных людей, которые, очевидно, заработали бы намного больше, если бы могли переехать туда (где бы это ни было), где дела идут явно намного лучше; следовательно, при малейшей возможности они действительно уедут, где бы они ни находились, и приедут в нашу страну, что приведет к снижению заработной платы и ухудшит положение большинства из нас, находящихся здесь.

Что примечательно в этом аргументе, так это его верность стандартному изложению закона спроса и предложения, как он преподается на уроках экономики в средней школе. Люди хотят больше денег, поэтому все они отправятся туда, где заработная плата самая высокая (предложение растет). Поскольку кривая спроса на рабочую силу имеет отрицательный наклон, рост предложения рабочей силы приведет к снижению заработной платы для всех. Мигранты могут получить выигрыш, но при этом пострадают местные работники. Именно это чувство пытается передать президент Трамп, когда настаивает на том, что страна «полна». Эта аргументация настолько проста, что ее можно отобразить на обороте очень маленькой салфетки, как на рис. 2.1.

РИС. 2.1. «Экономическая теория на салфетке». Почему иммигранты должны сделать нас всех беднее

Данная логика проста, соблазнительна и ошибочна. Во-первых, различия в заработной плате между странами (или, в более общем случае, местностями) на самом деле имеют относительно мало общего с тем, мигрируют ли люди. Хотя очевидно, что многие люди отчаянно пытаются выбраться из того места, где они находятся, но, как мы увидим, постоянно повторяющаяся загадка заключается в том, почему многие другие не уезжают, когда могут это сделать.

Во-вторых, не существует достоверных доказательств того, что даже относительно большой приток низкоквалифицированных мигрантов наносит ущерб местному населению, включая тех представителей местного населения, которые больше всего похожи на мигрантов с точки зрения навыков. В действительности, миграция, как представляется на основе исследований, приносит выгоды большинству людей, как самим мигрантам, так и местным жителям. Во многом это связано с особенностями рынка труда. Очень немногое здесь вписывается в стандартную историю спроса и предложения.

ПОКИДАЯ ДОМ

Процитируем Варсан Шайр, британскую поэтессу сомалийского происхождения:

Никто не рвется из дома на лодке,

Пока дом не ощеряется акульей глоткой.

Ты бежишь стремглав в никуда

Лишь в стае соседей, бросивших

Город и бегущих быстрее тебя туда,

Обгоняя вкус крови в горле.

Только взгляд неподвижен парня,

Того, вцепившегося в огромный

Ствол, того, кто еще недавно

Сосался с тобой в школе,

За дальним углом.

Ты бежишь из дома только если

Дом твой с ума сошел[24].

(Перевод Д. В. Мельника)

В этих строках есть нечто важное. Места, которые люди хотят покинуть больше всего – такие страны, как Ирак, Сирия, Гватемала и даже Йемен, – далеко не самые бедные в мире. В Ираке доход на душу населения, после учета различий в стоимости жизни (то, что экономисты называют паритетом покупательной способности, или ППС), примерно в 20 раз выше, чем в Либерии, и по крайней мере в 10 раз выше, чем в Мозамбике или Сьерра-Леоне. В 2016 году, несмотря на резкое падение доходов, Йемен все еще был в три раза богаче Либерии (за последние годы данных нет). Мексика, любимая цель президента Трампа, является страной с уровнем дохода выше среднего, а ее система социального обеспечения заслуженно пользуется высокой оценкой и широко копируется в других странах.

Те, кто пытается выбраться из таких мест, вероятно, не сталкиваются с крайней нищетой, подобной той, с которой сталкивается средний житель Либерии или Мозамбика. Вероятнее, что их существование становится невыносимым из-за краха нормальной повседневной жизни, что связано с непредсказуемостью и насилием, вызванными войной наркокартелей на севере Мексики, ужасной военной хунтой в Гватемале и гражданскими войнами на Ближнем Востоке. Проведенное в Непале исследование показало, что сельскохозяйственные кризисы не ведут к миграции непальцев из страны[25]. Напротив, в неурожайные годы страну покидает меньше людей, потому что у них нет средств на это. Люди начали уезжать только после вспышки насилия со стороны давнего маоистского мятежа в Непале. Они бегут из глотки акулы. И когда это случается, их практически невозможно остановить, потому что они не чувствуют, что у них есть дом, куда можно вернуться.

Разумеется, существует и обратное – амбициозные мигранты, которые хотят выбраться любой ценой. Приведем пример метаний Апу, главного героя фильма «Непокоренный», второй части замечательной трилогии об Апу режиссера Рая Сатьяджита. В фильме герой не может выбрать между одинокой матерью в их деревенском доме и множеством захватывающих возможностей, которые предлагает город[26]. Другой пример – это мигрант из Китая, который работает на двух работах и экономит на всем, чтобы однажды его дети смогли поступить в Гарвард. Мы все знаем, что такие люди существуют.

Середину между двумя описанными крайностями составляет подавляющее большинство людей, которые не сталкиваются с крайней внутренней или внешней нуждой к переезду. Не видно, что они гонятся за каждым лишним долларом. Даже там, где у людей нет необходимости преодолевать пограничные проверки и прятаться от иммиграционных агентов, они остаются там, где они живут, например в сельской местности, несмотря на большие различия в заработной плате, которые существуют в одной и той же стране, между сельскими и городскими районами[27]. В Дели опрос жителей трущоб, многие из которых были недавними мигрантами из Бихара и Уттар-Прадеша, двух огромных штатов к востоку от Дели, показал, что после оплаты жилья средняя семья живет на чуть более чем два доллара в день (по ППС)[28]. Это намного больше того, что имеют нижние по доходам 30 % жителей этих двух штатов, которые живут менее чем на один доллар в день по ППС. Тем не менее оставшиеся очень бедные люди (число которых составляет около 100 миллионов человек) не решаются на переезд в Дели, чтобы более чем удвоить свои доходы.

Люди не переезжают, чтобы воспользоваться преимуществами лучших экономических условий, не только в развивающихся странах. По оценкам, в период между 2010 и 2015 годами, то есть в разгар экономического кризиса, потрясшего Грецию, из этой страны эмигрировало менее 350 000 человек[29]. Это составляет не более 3 % населения Греции, несмотря на то что уровень безработицы в 2013 и 2014 годах был равен 27 %, а греки, как жители ЕС, могли свободно работать и передвигаться в пределах Европы.

МИГРАЦИОННАЯ ЛОТЕРЕЯ

Но, возможно, здесь нет загадки; может быть, мы переоцениваем преимущества миграции. При оценке преимуществ миграции важная проблема общего характера заключается в том, что обычно мы концентрируемся исключительно на заработной плате тех, кто решил переехать, не обращая внимания на множество причин, побудивших совершить переезд, а также на множество факторов, сделавших его успешным. Те, кто мигрирует, могут обладать особыми навыками или необычной выносливостью, что позволило бы им зарабатывать больше даже в том случае, если бы они остались дома. Хотя мигранты делают много вещей, которые не требуют особых навыков, их работа часто включает тяжелую, непосильную работу, требующую большой выносливости и терпения (подумайте о строительстве или сборе фруктов, работе, которую выполняют многие мигранты из Латинской Америки в Соединенных Штатах). Не каждый сможет заниматься этим каждый день.

Следовательно, нельзя наивно сравнивать заработки мигрантов с заработками тех, кто остался дома, и на этой основе делать заключение, как это делают многие сторонники увеличения миграции, что выгоды от роста миграции должны быть огромными. Экономисты называют это проблемой идентификации. Чтобы иметь возможность заявить, что разница в заработной плате вызывается исключительно разницей в местопребывании работников и ничем иным, нам необходимо установить точную связь между причиной и следствием.

Один из простых способов сделать это заключается в исследовании лотерей на право получения иммиграционных виз. Победители и проигравшие в таких лотереях, как правило, идентичны во всех отношениях, за исключением лишь удачи, и, следовательно, разница в заработке, ставшая результатом выигрыша в визовой лотерее, не может быть вызвана ничем иным, кроме изменения местоположения, которому она способствует. Сравнение победителей и проигравших в новозеландской визовой лотерее для претендентов с крошечного тихоокеанского острова Тонга (большинство из них были довольно бедны) показало, что в течение одного года после переезда победители более чем утроили свой доход[30]. На другом конце спектра доходов находятся индийские программисты, которые, выиграв визовую лотерею, получили работу в Соединенных Штатах и стали зарабатывать в шесть раз больше денег, чем оставшиеся в Индии коллеги[31].

ВУЛКАНИЧЕСКИЕ БОМБЫ

Легкая интерпретация этих цифр создает еще одну проблему, так как они основываются на сравнении тех, кто подал заявку на участие в визовой лотерее. Но те, кто такой заявки не подавал, могут значительно от них отличаться. Например, они просто не могут выиграть от миграции, так как не обладают необходимыми навыками. Однако, существуют некоторые очень показательные исследования людей, которые были вынуждены переехать по чистой случайности.

23 января 1973 года на островах Вестман, процветающем рыболовецком архипелаге у побережья Исландии, произошло извержение вулкана. Все 5200 жителей этих островов были эвакуированы в течение первых четырех часов после начала извержения, при этом погиб только один человек, но в дальнейшем извержение продолжалось пять месяцев, а лава разрушила около трети домов на островах. В основном разрушенные дома находились в восточной части (напрямую на пути потоков лавы), но также некоторые дома были разрушены и в других местах, случайными «вулканическими бомбами». Построить защищенные от лавы дома невозможно, поэтому разрушения полностью определялись местоположением и неудачей. Как представляется, в поселениях на восточной части не было ничего необычного; до извержения разрушенные дома имели такую же рыночную стоимость, как и сохранившиеся, а их жителями были подобные друг другу люди. В общественных науках подобная ситуация называется естественным экспериментом: природа бросила кости и мы можем с уверенностью предположить, что ex ante между теми, у кого дома были разрушены, и теми, у кого дома сохранились, не было никаких различий.

Однако после извержения возникло важное различие. Те, чьи дома были разрушены, получили компенсации, соответствующие стоимости их домов и земли, которые они могли использовать, чтобы восстановить свой дом, или купить другой, или переехать туда, куда они хотели. 42 % тех, чьи дома были разрушены, предпочли переехать (также переехали 27 % тех, чьи дома сохранились)[32]. Исландия – это не большая, но хорошо организованная страна, поэтому на основе налоговой и иной отчетности можно проследить долгосрочные экономические траектории всех коренных жителей островов Вестман. Впечатляет, что существуют также исчерпывающие генетические данные, которые позволяют установить всех потомков жертв этого извержения.

Применяя эти данные, исследователи установили, что для всех тех, кому на момент извержения было меньше 25 лет, потеря дома привела к большим экономическим выгодам[33]. К 2014 году те, чьи родительские дома были разрушены, зарабатывали на 3000 долларов в год больше, чем те, чьи родительские дома не были разрушены, хотя и не все из них переехали. В наибольшей степени данный эффект проявляется среди тех, кто был молод, когда произошло извержение. Частично это объясняется тем, что такие люди имели возможность поступить в колледж. Представляется также, что необходимость переезда предоставила им больше возможностей найти такую работу, которая лучше соответствовала их способностям, вместо того чтобы просто стать рыбаками, поскольку рыболовство было основным занятием большинства людей на островах Вестман. Для молодых людей, которые еще не потратили годы на освоение рыболовства, это было гораздо проще. Тем не менее переезд должен был быть вынужденным (в результате случайного разрушения лавой); те, кто сохранил свои дома, в основном остались и, как и многие поколения до них, ловили рыбу и сводили концы с концами.

Еще более примечательный пример такого рода инерции дает Финляндия в годы после Второй мировой войны. Поскольку Финляндия воевала на стороне проигравшей Германии, она была вынуждена уступить значительную часть своей территории Советскому Союзу. Население этой части страны, около 430 000 тысяч человек, что составляло 11 % от всего населения Финляндии, должно было быть эвакуировано и переселено во внутренние районы[34].

Перед войной перемещенное население было несколько менее урбанизировано и имело меньше шансов получить формальную занятость, чем остальная часть населения Финляндии, но в остальном различия были незначительны. Двадцать пять лет спустя, несмотря на те травмы, которые должен был оставить поспешный и хаотичный отъезд, переселенцы оказались богаче остального населения Финляндии, главным образом потому, что они обладали большей мобильностью, урбанизированностью и формальной занятостью. Как представляется, вынужденный переезд заставил их обрубить корни и стать более предприимчивыми.

Итак, люди стремятся в места с высокой заработной платой после таких ужасных событий, как природные катастрофы и войны, это показывает, что экономических стимулов самих по себе еще недостаточно для того, чтобы побудить людей к переезду.

ЗНАЮТ ЛИ ОНИ?

Разумеется, одна из возможностей состоит в том, что менее обеспеченные люди просто не знают о возможности улучшить свое экономическое положение путем переезда. Один интересный полевой эксперимент из Бангладеш демонстрирует, что это не единственная причина, по которой они остаются на месте.

Внутри Бангладеш отсутствуют правовые барьеры для миграции. Тем не менее даже в циклические периоды нехватки продовольствия, обычно называемые «монга» (сезон голода), когда в сельской местности практически отсутствуют возможности для заработка, лишь немногие люди мигрируют в города, которые предоставляют возможности для трудоустройства низкоквалифицированных работников в строительстве и на транспорте, или даже в соседние сельские районы, которые могут иметь иной цикл сбора урожая. Чтобы выяснить причины этого и способствовать сезонной миграции, исследователи решили испытать различные способы ее стимулирования в сезон монга в области Рангпур на севере Бангладеш[35]. Сотрудники местной неправительственной организации (НПО) случайным образом отобрали некоторых деревенских жителей, которым они либо просто сообщили информацию о преимуществах миграции (в основном об уровне оплаты труда в городах), либо наряду с этой информацией предоставили 11,5 долларов наличными и в кредит (эта сумма примерно соответствует затратам на проезд и питание на несколько дней), но только в том случае, если они мигрируют.

Данное предложение побудило к мобильности членов примерно четверти (22 %) домохозяйств, которые не сделали бы этого в противном случае. Большинству из мигрировавших удалось найти работу, что позволило им заработать в среднем около 105 долларов за время отсутствия, это гораздо больше того, что они могли бы получить дома. Эти люди перевели или привезли своим семьям около 66 долларов. В результате те семьи, в которых были такие дополнительные мигранты, потребляли в среднем больше на 50 % калорий, что замечательно, так как они смогли перейти от полуголодного существования к комфортному уровню потребления пищи.

Но почему эти мигранты нуждались в дополнительном толчке со стороны НПО, чтобы принять решение отправиться на заработки? Разве голод не является достаточным стимулом?

В данном случае было совершенно очевидным, что отсутствие информации не является связывающим ограничением. Когда сотрудники НПО предоставляли случайно отобранной группе людей только информацию о доступности рабочих мест (без дополнительного денежного стимула), то сама по себе эта информация не оказывала никакого воздействия. Более того, среди тех людей, кто получил финансовую поддержку и принял решение отправиться на заработки, только примерно половина повторила это снова, в следующий сезон монга, несмотря на наличие у них личного опыта трудоустройства и зарабатывания денег. В отношении этих людей мы можем быть уверены, что их не сдерживало скептическое отношение к возможностям найти работу.

Другими словами, несмотря на тот факт, что тем, кто мигрирует, вынужденным или иным образом, получает экономическую выгоду, трудно серьезно отнестись к идее о том, что большинство людей просто ждут случая, чтобы бросить все и отправиться в более богатую страну. С учетом размера экономических выгод мигрантов намного меньше, чем можно ожидать. Что-то еще должно сдерживать их – мы вернемся к этой загадке позже. Прежде чем мы подойдем к этому, сначала будет полезным понять, как функционирует рынок труда для мигрантов и, в частности, возникают ли выгоды, получаемые мигрантами, за счет местного населения, как многие, похоже, полагают.

ПОДНЯТЬ ВСЕ ЛОДКИ?

Данный вопрос был объектом активных дискуссий в экономической науке, но в целом данные свидетельствуют о том, что даже крупный приток миграции оказывает очень слабое отрицательное воздействие на уровень заработной платы или перспективы трудоустройства населения принимающей страны в целом.

Существование дискуссии о миграции связано с трудностью изучения ее воздействия. Правительства принимающих стран ограничивают миграцию и, в частности, они менее склонны допускать ее в плохой экономической ситуации. С другой стороны, мигранты голосуют ногами и имеют естественную тенденцию отправляться туда, где больше возможностей. Совместное действие двух этих причин может привести нас в заблуждение. Построим график, на котором по одной оси откладывается уровень заработной платы местного населения в определенном городе, а по другой – доля мигрантов в этом городе. В результате получится кривая с положительным наклоном; чем больше мигрантов, тем выше уровень заработной платы. Такой график порадует сторонников миграции, но, скорее всего, будет совершенно ошибочен.

Чтобы обнаружить реальное воздействие иммиграции на заработную плату местных жителей, мы должны рассматривать те изменения в миграции, которые не являются прямой реакцией на уровень заработной платы в рассматриваемом городе. И даже этого может быть недостаточно, поскольку как нынешние жители, так и фирмы также голосуют ногами. Например, может случиться так, что приток мигрантов приведет к изгнанию из города такого количества местных работников, что заработная плата оставшихся не упадет. Если мы станем рассматривать заработную плату только тех местных жителей, которые решили остаться в том городе, где поселились мигранты, то страдания тех, кто решил уехать, окажутся за пределами нашего внимания. Также существует возможность, что наличие мигрантов в одном городе привлечет в него фирмы за счет других городов и мы упустим издержки для работников из этих других городов.

Продуманная попытка разрешить некоторые из этих вопросов была предпринята Дэвидом Кардом в его исследовании Мариэльского исхода[36]. В период с апреля по сентябрь 1980 года в Майами на различных лодках прибыло 125 000 кубинцев, в основном практически не имевших образования, после того как Фидель Кастро неожиданно выступил с речью, в которой объявил, что все желающие могут покинуть Кубу через порт Мариэль. Реакция последовала незамедлительно. Речь была произнесена 20 апреля, а уже в конце этого месяца началась массовая переправа. Многие беженцы поселились затем в Майами. Рабочая сила в этом городе выросла на 7 %.

Что случилось с уровнем заработной платы? Чтобы выяснить это, Кард применил разработанный им метод «разность разностей». Он сравнил динамику заработной платы и уровня занятости коренных жителей Майами до и после прибытия мигрантов с подобной динамикой в четырех других «похожих» городах Соединенных Штатов (Атланте, Хьюстоне, Лос-Анджелесе и Тампе). Идея состояла в том, чтобы увидеть, стал ли отставать рост уровня заработной платы и занятости коренных жителей Майами после появления мариэлито по сравнению ростом уровня заработной платы и занятости сопоставимых жителей этих четырех других городов.

Кард не обнаружил никакой разницы, ни сразу после прибытия иммигрантов, ни спустя несколько лет; появление мариэлито никак не повлияло на заработную плату местных жителей. Такой же вывод был получен и после особого рассмотрения заработной платы тех кубинских иммигрантов, которые прибыли до этого эпизода и, очевидно, по своим характеристикам наиболее походили на новую волну беженцев, а значит, негативное воздействие этого притока в первую очередь должно было сказаться именно на них.

Данное исследование стало важным шагом на пути к тому, чтобы получить надежный ответ на вопрос о воздействии миграции. Майами не был выбран благодаря своим особым возможностям занятости; просто это самый близкий для кубинцев американский порт. Мариэльский исход произошел неожиданно, поэтому у работников и фирм не было возможности отреагировать на него, по крайней мере в коротком периоде (у работников – переехав в другое место, у фирм – расширив производство). Исследование Карда оказало большое влияние, благодаря как принятому им подходу, так и сделанным выводам. Оно впервые показало, что модель спроса и предложения не всегда может напрямую применяться к иммиграции.

Неудивительно, что это исследование вызвало оживленную дискуссию, с несколькими раундами опровержений и контропровержений. Возможно, ни одна другая эмпирическая работа по экономике не порождала столько страсти и споров. Джордж Борхас, давний критик исследования Мариэльского исхода, является активным сторонником политики по недопущению малоквалифицированных мигрантов. Борхас провел новое исследование мариэльского эпизода, включив в него большее число городов для сравнения и уделив особое внимание мужчинам нелатиноамериканского происхождения, бросившим среднюю школу, на том основании, что они являются той группой, на которую необходимо здесь обратить особое внимание[37]. На основе своей выборки Борхас обнаружил, что заработная плата в Майами начала резко падать после прибытия мариэльских беженцев, по сравнению с тем, что происходило в других городах. Однако затем данные были еще раз проанализированы заново, что снова привело к противоположным выводам, если включить в выборку бросивших среднюю школу мужчин-латиноамериканцев (сравнение которых с кубинскими мигрантами представляется более очевидным, но которые были опущены Борхасом по некоторой причине), а также женщин (которые также были опущены Борхасом без явного объяснения)[38]. Более того, этот анализ показал также, что беженцы не оказали никакого воздействия на уровень заработной платы или занятости в Майами, если сравнивать этот город с другими городами со сходными тенденциями в данной сфере[39]. Борхас, однако, остается при своем мнении и дискуссия о Мариэльском исходе продолжается[40].

Если вы не совсем уверены, что делать со всем этим, то вы не одиноки. Откровенно говоря, разрешению дискуссии не помогает и то, что ее участники упорствуют в своем мнении, которое, как представляется, зависит от их политической позиции. В любом случае, кажется неразумным связывать будущее миграционной политики с одним эпизодом, произошедшим тридцать лет назад в одном городе.

К счастью, работа Карда вдохновила ряд других ученых найти подобные эпизоды, в которых мигранты или беженцы без предупреждения и бесконтрольно отправлялись в определенное место. Так, существует исследование репатриации во Францию алжирцев европейского происхождения после приобретения Алжиром независимости в 1962 году[41]. В другом исследовании рассматривается влияние массовой иммиграции из Советского Союза в Израиль после того, как Советский Союз снял ограничения на эмиграцию в 1990 году, что увеличило население Израиля на 12 % в течение четырех лет[42]. Еще одно исследование посвящено воздействию большого притока европейских иммигрантов в Соединенные Штаты в эпоху великой миграции (1910–1930)[43]. Во всех этих случаях ученые обнаружили очень незначительное неблагоприятное воздействие на местное население. На самом деле иногда последствия были положительными. Например, европейские мигранты в Соединенные Штаты увеличили общую занятость среди местного населения, повысили вероятность того, что коренные жители станут мастерами или управляющими, а также способствовали росту промышленного производства.

Аналогичные свидетельства существуют также и о воздействии недавнего притока беженцев со всего мира на коренное население в Западной Европе. Особенно интригует исследование, посвященное Дании[44]. Дания примечательна во многих отношениях, в частности там ведется подробный учет данных о каждом жителе страны. Исторически сложилось так, что беженцев отправляли в разные города без учета их предпочтений или способности найти работу. Все, что имело значение, это наличие государственного жилья и административных возможностей помочь им привыкнуть к окружающей обстановке. Большой приток беженцев, произошедший между 1994 и 1998 годами из таких разных стран, как Босния, Афганистан, Сомали, Ирак, Иран, Вьетнам, Шри-Ланка и Ливан, был более или менее случайным образом распределен по всей Дании. В 1998 году политика административного размещения была отменена, и мигранты чаще всего стали отправляться туда, где уже живут представители их этнической группы. Поэтому новые мигранты из, скажем, Ирака, сосредоточиваются в тех местах, где их предшественники обосновались более или менее случайно. В результате в некоторых местах в Дании оказалось намного больше мигрантов, чем в других, и это объясняется только тем, что в некоторый момент между 1994 и 1998 годами там существовали свободные площади для их размещения.

Вывод, к которому приходит это исследование, аналогичен предыдущим. При сравнении динамики заработной платы и занятости менее образованного местного населения в тех городах, которые подвержены случайному притоку мигрантов, с другими городами, никакого негативного воздействия обнаружено не было.

Все описанные исследования говорят о том, что низкоквалифицированные мигранты, как правило, не наносят ущерба заработной плате и занятости местных жителей. Однако политические дискуссии в наше время ведутся с такой страстью, что их участников не всегда волнует, насколько их взгляды подкреплены фактами. Есть ли здесь место для спокойных, упорядоченных размышлений? Те читатели, которых интересует деликатное искусство построения консенсуса в экономической науке, могут обратиться к странице 267 доклада о воздействии иммиграции, изданного Национальной академией наук США, самой уважаемой научной организацией страны (этот доклад доступен по ссылке)[45]. Время от времени Национальная академия наук созывает группы для определения научного консенсуса по различным проблемам. В группу, составившую отчет об иммиграции, входили как ее сторонники, так и скептики (включая Джорджа Борхаса). Члены группы должны были убедиться, что они приняли во внимание всё, и хорошее, и плохое, и злое, их рассуждения иногда чрезмерно многословны, но общее заключение настолько недвусмысленно, насколько вообще группа экономистов может прийти к определенному выводу:

Данные эмпирических исследований последних десятилетий в общем согласуются с выводами доклада Национального научно-исследовательского совета о новых американцах (1997) и свидетельствуют о том, что при измерении за период более чем в 10 лет воздействие иммиграции на заработную плату коренного населения в целом очень мало.

В ЧЕМ ОСОБЕННОСТЬ ИММИГРАЦИИ

Почему классическая теория предложения и спроса (чем больше предложение, тем ниже цена) не работает в случае иммиграции? Важно докопаться до сути этого вопроса, так как, хотя мы и выяснили, что иммиграция не влияет на заработную плату малоквалифицированных работников, пока мы не узнаем причину, у нас всегда будут оставаться сомнения по поводу обстоятельств или данных.

Существует ряд факторов, в результате действия которых простая концепция предложения и спроса может быть сметена под ковер. Во-первых, приток новой группы работников приводит, как правило, к смещению кривой спроса на труд вправо, что помогает устранить действие ее отрицательного наклона. Новоприезжие тратят деньги: они ходят по магазинам, ресторанам и парикмахерским. Это создает новые рабочие места – преимущественно для работников с низкой квалификацией. Как показано на рис. 2.2, сдвиг кривой спроса на труд ведет к росту заработной платы и, возможно, таким образом компенсирует сдвиг кривой предложения труда, оставляя уровень заработной платы и безработицы без изменений.

РИС. 2.2. И снова «экономическая теория на салфетке». Почему рост миграции не всегда ведет к падению уровня заработной платы

На самом деле существуют свидетельства того, что если канал спроса будет закрыт, то миграция действительно может оказать «ожидаемое» негативное воздействие на местных жителей. На короткий период времени гражданам Чешской республики было разрешено работать в соседней Германии. На пике, до 10 % работников в приграничных городах Германии ежедневно приезжали туда из Чехии. Когда это произошло, заработная плата местных жителей практически не изменилась, но занятость значительно сократилась, потому что, в отличие от всех других эпизодов, которые мы обсуждали выше, чтобы тратить свои заработки, чехи возвращались домой. В результате в Германии отсутствовал принцип домино, проявляющийся в дополнительном росте спроса на труд. Иммигранты способствуют росту в своем новом местном сообществе только тогда, когда тратят там свои доходы; если же все деньги вывозятся на их родину, то экономические выгоды от иммиграции для принимающего сообщества теряются[46]. Здесь мы возвращаемся к случаю, который отображен на рис. 2.1, когда мы спускаемся вниз вдоль кривой спроса на труд, а компенсирующего сдвига этой кривой не происходит.

Вторая причина, по которой миграция низкоквалифицированной рабочей силы может повысить спрос на труд, заключается в том, что такая миграция замедляет процесс механизации. Надежная перспектива наличия малооплачиваемых работников делает применение трудосберегающих технологий менее привлекательным. В декабре 1964 года мексиканские иммигранты, работавшие на фермах, брасерос, были изгнаны из Калифорнии именно на том основании, что они способствовали снижению заработной платы коренных калифорнийцев. Однако последним это ничего не дало – их зарплаты и занятость не выросли[47]. Это произошло потому, что те фермеры, которые ранее использовали преимущественно труд брасерос, сделали две вещи. Во-первых, они механизировали производство. Например, еще с 1950-х годов существуют машины для уборки томатов, которые позволяют удвоить производительность на одного работника, но их внедрение шло очень медленно. В 1964 году, перед изгнанием брасерос, уровень внедрения таких машин в Калифорнии был практически нулевым, а в 1967 году он вырос до 100 %, тогда как в Огайо, где брасерос никогда не работали, уровень внедрения в эти годы не изменился. Во-вторых, фермеры отказались от тех культур, при культивировании которых невозможна механизация. Так, Калифорния, по крайней мере временно, отказалась от таких деликатесов, как спаржа, клубника, латук, сельдерей и корнишоны.

Третий фактор, препятствующий простой логике спроса и предложения, связан с тем, что работодатели могут захотеть реорганизовать производство, чтобы эффективно использовать новых работников, а это может создать новые роли для местного населения с низкой квалификацией. В описанном выше примере из Дании датские малоквалифицированные работники в конечном счете выиграли от притока мигрантов, частично потому, что он позволил им изменить род своих занятий[48]. С ростом числа мигрантов все больше местных малоквалифицированных работников прекращали заниматься физическим трудом и меняли работодателей. При этом они также начинали выполнять работу с более сложными задачами, которая требует больше коммуникационных и технических навыков, – это определяется тем фактом, что недавние иммигранты не могли владеть датским языком, а значит, и конкурировать за такие рабочие места. Подобное профессиональное продвижение происходило также и во время великой европейской миграции в Соединенные Штаты в конце XIX и начале XX веков.

В более широком смысле это говорит о том, что низкоквалифицированные местные работники и иммигранты не конкурируют напрямую. Они могут выполнять разные задачи, при этом иммигранты специализируются на тех задачах, которые требуют меньше общения, а местные работники – больше. Наличие иммигрантов может фактически побудить фирмы нанимать больше работников; иммигранты выполняют более простые задачи, а местные обеспечивают взаимодействие и получают более высокое вознаграждение.

В-четвертых, еще один способ, которым мигранты скорее дополняют местный труд, а не конкурируют с ним, заключается в том, что они готовы выполнять такие задачи, за которые местные жители берутся неохотно; они косят газоны, готовят бургеры, ухаживают за детьми и больными. Поэтому при наличии большого числа мигрантов цены на такие услуги падают, что помогает местным работникам и освобождает их для других видов занятости[49]. В частности, когда вокруг больше мигрантов, высококвалифицированные женщины с большей вероятностью выходят на работу[50]. Выход высококвалифицированных женщин на рынок труда, в свою очередь, повышает спрос на низкоквалифицированный труд (уход за детьми, организация питания, уборка) дома или в фирмах, которыми они управляют или владеют.

Воздействие миграции также в критической степени зависит от того, кем являются мигранты. Если приезжают наиболее предприимчивые, то они могут начать бизнес, который создаст рабочие места для местных жителей. Если же это наименее квалифицированные работники, то им, возможно, придется присоединиться к неидентифицируемой массе, с которой должны будут конкурировать низкоквалифицированные местные.

То, кем являются мигранты, обычно зависит от тех барьеров, которые им приходится преодолевать. Когда президент Трамп сравнил мигрантов из «грязных дыр» с мигрантами из хороших стран вроде Норвегии, то он, скорее всего, не знал, что в прошлом норвежские иммигранты были частью тех «скученных масс», о которых писала Эмма Лазарус[51]. Существует исследование норвежских мигрантов в Соединенные Штаты в эпоху массовой миграции конца XIX и начала XX веков[52]. В то время мигрантов могла остановить лишь стоимость переезда. В исследовании сравниваются семьи мигрантов с теми семьями, в которых никто не уехал. В результате обнаруживается, что мигранты, как правило, были выходцами из самых бедных семей; их отцы были значительно беднее среднего. Итак, по милой иронии, забавляющей историков (и экономистов), норвежские мигранты были именно теми людьми, которых Трамп предпочел бы держать подальше. В его глазах они были бы людьми из «грязных дыр» своего времени.

Напротив, тем, кто мигрирует из бедных стран в наше время, необходимы не только деньги на то, чтобы позволить себе оплатить проезд, но и выдержка (а также образование), чтобы преодолеть выстроенную против них систему иммиграционного контроля. По этой причине многие из них обладают исключительными талантами – навыками, амбициями, терпением и выносливостью, – которые помогают им стать создателями рабочих мест или вырастить детей, которые создадут рабочие места. В докладе Центра по изучению американского предпринимательства указывается, что в 2017 году 43 % основателей или сооснователей пятисот крупнейших американских компаний по выручке (список Fortune 500) были иммигрантами или детьми иммигрантов. Более того, фирмы, основанные иммигрантами, составляют 52 % из 25 ведущих фирм, 57 % из 35 ведущих фирм, а также владеют девятью из тринадцати наиболее ценных брендов[53]. Генри Форд был сыном ирландского иммигранта. Биологический отец Стива Джобса был из Сирии. Сергей Брин родился в России. Отчимом Джеффа Безоса был кубинский иммигрант Майк Безос.

Сам факт того, что человек находится в иммиграции, в незнакомом окружении, без социальных связей, которые делают жизнь богаче, но также налагают ограничения на целеустремленное стремление в определенной области, помогает даже тем, кто стартовал не столь блестяще, попытаться сделать что-то новое и необычное. Абхиджит знаком со многими принадлежащими к среднему классу бенгальцами, которые, как и он, никогда не мыли посуду в своих домах. Но, оказавшись без денег в одном из британских или американских городов, они заканчивали тем, что начинали убирать столы в местных ресторанах и обнаруживали, что им очень нравится делать что-то более практическое, а не работу «белых воротничков», о которой они для себя мечтали. Обратное, возможно, произошло с теми молодыми выходцами из исландских рыболовецких поселков, которые были вынуждены уехать в незнакомые места, где многие люди собирались в колледж, и решили, что в конце концов это не такая уж плохая идея[54].

Таким образом, одна из очень больших проблем анализа предложения и спроса, применяемого к иммиграции, заключается в том, что приток мигрантов увеличивает спрос на рабочую силу и одновременно увеличивает предложение рабочих. Это одна из причин, объясняющих, почему заработная плата не снижается, когда мигрантов становится больше. Более глубокая проблема связана с самой природой рынков труда, поскольку модель предложения и спроса просто не слишком хорошо описывает то, как они работают на самом деле.

РАБОТНИКИ И АРБУЗЫ

Путешествуя по Дакке, Дели или Дакару ранним утром, вы иногда сможете заметить группы людей, в основном мужчин, сидящих на тротуарах вблизи важных перекрестков. Это безработные, которые ждут, чтобы их забрал кто-то, кому нужны работники, часто на стройке.

Однако представителя социальных наук здесь поражает то, насколько редки подобные физические рынки труда. Учитывая, что в районе Большого Дели проживает почти 20 миллионов человек, можно было бы предположить, что такое собрание будет на каждой улице. Но на самом деле их еще нужно поискать.

Рекламные объявления о работе в Дели или Дакаре также относительно редки. Рекламы много на веб-сайтах и порталах по трудоустройству, но объявления там в основном не предназначены для среднего деревенского пастуха. Напротив, в бостонском метро полно объявлений о вакансиях, но это не просто объявления, они также предлагают потенциальным работникам разгадать сложную головоломку, чтобы показать свои умственные способности. Работодатели ищут новых сотрудников, но не хотят, чтобы трудоустройство стало для них легким делом. Все это отражает фундаментальную особенность рынка труда.

Существует по крайней мере две причины, по которым найм отличается, скажем, от покупки арбузов на оптовом рынке. Во-первых, отношения с работником продолжаются гораздо дольше, чем покупка партии арбузов; если вам не понравится полученный товар, то на следующей неделе вы сможете сменить поставщика. Однако увольнение, даже если оно не затруднено законом, в лучшем случае неприятно и потенциально опасно, когда недовольный работник приходит в ярость. Поэтому в большинстве фирм не сразу принимаются все те, кто изъявил желание поступить на работу. Руководство фирм беспокоит, будет ли сотрудник приходить на работу вовремя, не станет ли он прерывать работу всякий раз, когда ему захочется подраться с коллегами, оскорблять важных клиентов или ломать дорогое оборудование. Во-вторых, о качестве работника судить гораздо сложнее, чем о качестве арбузов (характеристики которых, очевидно, должны быть хорошо известны профессиональным продавцам[55]). Помимо этого, как сказал бы Карл Маркс, рабочая сила не является обычным товаром[56].

Таким образом, фирмы должны приложить некоторые усилия, чтобы узнать, кого они нанимают. В случае с более высокооплачиваемыми работниками это означает, что они тратят время и деньги на интервью, тесты, рекомендации и так далее. Все это сопровождается затратами как для фирм, так и для работников, которые, как представляется, имеют универсальный характер. Проведенное в Эфиопии исследование показало, что для подачи заявки на канцелярскую работу среднего звена требовалось несколько дней и повторные поездки. Каждое такое заявление стоило потенциальному работнику десятую часть будущей месячной заработной платы при очень низкой вероятности найма, что было одной из причин малого числа заявок[57]. В результате при найме малооплачиваемых работников фирмы часто пропускали этап интервью и полагались на рекомендации тех, кому они доверяют. Относительно немногие фирмы нанимали тех, кто просто приходил и просил работу, даже если они заявляли о том, что согласны на более низкую заработную плату. Это, конечно, противоречит стандартной модели спроса и предложения. Но ситуация, в которой работодатель захочет избавиться от работника, может сопровождаться слишком высокими затратами. Приведем яркий пример – исследователи, пытавшиеся найти в Эфиопии таких работодателей, которые согласились бы на рандомизированный найм, обратились к более чем тремстам фирмам, прежде чем нашли пять, которые согласились присоединиться к эксперименту[58]. При этом, хотя речь шла о не требующих особой квалификации рабочих местах, фирмы все равно желали сохранить некоторый контроль над тем, кого они нанимали. По данным другого исследования, 56 % фирм в Эфиопии требуют наличия опыта работы при найме на рабочие места «синих воротничков»[59], также распространено требование о наличии рекомендации от другого работодателя[60].

Все это имеет несколько важных последствий. Во-первых, зарекомендовавшие себя работники гораздо больше защищены от конкуренции со стороны новичков, чем это предполагается абстрактной моделью предложения и спроса. Их нынешний работодатель знает их и доверяет им; постоянная занятость является огромным преимуществом.

Для мигранта это плохие новости. Но еще больше дело осложняет второе последствие. Подумайте, что может предпринять работодатель, чтобы наказать плохого работника; в худшем случае он может его уволить. Но увольнение будет адекватным наказанием только тогда, когда заработная плата достаточно велика, чтобы работник действительно хотел ее сохранить. Как отметил много лет назад будущий лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц, фирмы не станут платить своим работникам только тот минимум, на который они согласны, чтобы не оказаться в ситуации, описываемой старой советской шуткой: «Они делают вид, что платят, а мы делаем вид, что работаем».

Данная логика говорит о том, что заработная плата, которую необходимо выплачивать фирме, чтобы заставить работников работать, обычно должна быть достаточно высокой для того, чтобы увольнение действительно стало наказанием. Экономисты называют это эффективной заработной платой. В результате разница между той заработной платой, которую фирмы выплачивают своим постоянным работникам, и той, которую они станут платить новичкам, окажется небольшой, потому что фирмы не станут рисковать последствиями слишком низкой оплаты последних[61].

В результате стимулы для найма потенциальных мигрантов ослабляются еще больше. Кроме того, работодатели не захотят иметь большие различия в заработной плате сотрудников своих фирм из-за опасности снижения мотивации. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что работники относятся к внутрифирменному неравенству резко отрицательно, даже если это неравенство связано с производительностью, по крайней мере в тех случаях, когда связь между оплатой и производительностью неочевидна и непрозрачна[62]. Неудовлетворенность работников ведет к непроизводительности. Это еще один фактор, по которому местных работников нельзя быстро заменить на мигрантов.

Обсуждаемая тема прекрасно согласуется с упомянутым выше чешским исследованием миграции. Миграция из Чехии вела не к потере работы немцами из приграничных регионов Германии, а, скорее, к снижению выгод трудоустройства, которыми они располагали (по сравнению с другими регионами страны)[63]. Немецкие фирмы не заменяли свой персонал на чехов. Те, кто уже имел работу, по-прежнему пользовались преимуществами того, что работодатели были с ними знакомы. Однако при этом, вместо найма новых неизвестных им новых местных работников, немецкие фирмы иногда нанимали чехов, которые также не были им знакомы.

Представление о том, что у мигрантов не так много возможностей получить рабочие места, которые уже заняты местными жителями, даже запрашивая более низкую заработную плату, также помогает нам понять, почему мигранты занимаются той работой, от которой отказываются местные, или оказываются в тех городах, куда никто не хочет переезжать. Таким образом, они не отнимают ни у кого работу; эти рабочие места остались бы незаполненными, если бы не было мигрантов, желающих на них поступить.

КВАЛИФИЦИРОВАННЫЕ РАБОТНИКИ

До сих пор мы говорили о воздействии неквалифицированных мигрантов на местных жителей. Даже те, кто выступает против неквалифицированной миграции, обычно более благоприятно относится к квалифицированной миграции. Многие аргументы, которые мы привели, чтобы объяснить, почему низкоквалифицированные мигранты не конкурируют с низкоквалифицированными местными жителями, не относятся к миграции специалистов. С одной стороны, оплата таких работников, как правило, гораздо выше минимальной заработной платы. При этом необходимость платить им эффективную заработную плату, скорее всего, отсутствует, поскольку их работа увлекательна и возможность ее выполнения является наградой сама по себе. Следовательно, как ни парадоксально, квалифицированная миграция может в большей степени вести к снижению заработной платы местных жителей. С другой стороны, рассматривая претендентов на те рабочие места, которые требуют определенной квалификации, работодатели скорее заботятся о наличии у них определенных навыков, а не об их личных качествах или надежности. Например, в большинстве больниц, нанимающих медсестер, основное внимание будет уделяться тому, соответствуют ли претенденты на рабочее место требованиям законодательства (в частности, сдавали ли они экзамен по сестринскому делу). Если медсестра иностранного происхождения имеет необходимый сертификат и готова работать за меньшую плату, то у больницы нет особых причин причин не нанимать такую медсестру. Более того, никто не нанимает подобных работников без серии собеседований и тестов, что ставит неизвестных работников в один ряд с теми, кто знаком нанимателю или имеет связи.

Поэтому неудивительно, как показало проведенное в Соединенных Штатах исследование, что в американских городах на каждую квалифицированную, опытную иностранную медсестру, переехавшую в определенный город, приходится в лучшем случае столько же, а иногда и вдвое меньше местных медсестер[64]. Частично это связано с тем, что местные студенты, обучающиеся сестринскому делу, столкнувшись с конкуренцией со стороны медсестер, которые родились и получили образование за рубежом, предпочитают не сдавать экзамен в своих штатах.

Таким образом, несмотря на широкую поддержку, в том числе со стороны таких людей, как президент Трамп, иммиграция квалифицированных работников представляет собой более сложную проблему с точки зрения ее воздействия на местное население. Она благоприятна для низкоквалифицированных местных жителей, которые получают возможность пользоваться более дешевыми услугами (большинство врачей, обслуживающих самые бедные уголки Соединенных Штатов, являются мигрантами из развивающихся стран) за счет ухудшения перспектив на рынке труда для местного населения с аналогичной квалификацией (медсестер, врачей, инженеров и преподавателей колледжей).

НАДВИГАЕТСЯ ЛИ КАРАВАН?

Мифы об иммиграции рушатся. Не существует свидетельств того, что низкоквалифицированная миграция в богатые страны приводит к снижению заработной платы и занятости местных жителей, рынки труда не похожи на рынки фруктов, и законы спроса и предложения к ним не применимы. Но другая причина, из-за которой проблема иммиграции настолько взрывоопасна политически, связана с идеей о том, что число потенциальных иммигрантов огромно, что существует поток чужаков, полчища иностранцев, какофония чужеродных языков и обычаев, ожидающих излияния за наши первозданные монокультурные границы.

Тем не менее, как мы видели, просто не существует доказательств того, что эти орды ждут возможности высадиться на берегах Соединенных Штатов (или Великобритании, или Франции) и их нужно удерживать силой (или стеной). Дело в том, что, если не происходит бедствия, заставляющего покинуть родные места, большинство бедных людей предпочитают оставаться дома. Они не стучат в нашу дверь; они предпочитают свои собственные страны. Они не хотят переезжать даже в свою собственную столицу. Люди в богатых странах считают это настолько нелогичным, что отказываются в это верить, даже когда сталкиваются с фактами. Чем же это можно объяснить?

ОТСУТСТВИЕ СВЯЗЕЙ

Существует много причин, по которым люди остаются на месте. Все, что мешает новым иммигрантам конкурировать с постоянным населением за рабочие места, также препятствует их переезду. С одной стороны, как мы видели, иммигранту нелегко найти достойную работу. Единственным исключением является случай, когда работодатель является родственником или другом, или другом друга, или по крайней мере соотечественником, то есть человеком, который знает или хотя бы понимает мигранта. По этой причине мигранты стремятся направиться в те места, где у них есть связи; в этом случае легче найти работу и получить помощь, чтобы встать им на ноги в чужом городе. Конечно, существует множество причин, по которым перспективы трудоустройства мигрантов из одной и той же местности могут коррелировать на протяжении длительного времени; например, если жители определенной деревни специализируются в слесарном мастерстве, то работать в данной сфере могут несколько поколений выходцев из этой деревни. Но тяга родства сильнее. Кайван Мунши, профессор Кембриджского университета и, что, возможно, не случайно, член небольшого и очень тесно связанного сообщества последователей зороастризма из Индии, также известного как парсы, продемонстрировал, что мексиканские мигранты явно ищут людей, которых они могут знать[65].

Он заметил, что катастрофические дожди заставляют мексиканцев переезжать в Соединенные Штаты, независимо от наличия там возможностей. Когда такие дожди обрушиваются на определенную деревню, группа людей покидает ее в поисках лучшей жизни. Многие из них в конечном итоге оказываются в Соединенных Штатах и устраиваются на хорошую работу. Поэтому впоследствии мигранты из той же деревни приобретают в США связи, что также помогает им хорошо трудоустроиться. Кайван сформулировал предположение о том, что если сравнивать две деревни в Мексике с одинаковой погодой в этом году, но в одной из них была засуха несколько лет назад (в результате чего некоторые ее жители эмигрировали), а в другой нет, то жителю той деревни, в которой была засуха, будет легче найти работу (при этом лучше оплачиваемую), чем жителю другой деревни. Он рассчитывал найти больше мигрантов, больше трудоустроенных мигрантов, а также лучше оплачиваемых мигрантов. Именно это показали данные. Связи имеют значение.

То же относится и к расселению беженцев; больше шансов найти работу имеют те, кого отправляют в места, где уже есть мигранты из их страны[66]. Эти беженцы предыдущих поколений обычно не знакомы с вновь прибывшими соотечественниками, но все еще чувствуют необходимость им помочь.

Очевидно, что связи очень полезны для тех, у кого они есть, но что происходит с теми, у кого их нет? Они явно окажутся в невыгодном положении. На самом деле наличие таких людей, которые приходят с рекомендациями, может уничтожить шансы всех остальных. Работодатель, привыкший, что работники приходят к нему с рекомендациями, скорее всего, с подозрением отнесется к тем, у кого таких рекомендаций нет. Зная это, человек, рассчитывающий получить рекомендацию, скорее, подождет ее (возможно, появится какая-то связь с потенциальным работодателем; возможно, друг начнет свой бизнес), и только те, кому известно, что никто никогда не будет их рекомендовать (возможно, потому что они действительно плохие работники), начнут стучаться во все двери в поисках любой работы. Но тогда работодатель, отказывающийся с ними разговаривать, окажется прав.

В данном случае имеет место ситуация распадающегося рынка. В 1970 году Джордж Акерлоф, сейчас Нобелевский лауреат, а тогда – молодой доктор наук, написал статью, «Рынок „лимонов“», в которой показал, что рынок подержанных автомобилей может полностью исчезнуть, поскольку у людей есть стимул продавать худшие автомобили. Здесь сбывается такое же самоисполняющееся пророчество, как и в случае новых участников рынка труда; чем более подозрительны становятся покупатели подержанных автомобилей, тем меньше они хотят платить за них[67]. Проблема же заключается в том, что чем меньше они хотят платить, тем больше владельцы хороших подержанных автомобилей начнут их придерживать (или продавать свои автомобили друзьям, которые их знают и доверяют им). На открытом рынке продавать будут только те, кто знает, что их автомобиль близок к поломке. Данный процесс, при котором на рынок попадают только самые плохие автомобили или самые плохие работники, называется процессом неблагоприятного отбора[68].

Предполагается, что связи помогают людям, но тот факт, что некоторые имеют к ним доступ, а другие – нет, приводят к фактическому закрытию рынка, который функционировал бы нормально, если бы никто не имел связей. При отсутствии связей существовали бы единые «правила игры». Когда у некоторых людей появляются связи, рынок может распасться, в результате чего большинству людей станет трудно устроиться на работу.

ДОМАШНИЙ КОМФОРТ

Однажды Абхиджит опросил мигрантов в трущобах Дели о том, чем им нравится жизнь в этом городе[69]. Им нравилось много вещей: больше возможностей дать своим детям хорошее образование, лучше медицинское обслуживание, легче найти работу. Единственное, что им не нравилось, – это окружающая среда. Это неудивительно. Состояние воздуха в Дели одно из самых отвратительных в мире[70]. Когда же их спросили, какие проблемы бытовой среды они желали бы устранить в первую очередь, то 69 % отметили систему стоков и канализации, а 54 % пожаловались на вывоз мусора. Именно сочетание засоренных стоков, отсутствующей канализации и скопившегося мусора придает трущобам в Индии (и в других местах) их характерный запах, едкий и гнилостный.

По понятным причинам многие обитатели трущоб не решаются перевезти к себе свои семьи. Напротив, когда жизнь становится совсем невыносимой, что происходит довольно быстро, они возвращаются домой. В аграрных районах Раджастхана типичный сельский житель, который мигрирует из своей деревни на заработки, приезжает домой один раз в месяц[71]. Только один из десяти мигрантов безвыездно остается в городе более, чем на три месяца. Это означает, что мигранты стремятся оставаться как можно ближе к своей родной деревне, что, вероятно, ограничивает выбор доступных им рабочих мест и тех видов навыков, которые они могут приобрести.

Но почему им приходится жить в трущобах и еще худших местах? Почему они не снимают что-то получше? Зачастую, даже если они могут себе это позволить, такой возможности не существует. Во многих развивающихся странах на лестнице качества жилья часто отсутствует несколько ступеней. За трущобами по качеству может следовать небольшая комфортабельная квартира, совершенно недоступная мигранту.

У этого есть причина. В большинстве городов стран третьего мира отсутствует инфраструктура, необходимая для обслуживания населения. Согласно недавнему отчету, одной лишь Индии необходимо 4,5 триллиона долларов США на инвестиции в инфраструктуру в период между 2016 и 2040 годами, в то время как Кении нужно 223 миллиарда, а Мексике 1,1 триллиона[72]. Это означает, что во многих городах относительно небольшие кварталы с инфраструктурой достойного качества всегда пользуются огромным спросом, что приводит к астрономическим ценам на землю. Например, некоторые из наиболее дорогих районов жилой недвижимости в мире расположены в Индии. Нехватка инвестиций приводит к хаотичному развитию остальных частей городов, а бедняки часто захватывают любую землю, которая оказалась незанятой, независимо от того, обеспечена ли она канализационными системами и водопроводными трубами или нет. Отчаянно нуждаясь в месте для жизни и при этом опасаясь, что их могут выселить в любой момент, потому что это не их земля, они строят временное жилье, которое выскакивает подобно язвам на городском ландшафте. Именно так выглядят печально известные трущобы стран третьего мира.

К ухудшению ситуации приводит деятельность планировщиков городов, которые, как это показывает Эдвард Глейзер в своей замечательной книге «Триумф города», сопротивляются строительству кварталов плотной застройки с высотками для среднего класса, стремясь вместо этого создать «город-сад»[73]. Например, в Индии налагаются драконовские ограничения на то, насколько высокими могут быть здания, гораздо более строгие, чем в Париже, Нью-Йорке или Сингапуре. Эти ограничения приводят к массовому разрастанию индийских городов и удлинению продолжительности поездок на работу и обратно для большинства их жителей. Подобная проблема возникает также в Китае и многих других странах, хотя и в менее экстремальной форме[74].

Для потенциального мигранта с низкими доходами подобная градостроительная политика приводит к незавидному компромиссу. Он может поселиться в переполненных трущобах (если ему повезет) и тратить много часов в день на поездки на работу или смириться с ежедневными страданиями и спать под мостом, на полу здания, где он работает, в своей рикше или под своим грузовиком, или на тротуаре, защищенном, возможно, навесом магазина. Если это недостаточно обескураживает, то, по уже описанным выше причинам, низкоквалифицированным иммигрантам известно, что, по крайней мере для начала, доступная им работа – это те рабочие места, на которые не претендует никто другой. Если вы оказались там, где вам не предоставляется право выбора, то вы можете принять его, но при этом перспектива оставить друзей и семью, чтобы отправиться на другой конец света, где придется спать под мостом, на полу или на автобусной остановке не может слишком воодушевлять. Такой выбор обычно делают только те мигранты, которые способны не только думать о препятствиях и страданиях в ближайшем будущем, но и мечтать о постепенном восхождении от уборщика посуды до владельца сети ресторанов.

Привлекательность дома состоит не только в комфорте. Жизнь бедных людей часто уязвима. Их доходы, как правило, нестабильны, а их здоровье подвержено риску, поэтому очень полезно иметь возможность обращаться за помощью к другим, когда это необходимо. Чем больше у вас связей, тем больше вы защищены, если случится что-то плохое. Такие связи могут быть и в месте, куда вы отправляетесь, но, вероятно, глубже и сильнее всего ваша сеть там, где вы выросли. Вы (и ваша семья) можете потерять доступ к этой сети, если уедете. В результате на это решаются только самые отчаянные или состоятельные люди, которые могут позволить себе риск.

Комфорт и связи играют одинаковую ограничивающую роль для потенциальных международных мигрантов, но последние в гораздо большей степени. Если человек уезжает, то часто он делает это в одиночестве, оставляя все знакомое или дорогое на долгие годы[75].

СЕМЕЙНЫЕ УЗЫ

Еще одним важным тормозом миграции может выступать образ жизни традиционных сообществ. Карибский экономист Артур Льюис, один из пионеров в области экономики развития и лауреат Нобелевской премии 1979 года, сделал следующее простое наблюдение в известной статье, опубликованной в 1954 году[76]. Предположим, что за работу в городе платят 100 долларов в неделю. В деревне возможности работы по найму отсутствуют, но вы можете трудиться на семейной ферме и получать свою долю от ее дохода, который составляет 500 долларов в неделю, но вас четверо, так что каждый получает 125 долларов в неделю. Если вы уедете, то ваши братья перестанут с вами делиться. Зачем же вам уезжать, особенно если работать придется столько же и работа одинаково неприятна? Льюис понял, что этот вопрос приобретает смысл в зависимости от того, существует ли необходимость в вашем труде на ферме или нет. Предположим, что выпуск фермы составит те же 500 долларов, независимо от того, работаете ли вы там или нет, но вы можете добавить в семейный котел 100 долларов, если отправитесь в город. Однако вы этого не сделаете, так как это невыгодно – у вас останутся 100 долларов, а три ваших брата поделят между собой 500 долларов от фермы. Разумеется, в современных условиях в этом примере необязательно должна быть ферма; семейное такси точно так же будет удерживать вас дома.

Как указал Льюис, всем членам семьи было бы лучше, если бы, например, они могли пообещать вам выплачивать 50 долларов за то, что вы уедете, тогда ваш общий доход составит 150 долларов, а каждый из ваших братьев получит такую же сумму. Однако такие обещания не всегда возможны, поскольку они легко забываются. Вполне вероятно, что после вашего отъезда братья начнут отрицать, что вы когда-либо были частью семейного бизнеса. Поэтому вы остаетесь, чтобы ваши притязания были удовлетворены. В результате, как полагал Льюис, скорость интеграции сельской рабочей силы в более производительный городской сектор, будь то внутри страны или за рубежом, будет слишком медленной. В сценарии Льюиса миграции слишком мало.

Дадим более широкое определение этой проблемы. Сетевые связи, специфический пример которых представляет семья, предназначены для решения конкретных проблем, но отсюда не следует, что они способствуют общему социальному благу. Может оказаться, в частности, что родители, беспокоящиеся о том, что их бросят в старости, примут стратегию недоинвестирования в образование своих детей, чтобы гарантировать отсутствие у них возможности переехать в город. В штате Харьяна, расположенном поблизости от Дели, исследователи объединились с фирмами, набирающими служебный персонал для бэк-офисов, чтобы предоставить сельским жителями информацию о наличии такой возможности трудоустройства[77]. От будущих претендентов требовалось две вещи: переехать в город и иметь среднее образование. Реакция родителей на эту пропагандистскую кампанию различалась. Девочки получили от нее очевидные преимущества; по сравнению с девочками в тех деревнях, где информация не распространялась, они были лучше образованы, позже выходили замуж и, что, возможно, еще более примечательно, получали лучшее питание и вырастали выше[78]. Однако средний уровень образованности мальчиков не изменился; аналогично девочкам выиграли мальчики, родители которых хотели, чтобы они покинули деревню для большего заработка, но те мальчики, в отношении которых родители планировали, что они останутся дома и будут заботиться о них, в конечном итоге получили меньшее образование. Родители, по сути, решили создать для своих сыновей дополнительные препятствия, чтобы помешать их отъезду.

НЕСПЯЩИЕ В КАТМАНДУ

В описанном выше эксперименте, когда сельским жителям предлагалось 11,5 долларов, чтобы они отправились открыть для себя возможности рынка труда в одном из крупных городов Бангладеш, многие участники настолько выиграли, что они могли бы с радостью заплатить из своего кармана за такую возможность[79]. Однако все же оставалось несколько человек, которые оказались бы в худшем положении, если бы им пришлось оплачивать поездку на заработки самостоятельно, – те, кто не нашел работу и вернулся с пустыми руками. Большинству людей не нравится риск, а в особенности – людям с доходами, близкими к прожиточному минимуму, поскольку любая потеря может подтолкнуть их к голодной смерти. Не потому ли многие предпочитают не предпринимать попыток уехать?

Разумеется, это не так. Потенциальные мигранты могли бы накопить 11,5 долларов перед поездкой. Тогда, если бы они потерпели неудачу в попытках поиска работы, они бы вернулись домой и оказались в точно таком же положении, как если бы они не экономили и не пытались, что, похоже, делает большинство из них. Более того, данные свидетельствуют о том, что они действительно экономят для других целей и сумма в 11,5 долларов вполне в пределах их возможностей. Так почему же они не пытаются? Одно из возможных объяснений заключается в том, что они переоценивают риски. На этом делается акцент в одном исследовании из Непала.

Сегодня более пятой части населения Непала трудоспособного возраста хотя бы раз бывало за границей, главным образом для работы. Большинство из них отправляются в Малайзию, Катар, Саудовскую Аравию или в Объединенные Арабские Эмираты. Обычно непальцы уезжают на несколько лет, заключив связанный с конкретным работодателем трудовой контракт.

В подобных обстоятельствах можно было бы полагать, что мигранты очень хорошо информированы о потенциальных издержках и выгодах миграции, поскольку для получения визы требуется предложение о работе. Тем не менее те непальские чиновники, с которыми мы встречались, выражали беспокойство, что мигранты не знают, во что они ввязываются. Как сообщали нам эти чиновники, непальцы имеют завышенные ожидания по поводу заработков за границей и не представляют, насколько плохи там могут быть условия жизни. Махешвор Шреста, наш непальский аспирант, решил выяснить, были ли эти чиновники правы[80]. Для этого он вместе с небольшой командой разместился в той паспортной службе в Катманду, куда потенциальные мигранты подают заявления на выдачу паспортов. Он опросил более трех тысяч этих работников, задав им подробные вопросы о том, сколько, по их мнению, им заплатят, куда они едут и что они думают об условиях жизни за рубежом.

Махешвор обнаружил, что потенциальные мигранты в самом деле были настроены несколько оптимистично в отношении перспектив заработка. В частности, они переоценивали потенциальные заработки примерно на 25 %, и это может объясняться рядом причин, включая вероятность лжи вербовщиков, предоставлявших им предложения о работе. При этом действительно большую ошибку они совершали, значительно переоценивая вероятность смерти за границей. Типичный кандидат на миграцию считал, что из тысячи мигрантов за два года около десяти вернутся в гробу. В реальности всего 1,3.

Затем Махешвор предоставил некоторым потенциальным непальским мигрантам информацию о подлинном уровне заработной платы или о фактическом риске смерти (или и то и другое). Сравнивая решения о миграции, принятые теми, кому информация была сообщена, и теми, кто ее не получил (просто потому, что они не были отобраны в рамках принятой процедуры рандомизации), он нашел убедительные доказательства полезности этой информации. Те, кому была предоставлена информация о заработной плате, снизили свои ожидания, также пересмотрели свои оценки в сторону понижения и те, кому была предоставлена информация о смертности. Более того, они действовали на основе того, что узнали; когда несколько недель спустя была проведена проверка, те, кто получил информацию о заработной плате, в большем соотношении все еще оставались в Непале, а те, кто получил информацию о смертности, в большем соотношении уехали. Наконец, поскольку заблуждения о смертности были намного более серьезными, чем о заработной плате, те, кто получил и ту и другую информацию, также в большинстве своем уехали. Таким образом, в среднем, вопреки мнению сотрудников непальского правительства, неправильная информированность, скорее, удерживала мигрантов дома.

Почему эти люди систематически переоценивали риск смерти? Махешвор предлагает ответ на этот вопрос, показывая, что одна смерть какого-либо выходца из определенного района (небольшой территории) в Непале значительно сокращает миграционные потоки из этого района в ту страну, где произошла эта смерть[81]. Очевидно, что потенциальные мигранты обращают внимание на местную информацию. Проблема, как представляется, заключается в том, что, когда средства массовой информации сообщают о случаях смерти в конкретном регионе, они не сообщают одновременно о количестве рабочих-мигрантов из этого региона. Поэтому рабочие не имеют никакого представления о том, была ли это одна смерть из ста или тысячи, а в отсутствие такой информации они склонны к чрезмерной реакции.

Если у людей отсутствует правильная информация в Непале, с его многочисленными агентствами по трудоустройству, огромными потоками работников туда и обратно, а также правительством, искренне озабоченным благосостоянием своих международных мигрантов, можно только догадываться о том, насколько беспорядочны знания большинства потенциальных мигрантов в других местах. Подобная путаница, конечно, может действовать в разных направлениях, ослабляя миграцию, как в Непале, или усиливая ее, если люди чрезмерно оптимистичны. Почему же тогда возникают систематические ошибки, настраивающие людей против отъезда?

РИСК ПРОТИВ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

Возможно, преувеличенное восприятие смертности, о котором сообщали респонденты Махешвора, следует воспринимать как метафору общего ощущения дурного предчувствия. В конце концов, миграция – это уход от привычного к неизвестному, а неизвестное – это нечто большее, чем просто список различных потенциальных исходов с соответствующими вероятностями, как его хотели бы описать экономисты. На самом деле в экономической теории существует давняя традиция, восходящая по крайней мере к Фрэнку Найту, в соответствии с которой проводится различие между количественно измеримым риском (с вероятностью в 50 % произойдет это, с вероятностью в 50 % произойдет то) и всем остальным, тем, что Дональд Рамсфелд незабываемо назвал «неизвестной неизвестностью»[82], а экономисты, вслед за Найтом, называют неопределенностью[83].

Фрэнк Найт был убежден, что люди по-разному реагируют на риск и неопределенность. Большинству людей не нравится иметь дело с неизвестной неизвестностью, поэтому они пойдут на многое, чтобы избежать принятия решений в тех случаях, когда у них нет точного представления о проблеме.

С точки зрения потенциальных мигрантов в сельских районах Бангладеш, город (и, конечно, любая зарубежная страна) представляет собой трясину неопределенности. Помимо того, что им неизвестно, как рынок оценит конкретный набор их навыков, также им следует беспокоиться и о том, где найти потенциальных работодателей, столкнутся ли они с конкуренцией за свои услуги или с эксплуатацией со стороны единственного работодателя, какие рекомендации им потребуются, как долго продлится поиск работы, как и где они будут жить в это время и так далее. По поводу всего перечисленного у них совсем или почти нет опыта, который мог бы послужить руководством, а значит, вероятности этих событий должны быть приданы произвольно. Поэтому неудивительно, что многие потенциальные мигранты склонны к нерешительности.

СКВОЗЬ ТУСКЛОЕ СТЕКЛО

Миграция представляет собой погружение в неизвестность, на которое многие люди соглашаются неохотно, даже если у них есть возможность накопить финансовые средства на покрытие различных непредвиденных расходов. Речь здесь идет скорее о неопределенности, а не о риске. Вместе с тем существуют убедительные свидетельства о том, что с особенным неприятием люди относятся к своим собственным ошибкам. Превратности судьбы приносят людям несчастье, но, возможно, не в той степени, в которой они становятся несчастными в результате решения предпринять определенные действия, приведшие, исключительно в результате невезения, к еще большему ухудшению их положения по сравнению с выбором ничего не делать. Естественным ориентиром является статус-кво, то есть ситуация, когда мы оставляем все как есть. Любая потеря относительно этого ориентира особенно болезненна. Данный феномен определяется термином «неприятие потерь» (loss aversion), введенным в научный оборот Даниэлем Канеманом и Амосом Тверски, двумя психологами, которые приобрели невероятное влияние в экономической науке. (Канеман получил в 2002 году Нобелевскую премию по экономике, Тверски также, вероятно, получил бы эту премию, если бы не его преждевременная кончина.)

В вышедшей после публикации их первоначальной работы обширной литературе было продемонстрировано существование неприятия потерь и способность этой концепции объяснить многие, казалось бы странные формы поведения. Например, большинство людей выплачивают огромные взносы по своим планам страхования жилья, чтобы получить низкую безусловную (вычитаемую) франшизу[84]. Это позволяет им избежать того болезненного момента, когда после повреждения их дома в результате какого-либо несчастного случая им придется выплатить значительную сумму из своего кармана (высокая безусловная франшиза). Напротив, тот факт, что сейчас им приходится платить больше (чтобы получить полис с низкой франшизой), безболезнен, потому что они никогда не узнают, было ли это ошибкой. Подобная логика также объясняет, почему доверчивые покупатели зачастую платят возмутительно большие суммы за продление гарантийного срока на приобретаемую ими бытовую технику. По сути, неприятие потерь заставляет нас чрезвычайно беспокоиться о любом риске, даже небольшом, который возникает в результате принятия нами решения предпринять определенные действия. Решение о миграции, если только оно не принимается всеми вместе, также является решением подобного типа, при этом очень важным; легко понять, почему многие люди будут принимать его с осмотрительностью.

Наконец, неудачи в миграции принимаются людьми близко к сердцу. Они слышали слишком много историй успеха, рассказываемых с восхищением, чтобы не почувствовать, что в результате неудачи они упадут в своих глазах, если не в глазах всего мира. В 1952 году дед Эстер, Альбер Гранжон, ветеринар, управлявший скотобойней в Ле-Мане, Франция, отвез свою жену и четверых маленьких детей в Аргентину, что требовало в то время морского путешествия в несколько недель. Его вдохновляла жажда приключений, и у него был несколько туманный план создания партнерства по разведению крупного рогатого скота с некоторыми знакомыми. Этот план рухнул менее чем через год после прибытия семьи. Условия на ферме были тяжелее, чем он предполагал, а его деловые партнеры были им недовольны и жаловались на то, что он привез недостаточно денег для финансирования предприятия. Молодая семья оказалась без денег в глуши в незнакомой стране. Возвращение во Францию было на тот момент относительно простым делом. В эпоху послевоенного экономического роста дед Эстер легко бы нашел работу дома. Два его брата были достаточно обеспечены, чтобы оплатить обратную дорогу. Но он предпочел не возвращаться. Много лет спустя его жена Эвелин рассказывала Эстер, что дед не хотел потерять лицо, вернувшись с пустыми руками и за счет братьев. Поэтому семья стиснула зубы и более двух лет прожила в условиях крайней нищеты, усугубленной неуместным чувством превосходства по отношению к местным жителям. Детям не разрешалось разговаривать по-испански дома. Виолен, мать Эстер, полностью находилась на французском заочном обучении и никогда не посещала аргентинскую школу, в свободное время она занималась домашними делами и чинила матерчатые сандалии, которые носили дети. Финансовое положение семьи улучшилось только после того, как Альбер наконец получил работу, устроившись на экспериментальную ферму французской фармацевтической компании Institut Mérieux. Они оставались в Аргентине более десяти лет, а затем отправились в Перу, Колумбию и Сенегал. Альбер вернулся во Францию после того, как его здоровье ухудшилось (хотя он был еще довольно молод), но к тому времени его карьерный путь вполне можно было назвать успешным приключением. Тем не менее тяжелая жизнь, несомненно, дала свои плоды и он умер вскоре после возвращения.

Страх неудачи является существенным сдерживающим фактором для начала рискованного приключения. Многие люди предпочитают даже не пытаться. В конце концов, большинство из нас хотят, чтобы нас считали умными, трудолюбивыми, морально стойкими людьми, как потому, что просто неприятно признать, что на самом деле мы можем быть глупыми, ленивыми и беспринципными, так и потому, что поддержание хорошего мнения о себе помогает нам сохранить мотивацию продолжать попытки, вопреки всем превратностям судьбы.

Поскольку человеку важно поддерживать определенный образ самого себя, то также имеет смысл его приукрасить. Мы активно занимаемся этим, отфильтровывая негативную информацию. Другой вариант состоит в том, чтобы просто избегать тех действий, которые имеют хоть какой-то шанс плохо отразиться на нас. Если я перейду дорогу, чтобы избежать встречи с нищим, мне не придется признаваться самому себе, что мне недостает щедрости. Если хороший студент не подготовится к экзамену, то это может послужить ему оправданием плохой оценки, сохранив высокое мнение о его уме, просто он не старался. Потенциальный мигрант, оставшись дома, всегда может поддержать иллюзию мнимого успеха в случае отъезда[85].

Чтобы преодолеть это стремление к сохранению статус-кво, требуется способность мечтать (Альбер, дед Эстер, скорее искал приключений, а не спасался от бедствий) или иметь большую самоуверенность. Возможно, именно поэтому мигрантами, за исключением тех, кто оказался в отчаянном положении, становятся, как правило, не самые богатые и образованные, а те, у кого есть некий особый драйв, и именно поэтому мы находим среди них так много успешных предпринимателей.

ПОСЛЕ ТОКВИЛЯ

Предполагается, что американцы представляют исключение из этого правила. Большинство из них готовы рисковать и двигаться навстречу новым возможностям, или по крайней мере такой всегда была американская мечта. Алексис де Токвиль, французский аристократ XIX века, видел в Америке образец того, каким может быть свободное общество. Для Токвиля важной составляющей американской исключительности была неугомонность: люди постоянно перемещались, между секторами и между профессиями. Подобную страсть к перемещениям Токвиль объяснял сочетанием отсутствия наследственной классовой структуры и постоянного стремления к материальному благополучию[86]. У каждого был шанс разбогатеть, поэтому каждый был обязан использовать все возможности, где бы они ни находились.

Американцы все еще верят в эту американскую мечту, хотя на самом деле в наше время наследственные состояния в Соединенных Штатах играют более значимую роль, чем в Европе[87]. И это, возможно, как-то связано с уменьшением неугомонности американцев. В то же самое время, когда они становились менее терпимыми к международной миграции, сами американцы становились менее мобильными. В 1950-е годы 7 % населения в год обычно переезжало в другое графство. В 2018 году эта цифра составила менее 4 %. Падение началось в 1990-е годы и ускорилось в середине 2000-х[88]. Более того, поразительные изменения произошли в структуре внутренней миграции[89]. До середины 1980-х годов в богатых штатах США темпы роста населения были намного выше. После 1990-го года подобное отношение исчезло; в среднем богатые штаты больше не привлекают людей. Высококвалифицированные работники продолжают перемещаться из бедных штатов в богатые, но низкоквалифицированные работники, в той мере, в какой они все еще перемещаются, теперь, похоже, движутся в противоположном направлении. Эти две тенденции означают, что с 1990-х годов американский рынок труда становится все более сегрегированным по уровню квалификации. Побережья привлекают все больше и больше образованных работников, в то время как менее образованные, похоже, концентрируются внутри страны, особенно в старых промышленных городах на востоке, таких как Детройт, Кливленд и Питтсбург. В результате возникла дивергенция доходов, образа жизни и структуры голосования граждан разных штатов страны, что привело к возникновению ощущения неправильности ситуации, когда одни регионы остались позади, а другие вырвались вперед.

Привлекательность Пало-Альто, штат Калифорния, или Кембриджа, штат Массачусетс, для высокообразованных работников отраслей программного обеспечения и биотехнологий не удивляет. В этих городах заработная плата образованных работников выше и они с большей вероятностью найдут друзей и те удобства, которые их привлекают[90].

Но почему менее образованные работники не следуют за ними? В конце концов, юристам нужны садовники, повара и бариста. Концентрация образованных работников должна создавать спрос на необразованных работников и стимулировать их к переезду. И это в Соединенных Штатах, где, в отличие от Бангладеш, почти каждый может позволить себе автобусную поездку по всему штату или даже по всей стране. Информация доступна гораздо лучше и все знают, где находятся быстро развивающиеся города.

В известной степени ответ на этот вопрос заключается в том, что прирост заработной платы, получаемый в результате пребывания в быстро развивающемся городе, для тех работников, кто получил только школьное образование, ниже, чем работников с высокой квалификацией[91]. Но это только часть ответа. Небольшую надбавку к заработной плате получают и низкоквалифицированные работники. Согласно веб-сайтам, публикующим данные о зарплате онлайн, бариста Starbucks зарабатывает около 12 долларов в час в Бостоне и 9 долларов в Бойсе[92]. Это меньше, чем выигрыш высококвалифицированных работников, но все же не ничтожно мало (и, кроме того, жизнь в Бостоне приятнее).

Однако именно потому, что существует такой спрос со стороны растущего числа высококвалифицированных работников, происходит резкий рост стоимости жилья в Пало-Альто, Кембридже и других подобных местах. В Нью-Йорке как адвокат, так и уборщик станет зарабатывать гораздо больше, чем на Глубоком Юге, но разница в заработной плате будет выше для адвоката (45 %), чем для уборщика (32 %). При этом в Нью-Йорке затраты на жилье составят 21 % доходов адвоката и 52 % доходов уборщика. В результате, если мы определим уровень реальной заработной платы, скорректировав ее на разницу в стоимости жизни, то мы выясним, что адвокат в Нью-Йорке действительно оплачивается намного выше, чем на Глубоком Юге (на 37 %), тогда как к уборщику это не относится (он получит на 6 % больше, чем на Глубоком Юге). Поэтому переезд в Нью-Йорк для уборщика не имеет смысла[93].

Символом данного явления стал район Мишн в Сан-Франциско. До конца 1990-х годов район Мишн был рабочим районом, в котором доминировали недавние латиноамериканские иммигранты, но его расположение привлекло молодых работников высокотехнологичных отраслей. Средняя плата за аренду квартиры с одной спальней стала резко расти, от 1900 долларов в 2011 году до 2675 долларов в 2013 году и до 3250 долларов в 2014 году[94]. Сегодня средняя арендная плата за квартиру в районе Мишн стала совершенно недоступной для тех, кто получает минимальную заработную плату[95]. Акции «Проекта искоренения яппи в районе Мишн», в ходе которых повреждались автомобили сотрудников высокотехнологичных компаний, стали последней отчаянной попыткой их изгнания, которая, хотя и привлекла значительное внимание к проблеме джентрификации района Мишн, была обречена на неудачу[96].

Разумеется, рядом с быстро развивающимися городами можно построить больше домов, но это требует времени. Кроме того, во многих старых городах Соединенных Штатов действуют правила зонирования, принятые для того, чтобы затруднить застройку или ее плотность. Новые здания не должны сильно отличаться от уже существующих, земельные участки должны соответствовать определенному размеру и так далее. Это затрудняет перемещение в районы с высокой плотностью населения при росте спроса на жилье. Как и в развивающихся странах, это ставит новых мигрантов перед неприятным выбором – жить далеко от работы или платить бешеные деньги[97].

Современный экономический рост в Соединенных Штатах сосредоточен в местах с сильными образовательными учреждениями. Как правило, это более старые города, расширение жилых зон которых затруднено и сопровождается высокими затратами. Многие из них имеют также более «европейский» характер и стремятся сохранить свое историческое наследие от воздействия сил развития, принимая ограничительные правила зонирования, что ведет к высокой стоимости жилья. Это может быть одной из причин того, почему средний американец не переезжает туда, где происходит рост.

Если человека увольняют в результате экономического спада в его регионе и он начинает обдумывать переезд, чтобы найти работу в другом месте, то вопрос о жилье осложняет дело еще больше. В том случае, когда такому человеку принадлежит собственный дом, то, даже если его стоимость упадет, у него по крайней мере будет место где жить. В противном же случае, когда своего дома у него нет, он все еще сможет, в большей степени, чем высококвалифицированный работник, выиграть от падения арендной платы, вызванного кризисом в местной экономике, поскольку оплата жилья составляет большую часть его бюджета[98]. Таким образом, крах местного рынка жилья, который обычно сопровождает экономический спад, как правило, превратным образом удерживает бедных от переезда в другие места.

Существуют и другие причины оставаться на месте, даже если дома меньше возможностей, чем в других местах; в частности, в Соединенных Штатах дорого обходится уход за детьми из-за строгих ограничений и отсутствия государственных субсидий. Для тех, кто имеет низкооплачиваемую работу, о приобретении подобных услуг по рыночным ценам не может быть и речи; единственный доступный им ресурс – это бабушки и дедушки, а если они не помогают, то другие родственники или друзья. И если они не согласны на переезд вместе с вами, то о нем можно забыть. В прошлом, когда большинство женщин не работали и могли обеспечить уход за детьми, данная проблема не была столь острой, но в современном мире это не может быть решением.

Более того, наличие занятости – это еще не все. Увольнение может привести к выселению из квартиры, а если у вас нет адреса, то вам трудно устроиться на другую работу[99]. В подобных ситуациях семья обеспечивает систему безопасности, как финансовой, так и эмоциональной; безработные молодые люди возвращаются в дома своих родителей. В настоящее время 67 % безработных мужчин начального трудоспособного возраста живут со своими родителями или близкими родственниками (по сравнению с примерно 46 % в 2000 году)[100]. Нетрудно понять, почему человек неохотно оставит подобный комфорт и безопасность и переедет в другой город.

Для тех людей, которые недавно были уволены, скажем, с промышленного предприятия в своем родном городе, где они проработали почти всю жизнь, все это усугубляется травмой от необходимости начинать все заново. Комфортная работа не закончилась для них, как для многих из поколения их родителей, приятной пенсией. Вместо этого им предлагают переехать в другой город, где никто их не знает, и приступить, с самой нижней ступени, к тому занятию, о котором раньше они не имели никакого представления. Неудивительно, что многие предпочитают оставаться на месте.

ТУР ВОЗРОЖДЕНИЯ ГОРОДОВ

Если людям трудно уехать из депрессивных районов, то почему бы рабочим местам не прийти к ним? Несомненно, что фирмы могли бы воспользоваться преимуществами наличия свободной рабочей силы, низкого уровня оплаты труда и дешевого жилья в тех округах, где другие фирмы закрылись. Эта идея получила распространение. В декабре 2017 года Стивен Кейс, миллиардер и сооснователь медийного конгломерата AOL, а также Дж. Д. Вэнс, автор «Элегии хиллбилли», плача о потерянном сердце Америки, объявили об открытии инвестиционного фонда Rise of the Rest. В его создании приняли участие самые известные американские миллиардеры (от Джеффа Безоса до Эрика Шмидта), чтобы инвестировать в тех штатах, которые традиционно игнорируются отраслями высоких технологий. Группа инвесторов из Кремниевой долины отправилась в автобусный тур («Тур возрождения городов») в такие места, как Янгстаун и Акрон, штат Огайо; Детройт и Флинт, штат Мичиган; а также Саут-Бенд, штат Индиана. Основатели фонда сразу подчеркнули, что в их цели входит не социальное инвестирование, а традиционное зарабатывание денег. Рассказывая газете New York Times об этой поездке[101] и о самом фонде[102], многие инвесторы из Кремниевой долины подчеркивали переполненность, обособленность и высокую стоимость жизни в Области залива Сан-Франциско, а также замечательные возможности в «сердце страны».

Однако, вопреки всей этой болтовне, есть поводы для скептицизма. Размер фонда составил всего 150 миллионов долларов – карманные деньги для людей этой группы. Безос поддержал это предприятие, но не настолько, чтобы включить Детройт в число участников конкурса на размещение новой штаб-квартиры Amazon (HQ2). Ясно, что надежда состояла в том, чтобы вызвать ажиотаж, запустить несколько проектов и поднять шум вокруг первых инвесторов, чтобы поощрить других. В случае с Гарлемом это сработало, так почему бы не попробовать с Акроном? Вот только Гарлем находится на скудном землей Манхэттене, со всей его суматохой и многочисленными удобствами. Возрождение Гарлема так или иначе произошло бы рано или поздно. Мы менее оптимистичны в отношении Акрона (или Саут-Бенда, или Детройта). В этих местах трудно найти те заманчивые удовольствия, к которым в наши дни стремится большинство обеспеченных молодых людей: элегантные рестораны, гламурные бары и кафе, где они могут купить переоцененный эспрессо у высокомерных бариста. Иначе говоря, возникает проблема курицы и яйца: молодые образованные работники не поедут туда, где отсутствуют эти блага, но и последние не смогут расцвести, если вокруг нет подобных им людей.

На самом деле фирмы почти во всех отраслях стремятся образовывать кластеры. Если вы метнете случайным образом несколько дротиков в карту Соединенных Штатов, то обнаружите, что отверстия, оставленные этими дротиками, более или менее равномерно распределены по карте. Но реальная карта размещения любой конкретной отрасли выглядит совсем не так; она выглядит так, как будто кто-то специально бросил все дротики в одно и то же место[103]. Возможно, отчасти это связано с репутацией; покупатели могут с подозрением отнестись к производящей программное обеспечение фирме, если она расположена посреди кукурузных полей. Было бы также трудно нанимать работников, если бы каждый раз, когда вам был нужен новый сотрудник, вам приходилось бы убеждать кого-то переехать через всю страну, вместо того чтобы просто переманить работника у одного из соседей. Есть и причины, связанные с государственным регулированием: законы о зонировании часто стремятся сконцентрировать грязные производства в одном месте, а рестораны и бары – в другом. Наконец, люди в одной и той же отрасли часто имеют схожие предпочтения (технари любят кофе, а финансисты хвастаются дорогими бутылками вина). Концентрация облегчает предоставление тех удобств, которые им нравятся.

Все эти причины делают кластеризацию оправданной, но из них также следует, что начинать с малого и расти намного сложнее. Единственной биотехнологической фирме в Аппалачах всегда будет трудно. Мы надеемся на успех «Тура возрождения городов», но не слишком в него верим (и не ринемся покупать недвижимость в Детройте).

ЭЙЗЕНХАУЭР И СТАЛИН

Настоящий миграционный кризис порождается не слишком большим числом мигрантов. В большинстве случаев миграция не несет никаких экономических издержек для местного населения, а дает некоторые явные выгоды самим мигрантам. Реальная проблема заключается в том, что люди часто не могут или не хотят переезжать внутри своей родной страны или за ее пределы, чтобы воспользоваться экономическими возможностями. Означает ли это, что дальновидное правительство должно вознаграждать тех людей, которые переезжают, и, возможно, даже наказывать тех, кто отказывается это делать? Подобный вопрос может показаться странным, учитывая, что в наше время обсуждение миграции в основном сосредоточено на том, как ее ограничить, но в 1950-х годах правительства Соединенных Штатов, Канады, Китая, Южной Африки и Советского Союза в широких масштабах осуществляли политику переселения, в разной степени насильственного. Эта политика часто преследовала жесткие политические цели (в частности, подавление проблемных этнических групп), хотя они не всегда формулировались явно и маскировались модернизационной риторикой, которая подчеркивала несовершенство традиционных экономических механизмов. Программы модернизации развивающихся стран часто вдохновлялись этими примерами.

Также в развивающихся странах существует давняя традиция применения регулирования цен и налоговой политики для развития городского сектора за счет аграрного. В 1970-е годы во многих африканских странах были созданы советы по сбыту сельскохозяйственной продукции. В самом этом названии заключалась жестокая шутка, так как задачей многих из этих советов было препятствие сбыту продукции, чтобы совет мог ее закупить по самым низким ценам, тем самым стабилизируя цены для городских жителей. Другие страны, например Индия и Китай, запрещали экспорт сельскохозяйственной продукции, чтобы не допустить рост цен на нее для городских потребителей. Побочным следствием такой политики стала неприбыльность сельского хозяйства, что побуждало людей покидать их фермы. Очевидно также, что она нанесла ущерб самым бедным слоям населения, мелким фермерам и безземельным работникам, которые могли и не иметь необходимых средств для переезда.

Однако, хотя эта история и печальна, мы не должны закрывать глаза на экономическое обоснование поощрения миграции. Мобильность (внутренняя и международная) является ключевым каналом приведения к единому стандарту уровня жизни в разных регионах и странах и смягчения последствий региональных экономических подъемов и спадов. Переехавшие работники воспользуются новыми возможностями и покинут пострадавшие от экономических трудностей регионы. Именно так экономика абсорбирует кризисы и адаптируется к структурным преобразованиям.

Тем из нас (включая большинство экономистов), кто уже живет в более богатых странах и наиболее успешных городах, кажется совершенно очевидным, что нам гораздо лучше там, где мы находимся, поэтому мы предполагаем, что и все остальные должны хотеть сюда приехать. Экономисты склонны расценивать экономический магнетизм успешных мест положительно. Однако жителей городов в развивающихся странах, а также граждан развитых стран перспектива того, что к ним захочет переехать весь мир, может испугать. В их воображении возникают массы людей, которые начнут конкурировать с ними за редкие ресурсы, от рабочих мест до общественного жилья и парковки. Мы показали необоснованность основной тревоги, связанной с тем, что миграция снижает заработную плату и перспективы трудоустройства местных жителей, но при этом некоторые основания есть у страха перед перенаселенностью, особенно в неблагоустроенных городах третьего мира.

Опасения грядущих толп мигрантов заставляют также беспокоиться по поводу ассимиляции. Ассимилируются ли эти массы людей разной культуры (от деревенских кузенов, переезжающих в индийские города, до мексиканцев, переселяющихся в Соединенные Штаты) или они изменят нашу культуру? Или, если уж на то пошло, они ассимилируются настолько хорошо, что их культура исчезнет, оставляя всех нас с однородной глобализированной безвкусной смесью? Утопия совершенного и мгновенного движения в ответ на любое различие экономических возможностей может превратиться в антиутопию.

Но мы ни на шаг не приближаемся к такой утопии/антиутопии. Экономически успешные места не обладают непреодолимой привлекательностью, и люди часто предпочитают оставаться дома, даже если они находятся там в бедственном положении.

Отсюда следует, что поощрение миграции, как внутренней, так и внешней, действительно должно стать политическим приоритетом. Однако правильный путь к этому состоит не в принуждении людей и не в искажении экономических стимулов, как это делалось в прошлом, а в устранении некоторых ключевых препятствий.

Поможет упрощение всего процесса и более эффективное информирование о нем, с тем, чтобы работники гораздо лучше представляли издержки и выгоды миграции. Облегчение денежных переводов между мигрантами и их семьями также помогло бы сделать мигрантов менее изолированными. Учитывая чрезмерный страх неудачи, можно было бы предложить мигрантам некоторую страховку. Когда это было сделано в Бангладеш, то эффект был значительным, почти таким же, как и от предложения бесплатного билета на автобус[104].

Однако, вероятно, наилучший способ помочь мигрантам (и, следовательно, вероятно, поощрить миграцию) заключается в том, чтобы, изменив отношение местного населения, облегчить их интеграцию. Предоставление помощи с жильем (субсидий на его аренду?), предварительным подбором рабочих мест, уходом за детьми и так далее – все это позволит любому вновь прибывшему быстро найти свое место в обществе. Это относится как к внутренней, так и к международной мобильности. Это повысило бы вероятность переезда тех, кто колеблется, и позволило бы им быстрее стать неотъемлемой частью принимающих сообществ. В настоящее время наблюдается практически противоположная ситуация. На самом деле для облегчения адаптации не делается практически ничего, за исключением работы некоторых организаций по оказанию помощи беженцам. Международные мигранты сталкиваются с настоящей полосой препятствий, чтобы получить право на легальную работу. Внутренним мигрантам негде остановиться, и они часто с трудом устраиваются на свою первую работу, даже когда кажется, что у них есть много возможностей.

Разумеется, мы не должны забывать, что политическая реакция на миграцию прежде всего порождается политикой идентичности, а не неправильным пониманием экономической теории. В расхождении между политикой и экономической теорией нет ничего нового. Американские города, в которые приехали мигранты из Европы в золотую эпоху европейской миграции, получили значительные экономические выгоды. Но, несмотря на это, иммигранты вызывали широкую и враждебную политическую реакцию. В ответ на миграцию города стали сокращать налоги и общественные расходы. Больше всего были сокращены расходы на те услуги, которые в наибольшей степени связаны с межэтническими контактами (например, школы) или наиболее необходимы иммигрантам с низкими доходами (например, канализация, вывоз мусора и тому подобное). В тех городах, где оказалось больше всего мигрантов, снизилась популярность Демократической партии, выступавшей за иммиграцию, и стали избираться консервативные политики, в частности, те, кто поддерживал Закон о национальном происхождении 1924 года (положивший конец эпохе неограниченной иммиграции в США). Избиратели реагировали на культурную дистанцию между ними и новыми мигрантами; в то время это были католики и евреи, чуждость которых, до тех пор пока они не ассимилировались, считалась совершенно непреодолимой[105].

Тот факт, что история повторяется, не делает ее менее неприятной во второй или третий раз. Возможно, однако, что она поможет нам понять, как реагировать на подобную враждебность. В четвертой главе мы вернемся к этому вопросу.

В конечном счете мы также должны помнить, что многие люди, какими бы ни были предлагаемые стимулы, предпочитают оставаться на месте. Подобное отсутствие мобильности, которое противоречит инстинктивным представлениям любого экономиста о том, как должны вести себя люди, имеет важное значение для экономики в целом и влияет на последствия широкого спектра экономической политики, как мы увидим на протяжении всей этой книги. Например, в следующей главе мы увидим, что оно частично объясняет, почему международная торговля оказалась гораздо менее выгодной, чем многие надеялись, а в пятой главе обсудим перспективы экономического роста. Отсутствие мобильности требует переосмысления всей социальной политики, что мы попытаемся сделать в девятой главе.

Глава 3

Негативные последствия торговли

В начале марта 2018 года президент Трамп, находясь в окружении работников металлургической промышленности в их характерных касках, подписал распоряжение о введении новых тарифов на ввоз стали и алюминия. Вскоре после этого респондентам панели IGM Booth, о которой мы рассказывали в первой главе, то есть наиболее авторитетным профессорам экономики из ведущих университетов страны, разных политических убеждений, республиканских и демократических, было предложено оценить следующее утверждение: «введение новых тарифов на ввоз стали и алюминия улучшит благосостояние американцев». 65 % «совершенно» с этим не согласились. Все остальные просто «не согласились». Согласия не выразил никто. Никто даже не заявил о своей неуверенности[106]. Точно так же никто из участников панели не выразил согласия и при ответе на дополнительный вопрос о том, что «введение новых или более высоких импортных пошлин на такие продукты, как кондиционеры, автомобили и печенье (чтобы побудить производителей производить их в США), было бы хорошей идеей»[107]. Свобода внешней торговли нравится как Полу Кругману, знаменосцу социального либерализма, так и Грегори Мэнкью, гарвардскому профессору, который возглавлял Совет экономических консультантов при президенте Джордже Буше-младшем и часто выступает с критикой взглядов Кругмана.

Напротив, в общественном мнении в Соединенных Штатах отношение к свободе внешней торговли в лучшем случае неоднозначно и все чаще становится отрицательным. Относительно тарифов на сталь и алюминий мнения разделились. В опросе, проведенном осенью 2018 года, когда мы задали репрезентативной выборке американцев точно такой же вопрос, как и в панели IGM Booth, только 37 % либо не согласились, либо совершенно не согласились с предложенным Трампом повышением тарифов. 33 % согласились[108]. Однако если брать шире, то представляется, что как правые, так и левые считают, что Соединенные Штаты слишком открыты для товаров из других стран. 54 % наших респондентов согласились с тем, что применение более высоких тарифов для стимулирования фирм производить свою продукцию в США было бы хорошей идеей. С этим не согласились только 25 %.

Экономисты в основном говорят о выгодах международной торговли. Идея выгодности свободы торговли является одним из самых старых положений современной экономической теории. Как английский биржевой маклер и член парламента Давид Рикардо объяснил двести лет назад, из-за того, что торговля позволяет каждой стране специализироваться на том, что она делает лучше всего, общий доход двух стран, которые ведут торговлю между собой, должен вырасти и в результате выгоды выигравших от торговли превысят убытки проигравших. Последние двести лет дали нам возможность усовершенствовать эту теорию и лишь немногие экономисты не убеждены лежащей в ее основе логикой. Действительно, эта логика настолько укоренилась в нашей культуре, что мы иногда забываем, что аргументация в пользу свободы торговли далеко не самоочевидна.

Прежде всего, выгодность свободы внешней торговли не является само собой разумеющейся в глазах широких слоев населения. Они не слепы к выгодам торговли, но они также видят и связанные с ней убытки. Они действительно осознают преимущества, связанные с возможностью покупать дешевые товары за рубежом, но беспокоятся, что по крайней мере для прямых жертв дешевого импорта, издержки превысят выгоды. В нашем опросе 42 % респондентов считали, что торговля Соединенных Штатов с Китаем наносит ущерб американским низкоквалифицированным работникам (21 % думали, что они выигрывают) и только 30 % согласились с тем, что падение цен выгодно для всех (27 % думали, что оно наносит всем ущерб)[109].

Так что же, широкая публика просто невежественна или же она интуитивно чувствует то, что упускается экономистами?

СЛОЖНЫЙ ВОПРОС СТАНИСЛАВА УЛАМА

Станислав Улам, польский математик и физик, был одним из создателей современного термоядерного оружия. Он был невысокого мнения об экономической науке, возможно, потому, что недооценивал способность экономистов взорвать мир, хотя и по-своему. Однажды Улам задал Полу Самуэльсону, нашему покойному коллеге и одному из самых замечательных экономистов XX века, следующий сложный вопрос: «назовите хотя бы одно положение из социальных наук, которое одновременно являлось бы истинным и нетривиальным»[110]. В качестве ответа Самуэльсон назвал идею сравнительных преимуществ, занимающую центральное место в теории международной торговли: «То, что эта идея логически истинна, не нужно доказывать математику; то, что она не тривиальна, подтверждается существованием тысяч влиятельных и умных людей, которые никогда не были способны понять эту доктрину самостоятельно или поверить в нее после того, как она была им объяснена»[111].

Принцип сравнительных преимуществ заключается в том, что страны должны делать то, что они делают относительно лучше. Для понимания силы этой концепции полезно сравнить ее с принципом абсолютных преимуществ. Абсолютное преимущество просто. В Шотландии не растет виноград, а во Франции нет того болотного торфа, который идеально подходит для производства виски. Поэтому вполне логично, что Франция должна экспортировать вино в Шотландию, а Шотландия – виски во Францию. Ситуация становится сложнее, когда одна страна, например современный Китай, выглядит так, будто она производит все гораздо лучше, чем большинство других стран. Не случится ли так, что Китай просто затопит все рынки своей продукцией, оставив другие страны ни с чем?

Давид Рикардо ответил на подобный вопрос в 1817 году. Он показал, что даже если бы Китай (или, как это у Рикардо, Португалия) был бы более продуктивен во всем, он не мог бы продавать все, потому что в подобном случае страна-покупатель ничего не продавала бы и у нее не было бы денег, чтобы купить что-либо в Китае или где-либо еще[112]. Иными словами, по Рикардо, свобода торговли приведет к снижению производства не во всех отраслях промышленности Англии XIX века, а только в наименее производительных.

Следовательно, как заключает Рикардо развивая свой пример, даже если бы Португалия была бы производительнее Англии в производстве как вина, так и сукна, торговля между двумя этими странами приведет к специализации каждой из них на том продукте, в производстве которого она имеет сравнительное преимущество (иными словами, произойдет специализация на продукции той отрасли, производительность которой выше по сравнению с производительностью в другой отрасли: вино для Португалии, сукно для Англии). И тот факт, что обе страны займутся именно тем производством, в котором они относительно хороши, а все остальные товары будут покупать (вместо того чтобы впустую тратить ресурсы на их неумелое производство), должен добавить к валовому национальному продукту (ВНП) общую стоимость тех благ, которые смогут потреблять люди в каждой стране.

Теория Рикардо говорит нам о том, что анализ внешней торговли возможен только тогда, когда мы думаем обо всех рынках вместе. Китай мог бы выиграть на каждом конкретном рынке, и все же он не способен выиграть на всех рынках одновременно.

Разумеется, рост ВНП (как в Англии, так и в Португалии) сам по себе еще не означает, что проигравшие отсутствуют. На самом деле цель одной из известных работ Пола Самуэльсона состоит в том, чтобы точно рассказать нам, кто именно проиграет. Рассуждения Рикардо целиком основывались на предположении о том, что производство требует только труда и при этом все работники одинаковы, поэтому, когда экономика становится богаче, все получают выгоду. Если ввести в анализ не только труд, но и капитал, ситуация усложнится. В статье, опубликованной Самуэльсоном в 1941 году, когда ему было всего 25 лет, были изложены идеи, которые и сейчас остаются основой теории международной торговли[113]. Логика этой статьи, как только вы ее поймете, окажется поразительно проста, как это часто бывает с самыми лучшими теоретическими выводами.

Производство одних благ требует несколько больше труда и несколько меньше капитала, чем производство других; сравните ковры ручной работы и сделанные роботами автомобили. Если две страны располагают доступом к одинаковым технологиям производства двух таких товаров, то, очевидно, страна, относительно богатая рабочей силой, будет иметь сравнительные преимущества в производстве трудоемкого продукта.

Поэтому следует ожидать, что богатая рабочей силой страна станет специализироваться на трудоемких продуктах и прекратит производство капиталоемких. Это должно повысить спрос на рабочую силу по сравнению с ситуацией отсутствия международной торговли (или наличия ее ограничений), а значит, вырастет и заработная плата. Напротив, мы должны ожидать, что в относительно богатой капиталом стране при торговле с более богатым рабочей силой партнером цена капитала станет расти (а заработная плата снижаться).

Богатые рабочей силой страны, как правило, бедны, а рабочие обычно беднее своих работодателей. Это означает, что устранение ограничений внешней торговли должно помочь бедным в более бедных странах, способствуя снижению неравенства. Для богатых стран все наоборот. Таким образом, снятие ограничений торговли между Соединенными Штатами и Китаем должно отрицательно повлиять на заработную плату американских рабочих (и принести выгоды китайским рабочим).

Вместе с тем рабочие в Соединенных Штатах необязательно должны оказаться в худшем положении, как показал Самуэльсон в своей более поздней работе. Свободная торговля повышает ВНП, что создает больше возможностей для всех. Благосостояние американских рабочих также может быть улучшено, если общество обложит налогом выигравших от свободной торговли и перераспределит эти деньги проигравшим[114]. Проблема заключается в том, что подобный исход сомнителен, поскольку он оставляет рабочих на милость политического процесса.

КРАСА ЕСТЬ ПРАВДА, ПРАВДА – КРАСОТА[115]

Теорема Столпера – Самуэльсона (такое название получила описанная выше теория в научной литературе в честь Самуэльсона и его соавтора, Столпера) прекрасна, по крайней мере настолько, насколько вообще может быть прекрасна экономическая концепция. Но верна ли она? Эта теория имеет два ясных и обнадеживающих следствия, а также еще одно, менее обнадеживающее. Открытость торговли должна привести к росту ВНП во всех странах и к снижению неравенства в бедных странах; однако в богатых странах неравенство может увеличиться (по крайней мере если правительство не предпримет мер по перераспределению доходов). Некоторая проблема заключается в том, что имеющиеся у нас данные достаточно часто противоречат этой теории.

В качестве образцовых представителей подпитываемого внешней торговлей роста ВНП часто называют экономику Китая и Индии. В 1978 году Китай начал политику открытости, после тридцати лет коммунизма, когда участие этой страны в международной торговле было минимальным. Спустя сорок лет Китай стал мировой экспортной державой, которая вот-вот перехватит у Соединенных Штатов первое место в списке крупнейших экономик мира.

История Индии менее драматична, хотя, возможно, более показательна. В течение примерно сорока лет, до 1991 года, правительство Индии контролировало то, что оно называло «командными высотами в экономике». Экспортная деятельность требовала получения лицензий, которые выдавались очень неохотно. Что же касается импорта, то он облагался настолько высокими пошлинами, что в некоторых случаях цена импортных товаров могла вырасти в четыре раза.

В частности, практически невозможен был импорт автомобилей. Внимание иностранных гостей Индии обращали на себя «милые» седаны Ambassador (это индийская копия ничем не примечательного британского Morris Oxford модели 1956 года), которые долгое время оставались самым популярным автомобилем на индийских дорогах. Ремни и подушки безопасности были совершенно неизвестны. Абхиджит до сих пор помнит свою единственную поездку на Mercedes-Benz 1936 года (а было это примерно в 1975 году) и чувство восторга от пребывания в автомобиле с действительно мощным двигателем.

В 1990 году Саддам Хусейн вторгся в Кувейт и началась война в Персидском заливе. На следующий год в Индию прекратился приток нефти из Ирака и Персидского залива, а цены на нее взлетели до потолка, что оказало шоковое воздействие на индийский торговый баланс. Кроме того, война вызвала исход индийских трудовых мигрантов с Ближнего Востока, которые перестали поэтому посылать деньги своим близким на родину, а страна испытала массовую нехватку иностранной валюты.

Индия была вынуждена обратиться за помощью к Международному валютному фонду (МВФ), уже ждавшему этого развития событий. К тому времени Китай, СССР, Восточная Европа, Мексика и Бразилия наряду с другими странами начали предпринимать серьезные шаги к тому, чтобы позволить рынкам самим решать, кто и что должен производить. Индия оставалась последней крупной страной, которая в экономике продолжала придерживаться антирыночной идеологии, модной в 1940-х и 1950-х годах.

Все это изменила предложенная МВФ сделка. Необходимые Индии средства предоставлялись только при условии открытия ее экономики для внешней торговли. У правительства не было выбора. Режим лицензирования импорта и экспорта был отменен, а импортные пошлины очень быстро снижены со среднего уровня около 90 % до примерно 35 %. Отчасти это объясняется тем, что многие ведущие деятели в экономических ведомствах уже давно хотели получить возможность сделать нечто подобное и они не собирались упускать такую возможность[116].

Неудивительно также, что многие стали предсказывать грядущую катастрофу. Утверждалось, что индийская промышленность, выращенная за высокими тарифными барьерами, слишком неэффективна, чтобы конкурировать с мировыми лидерами. Индийский потребитель, изголодавшийся по импортным товарам, ударится в загул. И так далее.

Отметим, что эти страхи не оправдались. После резкого падения в 1991 году, к 1992 году рост ВВП вернулся к своему среднему уровню 1985–1990 годов и составил около 5,9 % в год[117]. В экономике не произошло ни кризиса, ни резкого роста. В целом за период 1992–2004 годов темпы роста составили 6 %, а затем подскочили до 7,5 % в середине 2000-х годов и сохраняются, более или менее, на этом уровне до настоящего времени.

Так следует ли считать Индию ярким примером мудрости теории международной торговли или мы должны сделать противоположный вывод? С одной стороны, сохранение темпов роста в переходный период соответствует прогнозам оптимистов. Но, с другой стороны, несколько разочаровывает то, что для ускорения роста потребовалось более десятилетия с 1991 года[118].

О ЧЕМ НЕВОЗМОЖНО ГОВОРИТЬ, О ТОМ СЛЕДУЕТ МОЛЧАТЬ[119]

Невозможно дать однозначный ответ для данного конкретного случая. Существует только одна Индия и у нее только одна история. Неизвестно, продолжался ли бы экономический рост после 1991 года, если бы не было кризиса и торговые барьеры не были устранены. Ситуация усложняется еще и тем, что постепенная либерализация торговли проводилась с 1980-х годов, а 1991 год ее просто ускорил (хотя и намного). Был ли необходим такой шок? Мы этого никогда не узнаем, так как нельзя повторить историю заново и посмотреть, что будет, если она пойдет по другому пути.

Неудивительно, однако, что экономистам очень трудно отказаться от такого рода вопросов. Речь идет не столько об Индии как таковой. Никуда не деться от того факта, что в какой-то момент в 1980-х или 1990-х годах произошел значительный сдвиг в темпах роста индийской экономики, связанный с переходом от (своего рода) социализма к капитализму. До середины 1980-х годов темпы экономического роста составляли около 4 %. Сейчас они приближаются к 8 %[120]. Такие изменения редки, а еще более редок их, по-видимому, устойчивый характер.

В то же самое время произошел резкий рост неравенства[121]. Нечто очень похожее, если не еще более драматичное, происходило в Китае после 1978 года, в Корее начала 1960-х годов и во Вьетнаме 1990-х годов. Очевидно, что тот вид крайнего государственного контроля, который существовал в этих экономиках до их либерализации, был очень эффективен в сдерживании неравенства за счет экономического роста.

Гораздо больше разногласий, а значит, и возможностей научиться новому, существует в отношении наилучших способов управления экономикой после отказа от крайнего государственного контроля. Насколько важно избавиться от все еще сохраняющихся в Индии протекционистских тарифов, которые заметно ограничивают торговлю, но несравнимы с теми, что существовали в прошлом? Поможет ли это ускорить экономический рост еще больше? Что произойдет с неравенством? Поставят ли тарифы Трампа крест на экономическом росте в Соединенных Штатах? И действительно ли они помогут людям, которых они якобы призваны защитить?

Чтобы ответить на подобные вопросы, экономисты часто проводят сравнения между разными странами. Основная идея проста – некоторые страны (например, Индия) либерализовали торговлю в 1991 году, а другие, более или менее сходные, этого не сделали. Какие группы стран росли быстрее в годы, непосредственно последовавшие за 1991 годом, в абсолютном выражении или, возможно, относительно их темпов роста до 1991 года? Те, где была проведена либерализация, те, где экономика всегда была открытой, или те, где она все время оставалась закрытой?

Существует обширная литература по этому вопросу, что, возможно, не удивительно, учитывая то значение, которое экономисты придают проблеме свободы торговли, и ее популярность в деловой прессе. Ответы варьируются от самых позитивных до гораздо более скептических оценок влияния международной торговли на ВВП, хотя следует отметить, что свидетельств о ее сильном отрицательном воздействии недостаточно или вообще нет.

Существует три различных источника скептицизма в отношении торговли. Во-первых, этот скептицизм связан с обратной причинностью. Тот факт, что Индия либерализовала торговлю, в то время как другая аналогичная страна этого не сделала, может свидетельствовать о том, что Индия была готова к подобному переходу и росла бы быстрее, чем страна сравнения, даже без изменения торговой политики. Иными словами, возможно именно экономический рост (или наличие потенциала для роста) стал причиной либерализации торговли, а не наоборот.

Во-вторых, это упущенные причинные факторы. Либерализация внешней торговли в Индии была частью гораздо большего комплекса изменений. В частности, правительство в этот период практически прекратило пытаться указывать владельцам бизнеса, что они должны производить и где. Произошло и еще одно, несколько более неопределенное, но, возможно, не менее значимое, изменение в отношении бюрократии и политической системы к бизнесу: укрепилось представление о том, что бизнес – это легитимное занятие честных людей, нечто, что можно считать даже «крутым». По существу, невозможно отделить последствия всех этих изменений от последствий либерализации торговли.

В-третьих, не всегда легко определить, какие именно данные свидетельствуют о либерализации торговли. Если тарифы составляют 350 %, то импорт отсутствует, а их снижение на небольшую величину мало что изменит. Как отличить значимые изменения политики от политической риторики? Более того, заоблачные пошлины часто вызывают неповиновение и стремление людей обойти их самыми изобретательными способами, правительство же в ответ на это устанавливает сложные правила, чтобы поймать нарушителей. В процессе либерализации многое меняется, но эти изменения идут с разной скоростью в разных странах. Как понять, в какой стране либерализация зашла дальше, учитывая, что разные страны выбрали разные реформы?

Все эти проблемы чрезвычайно усложняют межстрановые сопоставления. Причина, по которой разные исследователи получают разные ответы о влиянии торговой политики на экономический рост, во многом связана с тем выбором, который они совершают, сталкиваясь с каждым из этих вопросов – как измерить изменения в торговой политике и какие из многих возможных источников путаницы в отношении причинно-следственной связи они готовы допускать.

Поэтому результаты подобных исследований не слишком надежны. Всегда найдется миллион способов провести межстрановые сопоставления в зависимости от того, какое именно смелое предположение вы готовы принять.

Те же самые ограничения затрудняют проверку другого предсказания теоремы Столпера – Самуэльсона. Падает ли неравенство в более бедных странах, когда они открываются для торговли? Существует относительно немного межстрановых исследований по этому вопросу, что объясняется тем обстоятельством, которое мы увидим еще не раз. Специалисты в области экономики международной торговли, как правило, избегают думать о дележе пирога, несмотря на (или, возможно, именно из-за него?) высказанное еще Самуэльсоном предупреждение о том, что по крайней мере в богатых странах от торговли могут пострадать рабочие.

Есть и исключения, но они не внушают доверия. Недавнее исследование, проведенное двумя сотрудниками МВФ, показало, что те страны, которые расположены поблизости от множества других стран и поэтому ведут международную торговлю в больших масштабах, как правило, более богаты и имеют более равное распределение доходов. При этом был проигнорирован тот неудобный факт, что множество небольших стран расположены в Европе. Действительно, эти страны ведут между собой большую торговлю, но, вероятно, не только это определяет уровень их богатства и степень неравенства[122].

Еще одно основание для осторожного отношения к этому довольно оптимистичному выводу заключается в том, что он противоречит нашему знанию о ряде отдельных развивающихся стран. За последние три десятилетия многие страны с низким и средним уровнем дохода открыли свои двери для международной торговли. Поразительно, но в последующие годы распределение доходов в этих странах почти всегда шло в направлении, противоположном тому, что предполагается базовой логикой Столпера – Самуэльсона. Заработная плата низкоквалифицированных рабочих, которые в изобилии представлены в этих странах (и поэтому они должны были выиграть), отставала от заработной платы их более квалифицированных или более образованных коллег.

Между 1985 и 2000 годами Мексика, Колумбия, Бразилия, Индия, Аргентина и Чили провели либерализацию внешней торговли, в одностороннем порядке снизив свои тарифы по всем направлениям. За тот же период времени во всех этих странах возросло неравенство, что следовало сразу за либерализацией. Например, с 1985 по 1987 год Мексика значительно сократила как охват режима импортных квот, так и величину средней пошлины на импорт. Затем, с 1987 по 1990 год, заработная плата «синих воротничков» упала на 15 %, тогда как заработная плата «белых воротничков» выросла в той же пропорции. Аналогично изменились и другие показатели неравенства[123].

Аналогичная картина либерализации, сопровождаемой увеличением заработка квалифицированных рабочих по сравнению с неквалифицированными и изменением других показателей неравенства, наблюдалась также и в Колумбии, Бразилии, Аргентине и Индии. Наконец, взрыв неравенства произошел в Китае, который стал постепенно открываться для торговли в 1980-е годы, что завершилось вступлением во Всемирную торговую организацию (ВТО) в 2001 году. Согласно информации экспертов World Inequality Database, в 1978 году 50 % наименее и 10 % наиболее обеспеченного населения Китая располагали одинаковыми долями в общих доходах (по 27 %). После 1978 года эти доли начали расходиться, доля самых бедных 50 % становилась все меньше и меньше, а самых богатых 10 % – все больше и больше. К 2015 году верхние 10 % стали получать 41 % общего объема доходов, тогда как нижние 50 % получали 15 %[124].

Разумеется, корреляция не означает причинности. Возможно, глобализация сама по себе не вызывает роста неравенства. Либерализация торговли почти никогда не происходит в вакууме; во всех этих странах реформа внешней торговли всегда была частью более широкого пакета реформ. Например, наиболее радикальная либерализация торговой политики в Колумбии в 1990 и 1991 годах совпала с изменениями в регулировании рынка труда, направленными на существенное повышение его гибкости. Реформа внешней торговли в Мексике в 1985 году проходила на фоне приватизации, реформы рынка труда и дерегулирования.

Как мы уже упоминали, реформа внешней торговли в Индии в 1991 году сопровождалась отменой режима лицензирования в промышленности, реформированием рынка капитала и общим переходом власти и влияния в частный сектор. Либерализация торговли Китая была, как известно, краеугольным камнем предпринятой Дэн Сяопином масштабной экономической трансформации, узаконившей частное предпринимательство в той экономике, где оно на протяжении тридцати лет было практически полностью под запретом.

Верно также и то, что Мексика и другие латиноамериканские страны открылись именно в то время, когда открывался и Китай, и поэтому все они столкнулись с конкуренцией со стороны более обильной рабочей силой экономики. Возможно, именно это повредило латиноамериканским рабочим.

Межстрановой сравнительный анализ не позволяет нам прийти к определенным выводам о воздействии международной торговли, потому что и рост, и неравенство могут зависеть от очень многих различных факторов, причем торговля является лишь одним из них, а иногда даже следствием, а не причиной. Тем не менее несколько интересных внутристрановых исследований действительно бросают тень на теорему Столпера – Самуэльсона.

ЭТО НЕ ТАК, ПОТОМУ ЧТО ЭТО НЕВОЗМОЖНО

Очевидно, что при исследовании различных регионов одной страны снижается число тех потенциальных факторов, которые оказывают одновременное воздействие и могут затмить эффекты внешней торговли; в подобных случаях обычно существует единый политический режим, общая история и общая политика, что делает сравнение более убедительным. Проблема, однако, заключается в том, что основные прогнозы теории международной торговли, по самой ее природе, охватывают все рынки и регионы экономики, а не только те, которые связаны с импортом или экспортом.

Согласно предпосылкам Столпера – Самуэльсона, все работники одного уровня квалификации получают одинаковую заработную плату. Заработная плата рабочего зависит не от его отрасли или региона, а только от его производительности. Происходит это потому, что сталевар из Пенсильвании, потерявший работу из-за иностранной конкуренции, должен немедленно переехать туда, где работа есть, где бы это ни было, в Монтане или Миссури, на промышленном предприятии или в сфере обслуживания. Если такие переходы будут совершаться быстро, то работники с одинаковыми навыками станут получать одинаковую заработную плату.

Если бы это было так, то единственным подходящим объектом для изучения воздействия международной торговли была бы экономика страны в целом. Мы ничего бы не узнали, сравнивая рабочих в Пенсильвании с рабочими в Миссури или Монтане, так как все они оплачивались бы одинаково.

Поэтому предпосылки этой теории приводят к достаточно парадоксальному результату. Если принять их, то проверка теории становится практически невозможной, поскольку единственное воздействие, которое мы сможем наблюдать, – это то, что происходит на уровне стран, а мы только что продемонстрировали многочисленные подводные камни межстрановых исследований и сопоставления ситуации в разных странах.

Однако, как мы видели в случае с миграцией, рынки труда, как правило, характеризуются инертностью. Люди не переезжают даже тогда, когда условия рынка труда предполагают, что это необходимо, и в результате заработная плата не выравнивается автоматически по всей экономике. В действительности внутри одной и той же страны существует много экономик и можно многое узнать, сравнивая их, если эти субэкономики по-разному затрагиваются изменениями торговой политики.

Одна юная экономистка, Петя Топалова, которая в то время была аспиранткой Массачусетского технологического института, решила серьезно отнестись к этой идее и исходить из того, что люди могут застрять как в определенном месте, так и в определенной сфере занятости. В своей важной статье она изучила то, что произошло в Индии после массовой либерализации торговли в 1991 году[125]. Оказалось, что, хотя речь и идет о либерализации всей Индии, изменения в торговой политике совершенно не одинаково затронули отдельные части страны. Это связано с тем, что изначально некоторые отрасли были защищены в гораздо большей степени, чем другие, и, хотя в конечном итоге все тарифы были снижены до более или менее одинакового уровня, для этих отраслей произошло гораздо большее снижение тарифов. Кроме того, в Индии насчитывается более 600 округов, чрезвычайно разнообразных по своей экономической специализации. Некоторые из них имеют в основном аграрный характер, а в других размещены сталелитейные заводы или текстильные фабрики. Поскольку во всех отраслях дела обстояли неодинаково, либерализация привела к самому разному снижению тарифов на продукцию отдельных округов. Поэтому Топалова определила меру воздействия либерализации для каждого индийского округа. Например, если в одном из округов производилась в основном сталь и другая продукция промышленного производства, тариф на которую был снижен с почти 100 % до 40 %, то она отмечала, что этот округ затрагивается либерализацией в высокой степени. Если же в другом округе только выращивали зерновые и масличные культуры, тариф на которые практически не изменился, то это означало, что либерализация его почти не затронула.

Применяя эту меру воздействия, Топалова изучила то, что происходило до и после 1991 года. В 1990-е и 2000-е годы национальный уровень бедности быстро снизился с примерно 35 % в 1991 году до 15 % в 2012 году[126]. Однако на этом радужном фоне происходило заметное замедление сокращения бедности там, где воздействие либерализации было выше. Вопреки тому, что говорит нам теория Столпера – Самуэльсона, чем больше тот или иной округ был вовлечен во внешнюю торговлю, тем медленнее там происходило сокращение бедности. В своем следующем исследовании Топалова обнаружила, что распространенность использования детского труда снизилась в затронутых торговлей округах меньше, чем в остальной части страны[127].

Выводы Топаловой встретили на удивление жесткую реакцию в экономической литературе. Она наткнулась на шквал очень недружелюбных комментариев, предполагающих, что полученные ответы ошибочны, даже если методы применялись корректно. Разве торговля может увеличить бедность? Теория говорит нам, что торговля хороша для бедных в бедных странах, поэтому ее данные должны быть неверными. Топалова была занесена академической элитой в черный список и в конечном итоге смогла получить работу только в МВФ, который, как это ни парадоксально, принимая во внимание, что именно МВФ придавал первоочередное значение массовой либерализации, непредвзято отнесся к ее исследованиям, в отличие от академического сообщества.

Также примечательно, что статья Топаловой была отвергнута ведущими экономическими научными журналами, хотя впоследствии она способствовала появлению целой литературы, посвященной этой дискуссии. В настоящее время вышло много работ, применяющих подход Топаловой в других контекстах и, кстати сказать, получающих те же результаты для Колумбии, Бразилии, а также, как мы увидим ниже, в конечном итоге и для Соединенных Штатов[128]. Лишь спустя несколько лет Топалова получила некоторую реабилитацию у академических экономистов, когда ее работа была удостоена премии за лучшую статью от того журнала, где она была опубликована.

ИНЕРТНАЯ ЭКОНОМИКА

Топалова всегда настаивала, что у нее не было намерения заявлять, что кто-то пострадал от либерализации внешней торговли. Поскольку она сравнивала регионы внутри одной и той же страны, все, что она могла сказать, так это то, что некоторые области (наиболее затрагиваемые торговлей) были менее успешны в сокращении масштабов нищеты, чем другие. Это полностью согласуется с той возможностью, как тщательно подчеркивается в ее статье, что волна либерализации подняла все лодки, просто некоторые больше, чем другие. В работе Топаловой говорилось о росте неравенства не во всей Индии, а только в тех округах, которые были больше вовлечены в международную торговлю. На самом деле, поскольку места, наиболее затронутые либерализацией, как правило, с самого начала были несколько богаче, тот факт, что они не особенно преуспели после либерализации, парадоксальным образом уменьшил неравенство в масштабах всей страны. В других работах Топалова и ее коллеги продемонстрировали некоторые заметные положительные последствия для экономики всей страны от либерализации внешней торговли Индии. Например, индийские фирмы, столкнувшись с проблемой поиска новых рынков сбыта, начали внедрять производство новых продуктов, которые они теперь могли продавать за рубежом. Кроме того, производству новых продуктов для внутреннего и международного рынков способствовал тот факт, что фирмы получили возможность импортировать более дешевые и качественные материалы, которые ранее им были недоступны[129]. Это повысило их производительность и, наряду с другими реформами, проведенными правительством в начале 1990 – х годов (и некоторым везением с мировым ростом), способствовало быстрому росту индийской экономики с 1990-х годов.

Тем не менее нетрудно понять, почему специалисты в области экономики международной торговли увидели в статье Топаловой угрозу. Выгоды от торговли в традиционной теории возникают в результате перемещения ресурсов. Сам факт, что Топалова находит какую-либо разницу между более и менее затрагиваемыми торговлей округами, говорит нам о том, что ресурсы (прежде всего, труд, но также и капитал) не так легко перемещаются, как мы считали раньше. Если бы перемещение было легким, то заработная плата везде была бы более или менее одинаковой. И она не единственная, кто обнаружил это; в ряде других исследований также показано, что существует очень мало свидетельств перемещения ресурсов[130]. Но если мы откажемся от идеи о том, что люди и деньги следуют за возможностями, то на чем будет основана наша вера в благотворность торговли?

Если работники медленно перемещаются через границы округов, то вполне вероятно, что они также медленно перемещаются между видами работы. Это полностью соответствует тому, что мы знаем о рынках труда. В Индии, как это выяснила Топалова, негативное воздействие либерализации торговли усугубляется в тех штатах, где строгость трудового законодательства чрезвычайно затрудняет увольнение работников и сокращение убыточных фирм, что позволило бы прибыльным занять их место[131].

Существует также целый ряд убедительных свидетельств того, что, по крайней мере в развивающихся странах, земля не так легко переходит из рук в руки. Инертным склонен быть и капитал[132]. Банки не спешат не только сокращать кредитование тех фирм, которые не слишком хорошо работают, но и расширять его для тех фирм, которые работают хорошо, по той интересной причине, что многие служащие кредитных отделов боятся принимать ответственность за свои решения. Самый простой способ избежать такой ответственности – это не принимать никаких решений самостоятельно и просто штамповать уже принятые в прошлом, а о будущих займах пусть позаботится кто-то другой. К сожалению, единственным исключением являются ситуации, когда предоставленные займы близки к невозврату и банкиры фактически предоставляют находящимся в тяжелом финансовом положении фирмам новые кредиты для погашения старых в надежде отсрочить их дефолт, пока удача не повернется к потенциальным банкротам лицом. Постоянная реструктуризация кредитов является одной из основных причин того, что так много банков с кажущимися безупречными балансовыми отчетами внезапно оказываются близки к катастрофе. В результате инертности кредитования те фирмы, которым уже давно следовало положить конец своим мучениям, продолжают держаться на плаву. Напротив, новые предприятия испытывают трудности с привлечением капитала, особенно в условиях неопределенности, связанной в том числе и с либерализацией торговли, поскольку кредитные организации уклоняются от принятия новых рисков.

Учитывая эти различные формы инертности, становится понятным, почему вместо того, чтобы принять плохие новости об усилении конкуренции извне и переместить ресурсы туда, где они могут быть использованы лучше всего, некоторые экономические агенты стремятся спрятать голову в песок, надеясь, что проблема исчезнет сама по себе. Работников увольняют, а уходящих на пенсию не заменяют, заработная плата начинает дрейфовать вниз, страдает прибыль владельцев бизнеса, кредиты пересматриваются и продлеваются – все это для того, чтобы как можно дольше сохранить статус-кво. Вместо повышения эффективности происходит только падение доходов всех тех, кто связан с отраслями, которые потеряли защиту от внешней конкуренции.

Все это может показаться преувеличением, но Топалова обнаружила нечто подобное на основе индийских данных. Во-первых, миграция из затронутых либерализацией округов была очень мала[133]. Даже в пределах одного региона, ресурсы между отраслями перемещались медленно.

Еще более поражает, что это относится и к происходившему внутри фирм. Многие фирмы в Индии производят более одного продукта, поэтому можно было бы ожидать, что они закроют те продуктовые линейки, которые конкурируют с более дешевым импортом, и переориентируют производство на находящиеся в более выгодном положении продукты. Этому ничего не может помешать, даже там, где трудовое законодательство затрудняет увольнение работников. Однако Топалова такого «созидательного разрушения» почти не обнаружила. Похоже, что фирмы не прекращали производство устаревшей продукции. Возможно, это связано с тем, что менеджеры считали процесс перехода слишком затратным: рабочие нуждаются в переподготовке, а новые машины должны быть приобретены и установлены[134].

КОГО МЫ ЗАЩИЩАЕМ?

Несмотря на существование подобного рода внутренних барьеров, в конечном итоге ресурсы перемещаются (по крайней мере в некоторых странах) и, в частности, экспорт сыграл ведущую роль в замечательных историях успеха стран Восточной Азии. И это произошло вовсе не из-за наивной доброжелательности богатых стран, как это можно услышать от президента Трампа и других. Богатые страны жестко регулируют импорт, который должен соответствовать строгим стандартам безопасности, качества труда и охраны окружающей среды.

Как неоднократно было показано, подобная регламентация иногда служит для препятствия импорту. Калифорнийские производители авокадо успешно лоббировали полный федеральный запрет на ввоз мексиканских авокадо сорта хасс с 1914 по 1997 год. Обосновывалось это профилактикой распространения мексиканских насекомых-вредителей, хотя, как известно, Мексика непосредственно прилегает к США, а насекомым не нужно виз для пересечения границы. В 1997 году федеральный запрет был отменен, но в Калифорнии он сохранялся до 2007 года. Совсем недавно исследователи обнаружили, что во время кризиса 2008 года Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов США внезапно стало более склонным отказывать, по соображениям продовольственной безопасности, в поставках импортных продуктов питания из развивающихся стран; для экспортеров из развивающихся стран расходы, связанные с отказом в поставках, увеличились в это время в четыре раза! Очевидно, что качество поставок из Мексики не могло измениться из-за ипотечного кризиса в Соединенных Штатах, но поскольку спрос на авокадо упал, устранение внешней конкуренции с внутреннего рынка приобрело особое значение[135]. Политическое давление местных производителей усиливается в трудные времена, а требования безопасности часто используются в качестве предлога для их защиты.

Вместе с тем подобные стандарты зачастую отражают также подлинные предпочтения потребителей в отношении безопасности (например, некоторые китайские игрушки, как было установлено, содержат свинец), защиты окружающей среды (например, при использовании пестицидов в сельском хозяйстве) или условий труда работников (например, в случае детского труда). Действительно, успех маркировки движения за справедливую торговлю показывает, что многие потребители готовы больше платить тем посредникам, которые способны гарантировать, что товар соответствует некоторым экологическим и этическим стандартам. И отчасти воодушевленные этим, многие известные бренды в наши дни устанавливают стандарты качества сверх любых нормативных требований, что еще больше затрудняет выход на рынок новых стран-экспортеров.

ЧТО В ИМЕНИ ТЕБЕ МОЕМ?

Есть еще кое-что весьма специфическое, что добавляет новые проблемы ко всем вызовам, с которыми сталкиваются развивающиеся страны, когда пытаются стать вторым Китаем.

В 2006 году Всемирная торговая организация учредила инициативу «Помощь торговле», к середине 2017 года развивающиеся страны получили, в рамках этой инициативы более 300 миллиардов долларов[136]. За всеми такими инициативами и финансированием стоит вера в то, что торговля является для этих стран путем выхода из бедности. Проект одной из американских неправительственных организаций, «Помощь ремесленникам», который помогает производителям изделий ручной работы из развивающихся стран получить доступ к международным рынкам, позволил исследователям проверить это предположение[137].

В октябре 2009 года проект «Помощь ремесленникам» получил финансирование на осуществление новой программы в Египте. Программа следовала стандартной процедуре. Во-первых, надо было найти подходящий продукт, который был бы привлекателен для рынков с высоким уровнем дохода и производился в стране относительно дешево. Исследовательская группа помогла «Помощи ремесленникам» определить идеальный продукт, которым стали ковры ручной работы – производство таких ковров является важным источником занятости в Египте и на них есть спрос в США.

Во-вторых, следовало определить место. Был выбран город Фова, расположенный в двух часах езды к юго-востоку от Александрии, где находятся сотни небольших фирм, производящих определенный тип ковров. Типичная фирма в Фова состоит из одного мужчины (никогда женщины!), который работает за одним ткацким станком вне своего дома или сарая.

В-третьих, «Помощь ремесленникам» всегда работает через местную посредническую фирму, обладающую практическими знаниями, которая получает заказ и находит мелких производителей для производства продукции. «Помощь ремесленникам» надеется проработать в стране несколько лет, а затем уйти, чтобы посредник продолжал проект и развивался. Важное преимущество города Фова с этой точки зрения заключалось в том, что там существовал естественный посредник, фирма Hamis Carpets, которая уже занималась продажами произведенных в городе ковров, хотя по большей части они не экспортировались.

Затем Hamis Carpets и «Помощь ремесленникам» должны были решить, какие ковры производить, найти покупателей и сформировать заказы. Это потребовало больших усилий. Команда «Помощи ремесленникам» привезла руководителя Hamis Carpets в Соединенные Штаты для прохождения учебного курса, наняла итальянского консультанта для разработки образцов ковров и стала их демонстрировать на всех ярмарках подарков и всем известным им импортерам. Несмотря на все это, только после полутора лет поиска клиентов Hamis Carpets получила свой первый значительный экспортный заказ от одного немецкого покупателя.

С этого момента бизнес стал набирать обороты. Между 2012 и 2014 годами заказы поступали быстро, и через пять лет после начала проекта общий объем заказов превысил 150 000 долларов. Всем им, американской неправительственной организации с хорошими контактами и финансами, бесстрашной команде очень преданных и талантливых молодых исследователей, а также солидной фирме с хорошей репутацией на местном рынке, потребовалось пять лет, чтобы получить приличное количество заказов, достаточное для того, чтобы занять работой тридцать пять небольших фирм. Без этого внешнего толчка со стороны «Помощи ремесленникам», вероятно, местный посредник не смог бы выполнить такую работу самостоятельно.

С чем связаны эти сложности? Большая часть проблемы, по-видимому, заключается в том, что с точки зрения иностранного покупателя (часто крупного розничного продавца или известного интернет-магазина), покупка у небольшого производителя ковров в Египте является слишком рискованной операцией. Решающее значение для них имеет качество. Клиенты ожидают этого; они хотят безупречные ковры. Другой фактор риска – это время. Если ковры не будут готовы к запуску новой весенней коллекции, то это нанесет продавцу большой удар. Наконец, не существует способа переложить все эти риски на производителя. В случае низкого качества или задержки поставок розничный продавец может вернуть товар обратно или отказаться платить, но подобное возмещение несравнимо с возможными репутационными потерями (только представьте, какие отзывы в интернете могут оставить разгневанные покупатели о низком качестве товаров из Wayfair[138]) и издержками от пропуска сроков начала продаж весенней коллекции. В принципе фирмы могли бы заключить соглашение о взыскании штрафов (например, производитель обязуется платить определенную крупную сумму денег за каждый день просрочки), но ведь потом такой штраф будет затруднительно получить от маленькой египетской фирмы, которая может исчезнуть в одночасье. Кроме того, ритейлеру нецелесообразно проверять качество каждого ковра, чтобы избежать какого-либо репутационного риска, так как это займет у его персонала слишком много времени.

Другая возможность состоит в продаже продукции по столь низким ценам, что потребители согласятся принять риск наличия некоторых дефектов, зная, что они всегда могут вернуть ковер обратно. Зачем делать ставку на репутацию, поставляя продукцию самого лучшего качества? Почему бы не снизить ожидания вместе с ценами?

Оказывается, это не всегда работает, потому что во многих случаях цена не может быть настолько низкой, чтобы потребители тратили свое время на продукт, которому они не доверяют. Однажды, находясь в Париже, мы купили DVD-плеер в интернет-магазине Amazon. Когда его привезли, то оказалось, что заслонка, через которую вставляется диск, застряла. Мы потратили примерно час, чтобы заставить его работать, а потом еще час – на поиск технической помощи на сайте производителя. После этого мы отправились на сайт Amazon, где пообщались в чате с приятным сотрудником, который предложил полный возврат денег. Чтобы получить этот возврат, нам надо было оставить DVD-плеер в ближайшем бакалейном магазине.

В первый раз, когда Абхиджит отправился в бакалейный магазин, его владелец отказался принять плеер, потому что у него было слишком много посылок для Amazon. Во второй раз этот владелец заставил Абхиджита прождать 25 минут, прежде чем забрал посылку, потому что параллельно он получал другую партию посылок и ему нужно было время, чтобы войти в систему. Между тем мы купили еще один DVD-плеер в другом интернет-магазине (мы спешили, так как плеер нам был нужен на день рождения дочери). К сожалению, оказалось, что он несовместим с телевизором в нашей квартире. Мы попытались вернуть его через сайт продавца, но так как покупка еще не была зарегистрирована как завершенная, надо было подождать еще несколько дней. На момент написания этого текста второй плеер, заново упакованный, но не возвращенный, так и лежит на столике в нашей прихожей. Тем временем мы отказались от идеи покупки DVD-плеера, а отец Эстер одолжил нам свой.

К чему эта длинная история о наших злоключениях с покупкой DVD-плеера? Мы рассказали ее, чтобы продемонстрировать, что конечному потребителю важна не только добросовестность продавца, но и время. Время – это деньги, и этих денег нам никто не вернет. Вряд ли Amazon заплатит Абхиджиту его почасовую заработную плату за две поездки в бакалейный магазин или за два часа, потраченных в попытках исправить прибор.

Или подумайте о той милой футболке, которую вы так дешево купили на каком-то сайте и которая запачкала все вещи в стиральной машине своим ослепительно голубым цветом. Кто компенсирует вам 100 долларов за испорченную блузку? Или то время, которое вам потребовалось, чтобы найти эту блузку, обшарив все магазины в торговом центре?

Вот почему Amazon прилагает все усилия, чтобы поддерживать свою репутацию отличного сервиса. В некоторых случаях, например, они берегут время своих клиентов, не требуя возврата некачественного продукта. Но по той же причине Amazon хочет иметь дело только с заслуживающими полного доверия производителями, в идеале это компания, с которой они имели дело раньше или по крайней мере обладающая хорошей репутацией за свою продукцию и обслуживание. Как и для потребителя, для продавца время – это деньги.

Структура глобального неравенства такова, что те клиенты на Западе, которые купили бы ковер ручной работы или футболку с ручной печатью (трудоемкие продукты, при производстве которых бедные страны имеют сравнительное преимущество), часто настолько богаче производителей, что любая экономия от предлагающего более низкие цены нового участника рынка, будет недостаточной, чтобы компенсировать клиенту потерянное время или порчу любимой блузки.

Возьмем пример египетского производителя, который пытается конкурировать с Китаем в производстве футболок. Средняя месячная заработная плата в Китае составляет 915 долларов, а в Египте – только 183 доллара[139]. Если допустить, что рабочая неделя состоит из сорока часов, то почасовой заработок в Китае будет равен примерно пяти долларам, а в Египте одному. Таким образом, если вести производство в Египте, а не в Китае, то максимальная экономия затрат на труд при ручной печати футболки (очень, очень милой футболки), которая занимает час, не может превышать четырех долларов. На самом деле такая экономия, скорее всего, будет гораздо ниже, так как заработная плата в производстве футболок обычно меньше средней. Как покупатели, многие из нас с радостью заплатили бы дополнительные 4 доллара за душевное спокойствие, которое гарантируется качеством. В Amazon это знают. Зачем же им экспериментировать с неизвестным парнем в Египте, когда у них есть известный и надежный поставщик в Китае?

В случае с египетскими коврами посредник (а на самом деле два: «Помощь ремесленникам» и Hamis Carpets) был необходим, потому что каждый отдельный изготовитель ковров не мог создать себе репутацию. Для этого они слишком малы. Возможности Hamis Carpets позволяли этой фирме приобрести опыт выявления хороших производителей и эффективного мониторинга их работы, что создавало ей репутацию качества. Она также могла научить производителей, как повысить качество работы. Исследование показало, что фирмы-экспортеры очень быстро повышают качество и вскоре технически превосходят те фирмы, которые проиграли лотерею на участие в эксперименте. Но поскольку за пределами Египта никто не знал Hamis Carpets, то не неудивительно, что вряд ли изначально кто-то захотел бы иметь дело с этой фирмой или дать ей шанс создать себе репутацию.

Что еще хуже, когда Hamis Carpets наконец получила возможность экспортировать, она столкнулась с обратной проблемой. Иностранный покупатель также может испытывать соблазн плохо себя вести: не платить за заказ или изменить свое мнение о том, что он хочет. Hamis Carpets должна была стать надежным посредником для обеих сторон. Например, один покупатель попросил придать коврам антикварный вид, вымочив их в чае и посыпав кислотой. К сожалению, когда он получил ковры, то результаты ему не понравились, в чем он обвинил производителя.

В подобных случаях фирма Hamis Carpets оказывалась между молотом и наковальней. Она могла бы надавить на покупателя, но предварительные обсуждения перед сделкой невозможно адекватно задокументировать («Да, было электронное письмо, но вспомните о том, что мы говорили по телефону»), а это ставило Hamis Carpets в ситуацию «он сказал – она сказала», что не слишком хорошо для нового игрока из Египта. С другой стороны, египетские производители считали, что они сделали то, о чем их просили, и были бы очень расстроены, если бы им не заплатили. Они не могли себе этого позволить. В конечном итоге Hamis Carpets часто приходилось мириться с потерями.

Впервые с проблемой создания репутации мы столкнулись в конце 1990-х годов при исследовании зарождавшейся в Индии отрасли производства программного обеспечения. Первоначально эта отрасль развивалась в окрестностях Бангалора, в то время сонного южного городка, известного своим приятным климатом (а теперь это огромный мегаполис с ужасным дорожным движением). Индийские фирмы специализировались на разработке индивидуальных продуктов для конкретных клиентов. Если той или иной компании требовалась система автоматизации бухгалтерского учета, то она могла приобрести или приспособленную для ее нужд стандартную программу, или заказать у индийской фирмы разработку такой системы с нуля.

У Индии было несколько явных преимуществ в этом секторе: наличие выпускников инженерных колледжей, хорошо известных своим высоким качеством, хороший доступ в интернет, распространенность английского в качестве первого языка, а также другой часовой пояс, что позволяло инженерам-программистам работать с их американскими клиентами в разные смены. Разработка программного обеспечения требует минимальной инфраструктуры: офис, небольшую команду и несколько компьютеров. Преимущество Бангалора заключалось в том, что там еще в 1978 году был создан «Электронный город» – промышленный парк для фирм, работающих в сфере информационных технологий, оборудованный надежными линиями связи и электроснабжением.

В результате собственный бизнес в области разработки программного обеспечения легко мог начать любой человек, обладающий необходимым образованием и готовностью упорно трудиться. Но выжить в этой отрасли было нелегко.

Зимой 1997–1998 годов мы опросили более сотни руководителей индийских фирм по разработке программного обеспечения об их опыте работы с двумя последними проектами. Для руководителей молодых фирм жизнь была малопривлекательна и тяжела. Их клиенты задавали технические требования того, чего они хотят, фирмы делали все возможное, чтобы их выполнить, а клиенты часто жаловались, что это совсем не то, что они просили. В таких случаях руководители фирм практически всегда ощущали, что клиент просто изменил свое мнение, но последний обычно считал, что фирма не поняла требований. В любом случае по большей части спорить было бесполезно, так как контракт с молодыми фирмами почти всегда предполагал фиксированную оплату независимо от объема проделанной работы и только в случае удовлетворенности покупателя.

Мы полагаем, что выбор контракта такого типа отражал ощущение покупателя, что он берет на себя риск, заключая его с неизвестным производителем из далекой Индии. Данной интерпретации соответствовал тот факт, что по мере того как фирмы взрослели и, по-видимому, становились более известными, наблюдался переход от контрактов с фиксированной оплатой к контрактам «издержки плюс», согласно условиям которых клиенты оплачивали все время и материалы, необходимые продавцам для производства программного обеспечения[140]. Это объясняет также и то, почему в тех относительно немногих случаях, когда молодая фирма получала контракт с оплатой затрат, это происходило после того как эта фирма уже выполнила другой проект для данного клиента и, следовательно, создала себе репутацию.

Один из встреченных нами руководителей новых фирм был совершенно измотан. По его ощущениям, он работал день и ночь над неинтересными проектами (и их бесконечными корректировками) только для того, чтобы остаться на плаву. Недавно он взялся за проект Y2K, который предполагал поиск по тысячам строк кода, чтобы исключить даты, написанные в форме 1/1/99, а не в форме 1/1/1999. В то время были распространены опасения серьезных сбоев программного обеспечения, связанные с переходом к новому тысячелетию. Компании спешили исправить свои базы данных.

Это была надежная и не связанная с риском перерасхода средств работа, но при этом чрезвычайно нудная. Наш руководитель фирмы подумывал о том, чтобы ее закрыть и присоединиться к более крупной. Жизнь, полная скучных проектов и торгов с клиентами, которые не знали, чего хотят, и постоянно беспокоились, сможет ли он заплатить за аренду, была совсем не тем, о чем он мечтал, когда начал свой бизнес.

Новые фирмы без репутации должны иметь толстую мошну. Люди часто ссылаются на компанию Infosys, учрежденную в 1981 году семью инженерами с 250 долларами, которые ее первый директор одолжил у своей жены, а теперь являющуюся третьим по величине производителем программного обеспечения в Индии. Но совсем не случайно, что первые два разработчика – это компания Wirpo, принадлежащая семье, которая, прежде чем заняться информационными технологиями, вела успешный бизнес по производству растительного масла, а также Tata Consultancy Services (TCS), часть крупной промышленной группы Tata, которая производит все, от соли до стали. Разумеется, нужны не только деньги. Даже в двух последних случаях был кто-то с видением и талантом. Но деньги явно не помешали.

Также помогает наличие известного имени. Не случайно компания Gucci, изначально занимавшаяся производством высококачественных кожаных изделий, теперь продает все – от автомобильных кресел до парфюмерии, а Ferrari, которая начинала со спортивных автомобилей, теперь продает очки и ноутбуки. Покупатели парфюма Gucci или ноутбуков Ferrari, вероятно, не ожидают особо инновационных продуктов от этих брендов. Скорее, их привлекает гарантия того, что Gucci и Ferrari слишком ценят свои хорошие имена, чтобы продавать некачественные продукты, а также возможность похвастаться вещью, которая явно стоит дорого.

МИР ИЗВЕСТНЫХ ИМЕН

Ценность фирменного наименования заключается в том, что оно защищает от конкуренции. В случае когда покупатели намного богаче продавцов, продавцу или посреднику очень важно сосредоточиться на качестве, а не на цене. В результате любому потенциальному новичку становится еще труднее вступать в борьбу с уже существующим производителем, потому что цена, уплаченная поставщику, составляет, как правило, лишь небольшую часть того, что продукт высокого качества стоит покупателю. Действительно, затраты на брендинг и дистрибуцию часто намного превышают затраты на производство. По многим позициям себестоимость производства составляет не более 10–15 % от розничной цены. Это означает, что более эффективный производитель может сделать очень мало, чтобы пропорционально повлиять на конечную цену продукта. Снижение издержек производства на 50 % уменьшит цену для конечного потребителя всего на 7,5 %.

Хотя даже такое сокращение цены может составлять значительную сумму денег, но, как показано во многих исследованиях, покупателей, по-видимому, прежде всего волнуют пропорциональные изменения. В классическом эксперименте одну группу спросили, совершат ли они двадцатиминутную поездку, чтобы сэкономить 5 долларов при покупке калькулятора стоимостью в 15 долларов, а другую группу – сделают ли они то же самое при покупке калькулятора стоимостью в 125 долларов. Двадцать минут – это всегда двадцать минут, а 5 долларов – это всегда 5 долларов, но ответы были очень разными: «68 % респондентов были готовы совершить дополнительную поездку, чтобы сэкономить 5 долларов при покупке калькулятора за 15 долларов; только 29 % были готовы приложить те же усилия, когда цена калькулятора составляла 125 долларов». Дело в том, что 5 долларов – это треть от 15 долларов и только 4 % от 125 долларов. В первом случае экономия значима для потребителя, а во втором – нет. Покупатели вряд ли станут переходить к другому продавцу, чтобы сэкономить 7,5 %[141].

Отсюда следует, что цены на китайские товары могут немного вырасти и никто этого не заметит. Более того, нет никаких оснований для того, чтобы эти цены значительно выросли в ближайшее время. Китай – это большая страна, где много очень бедных людей, желающих получить работу по текущей ставке, поэтому затраты останутся низкими. Такие страны, как Вьетнам и Бангладеш, которые стремятся стать следующим Китаем, то есть поставлять все виды дешевой продукции на мировой рынок, могут провести долгое время в ожидании своего часа. Страшно представить, сколько придется прождать Либерии, Гаити и Демократической Республике Конго, которые надеются перенять эту эстафету, когда Бангладеш и Вьетнам станут для нее слишком богаты.

Чрезмерная роль репутации означает, что международная торговля – это не только хорошие цены, хорошие идеи, низкие тарифы и дешевые перевозки. Новому игроку очень трудно войти и захватить рынок, потому что он начинает без репутации. Наряду с инертностью рынка труда, это приводит к тому, что используемые свободной торговлей потоки людей и денег, которые предполагаются теоремой Столпера – Самуэльсона, в реальности происходят не так легко.

ТЕ, С КЕМ ТЫ ОБЩАЕШЬСЯ

Для страны, которая пытается вступить в борьбу, ситуация усугубляется еще и тем, что значение имеет не только ваше собственное имя. Японские автомобили известны своей конструкцией, итальянские автомобили славятся стильностью, а немецкие автомобили великолепны в управлении. Когда японская компания выходит на новый рынок, как в 1982 году это сделала Mitsubishi в США, то она сможет значительно выиграть за счет предшествовавшего успеха других японских брендов. И наоборот, покупатели вряд ли захотят опробовать автомобиль, произведенный в Бангладеш или Бурунди, даже если он предположительно изготовлен по самым строгим стандартам, цена низкая, а отзывы хорошие. Бог знает, будут они гадать, что может пойти не так через несколько лет. И они вполне могут оказаться правы. Вполне возможно, что для создания хорошего автомобиля понадобится многолетний опыт производства для внутреннего рынка. Именно так начали Toyota, Nissan и Honda.

Однако подозрительность к новичкам также может превратиться в самоисполняющееся пророчество. Если продажи автомобилей будут низкими, то компания разорится и прекратит обслуживание клиентов. Или, если все думают, что египетские ковры быстро линяют, то они будут продаваться за очень небольшие деньги, а египетские предприниматели перестанут инвестировать в качество. Это порочный круг[142].

Проклятие низких ожиданий преодолеть очень трудно. Даже если фирма решит поставлять продукцию самого высокого качества, достаточно пессимистичные покупатели будут считать, что это всего лишь вопрос времени, прежде чем качество упадет. Вот где может быть очень полезно иметь правильные связи и иметь кого-то, кто знает вас и поручится за вас.

Именно поэтому этнические индийцы и китайцы, которые жили и работали в западных странах, вернувшись домой стали играть важную роль в продвижении местных компаний на мировые рынки. Их собственная репутация наряду с коллекциями визитных карточек помогли убедить покупателей (часто фирмы, где они работали ранее), что все будет хорошо.

Наличие некоторой истории успеха может запустить порочный круг в обратную сторону. Покупатели, как правило, стекаются к тем фирмам, у которых был успешный прорыв, успокоенные тем фактом, что другие продолжали вести с ними бизнес. Большинство молодых продавцов, которые, получая первый заказ, понимают, что это их единственный шанс разорвать порочный круг низких ожиданий, будут стараться изо всех сил доставить его, когда им представится такая возможность.

Рассмотрим пример кенийского рынка роз[143], где местные производители работают с посредниками, чтобы экспортировать свой товар в Европу. Ни покупатель, ни продавец в этой отрасли не могут полагаться исключительно на формальные контракты для обеспечения надлежащего поведения. Розы – это очень скоропортящийся товар, поэтому при получении очередной партии покупатель всегда может заявить, что они не были приемлемого качества, и отказаться платить. Но, с другой стороны, продавец может также заявить, что покупатель каким-то образом испортил розы, чтобы избежать оплаты. Поэтому создание репутации надежности имеет в этой отрасли большое значение. В период политических волнений в Кении, связанных с президентскими выборами 2007 года, когда работников было мало, а транспортировка сопровождалась опасностью, новые производители, которым еще только предстояло завоевать репутацию, пошли на многое, чтобы продолжить поставки своим покупателям. Некоторые для обеспечения безопасности поставок даже нанимали вооруженных охранников. Покупатели остались довольны, и рынок кенийских роз выжил во время политических волнений.

Разумеется, даже такие отчаянные меры не всегда могут спасти вашу шкуру. Общая репутация отрасли имеет значение, и может потребоваться всего лишь несколько паршивых овец, чтобы уничтожить репутацию высокого качества отрасли. Правительства, признавая это, пытаются найти способы наказания отдельных производителей, которые мошенничают с качеством. В 2017 году китайское правительство решило усилить такие наказания. Газета China Daily цитирует Хуана Голяна, директора департамента контроля качества государственной администрации:

Действующее законодательство, как правило, налагает слишком мягкие административные наказания на нарушителей закона о качестве продукции <…> система, при которой последствия для нарушителей этого закона будут разорительны, послужит в качестве сдерживающего средства [курсив наш][144].

Наилучшим вариантом в этом мире хрупкой и взаимосвязанной репутации часто является «промышленный кластер», концентрация фирм в одной отрасли в одном месте, когда все они получают выгоду от репутации, связанной с кластером.

В Тируппуре в Индии с 1925 года существовали трикотажные фабрики, и на протяжении 1960-х и 1970-х годов эта промышленность росла, производя в основном белые хлопчатобумажные майки, которые индийские мужчины носят под рубашками. В 1978 году итальянский импортер одежды, господин Верона, отчаянно искал большую партию белых футболок. Ассоциация экспортеров одежды в Мумбаи направила его в Тируппур. Оставшись довольным первой партией, он обратился за другой. В 1981 году первая крупная розничная сеть по торговле одеждой в Европе, C&A, отправилась за ним в Тируппур. Но до 1985 года экспорт этого региона не превышал 1,5 миллионов долларов. Затем начался экспоненциальный рост. К 1990 году объем экспорта Тируппура превысил 142 миллиона долларов[145]. В 2016 году он достиг своего максимума в 1,3 миллиардов долларов, хотя в настоящее время отрасль испытывает серьезное давление со стороны Китая, Вьетнама, а также новых участников рынка[146].

Китай имеет множество очень крупных специализированных производственных кластеров («город носков», «город свитеров», «столица обуви» и так далее). Например, кластер Чжили в Хучжоу насчитывает более десяти тысяч предприятий, производящих детскую одежду, на которых занято 300 тысяч работников. В 2012 году в этом кластере производилось 40 % ВВП своего региона. В Соединенных Штатах тоже есть кластеры, некоторые из них более известны, чем другие. В Бостоне есть биотехнологический кластер. Карлсбад, расположенный недалеко от Лос-Анджелеса, специализируется на оборудовании для гольфа, а в Мичигане есть кластер по производству часов[147].

Организация трикотажной промышленности в Тируппуре иллюстрирует значимость наличия имени. Вся отрасль организована вокруг так называемых джобберов, субподрядчиков, которые заботятся об одном или нескольких этапах производственного процесса или даже о нем целиком, для некоторой части поставок. При этом сами джобберы невидимы. Вместо них покупатели имеют дело с меньшим количеством известных имен, которые получают заказы, а затем распределяют их между джобберами. Преимущество этой модели производства заключается в том, что она позволяет производить продукцию в очень больших масштабах, даже если ни у кого нет необходимых средств, чтобы инвестировать в одну огромную фабрику. Каждый вкладывает то, что может, а посредники осуществляют координацию. Это еще один аргумент в пользу кластеризации промышленности.

Аналогичная система действует во многих крупных экспортных кластерах по всему развивающемуся миру, где репутация одних обеспечивает занятость многих других. Посредники, такие как Hamis Carpets в Египте или оптовики в Тируппуре, организуют отношения с иностранными покупателями. Они могут многое потерять, если возникнут проблемы с качеством у кого-либо из производителей, поэтому позаботятся о контроле качества. И хотя работа посредника непроста, как мы видели в случае с Hamis Carpets, конечная награда, вероятно, вполне прилична.

Интересно, что это может измениться. Бизнес-модель двух из наиболее успешных в современном мире компаний, Amazon и Alibaba, в известной мере основана на том, чтобы самим занять место этих посредников, позволив отдельным производителям создавать на предоставляемых им площадках, разумеется, за определенную плату, свою собственную репутацию которая не требует подтверждения посредника. Вот почему после того, как вы получите посылку, заказанную на Amazon Marketplace, к вам обязательно обратится продавец с просьбой оставить отзыв. Именно в погоне за этими рейтингами они продают вам носки или игрушки по абсурдно низким ценам. Они надеются накопить в один прекрасный день достаточно положительных отзывов, чтобы получить возможность называть свою цену. Конечно, потребуется некоторое время, чтобы эти новые площадки для торговли укрепили свою репутацию гарантов качества (и они все еще могут потерпеть неудачу). До тех пор пока они не добьются успеха, изолированный производитель в третьем мире практически не сможет начать конкурировать на международном рынке, каким бы хорошим ни был его продукт и какими бы низкими ни были его цены.

СТОИЛО ЛИ ЭТО 2,4 ТРИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ?

Итальянский неомарксист Антонио Грамши однажды написал: «Старое умирает, а новое еще не может родиться; в этом междуцарствии возникает множество симптомов разнообразнейших патологий»[148]. То же самое можно сказать и о мире после либерализации торговли. Как мы видели, существует много очень веских причин, по которым перемещение ресурсов, как правило, инертно, особенно в развивающихся странах, а прорыв на экспортные рынки является трудным делом. Одно из следствий этого факта состоит в том, что либерализация торговли, независимо от места ее проведения, не ведет к гарантированному успеху, как это часто предполагается в экономической теории. Заработная плата может упасть, а не вырасти, даже в тех странах с избыточной рабочей силой, где торговля должна приносить рабочим выгоду. Происходит это потому, что все необходимое для повышения производительности труда – капитал, земля, менеджеры, предприниматели и другие работники – слишком медленно переходит от одного занятия к другому.

Если машины, деньги и рабочие продолжают использоваться в старых отраслях по-прежнему, то, соответственно, в потенциально экспортные отрасли перемещается гораздо меньше ресурсов. В Индии либерализация 1991 года не привела к массовым и внезапным изменениям в объемах импорта и экспорта. В период с 1990 по 1992 год уровень открытости индийской экономики (сумма всего импорта и экспорта в процентах от ВВП) увеличился лишь немного – с 15,7 % до 18,6 %. Но в конце концов и импорт, и экспорт стали расти и Индия сегодня фактически более открыта, чем Китай или Соединенные Штаты[149].

В конечном итоге произошло перемещение ресурсов и стали производиться новые товары. А поскольку уже существующие производители выиграли от наличия возможности импортировать то, что им нужно, качество производимой продукции выросло, а значит, она стала более продаваемой на мировом рынке. Например, индустрия программного обеспечения выиграла от возможности беспрепятственно импортировать необходимое оборудование и экспорт программного обеспечения резко вырос. Индийские фирмы быстро переключились на импорт, когда он стал дешевым. Кроме того, они также разработали новые линии продуктов (для внутреннего и международного использования), чтобы воспользоваться преимуществами этого более дешевого импорта. Но на это потребовалось время[150].

Есть некоторые свидетельства, которые подтверждают мнение (разделяемое многими политиками) о том, что лучший способ ускорить этот процесс – это принять «политику стимулирования экспорта», направленную на помощь экспортерам. Во всех восточноазиатских историях успеха послевоенной эпохи – в Японии, Корее, Тайване и совсем недавно в Китае – применялась та или иная стратегия, направленная на помощь ускорения экспансии экспортерами. Большинство наблюдателей убеждены, что Китай, например, систематически занижал свой обменный курс на протяжении 2000-х годов (примерно до 2010 года), продавая юань и покупая иностранную валюту, чтобы сохранить искусственно низкие, по сравнению с конкурирующими товарами, цены на свою продукцию, выраженные в долларах.

В 2010 году Пол Кругман назвал политику Китая «наиболее искажающей политикой обменного курса, которую когда-либо проводила любая крупная страна». Это обошлось дорого – уже обладая валютными резервами в 2,4 триллиона долларов, Китай ежемесячно увеличивал их на 30 миллиардов[151]. Учитывая, насколько хорошо китайцы экспортировали и насколько бережливы китайские потребители, в Китае существовала естественная тенденция продавать больше, чем покупать, и это должно было бы подтолкнуть валютный курс вверх и остановить рост экспорта. Политика не позволила этому случиться.

Была ли подобная политика поощрения экспорта благотворной для экономики? Вполне возможно, что она помогла экспортерам, повысив их прибыль в юанях (если вы продаете свою обувь за определенную сумму в долларах, то чем ниже обменный курс, тем больше вы получаете за нее местной валюты). Это облегчало им возможность поддерживать долларовую цену своего экспорта на низком уровне, что поощряло иностранцев покупать китайскую продукцию и тем самым способствовало укреплению ее репутации. Также это помогло экспортерам накопить больше капитала и нанять больше новых работников.

С другой стороны, все это происходило за счет китайских потребителей, которым приходилось платить за переоцененные импортные товары (что является обратной стороной слабости валюты). Трудно сказать, что произошло бы, если бы эта политика не была принята. Во-первых, китайское правительство также приняло ряд других благоприятствовавших экспортерам политических мер. Китай продолжал оставаться конкурентоспособным и когда он перестал манипулировать своей валютой после 2010 года. Во-вторых, даже если бы экспорт расширялся медленнее, внутренний рынок мог бы расти быстрее и поглотить излишки. Китай и сегодня экспортирует лишь около 20 % своего ВВП, остальное идет на местное потребление.

Даже если стимулирование экспорта действительно сработало в Китае – а оно могло и не сработать – для многих других стран успех подобной политики маловероятен, по крайней мере в ближайшем будущем. Отчасти проблема заключается в самом Китае, достижения и огромные размеры которого снижают возможности его последователей. Хрупкость процесса приобретения репутации, критическая важность правильных связей, а также прерывистость пути к успеху, – все это заставляет нас задуматься, является ли стремление ворваться в международную торговлю подходящим путем развития для средней бедной страны.

КИТАЙСКИЙ ШОК

Книга Дж. Д. Вэнса «Элегия хиллбилли», вышедшая в 2016 году, – это плач о забытых людях Америки, но при ее чтении можно почувствовать глубокую амбивалентность автора по поводу того, насколько сами жертвы современности виноваты в своих бедах[152]. Отчасти экономическое опустошение региона Аппалачия, где разворачивается действие книги, произошло из-за торговли с Китаем. Ущерб, нанесенный международной торговлей бедным людям, соответствует выводам теоремы Столпера – Самуэльсона: в богатых странах страдают именно рабочие. Что удивительно, так это то, насколько географически сконцентрированными оказались эти страдания. Забытые люди живут в забытых местах.

Подход, использованный Петей Топаловой для изучения воздействия либерализации торговли на округа Индии, был воспроизведен Дэвидом Аутором, Дэвидом Дорном и Гордоном Хансоном для Соединенных Штатов[153]. Китайский экспорт в основном сосредоточен на продукции обрабатывающей промышленности, а среди этой продукции – на определенных классах товаров. Например, в секторе одежды в США продажи некоторых товаров, таких как женская неатлетическая обувь или водонепроницаемая верхняя одежда, полностью контролируются Китаем, но в отношении других товаров, таких как ткани с покрытием, из Китая практически ничего не поступает.

В период с 1991 по 2013 год Соединенные Штаты пострадали от «китайского шока». Доля Китая в мировом промышленном экспорте выросла с 2,3 % в 1991 году до 18,8 % в 2013 году. Чтобы изучить влияние китайского шока на американский рынок труда, Аутор, Дорн и Хансон построили индекс, отражающий его воздействие на каждую зону ежедневной миграции США. (Зона ежедневной миграции – это группа округов, образующих отдельный рынок труда, так как жители этой зоны регулярно ездят из дома на работу и обратно.) В основу этого индекса легла идея о том, что если китайский экспорт определенного товара особенно велик в другие страны, а не в США, то это означает, что Китай в целом успешен в данной отрасли, а тем зонам ежедневной миграции США, в которых производится данный конкретный товар, будет нанесен больший ущерб, чем тем, в которых производится другой товар. Например, поскольку после вступления Китая в ВТО особенно стремительным был рост экспорта из Китая женской неатлетической обуви, то та зона ежедневной миграции, в которой в 1990 году производилось много обуви, будет больше затронута китайским шоком, чем тот регион, в котором производились в основном ткани с покрытием, где присутствие Китая не так велико. Таким образом, индекс китайского шока измеряет уязвимость промышленного комплекса региона к воздействию Китая путем взвешивания каждого вида продукции по импорту Китая в ЕС.

В результате выяснилось, что зоны ежедневной миграции США развивались очень по-разному в зависимости от того, что они производили. В тех районах, которые в большей степени пострадали от китайского шока, наблюдалось существенно большее сокращение занятости в обрабатывающей промышленности. Что еще более поразительно, там отсутствовало какое-либо перераспределение рабочей силы на новые виды работ. Очень часто общее число потерянных рабочих мест превышало то число, которое было потеряно в пораженных отраслях, и редко наоборот. По-видимому, это следствие того эффекта кластеризации, о котором мы говорили выше. Те, кто потерял работу, затянули пояса, что еще больше снизило экономическую активность в районе. Непроизводственная занятость проблему не решила. Если бы это было так, то мы бы увидели ее рост в наиболее пострадавших регионах. На самом деле, рост непроизводственной занятости работников низкой квалификации был в затронутых шоком зонах ежедневной миграции ниже, чем в других регионах. Заработная плата в этих зонах также снизилась по сравнению с остальной частью страны (и это был период стагнации роста заработной платы в целом), особенно для низкооплачиваемых работников.

Несмотря на то что рядом находились практически не затронутые шоком регионы (и даже фактически выигравшие, скажем, от импорта некоторых компонентов из Китая), рабочая сила не перемещалась. Численность населения трудоспособного возраста в пострадавших зонах не изменилась. Но у этого населения не было работы.

Этот опыт Соединенных Штатов не уникален. Испания, Норвегия и Германия также пострадали от последствий китайского шока[154]. В каждом случае инертность экономики превращалась в ловушку.

ПОЛНЫЙ КЛАСТЕРЕЦ!

Проблема усугубляется кластеризацией отраслей. Как мы уже видели, существует много веских причин для географического объединения производства, но одно из его потенциально негативных последствий заключается в том, что при кластеризации торговый шок может ударить с особой силой, потенциально затронув все фирмы, сосредоточенные в регионе. Только за один год, с октября 2016-го по октябрь 2017-го, экспорт Тируппура, индийского кластера по производству футболок, упал на 41 %[155].

Это может запустить нисходящую спираль. Уволенные работники станут меньше тратить в местных магазинах и ресторанах. Стоимость их домов упадет, иногда катастрофически, поскольку стоимость вашего дома в значительной степени зависит не только от того, можете ли вы его содержать в хорошем состоянии, но и от того, могут ли содержать свои дома ваши соседи. Вместе с упадком части района в упадок приходит и весь район. Падение стоимости жилья приводит к ограничению кредитных лимитов домохозяйств и их способности рефинансировать свои долги, что еще больше снижает их потребление[156]. Это ударяет по магазинам и ресторанам, и некоторые из них в конечном итоге закрываются. Исчезновение этих удобств, нехватка приятных кварталов и катастрофическое снижение местной налоговой базы, из-за чего становится все труднее обеспечивать работу канализации, школ и уличного освещения, может в конечном итоге сделать район настолько непривлекательным, что его невозможно будет возродить. Ни одна новая фирма не захочет открыть там свой бизнес, чтобы занять место умершего.

Подобная логика равным образом применима к производственным кластерам как в Соединенных Штатах, так и в Индии или Китае. В Теннесси, например, существовала значительная концентрация кластеров, производящих непосредственно конкурирующие с Китаем товары, от предметов домашнего обихода до текстиля. Закрытие этих фирм породило целый ряд городов-призраков. Об одном из таких городов, Брюстоне, рассказывается в журнале The Atlantic. В Брюстоне было расположено производство компании Henry I. Siegel (H. I. S.). В период своего расцвета компания H. I. S. производила джинсы и костюмы на трех гигантских фабриках, где работало 1700 человек. Данное производство начало сворачиваться в 1990-х годах, а в 2000 году были уволены последние 55 работников. После этого, согласно статье The Atlantic,

город изо всех сил пытался понять, как выжить. Огромные фабрики H. I. S. были закрыты, их окна разбиты, а краска на стенах облупилась. Несколько новых производителей покинули город, едва начав свою деятельность. Заведения на главных улицах Брюстона и соседнего Холлоу Рок закрывались одно за другим, превращая эти города в призраки. Из центра Брюстона исчезли банк, магазин одежды и супермаркет, а на месте другого супермаркета возникла парковка. Осталась только аптека, куда пожилые люди приходят получать свои лекарства по рецептам.

В другом городе по соседству, Маккензи, в 1990-е годы закрылось производство пижам и обуви. Город все еще пытается привлечь новые компании. Когда там узнают, что какая-либо фирма может захотеть перенести производство, сотрудники городской администрации звонят ее директору и рассказывают о преимуществах Маккензи. Этим они вызывают некоторый интерес, но пока безуспешно. Статья в The Atlantic продолжает:

Главная причина, почему никто не клюнул, как рассказывает Холланд [мэр города], связана с депрессивностью главной улицы. Одна компания уже собиралась обосноваться в Маккензи, но когда ее руководители приехали в город и увидели запустение на главной улице, то они решили, что это не то место, где они хотели бы жить со своими семьями <…> «Они сказали, что это похоже на последствия ядерного взрыва и вернулись обратно <…> Они даже не дали нам второго шанса»[157].

Все вышесказанное не означает, что следует пытаться предотвращать кластеризацию, потому что ее потенциальные выгоды очень велики. Скорее, это предупреждение о том, что в определенный момент, когда кластер распадается, может возникнуть необходимость вмешаться и разобраться с тем, что происходит.

ЗАБУДЬТЕ О НЕУДАЧНИКАХ

Хотя теоретики международной торговли явно переоценивают ту степень, в которой рынок способен позаботиться о тех, кого она затрагивает напрямую, им все же известно, что некоторым людям будет причинен вред. Их ответ всегда заключался в том, что, поскольку многие люди могут получить выгоду, мы должны быть готовы и способны компенсировать потери тех, кто пострадает от негативного воздействия.

Аутор, Дорн и Хансон изучили степень участия правительства в оказании помощи регионам, пострадавшим от торговли с Китаем. Они обнаружили, что, хотя пострадавшим и были выплачены некоторые средства в рамках государственных программ, их было слишком мало, чтобы полностью компенсировать потерянные доходы. Например, доходы населения наиболее затронутых китайским шоком зон ежедневной миграции снизились, по сравнению с другими регионами, на 549 долларов на одного взрослого, тогда как социальные пособия выросли лишь примерно на 58 долларов[158].

Более того, состав этих социальных выплат мог способствовать еще большему ухудшению положения безработных. По идее, основной программой помощи тем, кто потерял работу из-за воздействия международной торговли, должна быть Программа отраслевой адаптации (Trade Adjustment Assistance, ТАА). В соответствии с условиями ТАА период выплаты пособия по безработице может быть продлен на срок до трех лет для тех квалифицированных работников, кто проходит курс переподготовки для смены профессии. Они также могут получить финансовую помощь для переезда, поиска работы или получения медицинской помощи.

Программа ТАА действует давно, еще с 1974 года, и все же она обеспечила ничтожную долю и без того небольших государственных трансфертов в пострадавшие округа. Из 58 долларов дополнительных трансфертов, которые были направлены в наиболее пострадавшие регионы, в рамках ТАА дополнительно поступило только 23 цента. Значительная доля действительно выросших платежей осуществлялась через страхование по нетрудоспособности; из каждых десяти работников, уволенных в результате воздействия внешней торговли, один стал получать пособие по инвалидности.

Огромный рост страхования по нетрудоспособности вызывает тревогу. Маловероятно, что внешняя торговля оказывала непосредственное влияние на физическое здоровье оформивших инвалидность работников, тем более что исчезали наиболее трудоемкие виды работ. Некоторые работники, несомненно, были подавлены; другие же использовали возможности данного вида социального страхования в качестве стратегии выживания. В любом случае, к сожалению, выход на пенсию по инвалидности часто означает окончательное прекращение занятости. Например, исследование программы помощи ветеранам показало, что результате недавнего признания диабета как основания получения инвалидности теми, кто был подвержен воздействию агента «оранж»[159], на каждые сто ветеранов, получивших инвалидность, восемнадцать выбыли из состава рабочей силы навсегда[160]. В Соединенных Штатах, те, кто получает инвалидность, редко отказывается от нее[161], отчасти потому, что признание инвалидности затрудняет перспективы трудоустройства. Поэтому люди, вынужденные оформить инвалидность после торгового шока, чтобы оплатить свои счета, могут быть полностью вытолкнуты из рабочей силы, хотя и могли бы найти новую работу.

Работники, которым для выживания приходится прибегнуть к пособиям по нетрудоспособности, заносятся в категорию инвалидов, а это еще больше усугубляет их положение. Эти люди, которые всю жизнь занимались тяжелым физическим трудом, теряют не только свою профессию, но и право на достоинство. В результате Соединенные Штаты ни на шаг не приблизились к решению проблем безработных, а то немногое, что люди смогли получить через существующую систему социальной защиты, казалось, намеренно выплачивалось так, чтобы заставить их почувствовать себя униженными.

Узкопартийное интриганство сыграло свою роль в этой катастрофе. Помощь безработным, нуждающимся в медицинском обслуживании, предполагалась, в частности, Законом о защите пациентов и доступном здравоохранении (который известен также под названием Obamacare). К сожалению, многие республиканские штаты, такие как Канзас, Миссисипи, Миссури и Небраска, решили устроить демонстрацию сопротивления федеральному правительству, отказывая своим гражданам в этой возможности. Это заставило некоторых людей подать заявление на оформление статуса инвалидности, чтобы получить медицинскую помощь. Действительно, после проведения реформы Obamacare, в тех штатах, которые отказались расширить медицинскую помощь нуждающимся, число заявлений на установление инвалидности выросло на 1 %, тогда как там, где такое расширение было произведено, число заявлений сократилось на 3 %[162].

Но причины лежат глубже. Американские политики с осторожностью относятся к субсидированию конкретных секторов (поскольку другие почувствуют себя ущемленными и начнут лоббировать в свою пользу), что, вероятно, отчасти является причиной того, что ТАА остается такой маленькой программой. Экономисты также традиционно не склонны приветствовать политику поддержки регионов («помогайте людям, а не местам», как гласит лозунг). Энрико Моретти, один из немногих экономистов, кто действительно изучал подобную политику, активно ее не одобряет. По его мнению, направлять государственные средства в те регионы, где дела идут плохо, значит выбрасывать хорошие деньги вслед за плохими. Место городов, пришедших в упадок, должны занять другие, как это всегда происходило в истории. Государство в подобной ситуации должно только помочь людям переезжать в более перспективные места[163].

Подобный анализ, похоже, слишком мало учитывает факты на местах. Как мы знаем, те же самые причины, которые заставляют кластеры развиваться, также приводят к их быстрому распаду. Если рассуждать теоретически, то очевидно, что люди должны покидать места всеобщей депрессии, но, как мы уже видели, они этого не делают. По крайней мере недостаточно быстро. Вместо этого в пострадавших от китайского шока округах происходит снижение числа заключаемых браков и рождаемости, а также рост внебрачной рождаемости. Молодые люди – и, в частности, молодые белые мужчины – с меньшей вероятностью поступают в колледж[164]. Число «смертей от отчаяния», то есть от наркотических и алкогольных отравлений и самоубийств, взлетает до небес[165]. Все это – симптомы глубокой безнадежности, когда-то ассоциировавшейся с афроамериканскими общинами бедных районов в центре американских городов, но теперь воспроизводящейся в белых пригородах и промышленных городах вдоль и поперек Восточного побережья и восточного Среднего запада США. Многое уже не поправить, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Бросившие школу, наркоманы и алкоголики, дети, выросшие без отца или матери, потеряли часть своего будущего. Навсегда.

СТОИТ ЛИ ТОРГОВЛЯ ЭТОГО?

По мнению Дональда Трампа, решением проблемы отрицательных эффектов внешней торговли являются таможенные тарифы. Он вызвал торговую войну, которая началась в первые месяцы 2018 года с введения новых тарифов на ввоз стали и алюминия. Трамп тогда говорил о тарифах на китайские товары на 50 миллиардов долларов, а затем, когда Китай принял ответные меры, предложил тарифы еще на 100 миллиардов долларов.

Фондовый рынок рухнул после этого заявления, но представление о том, что мы должны закрыть нашу экономику и, в частности, защитить ее от Китая, разделяют многие американцы самых разных политических взглядов.

Тем временем экономисты начали активно выражать свое беспокойство. Они вызвали призрак «худшего тарифа в истории», Закона Смута – Хоули о тарифе 1930 года, который обострил мировую торговую войну, подняв ставки пошлин на более чем 20 тысяч импортируемых в Соединенные Штаты товаров. Принятие закона Смута – Хоули совпало с началом Великой депрессии и, хотя мы не можем однозначно утверждать, насколько он повлиял на ее ход, это создало размашистым тарифам плохую репутацию.

Идея о том, что больше торговли – это хорошо (в целом), глубоко укоренилась в каждом, кто получил научную степень по экономике. В мае 1930 года более тысячи экономистов подписали письмо, призывающее президента Гувера наложить вето на законопроект Смута – Хоули. И все же есть еще кое-что, что экономисты знают, но стараются держать при себе: совокупные выгоды от торговли для такой крупной экономики, как Соединенные Штаты, на самом деле довольно малы количественно. Правда в том, что если бы США вернулись к полной автаркии, не торгуя ни с кем, то они были бы беднее. Но ненамного беднее.

Высказав эту точку зрения, Арно Костино и его давний соавтор Андрес Родригес-Клер наделали много шума в сообществе специалистов по международной торговле. В марте 2018 года они своевременно выпустили новую статью под названием «Выгоды США от внешней торговли», которая начиналась со следующего пророческого заявления:

Около 8 центов из каждого доллара, потраченного в Соединенных Штатах, тратятся на импорт.

Что произойдет, если из-за «стены» или какого-то другого экстремального политического вмешательства эти товары останутся по другую сторону границы США? Сколько бы американские потребители были готовы заплатить, чтобы предотвратить подобное гипотетическое изменение политики? Ответ на этот вопрос связан с издержками для благосостояния от автаркии или, что эквивалентно, с выгодами для благосостояния от торговли[166].

Статья основана на ряде исследований, которые авторы вели в течение нескольких лет, как совместно, так и с другими учеными, а также на десятилетиях развития теории международной торговли. Ключевая идея заключается в том, что выгоды от торговли зависят в первую очередь от двух факторов: от того, сколько мы импортируем, и от того, в какой степени этот импорт зависит от тарифов, транспортных расходов и других затрат на международную торговлю. Во-первых, когда мы ничего не импортируем, то очевидно, что ничего не произойдет, если мы воздвигнем стену и прекратим импорт. Во-вторых, даже когда мы много импортируем, то, если мы перестаем это делать в результате небольшого роста цен на импортные товары, так как привозить их станет немного дороже, это должно означать, что у нас есть много доступных заменителей дома, поэтому ценность импорта не так высока.

ПОДСЧЕТ ВЫГОД ОТ ТОРГОВЛИ: НЕБОЛЬШОЕ ТЕХНИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Основываясь на этой идее, мы можем подсчитать выгоды от внешней торговли. Если мы представим, что Соединенные Штаты импортируют только бананы, а производят только яблоки, то это будет довольно легко. Мы можем узнать доли бананов и яблок в потреблении и степень готовности потребителей изменить количества приобретаемых яблок или бананов в ответ на изменение цен на другой товар. (Это то, что экономисты называют перекрестной эластичностью спроса по цене.) Но на самом деле, Соединенные Штаты импортируют примерно восемь с половиной тысяч категорий товаров, поэтому для правильного расчета нам нужно знать перекрестную эластичность спроса на каждый товар в зависимости от изменения цен на каждый из всех других производимых в мире товаров, – сопоставив яблоки и бананы, японские автомобили и американские соевые бобы, коста-риканский кофе и китайские майки, – что делает этот подход неосуществимым.

Но на самом деле нам не нужно сопоставлять все товары один за другим. Мы можем достаточно близко подойти к истине, предположив, что весь импорт представляет собой единый недифференцированный товар, который либо непосредственно потребляется (импорт составляет 8 % потребления в США), либо используется в качестве сырья для американского производства (еще 3,4 % потребления)[167].

Чтобы получить конечные выгоды от торговли, мы должны знать, насколько чувствителен наш импорт к издержкам торговли. Если он очень чувствителен, то это означает, что то, что мы импортируем, легко заменить на то, что мы производим дома, а значит, торговля с другими странами представляет небольшую ценность. С другой стороны, если при изменении затрат объем импорта остается неизменным, то это означает, что нам действительно нравится то, что мы покупаем за границей, а значит, внешняя торговля значительно увеличивает наше благосостояние. Разумеется, это только предположение, поскольку мы говорим не о существующем на самом деле товаре, а о совокупности из тысяч значительно отличающихся друг от друга продуктов. Поэтому Костино и Родригес-Клер представляют результаты для целого ряда ситуаций, начиная от сценария, в котором импортные товары могут быть очень легко заменены отечественными (оценка выгод от внешней торговли в этом случае составляет 1 % ВВП), и заканчивая сценарием, в котором их очень трудно заменить (что ведет к повышению оценки до 4 % ВВП).

РАЗМЕР ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ

Сами Костино и Родригес-Клер предпочитают оценку выгод от внешней торговли примерно равную 2,5 % ВВП. Это действительно не так уж много. В 2017 году экономика Соединенных Штатов выросла на 2,3 %[168], так что один год нормального экономического роста может компенсировать полную автаркию американской экономики. Может быть, они ошиблись в своих расчетах? Можно спорить со многими деталями, но порядок величин должен быть правильным. Проще говоря, несмотря на открытость экономики Соединенных Штатов для международной торговли, доля импорта (8 %) является одной из самых низких в мире[169]. Поэтому выгоды от торговли для Соединенных Штатов не могут быть очень велики. Бельгия, небольшая открытая экономика, имеет долю импорта выше 30 %, поэтому для этой страны торговля имеет гораздо большее значение. В этом нет ничего удивительного. Экономика США очень велика и очень разнообразна и поэтому способна производить большую часть того, что там потребляется. Кроме того, большая часть потребления приходится на услуги (все от банковского дела до домашней уборки), которые обычно не продаются на международном рынке (пока). Даже потребление промышленных товаров включает в себя значительную долю услуг местного производства. Когда мы покупаем iPhone, собранный в Китае, мы также платим за американский дизайн и местную рекламу и маркетинг. Эти смартфоны продаются в сияющих магазинах Apple, которые построены местными фирмами и обслуживаются местными любителями технологий.

Однако американский пример не должен нас чрезмерно захватывать. Крупные экономики, такие как Соединенные Штаты и Китай, обладают навыками и капиталом для самостоятельного производства большинства необходимых им товаров с очень высоким уровнем эффективности. Кроме того, их внутренние рынки достаточно велики, чтобы поглощать продукцию многих заводов во многих секторах, ведущих производство в необходимом масштабе. Они потеряют относительно немного, если не будут торговать с остальным миром.

Гораздо большее значение международная торговля имеет для небольших и небогатых стран, расположенных в Африке, Юго-Восточной Азии или Юго-Восточной Европе. Необходимые навыки, как и капитал, находятся там в дефиците, а внутренний спрос на сталь или автомобили вряд ли будет достаточно большим, учитывая низкие доходы и малочисленность населения, чтобы поддерживать широкомасштабное производство. К сожалению, именно эти страны сталкиваются с самыми большими барьерами для участия на международном рынке.

Но для более крупных развивающихся стран, таких как Индия, Китай, Нигерия или Индонезия, важнее проблема внутренней интеграции. Многие развивающиеся страны страдают от недостатка внутренних коммуникаций. Почти миллиард человек во всем мире живут более чем в миле от асфальтированной дороги (треть из них в Индии) и далеко от железнодорожной линии[170]. Иногда дело усугубляется местной политикой. В Китае существуют отличные дороги, но власти китайских провинций нашли способы воспрепятствовать ввозу местными фирмами товаров из остальной части страны[171]. И до того, как недавно в Индии были введены единые налоги на товары и услуги, каждый штат имел право устанавливать свои собственные налоговые ставки и часто использовал их в пользу местных производителей.

ПРЕКРАСНО ЛИ МАЛОЕ?[172]

Но, возможно, сама идея сравнительных преимуществ переоценивается, и даже небольшие страны прекрасно могут вести автаркичное существование. Возможно также, продолжая эту логику, что каждое сообщество может научиться производить то, что ему нужно.

Эта идея имеет долгую и во многом печально известную историю. В период кампании Большого скачка в Китае, председатель Мао среди прочего настаивал на том, что индустриализация должна произойти в каждой деревне, а сталь можно выплавлять в малых доменных печах во дворе. Проект с треском провалился, но не раньше, чем крестьяне переплавили все свои кастрюли, сковородки и плуги, чтобы выполнить волю председателя, их поля в это время запустели, а посевы гнили на корню. Многие китайские наблюдатели считают, что это могло стать одной из причин Великого китайского голода 1958–1960 годов, когда погибло свыше 30 миллионов человек.

Идея самодостаточных деревенских общин была также центральным элементом экономической философии Ганди. Его видение общества, одетого в домотканую одежду и живущего в основном за счет земли, долгое время оказывало влияние на экономическую политику Индии в эпоху после обретения независимости. До тех пор пока в 2002 году ВТО не вынудила Индию отказаться от этого, производство 799 товаров, от маринадов до авторучек, красителей и многих предметов одежды, было зарезервировано за крошечными фирмами, которые могли быть организованы в деревнях.

Проблема, конечно, в том, что малое не прекрасно. Для того чтобы фирмы могли нанимать специализированных работников или использовать высокопроизводительные машины, необходимо наличие минимального масштаба производства. В начале 1980-х годов мать Абхиджита, Нирмала Банерджи, экономист с весьма левыми взглядами, обследовала небольшие фирмы в Калькутте и ее окрестностях и была поражена тем, насколько они были непродуктивны[173]. Более поздние свидетельства подтвердили ее выводы. В Индии мелкие фирмы гораздо менее производительны, чем крупные[174].

Но крупные фирмы возможны только на крупном рынке. Еще в 1776 году Адам Смит писал: «Разделение труда ограничивается размерами рынка»[175]. Вот в чем ценность торговли. В изолированных сообществах невозможно эффективное производство.

На самом деле интеграция страны с помощью железных дорог оказывала трансформирующее воздействие на многие экономики. В Индии между 1853 и 1930 годами британская колониальная администрация курировала строительство почти 42 000 миль железной дороги. До этого товары перевозились волами по грунтовым дорогам и могли перемещаться со скоростью не более 20 миль в день. По железной дороге те же самые товары могли перемещаться со скоростью до 400 миль в день с гораздо меньшими затратами и с меньшим риском порчи. Это позволило связать отрезанные от остальной части страны внутренние регионы[176]. Железнодорожная сеть резко снизила торговые издержки. Транспортные расходы на одну пройденную милю на грунтовых дорогах были почти в два с половиной раза выше, чем на железных. Области, объединенные железными дорогами, начали больше торговать и становились богаче; стоимость сельскохозяйственного производства в округах, имевших железнодорожную линию, росла на 16 % быстрее, чем в других округах.

Соединенные Штаты представляют еще один пример крупной страны, примерно в то же время интегрированной через обширную сеть железных дорог. Хотя роль железных дорог в развитии американской экономики ставилась под сомнение, недавнее исследование показало, что стоимость сельскохозяйственных земель была бы на 64 % ниже в отсутствие железнодорожного строительства[177]. В ценах на землю воплощены все выгоды, ожидаемые фермерами от улучшения связей с другими округами. И эти выгоды в значительной степени были получены благодаря способности специализироваться на том, что хорошо удавалось каждому региону. Между 1890 и 1997 годами сельское хозяйство становилось все более специализированным на местном уровне. Фермеры все чаще выбирали ту культуру, под которую идеально подходит каждое поле (в силу климата, почвы и так далее), что привело к значительному росту общей производительности сельского хозяйства и доходов[178].

Слабая внутренняя интеграция также способствует инертности экономики, лишая простых мужчин и женщин выгод от международной торговли и даже заставляя их нести потери. Плохие дороги мешают людям найти новую работу в городах. Как было показано, грунтовые дороги, соединяющие индийские деревни с основными трассами, являются сдерживающим фактором для сельских жителей, стремящихся получить несельскохозяйственную работу за пределами своих деревень[179]. Ухабистые дороги настолько увеличивают конечную цену товаров, что потребители в отдаленных деревнях почти не получают выгод от международной торговли. К тому времени, когда импортные товары прибывают в деревни в Нигерии и Эфиопии, если это вообще происходит, их цена становится запредельно высокой[180]. Плохие транспортные условия, как при перевозке сырья, так и конечных продуктов, подрывают экономические преимущества дешевой рабочей силы. Для того чтобы международная интеграция приносила пользу, необходимо улучшить внутренние связи.

НЕ НАЧИНАЙТЕ ЭТУ ТОРГОВУЮ ВОЙНУ

В этой главе мы приводили примеры и исследования, основанные на передовых разработках наиболее уважаемых экономических факультетов университетов. Тем не менее может показаться, что основные выводы противоречат тому общепринятому мнению, которое господствовало десятилетиями. Хотя любого бакалавра по экономике учат, что торговля приносит большие совокупные выгоды и если перераспределить эти выгоды, то может быть улучшено положение каждого, три основных урока этой главы совсем не так радужны.

Во-первых, выгоды от международной торговли сравнительно малы для такой крупной экономики, как в Соединенных Штатах. Во-вторых, хотя эти выгоды потенциально гораздо выше для небольших и небогатых стран, магических решений не существует. В главе о миграции мы видели, что одного открытия границ недостаточно для того, чтобы заставить всех двигаться. Точно так же устранение торговых барьеров само по себе еще не гарантирует, что компания торгующих стран пополнится новичками. Провозглашение свободы торговли не является простым решением проблемы развития (и даже торговли). В-третьих, перераспределение выгод от торговли оказалось чрезвычайно сложным делом, и люди, негативно затронутые торговлей, пострадали и продолжают страдать очень сильно.

В совокупности обмен товарами, людьми, идеями и культурами сделал мир намного богаче. Те, кому посчастливилось оказаться в нужном месте в нужное время, с правильными навыками или правильными идеями, разбогатели, иногда сказочно, пользуясь возможностью применять свои особые способности в глобальном масштабе. В остальном же опыт был неоднозначным. Некоторые рабочие места были потеряны и замены им не нашлось. Рост доходов привел к появлению новых рабочих мест – поваров и водителей, садовников и нянек – но торговля создала также более изменчивый мир, где рабочие места, исчезнув в одном месте, возникают в другом, иногда за тысячу миль. Распределение выгод и страданий оказалось очень неравномерным, что, несомненно, вызывает ответный удар; наряду с миграцией оно определяет современный политический дискурс.

Может быть, помогут протекционистские тарифы? Нет. В настоящее время возвращение высоких тарифов не поможет большинству американцев. Причина проста – как мы показали, основные проблемы возникают в период перехода. Многие из тех, кто был вытеснен китайским шоком, так и не оправились по-настоящему. Инертность экономики приводила к тому, что они не могли переместиться в другие секторы или регионы, чтобы встать на ноги, а ресурсы не могли переместиться к ним.

Но если мы прекратим торговлю с Китаем сейчас, то это, несомненно, приведет к тому, что многие снова потеряют работу и эти новые неудачники окажутся в тех округах, о которых мы пока ничего не слышали, просто потому, что у них все хорошо. Действительно, среди тех 128 американских товаров, на которые Китай ввел новые тарифы 22 марта и 2 апреля 2018 года, преобладала сельскохозяйственная продукция, а вовсе не высокие технологии. Сельскохозяйственный экспорт США неуклонно рос в течение последних нескольких десятилетий (с 56 миллиардов долларов в 1995 году до 140 миллиардов долларов в 2017 году). Сегодня экспортируется пятая часть продукции американского сельского хозяйства. И основное направление экспорта – это Восточная Азия. На один только Китай приходится 16 % сельскохозяйственного экспорта США[181].

Поэтому первоочередным последствием торговой войны с Китаем, скорее всего, будет потеря рабочих мест в сельском хозяйстве и связанных с ним отраслях. По оценкам Министерства сельского хозяйства США, в 2016 году сельскохозяйственный экспорт обеспечил более миллиона рабочих мест в Соединенных Штатах, почти три четверти из которых были в несельскохозяйственном секторе[182]. Наиболее высока занятость в сельском хозяйстве в Калифорнии, Айове, Луизиане, Алабаме и Флориде[183]. Если эти рабочие места в аграрном секторе будут потеряны, то замены им в индустриальном секторе того же региона не найдется, по тем же самым причинам, по которым люди, уволенные с промышленных предприятий Пенсильвании, не смогли найти другую работу рядом с домом. Кроме того, поскольку, как мы видели в этой и предыдущих главах, промышленные рабочие, потеряв свои рабочие места, не переехали, можно предположить, что не переедут и работники ферм. Алабама и Луизиана входят в десятку беднейших штатов США[184], и именно они станут разменной монетой торговой войны.

Торговая война не станет концом света для Соединенных Штатов. Но, хотя в результате этой войны и могут быть спасены некоторые рабочие места в металлургии, многим другим она, скорее всего, нанесет значительный ущерб. Американская экономика в целом останется в полном порядке. Но не сотни тысяч людей.

ЕСЛИ НЕ ТАРИФЫ, ТО ЧТО? ОБЛЕГЧАЙТЕ МОБИЛЬНОСТЬ, НО УЧИТЫВАЙТЕ ЕЕ ОТСУТСТВИЕ

Поскольку основная проблема внешней торговли заключается в том, что она создает гораздо больше неудачников, чем это предполагает теорема Столпера – Самуэльсона, то, по-видимому, любое решение должно включать либо снижение числа проигравших, помогая им переехать или сменить работу, либо поиск способа лучше компенсировать их потери.

Концентрированность отрицательного воздействия внешней торговли обладает одним косвенным преимуществом, поскольку мы действительно знаем, где искать ее жертв. Почему бы некоторую помощь не направить напрямую рабочим тех отраслей, которые пострадали от китайского шока? Действительно, именно эта идея лежала в основе Программы отраслевой адаптации, о которой мы говорили выше. Эта программа предполагает оплату переобучения (до 10 000 долларов в год), а продление выплаты пособия по безработице до трех лет для тех, кто проходит курс переподготовки, предназначено именно для того, чтобы дать им время встать на ноги. Единственная проблема в том, что ТАА реализовывалась в небольших масштабах.

Как ни досадно, это связано не с неэффективностью ТАА, а с ее недофинансированием. Чтобы претендовать на участие в программе, безработный должен подать заявление в Департамент труда. Затем досье рассматривается социальным работником, который должен определить, исчезло ли рабочее место из-за прямой конкуренции со стороны импорта или из-за вызванного внешней торговлей волнового кризиса в других компаниях, которые были связаны с бывшим работодателем заявителя.

Окончательное решение предполагает проведение разносторонней оценки, при этом некоторые социальные работники гораздо более охотно, чем другие, принимают решение в пользу безработного и выделяют ему помощь. Поэтому, когда досье попадает к тому или иному социальному работнику, то это в значительной степени предопределяет и окончательное решение, но, как было показано в одном исследовании, распределение досье осуществляется более или менее случайно[185]. На основе исследования базы данных из 300 000 заявлений было проведено сравнение досье безработных, попавших к более или менее снисходительным социальным работникам. Досье, попавшие к более мягким социальным работникам, удовлетворялись с большей вероятностью, а значит, безработные с большей вероятностью проходили переобучение, получали работу в других секторах и зарабатывали больше денег. В среднем безработные, получившие ТАА, первоначально должны были отказаться от 10 000 долларов потенциального заработка (поскольку они не могли устроиться на работу, пока проходили переобучение), а государство тратило некоторые деньги на их переподготовку, но в течение следующих десяти лет переобученные ратники зарабатывали на 50 000 долларов больше тех, кто не проходил переподготовку. Для сближения уровней заработной платы этих двух категорий работников требовалось 10 лет. Таким образом, затраты на переобучение оказались ценной инвестицией для прошедших его работников, хотя без поддержки правительства они бы не смогли ее осуществить, поскольку получить банковский кредит для такой цели было бы очень трудно.

Так почему же столь эффективная программа, как ТАА, недостаточно финансировалась и применялась? Отчасти потому, что ни политикам, ни обществу в целом не было известно о ее достоинствах, так как описанное исследование вышло совсем недавно. Возможно, это также отражает отсутствие интереса к такого рода политике среди специалистов по экономике международной торговли. Экономисты недолюбливают те программы социальной помощи, которые так сильно полагаются на решения чиновников, поскольку опасаются возможных злоупотреблений. Если же обратиться к политическому уровню, то значительные расходы на корректировку последствий международной торговли ярче обнаружили бы связанные с ней издержки, что возможно, было бы неприемлемо.

Поэтому один из очевидных путей состоит в том, чтобы расширить программу, подобную ТАА, одновременно увеличив размер выплачиваемых в ее рамках пособий и упростив порядок их получения. Например, обновленную ТАА можно было бы смоделировать по образцу GI Bill[186], выплачивая «ветеранам» торговых шоков средства, необходимые для приобретения новой специальности. Программа GI Bill предусматривает выплату пособий сроком до 36 месяцев для получения образования, полностью покрывая стоимость обучения в государственных школах и до 1994 долларов в месяц при очном обучении в высших учебных заведениях (при частичной нагрузке ставка пропорционально меняется), наряду с компенсацией оплаты жилья[187]. Новая ТАА могла бы выглядеть примерно так, в сочетании с выплатой пособия по безработице на время получения образования. Кроме того, поскольку нам известно, что торговые шоки оказывают сильное воздействие на местные рынки, то в таких регионах программа ТАА может быть более щедрой, чтобы предотвратить запуск нисходящей спирали на рынке труда.

В более общем плане основная часть вызываемых международной торговлей трудностей связана с отсутствием мобильности людей и ресурсов. Свободное перемещение товаров через границы не сопровождается перемещением внутри стран. Обсужденные нами в конце второй главы решения, которые были направлены на стимулирование внутренней миграции и беспрепятственную интеграцию переселенцев (субсидии, жилье, страхование, помощь в уходе за детьми и так далее), помогли бы приспособиться и к торговым потрясениям.

Однако также ясно, что мобильность, поспособствовала ли ей программа ТАА или нет, не является идеальным решением для всех работников. Некоторые могут не захотеть или не иметь возможности пройти переподготовку; другие могут не захотеть менять профессию, особенно если это связано с переездом. Это может быть особенно актуально для пожилых работников. Учиться им труднее, а вероятность устроиться после переподготовки на работу ниже, чем для молодых людей. Действительно, исследование показало, что после массовых увольнений пожилым работникам очень трудно найти другую работу. Через два и четыре года после потери работы мужчины и женщины, попавшие в волну массовых увольнений в возрасте 55 лет, имели по меньшей мере на 20 процентных пунктов больше шансов оказаться безработными, чем те, кому в этом возрасте посчастливилось избежать потери работы[188]. Перманентный эффект массовых увольнений сказывается и на молодых работниках, но далеко не в такой степени[189].

Кроме того, увольняемые пожилые работники обычно посвятили своей профессии долгое время. Для них выполняемая ими работа дает чувство гордости и идентичности, определяет то место, которое они занимают в своих сообществах. Приглашение обучиться чему-то совершенно иному не может это компенсировать.

Почему бы тогда не предложить субсидировать те фирмы, которые торговля поставила в неблагоприятное положение (особенно расположенные в наиболее пострадавших регионах)? Ларри Саммерс (глава Национального экономического совета с 2009 по 2012 годы) и Эдвард Глейзер недавно выступили за снижение налога на заработную плату в некоторых регионах[190]. Однако снижения налогов может оказаться недостаточно, чтобы стимулировать фирму сохранить своих сотрудников, если она стала неконкурентоспособной. Если же заняться конкретными отраслями и регионами, ограничив программу помощи только уже занятыми работниками в возрасте от 55 до 62 лет (когда они получат право выйти на пенсию), можно было бы потратить гораздо больше денег на каждого человека, например, если это необходимо, компенсируя фирме больше стоимости полного рабочего дня. Это не спасет все фирмы, но может стать частью необходимого длительного перехода на новый путь, сохранив значительное количество рабочих мест там, где это имеет наибольшее значение, и предотвратив распад сообществ. Лучше всего сделать это за счет общих налоговых поступлений. В той мере, в какой мы все извлекаем выгоду из международной торговли, мы должны коллективно оплачивать ее издержки. Напротив, вводя новые тарифы мы фактически требуем у работников сельского хозяйства отказаться от своих рабочих мест только для того, чтобы металлурги могли сохранить свои, а это не имеет смысла.

Разумеется, это предложение не лишено практических трудностей. Необходимо правильно определить пострадавшие фирмы и этот процесс, конечно же, будет сопровождаться лоббированием и попытками обойти правила. Также это предложение могут трактовать как форму защиты торговли, что противоречит правилам ВТО. Но это решаемые проблемы. Принцип определения фирм, подвергшихся торговым шокам, уже применяется в программе TAA, где также разработан механизм для рассмотрения претензий. А для того, чтобы это предложение не превратилось в меру по ограничению торговли, можно расширить его также и на те рабочие места, которые были потеряны в результате разрыва технологических цепочек.

Главный вывод состоит в том, что нам необходимо справиться с той болью, которая связана с необходимостью меняться, двигаться, расставаясь при этом с некоторыми представлениями о том, что такое хорошая жизнь и хорошая работа. Враждебная реакция на свободу международной торговли ошеломила экономистов и политиков, хотя было давно известно, что рабочие, как класс, скорее всего, пострадают от нее в богатых странах и извлекут выгоду в бедных. Дело в том, что экономисты считали само собой разумеющимся, что рабочие легко могут изменить занятие или место жительства, или и то и другое, а если они не смогли этого сделать, то это, в некотором роде, их собственная вина. Подобная убежденность окрасила социальную политику и вызвала переживаемый нами сегодня конфликт между «неудачниками» и всеми остальными.

Глава 4

Вкусы, желания и потребности

Все более открытое выражение неприкрытой враждебности по отношению к людям другой расы, религии, национальности и даже пола стало основной отличительной чертой популистских лидеров во всем мире. От Соединенных Штатов до Венгрии, от Италии до Индии, лидеры, которые в качестве своей политической платформы предлагают лишь расизм и/или нетерпимость, становятся определяющей чертой политического ландшафта, основной силой, формирующей выборы и политику. В период предвыборной кампании в Соединенных Штатах в 2016 году, поддержка Дональда Трампа среди республиканцев прежде всего зависела от той степени, в которой человек идентифицировал себя в качестве белого, что было гораздо более важным фактором, чем, например, его беспокойство по поводу экономики[191].

Порочная лексика, которую наши лидеры применяют каждый день, легитимизирует публичное выражение тех взглядов, которые, вероятно, некоторые люди разделяли и раньше, но воздерживались от слов или действий. Приведем пример бытового расизма. Одна белая женщина в американском супермаркете обратилась в полицию с жалобой на другую женщину, черную, которая, как она подозревала, основываясь на подслушанном телефонном разговоре, пыталась перепродать продовольственные талоны. Что достаточно показательно, в процессе доносчица воскликнула: «Мы построим эту стену!»[192] На первый взгляд это замечание не имело никакого смысла, так как обвиняемая была гражданкой США, которая находилась по ту же сторону гипотетической стены, что и ее белая оппонентка.

Но, конечно, мы все знаем, что она подразумевала. Она выразила свое предпочтение такому обществу, в котором нет отличных от нее людей, с метонимической стеной президента Трампа, разделяющей расы. Вот почему стена стала очагом напряженности американской политики, образом того, о чем мечтает одна сторона и чего боится другая.

Изначально предпочтения являются тем, чем они являются. Экономисты проводят четкое различие между предпочтениями и убеждениями. Предпочтения отражают, предпочитаем ли мы торт или печенье, пляж или горы, коричневых людей или белых. Предпочтения мы выражаем не тогда, когда мы не осведомлены о достоинствах объектов выбора и поэтому новая информация может поколебать наше мнение, но тогда, когда мы знаем все, что нам может понадобиться знать. У людей могут быть неправильные убеждения, но они не могут иметь неправильных предпочтений – та леди из супермаркета может настаивать, что она не обязана мыслить логически. Тем не менее стоит попытаться понять, почему люди разделяют определенные взгляды, прежде чем мы погрузимся глубже в трясину расизма, особенно потому, что невозможно думать о политических решениях, с которыми мы столкнемся в этой книге, не имея представления о том, что представляют собой эти предпочтения и откуда они берутся. Когда мы обсуждаем пределы экономического роста, боль неравенства или издержки и выгоды защиты окружающей среды, нет никакого способа избежать рассмотрения различий между тем, каковы потребности и желания отдельных людей, и тем, как они должны оцениваться обществом в целом.

К сожалению, традиционная экономическая теория плохо оснащена теми инструментами, которые необходимы, чтобы помочь нам здесь. Основное направление экономической науки традиционно очень терпимо относится к взглядам и мнениям людей; даже если мы их не разделяем, то кто мы такие, чтобы выносить суждения? Экономисты могут прилагать все силы к тому, чтобы у людей была правильная информация, но решить, что им нравится, могут только сами люди. Кроме того, всегда есть надежда, что проблема предрассудков будет решена рынком. Люди с недалекими, узколобыми предпочтениями не смогут выжить на рынке, поскольку терпимость – это хорошая деловая практика. Возьмем, к примеру, пекаря, который не желает печь торты для однополых свадеб. Такой пекарь потеряет всех гомосексуальных клиентов, которые обратятся к другим пекарям. Они будут делать деньги, а он – нет.

Но дело в том, что это не всегда работает. Пекари, которые не хотят печь для однополых свадеб, не разоряются, отчасти потому, что они получают поддержку от единомышленников. По крайней мере для некоторых нетерпимость может быть хорошим бизнесом, и, похоже, она может быть также и хорошей политикой. В результате в последние годы экономисты были вынуждены принимать во внимание предпочтения и мы получили некоторые полезные идеи о том, как можно было бы выбраться из этой неразберихи.

DE GUSTIBUS NON EST DISPUTANDUM?

В 1977 году в своей известной статье под названием «De Gustibus Non Est Disputandum» (что переводится с латыни как «О вкусах не спорят») Гэри Беккер и Джордж Стиглер, лауреаты Нобелевской премии и основоположники чикагской школы экономической теории, привели убедительные аргументы, почему экономистам не следует ввязываться в попытки понять, что лежит за предпочтениями[193].

Как утверждали Беккер и Стиглер, предпочтения – это часть того, чем мы являемся. Если два человека, познакомившись со всей доступной информацией, все еще не согласны, что лучше, ваниль или шоколад, или стоят ли белые медведи того, чтобы их спасать, то наша предпосылка должна состоять в том, что это нечто внутренне присущее каждому из них. Не каприз, не ошибка, не реакция на социальное давление, а взвешенное суждение, отражающее то, что они ценят. Признавая, что это, конечно, не всегда верно, Беккер и Стиглер доказывали, что именно из такой предпосылки необходимо исходить, чтобы понять, почему люди делают то, что они делают.

Мы с некоторой симпатией относимся к идее о том, что выбор людей является последовательным, в том смысле, что он продуман, а не представляет собой набор случайных капризов. На наш взгляд, мы вели бы себя и покровительственно, и неумно, если бы полагали, что люди в том или ином случае сваляли дурака, только потому, что сами мы на их месте поступили бы по-другому. И все же общество постоянно отвергает выбор людей, особенно если они бедны, якобы для их же блага, например когда мы даем им продукты или талоны на питание, а не наличные деньги. Мы оправдываем это тем, что лучше знаем, что им действительно нужно. Чтобы частично преодолеть подобное отношение – только частично, потому что мы не отрицаем, что в мире существует много ошибочных суждений – мы, в своей книге «Экономическая наука для беднейших стран», приложили некоторые усилия, чтобы доказать, что выбор бедных часто имеет больше смысла, чем мы ему приписываем[194]. Например, мы рассказали в этой книге историю одного человека из Марокко. После того как он убедительно доказал нам, что ему и его семье действительно не хватает еды, мы увидели, что у него есть большой телевизор со спутниковой связью. Мы могли бы подумать, что этот телевизор был импульсивной покупкой, о которой он впоследствии сожалел. Но этот человек заявил обратное. «Телевизор важнее еды», – так он нам сказал. Упорство, с которым он настаивал на своем мнении, заставило нас задуматься, имеет ли оно смысл, и как только мы пошли по этому пути, было не так уж трудно понять, что стоит за этим предпочтением. В той деревне было не так много занятий, а поскольку он не планировал уезжать, то было неясно, что принесет ему хорошее питание, кроме полного желудка; он и так был достаточно силен, чтобы выполнять имевшуюся небольшую работу. Телевидение приносит облегчение от эндемичной проблемы скуки в те отдаленные деревни, где часто нет даже чайной, помогающей избавиться от однообразия повседневной жизни.

Наш марокканец очень настаивал на том, что его предпочтение имеет смысл. Теперь, когда у него есть телевизор, все деньги, как он повторил нам несколько раз, пойдут на покупку еды. Это полностью согласовалось с его мнением, что потребность в телевидении важнее потребности в еде. Но это противоречит представлениям большинства людей и многим стандартным формулировкам экономической теории. Учитывая, что он купил телевизор, когда в доме не хватало еды, можно было бы предположить, что он быстро спустит в трубу любые лишние деньги, поскольку он явно склонен к импульсивным покупкам. Именно поэтому бедным предпочитают не давать в руки наличные деньги. И все же после того, как мы показали в «Экономической науке для беднейших стран», что бедный марокканец знал, что делал, в ряде исследований в разных частях мира было также обнаружено, что, когда случайно отобранные очень бедные люди получают дополнительные деньги от государственных программ, они действительно тратят очень большую часть этих дополнительных денег на еду[195]. Возможно, подобно марокканцу, после покупки телевизора.

Итак, отказавшись от своего недоверия и убедившись, что люди знают, чего они хотят, мы кое-чему научились. Однако Беккер и Стиглер призывают нас сделать еще один шаг и допустить наличие стабильности предпочтений, в том смысле, что они не зависят от того, что происходит вокруг. С этой точки зрения ни школы, ни увещевания родителей или проповедников, ни то, что мы читаем на рекламных щитах или на окружающих нас экранах электронных устройств, не меняют наших истинных предпочтений. Это исключает стремление соответствовать социальным нормам и влияние окружающих, как, например, в тех случаях, когда человек делает татуировку, потому что она есть у всех остальных, носит платок, потому что так принято, покупает роскошную машину, потому что соседи купили такую же, и так далее.

Разумеется, Беккер и Стиглер были слишком хорошими учеными, чтобы не понимать, что это не всегда так. Но они полагали, что было бы полезно поразмыслить над тем, почему конкретный, казалось бы иррациональный, выбор может иметь смысл, а не закрываться от его потенциальной логики и приписывать его какой-либо форме коллективной истерии. Точка зрения Беккера и Стиглера стала чрезвычайно влиятельна, многие экономисты, а возможно и большинство из них, увлеклись этой концепцией, которая получила название подхода стандартных предпочтений и подразумевала их последовательность и стабильность. Например, много лет назад Абхиджит жил на Манхэттене, а преподавал в Принстоне и поэтому часто ездил на поезде. При этом он заметил, что люди, ожидая поезда, часто выстраиваются в очереди в определенных местах железнодорожной платформы, хотя в большинстве случаев начало очереди не совпадало с дверью поезда при его остановке. Это было просто повальное увлечение.

Вполне естественно было бы предположить, что люди просто плывут по течению, потому что предпочитают делать то же самое, что и все остальные. Это нарушило бы представление о том, что предпочтения стабильны, потому что их предпочтение одного места на платформе перед другим зависело от того, сколько людей там стояло. Для объяснения того, почему люди разделяют это повальное увлечение, отвергнув при этом предположение, что им просто нравится вести себя как все, Абхиджит выстроил следующую аргументацию. Предположим, люди подозревают, что другие что-то знают (возможно, дверь поезда откроется в определенном месте). Поэтому они присоединятся к толпе (возможно, ценой игнорирования собственной информации о том, что поезд, скорее всего, остановится где-то еще). Но это делает очередь еще больше и следующий пассажир, увидев ее, с еще большей вероятностью подумает, что ее появление вызвано полезной информацией, а значит, присоединится к толпе по той же причине. Другими словами, то, что выглядит как конформизм, может быть результатом рационального принятия решений многими людьми, которых привлекает не конформизм, а предположение о том, что другие могут располагать лучшей информацией, чем они. Абхиджит назвал это «простой моделью стадного поведения»[196].

Тот факт, что каждое индивидуальное решение является рациональным, еще не делает результат желательным. Стадное поведение порождает информационные каскады: информация, на которой первые люди основывают свое решение, будет иметь огромное влияние на то, во что поверят все остальные. Недавний эксперимент прекрасно демонстрирует роль случайных первых ходов в возникновении каскадов[197]. Исследователи работали с сайтом рекомендаций ресторанов и других услуг, где одни пользователи оставляли комментарии, а другие могли поставить этим комментариям свою отметку «за» или «против». В ходе эксперимента одной небольшой части случайно одобренных комментариев сразу после публикации была поставлена отметка «за», а другой – «против». Голос «за» значительно увеличивал вероятность того, что и следующая отметка будет положительной, на 32 %. Про прошествии пяти месяцев те сообщения, которые получили в начале единственную искусственную отметку «за», с гораздо большей вероятностью могли попасть в число наилучших комментариев, чем те, которые получили в начале единственный голос «против». Влияние этого оригинального толчка сохранялось и росло, несмотря на то что сообщения были просмотрены миллион раз.

Таким образом, повальные увлечения не обязательно противоречат парадигме стандартных предпочтений. Даже когда наши предпочтения напрямую не зависят от того, что делают другие люди, поведение других людей может передавать сигнал, который изменяет наши убеждения и наше поведение. При отсутствии веских оснований полагать иначе, я могу, основываясь на действиях других людей, сделать вывод, что татуировка выглядит красиво, что употребление бананового сока помогает похудеть и что этот безобидный на вид мексиканец действительно в душе является насильником.

Но как объяснить, почему люди иногда делают вещи, которые, как им известно, не отвечают их непосредственным личным интересам (например, делают татуировку, которую они считают уродливой, или линчуют мусульманина, рискуя быть арестованным) только потому, что это делают их друзья?

КОЛЛЕКТИВНОЕ ДЕЙСТВИЕ

Оказывается, что соблюдение социальных норм, как и стадное поведение, может быть рационализировано на основе стандартных предпочтений. Основная идея заключается в том, что те, кто нарушает эти нормы, будут наказаны остальным сообществом. Также это произойдет с теми, кто не накажет нарушителей, и с теми, кто не накажет тех, кто не накажет нарушителей, и так далее. Одним из самых замечательных достижений в области теории игр является народная теорема, которая представляет формальную демонстрацию логической последовательности подобной аргументации, а значит, может быть использована для объяснения того, почему нормы так сильны[198].

Элинор Остром, первая (и пока единственная[199]) женщина, получившая Нобелевскую премию по экономике, всю свою карьеру демонстрировала примеры подобной логики. Многие из ее примеров были взяты из исследований жизни небольших общин – производителей сыра в Швейцарии, пользователей леса в Непале, рыбаков на побережье штата Мэн или Шри-Ланки [200]– живущих в соответствии с обязательными для всех нормами поведения членов сообщества.

Например, в Альпах швейцарские производители сыра веками полагались на общее владение пастбищами для выпаса скота. При отсутствии в коммуне согласия это могло бы привести к катастрофе. Пастбищная земля может быть приведена в негодность, так как она никому не принадлежит и у каждого есть стимул увеличивать выпас собственных коров потенциально за счет других. Однако в Альпах существовал набор четких правил того, что владельцы скота могли и не могли делать на общем пастбище, и эти правила соблюдались, поскольку нарушители теряли права на выпас скота в будущем. Учитывая это, как доказывала Остром, коллективное владение на самом деле лучше для всех, чем частная собственность. Если разделить землю на небольшие участки, принадлежащие отдельным собственникам, то это повысит риски, скажем, всегда существует вероятность того, что какая-то болезнь поразит траву на любом данном небольшом участке.

Подобная логика также объясняет, почему во многих развивающихся странах часть земель (например, лес вблизи деревни) всегда находится в общей собственности. До тех пор пока общая земля используется умеренно, она выполняет роль последнего прибежища для оказавшихся в трудной ситуации сельских жителей; собирательство в лесу или продажа сена, скошенного на общей земле, помогают им выжить. В подобных обстоятельствах, вторжение частной собственности, обычно вдохновляемое экономистами, которые не понимают логики контекста (и любят частную собственность), зачастую приводит к самым бедственным последствиям[201].

Причина, по которой люди в деревнях часто помогают друг другу, имеет также эгоистическое объяснение; вероятно, отчасти это связано с ожиданием получить подобную помощь, когда она понадобится[202]. Наказание, которое поддерживает эту норму, предполагает, что те, кто отказывается помогать, будут лишены помощи общины в будущем.

Когда у некоторых членов общины возникают возможности за ее пределами, системы взаимопомощи могут разрушиться. В подобном случае риск исключения становится не так страшен, что повышает привлекательность отказа от обязательств. Предвидя это, члены сообщества становятся менее склонны к помощи, что еще больше увеличивает соблазн отказа. Развал системы взаимной поддержки ухудшит положение всех. Поэтому общины очень бдительно относятся к такому поведению, которое может угрожать нормам сообщества, и стараются от него защититься.

КОЛЛЕКТИВНАЯ РЕАКЦИЯ

Обычно экономисты подчеркивают позитивную роль сообществ[203]. Но тот факт, что нормы могут быть самоподдерживающимися, не обязательно делает их хорошими. Дисциплина, которую они навязывают, может быть направлена на реакционную, насильственную или разрушительную цель. В одной статье, ставшей теперь классической, показывается, что как расовая дискриминация, так и печально известная кастовая система в Индии могут поддерживаться одной и той же логикой, даже если никто на самом деле не заботится о расе или касте[204].

Предположим, что на самом деле никому нет дела до касты, но любая семья, которая пересечет ее границы в интимных отношениях или браке, будет обвинена в нарушении чистоты и станет изгоем, то есть никто не вступит в брак с представителем такой семьи или даже в дружеские или иные отношения. Предположим также, что любой, кто пренебрежет этой нормой и вступит в брак с парией, также станет парией. Этого достаточно, если люди предусмотрительны и ценят социальные связи, чтобы правила соблюдали все, какими бы произвольными они ни казались. Конечно, когда нормой станет пренебрегать достаточное число людей, все может измениться. Но нет никакой гарантии, что это когда-нибудь произойдет.

Подобная история лежала в основе сюжета замечательного индийского фильма «Погребальный ритуал» («Samskara») 1970 года, поставленного режиссером Паттабхи Рэма Редди. В этом фильме брамин (то есть представитель так называемой высшей касты) становится «загрязненным», переспав с проституткой из низшей касты. Когда он неожиданно умирает, ни один другой брамин не желает кремировать его из страха быть оскверненным контактом с ним. Его тело оставляют гнить у всех на виду. Так норма превращается в извращение правил сообщества, именно потому, что это сообщество слишком рьяно обеспечивает соблюдение своих стандартов.

ДОКТОР И СВЯТОЙ

Противоречие между общинными связями и бесцеремонным вмешательством общины, конечно, старо и универсально. Далее это выливается в противоречие между теми действиями государства, которые направлены на защиту отдельных индивидов, и теми, которые подрывают сообщества, что лежит в основе битвы, идущей в таких разных странах, как Пакистан и Соединенные Штаты. Отчасти эта борьба ведется против бюрократизации и обезличенности, которые приходят с государственным вмешательством, а отчасти – за сохранение права сообществ преследовать свои собственные цели. Даже если эти цели включают в себя, как это часто бывает, дискриминацию людей другой этнической принадлежности или сексуальных предпочтений, а также принудительное навязывание религиозных догматов (например, при преподавании в школе теории происхождения видов).

Махатма Ганди, деятель индийского национального движения, был известен своей идеологией, согласно которой новая индийская нация должна быть основана на децентрализованных самодостаточных деревнях, убежищах мира и чувствах товарищества. «Будущее Индии находится в ее деревнях», – писал он. Наиболее заметным оппонентом Ганди в национальном движении был доктор Б. Р. Амбедкар, ставший впоследствии автором проекта Индийской конституции. Он был рожден в самой низшей касте, представителей которой не допускали к занятиям в младшей школе, но был настолько талантлив, что в конечном итоге защитил две докторские диссертации и получил степень в области юриспруденции. В своем известном высказывании он описал индийскую деревню как «клоаку местничества, логово невежества, ограниченности и общинности»[205]. Для него закон, государство как его защитник, и конституция, из которой он черпает свою силу, были лучшими гарантами прав обездоленных против тирании контролирующих общины местных властей.

История независимой Индии была достаточно успешной с точки зрения интеграции каст. Например, разрыв в заработной плате между традиционно обделенными кастами (так называемые Зарегистрированные касты и племена Индии) и другими сократился с 35 % в 1983 году до 29 % в 2004 году[206]. Выглядит это не столь впечатляюще, но это больше сокращения разрыва в заработной плате между черными и белыми в Соединенных Штатах за аналогичный период времени. Отчасти этот успех является результатом начатой Амбедкаром политики позитивной дискриминации, которая предоставила исторически дискриминируемым группам привилегированный доступ к учебным заведениям, государственным должностям и различным законодательным органам. Помогли и экономические преобразования. Урбанизация, сделав людей более анонимными и менее зависимыми от своих деревенских связей, привела к большему смешению каст. Новые рабочие места снизили значение кастовой сети в поиске возможностей трудоустройства и усилили стимулы для получения образования молодыми людьми из низших каст. Отчасти деревенская община тоже была, пожалуй, не так плоха, как опасался Амбедкар. Деревни доказали свою способность к коллективным действиям, выходящим за рамки кастовых границ, например когда они вводили всеобщее начальное образование и бесплатное школьное питание для всех детей, независимо от касты.

Это не значит, что проблема каст была решена полностью. На местном уровне кастовые предрассудки живы и здоровы. Исследование 565 деревень в одиннадцати индийских штатах показало, что, несмотря на законодательные запреты, некоторые формы неприкасаемости продолжали практиковаться почти в 80 % деревень. Почти в половине деревень далиты (представители низших каст) не могли продавать молоко. Примерно в трети из них они не могли продавать никаких товаров на местном рынке, им приходилось пользоваться отдельной посудой в ресторанах, а доступ к воде для орошения их полей был ограничен[207]. Кроме того, хотя традиционные формы дискриминации ослабевают, высшие касты реагируют насилием на предполагаемую угрозу экономического прогресса низших каст. В марте 2018 года молодой человек-далит в штате Гуджарат был убит за владение лошадью и езду на ней, что, по-видимому, разрешено только высшим кастам.

Ситуация усложняется возникновением новой модели конфликта; представления об иерархии кастовых групп ослабляются, но представители других каст теперь рассматриваются как потенциальные соперники в борьбе за власть и ресурсы[208]. В политике наблюдается все большая кастовая поляризация при голосовании; все большая доля голосов представителей высших каст достается Индийской народной партии, которая выступает против позитивной дискриминации[209]. Возникают партии, специально ориентированные на различные кастовые группы. Эта поляризация имеет свои последствия. В Уттар-Прадеш, самом густонаселенном штате Индии, в период с 1980 по 1996 год политическая обстановка резко изменилась. Районы, где преобладали низшие касты, все чаще голосовали за две партии, отождествляемые с низшими кастами, тогда как районы, где преобладали высшие касты, продолжали голосовать за партии, традиционно связанные с ними. В этот же период произошел резкий рост коррупции. Против все большего числа политиков возбуждались уголовные дела, некоторые даже проводили (и выигрывали) кампании по переизбранию из тюрьмы. Абхиджит и Рохини Панде обнаружили наличие следующей связи: коррупция наиболее усилилась в тех районах, где либо высшие, либо низшие касты составляли подавляющее большинство[210]. Кастовое голосование в таких районах приводило к тому, что кандидат от доминирующей касты был почти уверен в победе, даже если он был крайне коррумпирован, а его оппонент нет. Ничего подобного не происходило в районах, где население было сбалансировано.

В то же время значение, придаваемое кастовой лояльности, также позволяет местным сообществам осуществлять контроль над своими членами, зачастую явно нарушая законодательство страны. Например, кастовые панчаяты (по существу, местные кастовые объединения) во имя традиции активно сопротивлялись государственным предписаниям о сексе и браке. Так, в штате Чхаттисгарх произошел нелепый инцидент, когда местная кастовая панчаята порекомендовала четырнадцатилетней девочке, изнасилованной шестидесятипятилетним мужчиной, не обращаться в полицию по этому поводу. Когда она стала настаивать, ее избили несколько старейшин общины, как мужчин, так и женщин. Сильная община может угнетать своих самых слабых членов (вчера далитов, сегодня молодую женщину), а государство практически бессильно этому противодействовать, отчасти потому, что большинство членов общины считают, что поддержание общинного контроля соответствует их интересам. Если они подчиняются, кастовый коллектив предлагает своим членам доступ к сети поддержки и комфорта в случае необходимости, и хотя время от времени их может беспокоить зверская оборотная сторона касты, сопротивление требует мужества.

«ЧЕРНЫЙ ПАРЕНЬ ТРЕБУЕТ ПЕРЕМЕН У НАЦИИ»[211]

Этот заголовок, появившийся в сатирической газете The Onion в 2008 году, отразил значение для Соединенных Штатов предвыборной кампании Барака Обамы на пост президента. Он основан на игре слов, которая противопоставляет стереотипного чернокожего попрошайку, выпрашивающего мелочь (change), Обаме, как вдохновляющему лидеру, требующему культурных перемен (changes). Легко забыть, что между Маршем свободы и избранием первого афроамериканца президентом прошло менее 45 лет. За годы, прошедшие после движения за гражданские права, в расовых отношениях многое изменилось, причем во многом к лучшему. Всего 50 лет тому назад для Индии таким же немыслимым, как и избрание Обамы президентом Соединенных Штатов, было бы то, что президентом и премьер-министром в 2019 году стали бы выходцы из каст, которые раньше считались низшими.

С другой стороны, хотя сегодня афроамериканское население гораздо лучше образовано, чем в 1965 году, разрыв в доходах между белыми и черными мужчинами с аналогичным образованием растет и сейчас составляет целых 30 %, что больше, чем между «зарегистрированными» и другими кастами в Индии[212]. Чернокожие американцы имеют существенно более низкие показатели восходящей мобильности и более высокие показатели нисходящей мобильности, чем белые[213]. Очевидно, что это связано с широко обсуждаемым большим разрывом в уровне тюремного заключения между чернокожими мужчинами и всеми остальными[214], но также это связано и с устойчивостью сегрегации в городских районах и школах.

Несмотря на то что у белых мужчин, по-видимому, нет причин чувствовать экономическую угрозу со стороны афроамериканцев, есть свидетельства роста (или по крайней мере роста открытости) выражения антинегритянских настроений в последние годы. По данным ФБР, в 2017 году число преступлений на почве ненависти выросло на 17 %. Этот рост идет третий год подряд, начавшись в 2015 году, после долгого периода, когда число таких преступлений оставалось постоянным или снижалось. Три из пяти преступлений на почве ненависти были связаны с этнической принадлежностью человека[215]. В 2018 году на выборах в конгресс баллотировалось 9 кандидатов, которые заявляли о превосходстве белой расы или были тесно связаны со сторонниками этой идеологии[216].

НА ЭТОТ РАЗ ВСЕ ПО-ДРУГОМУ

Однако доминировать в Соединенных Штатах после выборов 2016 года стала не подозрительность к афроамериканцам, а открытая ярость против иммигрантов, которая выходит далеко за рамки чисто экономического недовольства.

Иммигранты не только «забирают» «наши» рабочие места, они также являются «преступниками и насильниками», которые угрожают самому выживанию белых. Интересно, что в США чем меньше иммигрантов живет в штате, тем меньше их там любят. Почти половина жителей тех штатов, где почти нет иммигрантов, – таких как Вайоминг, Алабама, Западная Вирджиния, Кентукки и Арканзас, – считают, что иммигранты представляют угрозу для американской культуры и ценностей[217].

Это говорит о том, что беспокойство по поводу мигрантов больше связано с идентичностью, а не с экономическими проблемами. Логика, похоже, заключается в том, что при отсутствии большого числа контактов легко представить, что те, кого мы никогда не видели, принципиально от нас отличаются.

Подобный феномен существовал и до 2016 года, но избрание Трампа позволило говорить об этом более открыто. В ходе остроумного эксперимента, подчеркивающего это, исследователи набрали группу участников из восьми темно-красных штатов[218]: Алабамы, Арканзаса, Айдахо, Небраски, Оклахомы, Миссисипи, Западной Вирджинии и Вайоминга[219]. Незадолго до выборов 2016 года участникам эксперимента был предложен финансовый стимул пожертвовать деньги антииммигрантской организации. Говоря конкретнее, исследователи попросили респондентов разрешить перевести от их имени один доллар такой организации и предложили заплатить им 50 центов, если они одобрят такой перевод. Далее участников эксперимента случайным образом разделили на две половины: одним была обещана анонимность, а другим сообщили, что им может потребоваться лично подтвердить свой выбор одному из членов исследовательской команды, то есть об их решении узнает по крайней мере один человек, с которым придется объясняться. До президентских выборов люди из второй группы были менее склонны соглашаться сделать пожертвование, чем те люди, которые могли сделать его анонимно (34 и 54 %). Но когда тот же самый эксперимент был проведен сразу после выборов, эта разница полностью исчезла! Победа того, кто открыто выражал антииммиграционные взгляды, позволила респондентам не скрывать свои пожертвования антииммигрантской организации.

Несколько обнадежить нас может тот факт, что и предыдущие волны мигрантов в Соединенные Штаты также испытывали подобное неприятие, хотя в конечном итоге оно исчезло. Так, Бенджамин Франклин не любил немцев:

Те, кто приезжает сюда, как правило, принадлежат к самой невежественной и глупой разновидности своей собственной нации <…>. Не привыкнув к свободе, они не знают, как ею пользоваться с умеренностью.

А Джефферсон считал, что немцы не способны к интеграции.

Что касается других иностранцев, то мы считаем более целесообразным не поощрять их совместное поселение крупными массами, – писал он, – где, как и в наших немецких поселениях, они долгое время сохраняют свои собственные языки, привычки и принципы правления[220].

Америка пыталась ограничить китайскую иммиграцию еще в XIX веке, и в конечном итоге она была запрещена. В 1924 году были введены квоты с целью ограничения иммиграции восточных и южных европейцев (итальянцев и греков)[221].

И все же каждая волна иммигрантов в конце концов принималась и ассимилировалась. Имена, которые они выбирали для своих детей, профессии, которыми они занимались, то, как они голосовали, что они покупали и ели, – все это стало совпадать с местным населением. В свою очередь, местные жители принимали некогда иностранные имена и еду: Рокки стал американским героем, а пицца вошла в число основных продуктов питания.

Подобное происходило и во Франции. Когда-то французы отвергали итальянцев. Затем поляков. Затем испанцев и португальцев. Каждая волна мигрантов в конечном счете интегрировалась, но в каждом случае поначалу французы считали, что «на этот раз все по-другому». К 2016 году настала очередь мусульман быть отвергнутыми.

Откуда берутся эти предпочтения и такое отношение? Почему мы, похоже, ищем нового врага, хотя и примирились с предыдущим?

СТАТИСТИЧЕСКАЯ ДИСКРИМИНАЦИЯ

Потенциально существуют некоторые простые экономические объяснения неприятия других групп, во многом в духе стандартной модели Беккера и Стиглера. Страх перед чужаками иногда служит экономической цели. Между 1950 и 2000 годами индуистско-мусульманские беспорядки в Индии были гораздо более вероятны в определенном городе в определенный год, если дела у мусульманской общины шли относительно хорошо. И они были менее вероятны, если преуспевала индуистская община[222]. Это согласуется с подробным описанием некоторых крупных беспорядков, когда от того, что могло бы показаться случайным насилием, в первую очередь страдал мусульманский бизнес. Насилие часто является удобным прикрытием для мародерства.

Верно также и то, что иногда отдельные люди испытывают потребность выразить нетерпимость и предубеждение (даже если на самом деле они не разделяют подобные чувства), чтобы продемонстрировать преданность своей группе. Например, во время экономического кризиса в Индонезии увеличилось число членов групп по чтению Корана. Проявление сильной религиозности было знаком верности, которая позволяла заслужить место в круге взаимопомощи[223]. В других контекстах – люди иногда молчат о своем расизме (и/или сексизме) или даже вторят тому, что правильно говорить, потому что не хотят потерять свою работу или ценные социальные связи.

И, наконец, существует то, что экономисты называют статистической дискриминацией. Однажды в Париже мы разговорились с водителем Uber, который выражал восторг по поводу своей работы. Он рассказал, что в старые времена (до Uber), если выходца из Северной Африки вроде него видели за рулем хорошей машины, то все думали, что он либо наркоторговец, либо угнал машину. В основном люди справедливо считали, что большинство нормальных североафриканцев, как правило, относительно бедны и поэтому вряд ли могут позволить себе новую машину, и на основе этой статистической закономерности предполагали, что каждый конкретный североафриканский водитель хорошей машины был преступником. Теперь же они принимают его за водителя Uber, что является явным прогрессом.

Статистическая дискриминация оправдывает, почему полиция в Соединенных Штатах чаще всего останавливает чернокожих водителей. Так же как недавние объяснения правительства штата Уттар-Прадеш с индуистским большинством, почему так много людей, «случайно» убитых полицией (в так называемых убийствах в схватке), являются мусульманами. Среди преступников больше черных и мусульман. Иными словами, то, что выглядит как неприкрытый расизм, необязательно таковым является; это может быть результатом целенаправленного воздействия на некоторые характеристики (торговля наркотиками, преступность), которые, как оказалось, коррелируют с расой или религией. Поэтому причиной может быть статистическая дискриминация, а не старомодные предрассудки, то, что экономисты называют дискриминацией на основе предпочтений. Однако конечный результат для вас одинаков, если вы чернокожий или мусульманин.

Недавнее исследование воздействия политики «запрета поля для галочки» («ban the box» – BTB) на уровень безработицы среди молодых чернокожих мужчин дает убедительную демонстрацию статистической дискриминации. Политика ВТВ запрещает работодателям применять бланки заявлений с особым полем, в котором надо поставить галочку, если у вас есть судимость. Двадцать три штата приняли эту политику в надежде повысить занятость среди молодых чернокожих мужчин, которые гораздо чаще других имеют судимость и уровень безработицы среди которых вдвое превышает средний по стране[224].

Чтобы проверить эффективность такой политики, два исследователя отправили 15 000 фиктивных онлайн-заявок на вакансии работодателям в Нью-Джерси и Нью-Йорке, непосредственно до и сразу после того, как штаты Нью-Йорк и Нью-Джерси внедрили политику BTB[225]. Для определения расы в резюме использовались специально подобранные типично белые или типично афроамериканские имена, а сведения о судимости, если они требовались, указывались случайным образом.

В результате авторы исследования обнаружили, как и многие другие до них, наличие явной дискриминации в отношении чернокожих в целом: белые «кандидаты» получили примерно на 23 % больше положительных откликов, чем черные заявители с аналогичными резюме. Неудивительно также и то, что информация об уголовном прошлом оказывала значительное воздействие на тех работодателей, которые запрашивали ее до запрета. Вероятность того, что работодатель ответит на резюме была на 62 % выше, если заявитель не имел судимости, и этот эффект был аналогичен как для белых, так и для черных.

Однако самым удивительным открытием стало то, что политика BTB существенно увеличила влияние расы на вероятность ответа работодателя. До введения ВТВ белые кандидаты с судимостью получали на 7 % больше положительных откликов, чем аналогичные черные. После BTB этот разрыв вырос до 43 %. Причина заключалась в том, что, не располагая информацией о судимости, работодатели предполагали, что все чернокожие заявители с большей вероятностью имели криминальное прошлое. Другими словами, политика ВТВ заставила работодателей судить о кандидатах на основе их расовой принадлежности, что представляет проявление статистической дискриминации.

Разумеется, применение людьми статистической логики еще не означает, что они всегда делают из нее правильные выводы. В одном исследовании, проведенном в Израиле, евреям-ашкенази (европейским или американским евреям и их потомкам) было предложено сыграть в игру на доверие с восточными евреями (азиатскими и африканскими иммигрантами и их потомками). Игра на доверие – это одна из основ экспериментальной экономики. Согласно условиям игры, в которую играют два человека, первый участник, передатчик, определяет, каким образом некоторая выделенная ему сумма денег будет распределена между ним и вторым участником, получателем. Передаваемая сумма может быть равна нулю, если первый участник решит оставить все себе. Однако обоим участникам также сообщают, что если передатчик поделится, то выделенная им доля будет утроена и передана получателю. Получатель также может поделиться выигрышем со своим благодетелем или оставить его себе полностью. Смысл игры состоит в том, чтобы определить, что первый игрок думает о втором; чем менее эгоистичным он его считает, тем большую долю передатчик передаст получателю.

Игра на доверие проигрывалась в лабораторных условиях тысячи раз. Как правило, передатчик передавал получателю половину или большую долю первоначальной суммы, а обратно получал больше, чем было отправлено. Передатчики доверяли, а получатели заслуживали доверия. Такой же результат исследователи получили, когда оба участника были ашкенази. Но все пошло прахом, когда получателем был восточный еврей. В этом случае передатчики делились только половиной того, что они отдавали ашкенази. В результате оба участника игры получали меньше.

Возможно, это происходило потому, что передатчики-ашкенази не верили, что получатели – восточные евреи вернут дар. Или это могло быть потому, что участники игры не любили друг друга и передатчики-ашкенази были готовы навредить самим себе только для того, чтобы навредить и получателям – восточным евреям. Но когда игрокам просто предлагали добровольно отдать часть денег партнеру, не ожидая, что они вернутся, то восточным партнерам отдавали примерно столько же, сколько и ашкеназским; очевидно, что источником различных моделей поведения в игре на доверие являлась подозрительность, а не враждебность.

Интересно, что подозрительность в игре на доверие была характерна и для передатчиков – восточных евреев. Они доверяли своим соплеменникам не больше, чем остальные. Похоже, что в отношении восточных евреев существует разделяемый всеми стереотип. Но суть в том, что этот стереотип совершенно несправедлив. Нет абсолютно никаких доказательств того, что поведение восточных евреев в этой игре заслуживает меньшего доверия; они возвращали деньги по точно такой же схеме, как и ашкенази. Участники эксперимента думали, что вели себя рационально, но беспочвенные подозрения вводили их в заблуждение.

САМОВОСПРОИЗВОДЯЩАЯСЯ ДИСКРИМИНАЦИЯ

Повсеместная распространенность самодискриминации, или дискриминации по отношению к своей собственной группе, была ярко продемонстрирована в известном эксперименте американского психолога Клода Стила, который показал силу того, что он назвал «угрозой стереотипа». В своем первоначальном эксперименте он обнаружил, что чернокожие студенты показали сопоставимые результаты с белыми студентами, когда им сказали, что тест, который они проходят, является «лабораторной задачей для решения проблем»[226]. Однако в том случае, когда тестируемым сообщили, что тест предназначен для измерения их интеллектуальных способностей, результаты черных студентов были гораздо ниже, чем белых.

Угрозе стереотипов подвержены не только меньшинства. Студентки лучше справлялись со сложным математическим тестом, когда он начинался со следующего утверждения: «Вы, возможно, слышали, что женщины обычно справляются с математическими тестами хуже мужчин, но это неверно для данного конкретного теста»[227]. Напротив, белые студенты мужского пола, которые обучались на математических и инженерных специальностях и имели высокие баллы по математической части экзамена SAT[228], хуже сдали математический тест, когда им говорили, что эксперимент направлен на исследование «причин, по которым азиаты, по-видимому, превосходят других студентов при проверке математических способностей»[229]. Подобные эксперименты многократно повторялись в различных контекстах для проверки различных типов предрассудков, связанных с самодискриминацией.

Самодискриминация часто имеет самовоспроизводящийся характер; люди ведут себя иначе, когда им напоминают об их групповой идентичности, что заставляет их сомневаться в себе еще больше. То же самое касается и дискриминации в отношении других групп. В ходе ставшего печально известным (а когда-то просто известном) психологического эксперимента 1960-х годов учителей намеренно обманывали, заставив их поверить, что одна группа их учеников (пятая часть класса) одарена и поэтому их IQ должен развиваться намного быстрее остальных. На самом деле эта группа была выбрана случайным образом и была примерно идентична остальным[230]. Те ученики, в отношении которых у учителей были более высокие ожидания, за год повысили свой IQ на двенадцать баллов, тогда как остальные только на восемь. Данный эксперимент подвергался критике по целому ряду причин, в том числе из-за безнравственности подобного вмешательства, но многочисленные другие эксперименты показали силу самоисполняющихся пророчеств.

Во Франции исследование молодых кассиров французской сети продуктовых магазинов, значительную долю которых составляли представители меньшинств из Северной Африки и стран Африки к югу от Сахары, показало, что пристрастные руководители вкладывали меньше средств в работников, которыми они управляли[231]. Эти кассиры в разные дни работали с разными руководителями и практически не могли контролировать свое расписание. Исследование показало, что назначение менеджера, более или менее предвзятого по отношению к меньшинству, по-разному влияет на производительность труда работников из числа меньшинств и не принадлежащих к меньшинствам. В те дни, когда они должны были работать с предвзятыми руководителями, кассиры из числа меньшинств чаще отсутствовали. Если же они приходили на работу, то уделяли ей меньше времени; они также сканировали предметы медленнее и дольше обслуживали следующего клиента. Не принадлежащие к меньшинствам работники подобного совершенно не обнаруживали. Причина более низкой производительности работников из числа меньшинств, выполнявших свою работу под контролем предвзятого менеджера, по-видимому, заключалась не столько в явной враждебности (работники из числа меньшинств не сообщали, что им не нравится работать с предвзятыми руководителями или что они выражают им свою антипатию), сколько в менее эффективном управлении. Например, работники из числа меньшинств сообщали, что предвзятые менеджеры реже подходили к их кассам и не побуждали их работать лучше.

Дискриминация женщин на руководящих позициях также часто обладает тем же оттенком самоисполняющегося пророчества. В деревнях Малави были случайным образом отобраны фермеры мужского или женского пола для изучения новой технологии и обучения ею других фермеров[232]. В ходе обучения женщины запомнили больше информации, и те, кто затем обучался уже у них и при этом их слушал, на самом деле узнавали больше. Но большинство фермеров их не слушали. Они полагали, что женщины менее способны, и поэтому уделяли им меньше внимания. То же самое произошло и в Бангладеш, когда женщины проходили подготовку для того, чтобы стать руководителями подразделения. Они были так же хороши, как и мужчины, исходя из объективной оценки их лидерских качеств и квалификации, но подчиненные оценивали их ниже. И, по-видимому, в результате этого пострадала также производительность их подразделений, что превратно подтвердило предубеждение об их управленческих способностях[233]. Изначальное предубеждение против женщин привело к тому, что они стали работать хуже, хотя и не по своей вине, что укрепило их более низкий статус.

МОГУТ ЛИ АФРОАМЕРИКАНЦЫ ИГРАТЬ В ГОЛЬФ?

Что странно в этих самоисполняющихся пророчествах, так это то, насколько они предсказуемы. Представитель ущемленной группы всегда становится жертвой предвзятого, но самореализующегося предсказания; вы никогда не услышите о том, что белые мужчины систематически недооцениваются в чем-либо, кроме спорта. Эта предвзятость проистекает из стереотипа, укоренившегося в социальном контексте.

Насколько глубоко все это уходит, показано в исследовании афроамериканских и белых студентов Принстона[234]. Этим студентам, которые ранее не играли в гольф, было предложено выполнить серию упражнений для гольфистов возрастающей сложности. В первом эксперименте перед началом игры половину из них попросили указать в анкете свою расу (это стандартный способ актуализации расы, чтобы поставить групповую идентичность на первое место в сознании исследуемых), а другую половину нет. Затем всем студентам были представлены упражнения по гольфу в качестве теста на «общую спортивную подготовку». В том случае, когда раса не указывалась, белые и черные студенты выполняли упражнения примерно одинаково. Но если на расу обращалось внимание, то тот факт, что гольф является «белым» видом спорта (это было до Тайгера Вудса), заставил афроамериканцев ухудшить свои показатели, а белых студентов улучшить свои, создав большой разрыв между ними.

Во втором эксперименте исследователи не подчеркивали значение расы, а вместо этого случайным образом назначали студентов на тренировки двух типов[235]. В инструкциях для обеих групп говорилось, что упражнения будут становиться все более сложными. При этом в инструкции для первой группы сообщалось, что тест был разработан для измерения личных факторов, коррелирующих с естественными спортивными способностями. Естественные спортивные способности определялись как «естественная способность человека выполнять сложные задачи, требующие координации рук и глаз, такие как стрельба, метание или удар по мячу или другим движущимся объектам». Второй группе тот же самый тест был представлен как измерение «спортивного интеллекта», то есть «личностных факторов, коррелирующих со способностью стратегически мыслить во время спортивного выступления». В случае когда требовалось выявить «естественные способности», афроамериканцы выполняли задание гораздо лучше белых, а когда измерялся «спортивный интеллект», белые превосходили афроамериканцев. Все, включая самих чернокожих студентов, купились на стереотипы афроамериканцев, как прирожденных атлетов, и белых, как прирожденных стратегических игроков. И это было в Принстоне…

Результаты этого исследования трудно согласовать с концепцией Беккера и Стиглера о согласованности и стабильности предпочтений. Кажется очевидным, что то, как эти группы думали о себе (и других), было продуктом в значительной степени эфемерных социальных конструкций «спортивного интеллекта» и «естественных способностей» и их предполагаемой связи с расой.

ВЕСТИ СЕБЯ КАК БЕЛЫЙ

Беккер и Стиглер хотели бы, чтобы мы держались подальше от социального контекста, стоящего за предпочтениями, но социальный контекст продолжает возвращаться. Мы обладаем предпочтениями не только в отношении того, что есть или где жить, но и в отношении того, с кем мы должны проводить время.

Мы избегаем тех, к кому относимся с подозрением, и переезжаем в те районы, где больше таких как мы. Подобная сегрегация, в свою очередь, воздействует на жизненные возможности и порождает неравенство. Когда район в основном бедный и черный, он также получает меньше ресурсов, и все это оказывает длительное влияние на жизнь детей, которые там растут. Когда в период с 1910-х по 1970-е годы чернокожее население Соединенных Штатов стало переселяться в белые города Севера, что потом получило название Великой миграции, белые начали уезжать, часто оставляя после себя плохие школы, ухудшающуюся инфраструктуру и меньше возможностей для трудоустройства[236].

Черные районы становились все беднее, все более заброшенными и подверженными преступности и все менее благоприятными для экономического успеха. Шанс чернокожего ребенка перейти из нижнего в верхний квинтиль распределения доходов гораздо ниже в районах, покинутых белыми во время Великой миграции, чем в других[237]. Очевидно, что это объясняется многими причинами, но одна из них заключается в том, что люди сознательно и бессознательно начинают играть по правилам своего района. Насилие становится нормой в районе, где его ожидают, точно так же, как обучение за пять лет, вместо необходимых четырех, является нормой для студентов бакалавриата Массачусетского технологического института.

Сила этих норм была проиллюстрирована интересным экспериментом, в ходе которого группе старшеклассников в Лос-Анджелесе, в основном латиноамериканского происхождения, была предложена возможность записаться на бесплатную подготовку к экзамену SAT[238]. Первой группе школьников, отобранных случайно, было сказано, что их выбор останется тайной, тогда как школьникам из другой группы сообщили, что он может стать известным всем. В классах для отстающих вторая группа школьников была менее склонна, чем первая, записываться на курс подготовки (61 % против 72 %), вероятно, потому, что они не хотели, чтобы их друзья узнали, что у них есть академические устремления.

На самом деле происходящее можно объяснить c помощью народной теоремы. Возможно, от старшеклассника действительно отвернутся все друзья, если они узнают, что он ботаник, и также из социальной группы будет исключен любой, кто заговорит с ним. Не случайно, что подобная норма закрепилась именно у школьников из латиноамериканской общины, где есть традиция сопротивления нормам белой культуры, которая имеет свои основания. Похоже, что эти латиноамериканские мальчики и девочки опасались «вести себя как белые». Подобное опасение имеет глубокие корни в их истории. Мы никогда не слышали об азиатских детях из Соединенных Штатов, которые избегали бы своих друзей за то, что они слишком усердно учатся. В мире Беккера – Стиглера, где нормы являются нормами только потому, что люди им следуют, не существует причин, по которым латиноамериканские школьники иногда не оказывались бы трудолюбивыми, а азиаты – бездельниками. Именно история и социальный контекст, по-видимому, направляют нас к одной норме, а не к другой.

НАЧНЕМ СПОРИТЬ О ВКУСАХ[239]

Чтобы изучить способ, которым социальный контекст оказывает на нас влияние, исследователи из Цюрихского университета провели эксперимент с группой банкиров, попросив их подбросить монетку десять раз и отчитаться в интернете о полученных результатах[240]. Им сказали, что если число орлов (или решек) превысит некоторое пороговое значение, то за каждого дополнительного орла (или решку), о котором они сообщат, им будет выплачено по 20 швейцарских франков (около 20 американских долларов). При этом никто не проверял, правильно ли они отчитываются, что создавало очень сильный стимул к мошенничеству.

Ключевое сравнение проводилось между теми, кого до начала эксперимента спрашивали об их любимом виде досуга, подчеркивая их роль как «обычного» человека, и теми, кого спрашивали об их профессиональной деятельности, эффективно подчеркивая их идентичность в качестве банкиров. В результате те, кому напомнили об их профессиональной роли, сообщали о гораздо большем количестве орлов, настолько большем, что это не могло быть чистой случайностью. Предполагаемый уровень мошенничества вырос с 3 % для тех, кто думал о себе как об обычных людях, до 16 % для тех, кто думал о себе как о банкирах.

Дело было не в том, что банкирам проще разобраться, как преуспеть в игре, так как банкирами были все участники эксперимента, а их идентичность подчеркивалась случайным образом. Но напоминание о профессии, похоже, пробудило в участниках эксперимента другое моральное «Я», более склонное к обману.

Иначе говоря, представляется, что люди ведут себя так, как будто бы обладают несколькими личностями, каждая из которых имеет свои предпочтения. При этом та личность, которая принимает решение в конкретной ситуации, определяется контекстом. В швейцарском эксперименте контекстом было то, видел ли человек себя банкиром или нет, но в жизни часто именно люди, в окружении которых мы находимся, школы, в которые мы ходили, то, что мы делаем на работе или отдыхе, клубы, к которым мы принадлежим, и клубы, к которым мы хотели бы принадлежать, формируют нас и формируют наши предпочтения. Мы, экономисты, в нашей верности стандартным предпочтениям, очень старались держаться от всего этого подальше, но становится все более очевидным, что это безнадежная задача.

МОТИВИРОВАННЫЕ УБЕЖДЕНИЯ

Как только мы признаем, что наши убеждения и даже то, что мы считаем своими самыми глубокими предпочтениями, определяются контекстом, очень многое встанет на свое место. В этом отношении важный вывод был сделан в работе о мотивированных убеждениях Нобелевского лауреата Жана Тироля и Ролана Бенабу[241]. Они доказывают, что важный шаг к пониманию убеждений заключается в том, что их не стоит воспринимать слишком буквально. Наши убеждения о себе отчасти формируются нашими эмоциональными потребностями; мы чувствуем себя ужасно, когда разочаровываем самих себя. Эмоциональная ценность, которую мы придаем убеждениям о себе, также приводит нас к искажению наших убеждений о других; например, поскольку мы хотим защитить себя от наших собственных предрассудков, мы выражаем их на языке объективной истины («я ничего не имею против кассиров из Северной Африки, но они все равно не реагируют на мои поощрения, поэтому я не утруждаюсь по их поводу»).

Мы не любим менять свое мнение, потому что нам не нравится признавать, что мы были не правы с самого начала. Вот почему Абхиджит всегда настаивает, что виновата ошибка программного обеспечения. Мы избегаем той информации, которая может поставить нас в морально двусмысленное положение; мы пропускаем новости об обращении с детьми мигрантов в местах их временного содержания, чтобы не думать о том, что мы поддерживаем правительство, которое обращается с детьми таким образом.

Легко увидеть, как мы можем попасть в ловушку подобных стратегий. Нам не нравится думать о себе как о расистах; следовательно, если у нас есть негативные мысли о других, то есть соблазн рационализировать наше поведение, обвиняя их. Чем больше мы убеждаем себя в том, что мигранты виноваты в том, что привезли с собой своих детей, тем меньше мы беспокоимся о детях в их маленьких клетках. Вместо этого мы ищем доказательства того, что мы правы; мы придаем чрезмерное значение любой новости, даже самой мелкой, которая подтверждает нашу первоначальную позицию, игнорируя остальное.

Со временем инстинктивная защитная реакция, с которой мы начали, сменяется тщательно выстроенным набором кажущихся убедительными аргументов. В этот момент мы начинаем чувствовать, что любое несогласие с нашими взглядами, учитывая, насколько «вескими» являются аргументы, должно либо намекать на нашу моральную несостоятельность, либо ставить под вопрос наш интеллект. Вот тогда может наступить время насилия.

Признание этих закономерностей имеет ряд важных последствий. Во-первых, очевидно, что обвинять людей в расизме или называть их «безнадежными», согласно известному высказыванию Хиллари Клинтон[242], – это ужасная идея. Это оскорбляет представление людей о своей нравственности и лишь выводит их из себя. Они тут же перестают слушать. И наоборот, можно понять, что называть откровенных расистов «хорошими людьми» и подчеркивать, что плохие люди «есть c обеих сторон», как это делал президент Трамп, разумеется является эффективной (хотя и морально предосудительной) стратегией завоевания популярности, поскольку в результате те, кто делает такие замечания, чувствуют себя лучше.

Это также объясняет, почему факты или проверка фактов, по-видимому, не оказывают большого влияния на взгляды людей, по крайней мере в краткосрочной перспективе, как мы это видели во второй главе в контексте миграции. Сохраняется возможность, что в долгосрочной перспективе, по мере ослабления первоначальной реакции типа «Как вы смеете оспаривать мои убеждения?», люди будут корректировать свои взгляды. Мы не должны прекращать говорить правду, но гораздо полезнее выражать ее без осуждения.

Поскольку большинству из нас нравится думать, что мы порядочные люди, то предубежденность может быть снижена, если мы попросим людей заявить о своих собственных ценностях, прежде чем судить о других. Современные психологи советуют родителям говорить своим детям не о том, что они должны стать хорошими, а о том, что они уже являются хорошими, и все, что им нужно делать, – это вести себя в соответствии с их естественной добротой. Это относится ко всем нам.

Данная стратегия лучше всего сработает тогда, когда самооценка еще не подорвана. Отчасти проблема белых с низким доходом из тех районов, где наиболее сильны антииммигрантские и античерные настроения, заключается в том, что в некоторых наблюдаемых аспектах их жизнь очень близка к их собственному карикатурному представлению о том, как живут эти презираемые «другие». В 1997 году Уильям Джулиус Уилсон отмечал, в контексте событий, происходящих в черном сообществе, что

последствия высокой безработицы по соседству более разрушительны, чем последствия бедности по соседству <…> Многие из сегодняшних проблем городских гетто – преступность, распад семьи, социальное обеспечение, низкий уровень социальной организации и так далее – в основном являются следствием исчезновения работы[243].

Двадцать лет спустя Джей Ди Вэнс писал в «Элегии хиллбилли»:

Книга Уилсона заговорила со мной. Я захотел написать ему письмо и рассказать, что он прекрасно описал мой дом. Но странно, хотя это и было для меня так близко, он писал не о деревенских выходцах из Аппалачей, а о черных из городских гетто[244].

То, что описание Уилсоном социальных проблем в черных кварталах так хорошо относится к белым сообществам в «Ржавом поясе»[245], еще больше усугубляет положение. Поскольку восприятие своей собственной ценности связано с чувством превосходства по отношению к чернокожим и мигрантам, подобное сближение социальных обстоятельств усугубляет чувство кризиса у бедных белых американцев.

Есть два способа восстановить чувство собственного «я». Один из них – это отрицание (например: «Мы можем позволить себе решительно выступать против абортов, поскольку ни одна из девушек в нашем сообществе никогда не беременеет»). Другой – это увеличить расстояние между нами и ними, превратить других в карикатуру. Белому человеку, который вынужден оформить инвалидность, потому что это единственный способ получить пособие, уже недостаточно назвать чернокожую или латиноамериканскую мать-одиночку королевой социального обеспечения; это было оскорбление эпохи Рейгана[246]. Теперь, когда белые люди также обращаются за социальными пособиями, оскорбление должно быть усилено, например ее можно назвать членом банды.

Это подчеркивает необходимость такой социальной политики, которая позволит выйти за рамки экономического выживания и попытается восстановить достоинство тех, чьи профессии находятся под угрозой технического прогресса, международной торговли и других шоков. Подобная политика должна эффективно смягчать последствия потери уверенности в себе; старомодные подачки правительства сами по себе больше не работают. Необходимо кардинальное переосмысление системы социальной защиты, о чем будет говориться в девятой главе.

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЙ ПРОИЗВОЛ[247]

Нам известно, что люди пойдут на многое, чтобы закрыть глаза на факты, которые заставили бы их пересмотреть их мнение о том, что, как они считают, является основой их системы ценностей (включая их мнение о других расах или иммигрантах), так как это тесно связано с их взглядами на самих себя. К сожалению, из этого не следует, что люди особенно заботятся о формировании этих первоначальных мнений.

В одном из самых известных экспериментов в области поведенческой экономики Даниэль Канеман и Ричард Талер случайным образом отбирали студентов, которым дарили кружку или ручку и сразу предлагали выкупить эти подарки обратно. Одновременно тем, кто не получил кружку или ручку, они предлагали их купить. Поразительно, но цена, по которой новоиспеченные владельцы были готовы расстаться со своими подарками, часто в два-три раза превышала ту цену, которую были согласны заплатить за ручки и кружки те, у кого их не было[248]. Поскольку подарки раздавались случайно, не было абсолютно никакой причины, по которой произвольный акт выбора одариваемых создавал бы такое расхождение в оценках. Исходя из того, что существует относительно мало внутренних или глубоких представлений о том, как люди ценят такие вещи, как кружки и ручки, можно предположить, что разница в ценах продажи и покупки возникала потому, что подаренные вещи начинали нравиться их новым владельцам.

Еще более яркая форма произвольности была выявлена в другом эксперименте. Студентов попросили сделать ставки на покупку разных предметов – компьютерную мышь, бутылку вина и книгу. Перед началом торгов им было предложено записать последние две цифры своих номеров социального страхования со знаком доллара перед ними и представить, что это возможная цена того или иного предмета. Они очевидно знали, что их номер социального страхования не имеет никакого отношения к цене бутылки вина, но тем не менее оказались под воздействием записанной «цены». Студенты, последние цифры номеров социального страхования которых были от восьмидесяти и выше, предлагали на 200–350 % больше за тот же самый предмет, чем те, чьи номера социального страхования заканчивались числом менее двадцати. В большинстве других случаев они по-прежнему вели себя в соответствии со стандартной моделью: например, они были менее готовы покупать по мере роста цен и чаще покупали более дешевые предметы. Но они, по-видимому, понятия не имели, насколько предлагаемые товары ценны для них в абсолютном выражении[249].

Разумеется, кружки и ручки – это не иммигранты и мусульмане. Неужели мы всерьез полагаем, что подобный произвол распространяется и на предпочтения по таким гораздо более серьезным вопросам? Да, так оно и есть.

ПЕЩЕРА РАЗБОЙНИКОВ

Нечто подобное проявляется и в отношении социальных предпочтений, как экономисты называют предпочтения, затрагивающие других людей. В 1954 году Музафер Шериф и Кэролин Вуд Шериф провели эксперимент, в ходе которого 22 мальчика 11–12 лет были приглашены в летний лагерь, расположенный в природном парке Пещера разбойников (Робберс-Кейв), штат Оклахома[250]. Эти мальчики были случайным образом разделены на две группы. Каждая группа была поселена в разных частях парка и изначально они не знали о существовании друг друга. В определенный момент две группы были представлены друг другу и между ними были устроены различные соревнования, например по перетягиванию каната. Это создало враждебность между группами, что привело к взаимным обзывательствам и набегам на имущество другой группы. В последние дни исследователи искусственно вызвали нехватку воды, преодоление которой потребовало совместной работы двух групп. После некоторого первоначального колебания мальчики так и поступили, в основном забыв о своей враждебности.

Подобный эксперимент с некоторыми вариациями повторялся много раз, и основной его вывод был признан надежным. Интересно, что тот факт, что произвольные клички сильно влияют на нашу лояльность, подтверждался и без того связующего опыта, который обеспечивает первоначальная изоляция. Обзывая произвольно выбранных соперников, члены группы ощущали свое преимущество. Для взрослых это так же верно, как и для одиннадцатилетних мальчиков.

Значение имеют обе части эксперимента в летнем лагере: как то, что людей легко разделить, так и то, что их можно воссоединить. Простота разделения является веской причиной, чтобы чрезвычайно опасаться ксенофобов и циничных манипуляторов ксенофобией, которые сегодня правят во многих странах. Наносимый ими ущерб не имеет постоянного характера, но, если ксенофобия не будет устранена самым тщательным образом, нации может быть нанесен тяжелый удар. Бельгийские колонизаторы Руанды, чтобы обеспечить себе союзников в управлении этой страной, создали миф, что ее более или менее однородное население делится на высших тутси и низших хуту. В постколониальный период тутси продолжили претендовать на свое мнимое превосходство, к большому неудовольствию хуту, что стало ключевым фактором ужасного геноцида 1994 года[251].

В то же время тот факт, что предпочтения не обязательно внутренне согласованны, заставляет нас с осторожностью относиться к навешиванию личностных ярлыков – таких как «расист», другие «исты», или, если уж на то пошло, «безнадежные» – на других человеческих существ. Многие люди одновременно являются и не являются расистами, а выражаемые ими предрассудки часто представляют проявление боли и разочарования. Те, кто когда-то голосовал за Обаму, а потом за Трампа, могли быть смущены высказываниями каждого из этих кандидатов, но отвергать их как расистов только потому, что они проголосовали за Трампа, несправедливо и бесполезно.

ГОМОФИЛИЯ[252]

Поскольку наши предпочтения сильно зависят от того, с кем мы общаемся, социальные разрывы чреваты особенно высокими издержками, потому что мало кто переходит через разделяющие их барьеры. Люди склонны общаться с теми, кто похож на них. В американских школах чернокожие подростки в основном общаются с черными, а белые – с белыми[253]. Это то, что социологи называют гомофилией. По понятным причинам это особенно справедливо в отношении представителей самой большой социальной группы в школе. У тех, кто является частью небольшого меньшинства, нет иного выбора, кроме как иметь относительно больше друзей вне своей группы[254].

Это не обязательно должно свидетельствовать о наличии сильной предубежденности. Тот факт, что школьники из самой большой группы не тянутся к посторонним, легко объясняется тем, что им легко встречаться с другими такими же, как они, и поэтому если они имеют умеренное предпочтение в отношении своей группы, то у них нет причин выходить за ее пределы.

Источником подобного мягкого предпочтения необязательно должно быть негативное мнение о других; возможно, просто легче быть с людьми, которые говорят на одном с тобой языке, так же жестикулируют и обладают похожим чувством юмора, смотрят те же телепередачи и слушают ту же музыку, или разделяют одинаковые представления о том, что уместно, а что нет. Абхиджита, выходца из Индии, всегда поражало, насколько легко ему общаться с людьми из Пакистана, несмотря на то что последние семьдесят лет эти две страны враждуют. Общие представления о том, что смешно или что является частным делом (намек: южные азиаты любопытны), что создает близость, а что ей препятствует, как он говорит, инстинктивно присущи всем нам, южным азиатам, и нам не удалось это разрушить.

Обратная сторона этого очень естественного поведенческого паттерна становится очевидной, когда мы встречаем людей из других групп. Мы сдерживаемся; мы ходим на цыпочках, нормируя свое человеческое тепло, потому что боимся, что нас могут неправильно понять. Или мы грубо ошибаемся, непреднамеренно нанося обиду. В любом случае, что-то важное теряется, и в результате мы с меньшей вероятностью сможем без проблем общаться с людьми из других групп.

Отчасти именно поэтому люди чаще всего вступают в брак с себе подобными. Хотя прошло уже более полувека после исторического решения Верховного суда США по делу Loving v. Virginia, которое в 1967 году сняло запреты на межрасовые браки, такие браки заключаются только в одном случае из шести[255]. В Индии 74 % семей считают, что браки должны заключаться внутри каст. Как было показано в нашем исследовании, отчасти это объясняется тем, что мужчины в каждой касте ищут таких женщин, которые были бы эквивалентами их сестер (другими словами, знакомых), и то же самое относится к женщинам, а лучшее место для поиска такого соответствия естественно находится в той группе, к которой они принадлежат[256].

ЭХО-КАМЕРЫ И ГОЛОГРАММЫ

Такое поведение приводит к случайной и, вероятно, в значительной степени бессознательной сегрегации. Мы можем не осознавать, что если все мы решим общаться только с подобными нам друзьями, то в конечном итоге мы образуем совершенно отдельные острова похожих людей. Это приводит к нарастанию явно причудливых предпочтений и/или экстремальных политических взглядов. Один из очевидных недостатков замыкания в своем кругу заключается в том, что мы перестаем сталкиваться с другими точками зрения. В результате различные мнения могут поддерживаться даже в отношении фактических обстоятельств, таких как вызывают ли вакцины аутизм или где родился Барак Обама, не говоря уже о вопросах личного вкуса. Ранее мы уже отмечали, что люди могут рационально подавлять свои собственные мнения, присоединяясь к своему «стаду», но, конечно, в той ситуации, когда существуют только стадные мнения, дела обстоят еще хуже. В итоге мы имеем несколько закрытых групп с противоположными мнениями и очень слабой способностью к уважительному общению друг с другом. Касс Санстейн, профессор права Гарвардского университета и член администрации Обамы, описывает это как «эхо-камеры», где единомышленники доводят себя до исступления, слушая только друг друга[257].

Одним из результатов этого является крайняя поляризация мнений по поводу более или менее объективных фактов; например, 41 % американцев полагает, что глобальное потепление вызывается человеческой деятельностью, и такое же число людей либо считает его результатом естественного цикла (21 %), либо вообще не верит в его существование (20 %). Согласно данным исследовательского центра Пью[258], общественное мнение о глобальном потеплении в значительной степени определяется политической позицией: «Демократы гораздо чаще, чем республиканцы, отвечают, что существуют веские доказательства роста температур (с разницей в 81 и 58 %) и его основной причиной является человеческая деятельность (54 и 24 %)». Но это не означает, что демократы всегда настроены в пользу науки. Например, несмотря на существование научного консенсуса по поводу того, что продукты питания с ГМО не представляют опасности для здоровья, большинство демократов с этим не согласны и выступают за маркировку таких продуктов[259].

Еще одним результатом постоянного общения с одними и теми же людьми является то, что члены группы, как правило, имеют общие мнения по большинству вопросов. Эклектичные политические позиции во все меньшей степени способны противостоять решительному стаду, даже тогда, когда оно совершенно не право. На самом деле демократы и республиканцы теперь даже не говорят на одном языке[260]. Экономисты Мэтью Генцков и Джесси Шапиро, ведущие исследователи средств массовой информации, сообщают о членах палаты представителей США следующее: демократы говорят о «налогах на наследство» (estate taxes), «работниках без документов» (undocumented workers) и «налоговых послаблениях для богатых» (tax breaks for the wealthy), тогда как республиканцы ссылаются на «налоги на смерть» (death taxes), «нелегальных иностранцев» (illegal aliens) и «налоговую реформу» (tax reform). Закон о доступном здравоохранении 2010 года был «всеобъемлющей реформой здравоохранения» для демократов и «вашингтонским захватом медицинской помощи» для республиканцев. В наше время политическую позицию конгрессмена можно предсказать только на основе используемой им фразеологии. Неудивительно, что в последние десятилетия настолько взлетел уровень партийной лояльности, определяемый Генцковом и Шапиро как легкость, с которой наблюдатель может угадать партийную принадлежность конгрессмена исключительно на основе выбираемых им слов. Между 1873 годом и началом 1990-х годов он почти не менялся, увеличившись за этот период с 54 до 55 %. Затем начался резкий рост и к 110-й сессии конгресса (2007–2009) он составил 83 %.

Именно благодаря такому сближению мнений и лексики доступ к данным Facebook оказался настолько полезен консалтинговой фирме Cambridge Analytica для продвижения политических кампаний в Великобритании и США. Поскольку большинство демократов Массачусетса, например, имеют более или менее одинаковые взгляды по широкому кругу вопросов и используют одни и те же слова, требуется всего лишь несколько фрагментов наших мнений, чтобы предсказать нашу политическую позицию, как на нее повлиять и какие типы историй нам, скорее всего, понравятся или не понравятся. И, конечно же, когда реальные люди столь похожи на предсказуемые картонные фигуры, становится намного проще придумывать персонажей, создавать поддельные профили и вводить их в онлайн-разговоры[261].

Подобная изолированность позволяет также умелым политическим предпринимателям совершенно по-разному представлять себя совершенно разным людям. В период предвыборной кампании 2014 года в Индии, которую Наренда Моди выиграл с оглушительным успехом, ему удавалось выступать на многих митингах одновременно, благодаря применению полномасштабных трехмерных голограмм, настолько реалистичных, что многие избиратели принимали их за живое присутствие. Также он успел побывать в нескольких местах в идеологическом плане. Поколению глобально мыслящих амбициозных молодых горожан он представал как воплощение политической модернизации (подчеркивая значение инноваций, венчурного капитала, создания благоприятных условий для бизнеса и так далее); новые представители расширяющегося среднего класса видели в нем наиболее вероятного сторонника своего видения национализма, укорененного в индуистской традиции; для высших каст, ощущающих экономическую угрозу своему положению, он стал оплотом против (в основном воображаемого) растущего влияния мусульман и низших каст. Если бы члены этих групп встретились вместе и каждому из них было бы предложено описать «своего» Моди, то их ответы, вероятно, могли различаться до неузнаваемости. Но сети, в которых действовали эти три группы, были настолько разрозненными, что Моди мог не беспокоиться о внутренней согласованности своей политической позиции.

НОВОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО?

Резкая сегментация электората заходит гораздо дальше политической сегментации. Американцы разных политических оттенков начинают по-настоящему ненавидеть друг друга. Согласно опросу, проведенному в 1960 году, примерно 5 % республиканцев и демократов сообщили, что они «[были бы] „недовольны“, если бы их сын или дочь вступили в брак со сторонником другой партии». К 2010 году почти 50 % республиканцев и более 30 % демократов «почувствовали бы себя несколько или очень несчастными в случае межпартийного брака». В 1960 году 33 % демократов и республиканцев считали, что средний член их собственной партии был умным, а противоположной – 27 %. В 2008 году эти цифры составили 62 % и 14 %![262]

Чем же объясняется такая поляризация? Одним из наиболее важных изменений, отличающих наше время от начала 1990-х годов, когда начался резкий рост партийной лояльности, является распространение интернета и взрыв социальных сетей. По состоянию на январь 2019 года, у Facebook было 2,27 миллиарда активных пользователей в месяц по всему миру, а аудитория Twitter составила 326 миллионов человек[263]. В сентябре 2014 года Facebook использовали 58 % взрослых американцев и 71 % пользователей интернета в США[264]. (Мы в это число не входим, поэтому наш рассказ об этих сетях ведется с чужих слов.)

Изначально виртуальные социальные сети представлялись как новое общественное пространство, новый способ связи, а значит, как то, что должно уменьшить гомофилию. Социальные сети давали принципиальную возможность общения с расположенными далеко людьми, которые разделяли с нами некоторые особые интересы, например к болливудским фильмам, кантатам Баха или воспитанию детей. Эти люди, возможно, не были похожи на нас в других отношениях, что предлагало нам более эклектичный выбор друзей, чем доступный поблизости. Все они не имели почти никакого отношения друг к другу, поэтому в той мере, в какой мы обменивались бы своими взглядами о вещах, отличных от той конкретной темы, которая свела нас вместе, на всех нас воздействовало бы разнообразие мнений. Действительно, 99,91 % от двух миллиардов пользователей Facebook принадлежат к «гигантской компоненте», что означает, что почти все эти пользователи являются между собой друзьями друзей друзей[265]. При этом «степень разделения» (то есть число «узлов», которое вы должны пройти) между двумя людьми в гигантской компоненте всего 4,7. Это означает, что, в принципе, на нас могут воздействовать взгляды любого человека, находящегося в сети.

Тем не менее виртуальные социальные сети в основном не смогли интегрировать своих пользователей по спорным вопросам. Исследование 2,2 миллионов политически ангажированных пользователей Twitter из Соединенных Штатов (определенных как те, кто следил по крайней мере за одним аккаунтом, связанным с кандидатом в палату представителей в период выборов 2012 года) показывает, что, хотя эти пользователи создали примерно 90 миллионов сетевых ссылок, 84 % подписчиков консервативных пользователей являются консерваторами, а 69 % подписчиков либеральных пользователей являются либералами[266].

Facebook и Twitter функционируют как эхо-камеры. Демократы передают информацию от демократических кандидатов, а республиканцы делают то же самое для республиканцев. 86 % первых ретвитов постов кандидатов от демократов исходят от либеральных избирателей. Соответствующая цифра для республиканцев – поразительные 98 %. Учитывая ретвиты, 92 % сообщений либералов происходят из либеральных источников и 93 % сообщений консерваторов – из консервативных. Поразительно, что это справедливо не только для политических, но и неполитических твитов этих ангажированных людей. Очевидно, что даже при болтовне о нахлыстовой рыбалке пользователи политического сектора Twitter предпочитают общаться в своей группе – с либералами или консерваторами. Если виртуальное сообщество и является общественным пространством, то, в лучшем случае, сильно фрагментированным.

Обладают ли социальные сети какими-либо особенностями, которые вызывают подобную поляризацию? Политические стратегии, направленные на разделение населения и насаждение фейковых новостей были придуманы задолго до появления Facebook. Газеты всегда были крайне пристрастны, а политическая грязь обеспечивала хлеб с маслом издателям печатных средств массовой информации еще в колониальной Америке, что не прекратилось и в первые дни Американской Республики (в мюзикле «Гамильтон» именно угроза непристойной кампании в прессе заставляет Гамильтона признаться в супружеской измене). «Республиканская шумовая машина» была усовершенствована в период кабельного телевидения и разговорного радио 1990-х годов, о чем убедительно свидетельствует Дэвид Брок в своей книге, носящей такое название[267].

Еще убедительнее то, насколько разрушительными могут быть старые средства массовой информации, может быть показано на примере Руанды. Особую роль в подготовке и проведении руандийского геноцида против тутси сыграло «Свободное радио и телевидение тысячи холмов» (Télévision Libre des Mille Collines – RTLM). Эта радиостанция призывала к истреблению тутси, иносказательно называя их «тараканами», и оправдывала убийства как самозащиту, рассказывая о мнимых зверствах Руандийского патриотического фронта (милиция тутси). В тех деревнях, где принималась RTLM, было значительно больше убийств, чем там, где передача радиоволн блокировалась горами. В общей сложности, согласно оценкам, пропаганда RTLM несет ответственность за 10 % насилия, или около 50 000 смертей тутси[268].

Генцков и Шапиро рассчитали «индекс изоляции» за 2009 год (сейчас может показаться, что это было вечность назад, но интернет тогда уже был достаточно оживлен) для новостей как онлайн, так и офлайн. Этот индекс определялся как разница между долей новостей с консервативным уклоном, получаемых консерваторами, и долей новостей с консервативным уклоном, получаемых либералами. Как представляется, то, что они обнаружили, говорит о том, что поляризация офлайн и онлайн одинакова. В интернете средняя доля воздействия на консерваторов консервативных новостей составила 60,6 % от общего объема потребления новостей, как и в случае человека, который получает все новости на сайте usatoday.com. Среднее воздействие консервативных взглядов на либералов составило 53,1 %, как и на сайте cnn.com. Индекс изоляции для интернета (разница первых двух чисел) составил поэтому всего 7,5 процентных пункта, что немного выше индекса изоляции для новостей эфирных и кабельных каналов, но ниже индекса изоляции для национальных газет. И это гораздо ниже сегрегации при личном контакте. В 2009 году консерваторы уже преимущественно дружили с консерваторами, а либералы с либералами. Низкое значение индекса изоляции объясняется тем, что, согласно данным авторов, как консервативные, так и либеральные пользователи интернета посещали в основном «центристские» сайты, а те, кто чаще заходил на сайты с радикальной политической позицией (такие как Breitbart), также посещали и множество других, в том числе и противоположной направленности[269].

Хотя среди пользователей интернета поляризация действительно усилилась, она также возросла и в других сферах жизни. Действительно, с 1996 года поляризация усилилась во всех демографических группах, но больше всего среди тех, кто пользуется интернетом с наименьшей вероятностью (люди в возрасте 65 лет и старше), а меньше всего – среди самых молодых людей (в возрасте от 18 до 39 лет)[270]. Поляризация также возросла и в традиционных медиа. Текстуальный анализ новостей кабельных каналов показал, что начиная с 2004 года язык, используемый Fox News, все больше смещается вправо, а MSNBC – влево[271]. Произошла и дивергенция аудитории этих каналов. До 2008 года доля республиканцев среди зрителей Fox News стабильно составляла 60 %. В период с 2008 по 2012 год эта доля увеличилась до 70 %. С годами канал Fox News становился все более консервативным, что привлекало все больше консервативных зрителей, которые, в свою очередь, подталкивали канал к тому, чтобы стать еще более консервативным. Это начало сказываться на характере электорального поведения. Нам это известно потому, что в некоторых американских округах вещание Fox News осуществляется на менее доступных частотах, по совершенно случайным причинам, и поэтому зрители реже на него настраиваются[272]. В таких округах люди также менее склонны голосовать за консерваторов.

Так что же все-таки изменилось? В конгрессе, по мнению Генцкова и Шапиро, поворотным моментом, по-видимому, стал 1994 год, когда контроль над республиканской партией захватил Ньют Гингрич с его «контрактом с Америкой»[273]. Также именно в этом году политические консультанты впервые стали играть ключевую роль в процессе подготовки речей политиков, что мы, как представители общественных наук, интересующиеся созданием и апробированием инноваций, в том числе при обмене сообщениями, считаем довольно тревожным.

СЕТИ НЕ РАБОТАЮТ

Даже если рост политической поляризации и обогнал развитие интернета, трудно чересчур оптимистично относиться к воздействию виртуальных социальных сетей и интернета на наши политические предпочтения и способы их выражения. Прежде всего, нам ничего не известно о ситуации отсутствия такого вмешательства; каким был бы мир без этих инноваций? Сравнение тех, кто имеет доступ к интернету и не имеет его, например, молодых и старых, не даст ответа на этот вопрос по многим очевидным и менее очевидным причинам. В частности, интернет часто является местом, где слухи производятся и распространяются до того, как они попадают в Fox News, где их слышат пожилые люди. Возможно, молодежь меньше волнуют эти слухи, потому что они знают, что интернет полон ошибок и преувеличений, а значит, они относятся к ним скептично, в то время как пожилые люди, привыкшие доверять быстро растущему авторитету телевизионных ведущих, более доверчивы.

Существуют и другие опасения. Во-первых, распространение новостей в социальных сетях убивает производство надежных новостей и их анализ. Производство фейковых новостей, очевидно, очень дешево и очень выгодно экономически, так как их распространители, не стесненные реальностью, легко могут предоставить своим читателям именно то, что они хотят прочитать. Но если вы не хотите ничего выдумывать, вы также можете просто скопировать что-то из другого места. Исследование показало, что 55 % контента, распространяемого новостными сайтами и средствами массовой информации во Франции, почти полностью изготовляется методом копирования, при этом источник указывается только в менее чем 5 % случаев[274]. Если новость, подготовленная командой журналистов, сразу же копируется множеством других сайтов, то как первоначальный источник получит вознаграждение за свою продукцию? Неудивительно, что число журналистов в Соединенных Штатах резко сократилось за последние несколько лет – с почти 57 000 в 2007 году до почти 33 000 в 2015 году[275]. При этом снижается как общее число журналистов, так и их число на одну газету. В упадок приходит экономическая модель, которая поддерживала журналистику в качестве места для «общественного пространства» (и корректной информации). Без доступа к достоверным фактам легче заниматься ерундой.

Второе опасение заключается в том, что интернет допускает бесконечные повторения. Проблема эхо-камер связана не только с тем, что мы подвергаемся воздействию исключительно тех идей, которые нам нравятся; мы также подвергаемся им снова и снова, бесконечно, в течение всего дня. Поддельные пользователи, которых используют для продвижения историй в Facebook, а также реальные люди, которые платят за «лайки», обостряют естественную тенденцию к повторению некоторых сообщений и обретению ими собственной жизни. Бесконечное повторение доводит людей до исступления (это похоже на то, как повторяющиеся речевки применяются на политических демонстрациях), что мешает им остановиться и проверить факты.

И даже если правда в конечном итоге выйдет наружу, многочисленные повторения лжи могут заострить спорный вопрос и ожесточить экстремистские взгляды. Вспомним хотя бы бесконечные разговоры о мексиканцах (которым мы никогда не доверяли в любом случае) и не факт, что иммигранты первого поколения, легальные или нет, на самом деле менее склонны быть преступниками, чем урожденные американцы[276]. Разумеется, это создает очень сильные стимулы наводнить рынки альтернативными фактами. Сто пятнадцать благоприятных для Трампа фейковых новостей, которые распространялись до президентских выборов 2016 года, были просмотрены 30 миллионов раз (существовали также и благоприятные для Клинтон фейковые новости, но они были просмотрены только 8 миллионов раз)[277].

Третье опасение связано с тем, что раздраженный язык интернет-коммуникации (который Twitter доводит до крайности) поощряет прямые и краткие высказывания, что способствует эрозии норм гражданского дискурса. В результате Twitter превратился в лабораторию, где испытываются самые последние мерзкие слухи. Политические предприниматели с удовольствием выкладывают свои самые смелые заявления в Twitter, а затем смотрят, как они воспринимаются, с оглядкой на то, не зашли ли они слишком далеко. Если оказывается, что это работает, по крайней мере среди целевой группы (которая измеряется ретвитами или лайками, например), подобная позиция добавляется в пакет потенциальных стратегий на будущее.

В-четвертых, существует автоматическая настройка персонализации. В 2001 году, когда Санстейн писал об эхо-камерах, он был обеспокоен возможностью пользователей выбирать потребляемые ими новости. Теперь же необходимость выбирать все чаще отсутствует. Сложные алгоритмы применяют методы машинного обучения, чтобы попытаться выяснить, что нам может понравиться, основываясь на том, кто мы есть, что мы искали раньше и так далее. Цель, совершенно очевидно, состоит в том, чтобы дать людям то, что им нравится, чтобы они посвятили этому больше времени.

Facebook столкнулся с давлением за то, что алгоритмы отбора новостей использовались для продвижения тех или иных историй и в 2018 году руководство Facebook пообещало изменить приоритет их показа в ленте, чтобы пользователи видели в первую очередь сообщения от своих друзей и семьи. Но вам не нужно быть зарегистрированным в этой социальной сети, чтобы это произошло. Например, 2 июля 2018 года на домашней странице Эстер в Google оказались ссылки: на статью из The Atlantic «Торговый дефицит – проблема Китая»; последнюю колонку Пола Кругмана из New York Times; статью из New York Times о социалистах-миллениалах; статью о чемпионате мира по футболу; статью из Boston Globe о Лоуренсе Бэкоу, новом президенте Гарварда; статью о похоронах Симоны Вейль; статью из Huffington Post о мнении сенатора Сьюзен Коллинз по поводу предстоящего назначения судьи Верховного суда; а также неизбежную статью о часах Pixel Watch. Было только две истории, которые ее явно не интересовали – одна о преступнике, сбежавшем из французской тюрьмы на вертолете (что оказалось очень забавно), а другая, из Fox News, о столкновении Бизи Филиппс с компанией Delta Air Lines, которая перебронировала ее с ребенком на разные рейсы. Только последняя новость была из правого медиа. Подобная персонализация повсеместна. Больше того, например, приложение National Public Radio (или NRP One, для знатоков) рекламируется как «Пандора общественного радио», поскольку это приложение подбирает для слушателя те передачи разных радиостанций, которые ему понравятся, основываясь на том, что он слушал в прошлом. В эхо-камере для либеральных идей, которой является NPR, алгоритм будет фильтровать для пользователя именно то, что он, вероятно, захочет услышать.

Это важно, потому что, когда пользователи активно выбирают то, что читают, они по крайней мере осознают, что делают. Они могут предпочесть читать статьи из знакомых источников, но быть при этом достаточно искушенными, чтобы увидеть свои собственные предубеждения, отраженные в этих источниках. Необычный эксперимент из Южной Кореи показал, что подобная искушенность вполне реальна. Два молодых корейца создали приложение, которое с февраля по ноябрь 2016 года предлагало пользователям доступ к подборке статей из прессы по актуальным вопросам и регулярно опрашивало их мнение по этим статьям и по рассматриваемым ими вопросам. Сначала все пользователи получали случайно выбранную статью по каждому вопросу. После нескольких раундов некоторые случайно отобранные пользователи получили возможность выбирать источники новостей, из которых они получали свои статьи, в то время как другие продолжали получать случайно выбранные статьи. Эксперимент позволил получить три важных вывода. Во-первых, пользователи действительно реагировали на то, что они читали, и изменяли свои взгляды. Во-вторых, как и ожидалось, те, кому предоставлялся выбор, выбирали статьи, в целом соответствующие их партийным предпочтениям. В-третьих, однако в конце эксперимента те, кто получил возможность выбирать статьи самостоятельно, изменили свои предпочтения больше, чем те, кто этого не делал, и, как правило, их предпочтения сдвигались в сторону центра! Это противоречит эффекту эхо-камеры. В целом возможность выбора материала определенного направления сделала пользователей менее пристрастными. Объясняется это тем, что они точно понимали, насколько предвзятым был выбранный ими источник, а поэтому корректировали воспринимаемую ими информацию. С другой стороны, те пользователи, которые получали новости из случайных источников, не осознавали предвзятости и поэтому оставались скептически настроенными по отношению к содержанию, не сильно меняя свое мнение[278].

Было бы очень интересно воспроизвести этот эксперимент в Соединенных Штатах. Эффект может также зависеть от того, насколько сильны политические предпочтения читателя. Не совсем ясно, насколько осознанно американские пользователи интернета пытаются учитывать предвзятость того, что они читают. Но корейское исследование выявляет основную проблему незаметной персонализации – она слишком незаметна. Корректировка предвзятости требует понимания ее наличия. Когда мы читаем новости из одного и того же источника, мы знаем, что это за источник. Но когда алгоритм выдает нам статьи из всего интернета, некоторые из которых приходят из известных источников, другие – из незнакомых нам его уголков, а третьи полностью фальшивы, то мы не знаем, как реагировать на эти сигналы. Более того, поскольку выбор не был сделан нами самостоятельно, мы можем даже не помнить о необходимости учитывать политическую направленность.

БЕГ ВМЕСТЕ

По мере того как мы теряем способность слушать друг друга, демократический процесс теряет свое подлинное значение, приближаясь по своей роли к переписи различных племен, каждое из которых все больше голосует скорее на основе племенной лояльности, чем разумного выбора приоритетов. Победит самая большая коалиция племен, даже если бы ее кандидат был известным растлителем малолетних или еще хуже. Победителю не нужно предоставлять экономические или социальные выгоды даже своим сторонникам, до тех пор, пока эти сторонники достаточно обеспокоены возможностью захвата власти другой стороной; зная это, он или она сделает все возможное, чтобы разжечь эти страхи. В самом худшем случае, победитель может использовать полученную таким образом власть, чтобы взять под свой контроль средства массовой информации, заткнуть любые альтернативные голоса и больше не беспокоиться о конкуренции. Премьер-министр Орбан успешно проделал это в Венгрии, и от него не отстают многие другие.

Более того, начинает расширяться круг насилия – против чернокожих, женщин и евреев в Соединенных Штатах, против мусульман и низших каст в Индии, против иммигрантов в Европе – очевидно, что здесь присутствует некоторая корреляция с беззастенчивым выражением брани, в том числе со стороны глав государств, которое допускает нынешний поляризованный климат. Банды убийц в Индии и Бразилии, а также недавние массовые убийства из огнестрельного оружия и с помощью самодельных бомб в Соединенных Штатах и Новой Зеландии, похоже, что все это было порождено теми вихрями параноидального мышления, которые переносят одну и ту же ложь. Все это еще не выросло до масштабов гражданской войны или геноцида, но история подсказывает, что и такой исход возможен.

Как мы уже видели, наша реакция на другого тесно связана с нашей уверенностью в себе. Только социальная политика, основанная на уважении достоинства личности, может помочь сделать среднего гражданина более открытым к идеям терпимости.

Возможно также вмешательство на уровне группы. Расизм, антииммиграционные взгляды и отсутствие коммуникаций за пределами своей партии, у многих людей возникают из-за первоначального отсутствия контактов. Гордон Олпорт, гарвардский профессор психологии, в 1954 году сформулировал то, что он назвал «контактной гипотезой»[279]. Согласно этой идее, при соответствующих условиях межличностный контакт является одним из наиболее эффективных способов уменьшения предубеждений. Проводя время с другими, мы учимся понимать и ценить их, и в результате этой новой оценки и понимания предрассудки должны уменьшиться.

Контактная гипотеза была подвергнута интенсивному изучению. В недавнем обзоре перечисляется 27 рандомизированных контролируемых исследований, направленных на проверку идеи Олпорта. В целом эти исследования показывают, что контакт уменьшает предубеждение, хотя в обзоре подчеркивается значение природы контакта[280].

Если это так, то наиболее очевидной становится роль школ и университетов. Они объединяют молодых людей из разных слоев общества в одном месте, в возрасте, когда все гораздо более пластичны. Исследование, проведенное в одном крупном американском университете, в общежитии которого соседи по комнате распределялись случайным образом, показало, что белые студенты, оказавшиеся соседями афроамериканцев, были значительно более склонны одобрять антидискриминационные меры, при этом те белые студенты, которые проживали вместе с представителями любой группы меньшинств, были более склонны продолжать социальное взаимодействие с членами других этнических групп после первого курса, когда у них была полная свобода в выборе, с кем общаться[281].

Этот процесс социализации может начаться еще раньше. Изменение образовательной политики в Дели продемонстрировало силу объединения детей самого разного происхождения. Начиная с 2007 года элитные частные школы в Дели должны были предоставлять места бедным учащимся. В остроумном исследовании, посвященном влиянию этого изменения политики, случайно выбранным школьникам была предоставлена возможность выбора товарищей по команде для эстафетной гонки[282]. Некоторые из них посещали школы, которые уже начали принимать бедных детей, а другие – те школы, которые этого еще не сделали. Кроме того, в школах с бедными детьми классы формировались по алфавиту и они попадали не во все группы. Чтобы помочь участникам соревнования принять решение, с кем они хотят быть в одной команде, им всем дали возможность наблюдать, как остальные бегут в тестовой гонке. Однако тут была одна загвоздка. Они должны были договориться о детской вечеринке с теми, кого выберут в свою команду. Исследование показало, что те дети из богатых семей, которые не сталкивались с бедными в своей школе, предпочитали не выбирать их, даже когда бедные были хорошими бегунами, чтобы избежать необходимости проводить с ними время. Но те, кто благодаря новой политике обладал некоторым опытом взаимодействия с детьми из менее обеспеченных семей в своих школах, были гораздо более склонны выбирать самых лучших бегунов, даже если они были из бедной семьи, потому что перспектива встречи больше не была такой пугающей. А те, кто учился с бедными школьниками в одном классе, с еще большей вероятностью приглашали бедного ребенка в команду и на детский праздник. Близкое знакомство творило чудеса.

STUDENTS FOR FAIR ADMISSION V. HARVARD

Одно из следствий описанного выше исследования заключается в том, что разнообразие в студенческой среде учебных заведений ценно само по себе, поскольку оно оказывает существенное влияние на предпочтения. Политика позитивной дискриминации первоначально проводилась в Соединенных Штатах отчасти как компенсация за историческую несправедливость, а отчасти как способ уравнять правила игры для белых, многие поколения которых получали более качественное образование, и всех остальных. Но в дальнейшем она продвинулась гораздо дальше. Выводы 27 рандомизированных контролируемых исследований о влиянии контакта на толерантность говорят о том, что расовое смешение является одним из самых мощных инструментов, из тех, которыми мы располагаем, чтобы сделать общество более терпимым и более инклюзивным. Проблема в том, что теперь общество раскалывает политика равных возможностей сама по себе.

Весной 2018 года в городе Нью-Йорк шло ожесточенное обсуждение системы приема в местные элитные общественные учебные заведения, которая в настоящее время основана на экзаменах, в результате чего туда поступает мало латино- и афроамериканцев. В то же самое время американцы азиатского происхождения судились с Гарвардом по поводу дискриминации, поскольку последний, стремясь достичь своих целей в области разнообразия, искусственно ограничил число принимаемых абитуриентов азиатского происхождения. Кроме того, администрация Трампа призывала учебные заведения прекратить принимать во внимание расу в своих решениях об отборе учащихся. Верховный суд США пока сопротивляется давлению в пользу запрета любой дискриминации, но неясно, сколько это продлится.

В Индии подобные дебаты ведутся по поводу квот в учебных заведениях и на государственной службе для представителей тех каст, которые исторически подвергались дискриминации. Эти квоты сильно возмущают высшие касты, что приводит к частым протестам и судебным искам, оспаривающим их законность, особенно на том основании, что непропорционально высокая доля зарезервированных мест фактически ставит низшие касты в привилегированное положение, поскольку они, возможно, нуждаются в них меньше. (Их поэтически называют «сливочным слоем».) Индийская судебная система сочувственно отнеслась к одной из таких жалоб и поставила право на квоты в зависимость от уровня дохода: вы должны быть достаточно бедны, чтобы претендовать. Одновременно получение права на квоты лоббируется другими социальными группами, что приводит к его размыванию. В результате система квот постоянно подвергается атакам в разных местах страны, что нередко сопровождается насилием.

Ключевую роль в таких дискуссиях играет идея «достоинств». Аргументация основывается на том, что объективную оценку достоинств дают результаты тестов, которые показывают, насколько кандидат подходит для определенной должности или обучения в университете. Поэтому политика равных возможностей дискриминирует «достойных» кандидатов, как их называют в Индии. Учитывая все, что мы видели в данной главе, это кажется очень маловероятным. Уверенность при прохождении тестов, а значит, их эффективность, подрывается самодискриминацией. Исторический опыт недооценки, покровительства, игнорирования или презрения со стороны преподавателей и руководства из-за принадлежности к определенной группе, затрудняет достижение цели. Более того, как это известно авторам, опыт воспитания в тех семьях, где вы окружены книгами, а за обеденным столом часто ведутся разговоры о тонкостях математики или философии, независимо от того, нравится вам это или нет, становится явным преимуществом, когда вы пишете свои эссе в колледже. Те представители низших каст, которые сдали выпускные школьные экзамены так же хорошо, как и Абхиджит, должны были прыгнуть выше головы, а значит, были более талантливы.

Размытость понятия достоинств стало яблоком раздора между двумя первоклассными эмпирическими экономистами, Дэвидом Кардом и Питером Арчидьяконо, которые выступали в качестве экспертов за противоположные стороны процесса Students for Fair Admission v. Harvard. Защищая позицию истца, Арчидьяконо доказывал, что американцев азиатского происхождения дискриминируют, поскольку те из них, кто был принят в Гарвард, имели более высокие оценки и результаты тестов, чем любая другая группа. Другими словами, при одинаковых результатах тестирования абитуриент-азиат с меньшей вероятностью будет принят в Гарвард, чем белый абитуриент (или афроамериканец).

Свидетельствуя за Гарвард, Кард выдвинул ряд возражений против анализа Арчидьяконо, доказывая, в частности, легитимность преследования цели поддержания разнообразия семейного происхождения на определенных специальностях. При этом наиболее поразительное различие позиций касалось интерпретации «персональных рейтингов» абитуриентов, которые включали оценку их лидерских и моральных качеств. Оценки азиатов в области учебной и внеклассной деятельности были, как правило, выше, но их личностные оценки ниже, поэтому, взятые вместе, эти оценки снижали вероятность их приема по сравнению с белыми кандидатами.

По мнению Карда, это доказывает отсутствие дискриминации. Арчидьяконо же утверждал, что именно персональные рейтинги использовались Гарвардом для дискриминации азиатов. В ходе этой дискуссии не осталась незамеченной одна довольно ироничная историческая параллель. В 1920-х годах тогдашний президент Гарварда, Эббот Лоуренс Лоуэлл, пытался ввести квоты для ограничения приема евреев в университет. Хотя это и не удалось, им была разработана система «комплексного» приема, которая предполагала приоритет личностных характеристик над оценками, что и применялось для ограничения числа евреев. Организация Students for Fair Admission стремилась доказать, что это происходит снова.

Данная дискуссия показывает, насколько изменчивы по своей сути идея достоинств и само понимание того, что образует качество. С одной стороны, «личностные качества» могут отражать (возможно, непреднамеренно) форму принадлежности к клубу, тайным рукопожатиям которого не учат в обычной государственной школе. Персональные рейтинги действительно могут быть не слишком деликатным способом не допустить определенный тип студентов (независимо от того, являются ли они азиатами) и обеспечить плавную передачу элитного статуса из поколения в поколение. С другой стороны, тот факт, что персональный рейтинг афроамериканцев был, как правило, выше рейтинга белых или азиатов, вполне может указывать на упомянутое выше обстоятельство: поскольку поступление в Гарвард требует безупречной успеваемости, ребенок неблагополучного происхождения должен иметь довольно необычные личные навыки, даже для того, чтобы просто стать его абитуриентом, тем более что такой ребенок, возможно, учился в плохой школе и преодолевал неблагоприятную домашнюю среду.

У этой проблемы нет очевидного решения. Будучи ведущим производителем лидеров следующего поколения, Гарвард явно нуждается в том, чтобы найти место для студентов из всех социальных групп. Чрезмерно высокая представленность одной из таких групп по отношению к ее весу в населении может быть нежелательна в условиях демократии, угрожая политическими проблемами. При этом необходимо более прозрачное общественное обсуждение политики равных возможностей. Очевидно, что в настоящее время подобная политика, которая вращается вокруг концепции расы, вместо того чтобы напрямую ей противостоять, далека от идеала. Вызов, с которым столкнулся Гарвард, был неизбежен, но, возможно, желателен, так как продемонстрировал обществу его собственные противоречия.

Растущее недовольство политикой равных возможностей представляет проблему с точки зрения конкретной цели воздействия на предпочтения путем расширения контактов между социальными группами. Первоначальная гипотеза Олпорта состояла в том, что контакт уменьшит предубеждение, но только при соблюдении некоторых условий. В частности, он считал, что предубежденность будет сокращаться при условии равного статуса групп, общности их целей, межгруппового сотрудничества, а также поддержки со стороны властей, права или обычая. Крайне спорная интеграция вряд ли создаст эти условия. Например, если старшеклассники чувствуют, что они соревнуются за места в колледже и, что еще хуже, если у них есть впечатление, что это соревнование может быть направлено против них, они могут начать возмущаться другой группой еще больше.

УРОКИ КРИКЕТА

Реальность подобных опасений была продемонстрирована недавним глубоко продуманным исследованием[283]. Его автор провел в индийском штате Уттар-Прадеш восьмимесячный чемпионат по крикету, в котором приняли участие 800 игроков, случайным образом отобранные из числа 1261 молодых мужчин. Около трети команд чемпионата были составлены из представителей одной касты, а остальные – из разных. В результате как и в других подобных исследованиях, было выявлено много положительных эффектов контактов на основе сотрудничества. По сравнению с теми, кто играл в командах одной касты, молодые люди, игравшие в смешанных командах, были более склонны дружить с людьми из других каст после эксперимента, а не только со своими бывшими партнерами. Когда им предоставлялась возможность выбирать членов команды, они отбирали лучших игроков, делая выбор на основе таланта, а не касты.

Но при этом имело значение то, против кого они играли. Игроки команд, случайно назначенных играть против команд других каст, были менее склонны заводить друзей из других каст, чем те, кто играл только против своей собственной касты, или даже те, кто никогда не играл ни с кем. Конкуренция подрывала контакт.

Эти менее оптимистичные результаты подчеркивают значение того, что контакта самого по себе может оказаться недостаточно для выработки терпимости; возможно, необходимо иметь общие цели. Победа сборной Франции на чемпионатах мира по футболу, как в 1998-м, так и 2018 году, оказала именно такое воздействие на нацию в целом. В частности тот факт, что некоторые игроки победивших команд выросли и приобрели свои навыки в пригородах Парижа, печально известных своими пришедшими в упадок жилищными проектами и беспорядками с поджогом автомобилей, действительно создавал чувство доброй воли и общей цели. В тот момент каждый мог увидеть, что не все дети из 93-го департамента (наиболее неблагополучный район на севере Парижа) – это ленивые бездельники, которые прогуливают школу и совершают мелкие преступления. За победой команды black-blanc-beur (черный-белый-араб) стояли усилия и дисциплина десятков тысяч молодых ребят, упорно трудившихся, чтобы сделать ее возможной.

ЗОНИРОВАНИЕ ДЛЯ МИРА

Поскольку интеграция через университеты имеет очевидные ограничения, полезной альтернативой могут быть смешанные районы. Проблема в том, что смешанные районы имеют склонность к нестабильности, как показал Томас Шеллинг, получивший Нобелевскую премию по экономике[284]. Предположим, что домовладельцы довольны жизнью в смешанных районах, но не в тех районах, где доминирует другая группа. В этом случае они должны опасаться того дня, когда, возможно случайно, переедут некоторые представители их группы, а на смену им придут люди из другой группы. Тогда район станет несколько менее привлекателен для таких людей, как они, и теперь уже все станут волноваться, что если переедет еще несколько, скажем, потому, что у них также есть подобные мысли, или потому, что они менее терпимы, то и им придется переехать. Напряженность по поводу того, произойдет ли это и когда, может стать невыносимой, и поэтому уедет любой, у кого есть такая возможность. Шеллинг назвал это переломным моментом.

Дэвид Кард изучил рост сегрегации, происходивший в Соединенных Штатах в 1970-х, 1980-х и 1990-х годах, и обнаружил, что подобный переломный момент действительно существует[285]. Если доля черных в районе не превышает определенного значения, то она остается стабильной; если же она растет, то в последующие годы наблюдается большой отток белого населения. В Чикаго, например, переломный момент особенно низок. Если в 1970 году чернокожее население какого-либо района составляло менее 5 %, то оно оставалось на этом уровне и впоследствии, но если оно было больше, то доля белых вскоре резко падала. В среднем по городам США Кард и его коллеги обнаружили переломные моменты в диапазоне от 12 до 15 %.

Порождаемую логикой переломного момента сегрегацию можно предотвратить с помощью строительства государственного жилья, ориентированного на людей с низкими доходами, которое было бы рассредоточено по всему городу, чтобы не было «чистых» районов. В одном богатом квартале Парижа, где мы прожили год, по соседству с нами располагался социальный многоквартирный комплекс. Все дети ходили в одну школу и играли в одном парке. Среди сверстников они явно обитали в одной и той же вселенной. Возможно, это не так смело, как в Сингапуре, где строгие квоты обеспечивают некоторое смешение этнических групп в каждом квартале, но очевидно, что можно зарезервировать определенную долю государственного жилья в каждом районе.

Задача осуществления подобной стратегии в основном носит политический характер. Если есть политическая воля, то, как представляется, ее разработка представляет достаточно простую задачу: построить общественное жилье повсюду, дать каждому лотерейный номер, проводить публичную лотерею при распределении жилья и организовать простую проверку его получения победителями. Трудность заключается в том, что общественное жилье в престижных районах представляет соблазн для местных политиков, которые могут распределять его среди своей клиентелы, но и это преодолимо, если есть желание[286].

Тем не менее в ближайшем будущем, когда большинство бедных людей все еще будут жить в районах с низким уровнем дохода, общие школы станут еще одним способом интеграции населения. Для того чтобы это произошло, необходимо организовать перевозку детей. Заметим, однако, что массовая развозка детей на автобусах, как это было сделано в Бостоне, в определенный момент может вызывать недовольство, отчасти по той веской причине, что маленьким детям не нравится каждый день ездить на автобусе. Лучшей идеей может быть разрешить детям из определенных районов с низким уровнем дохода посещать школы за пределами своих районов. Программа МЕТСО в Соединенных Штатах, в рамках которой была организована доставка детей из числа меньшинств в школы большинства, была, как показали исследования, полезна для детей из числа меньшинств и не оказала отрицательного воздействия на усвоение школьной программы детьми из числа большинства. Последние, которые при отсутствии программы провели бы большую часть своей жизни в преимущественно белых анклавах, оказались подвержены влиянию этнокультурного разнообразия, что, как мы видели, оказывает существенное влияние на мировоззрение и предпочтения[287].

РАЗВЕ ПЕРЕСТАНОВКА ШЕЗЛОНГОВ СПАСЛА БЫ «ТИТАНИК»?

В целом могло бы показаться, что наши предложения слишком скромны перед лицом того, что ощущается как цунами предрассудков. Но это означало бы, что читатель упускает основной момент этой главы, который заключается в том, что предпочтения – это не только симптом, но и причина недуга, возможно, даже в большей степени. Предубеждение часто выступает в качестве защитной реакции на многое в этом мире, что, по нашему ощущению, идет не так, как надо, то есть на наши экономические трудности и чувство того, что нас больше не уважают и не ценят.

Это имеет четыре важных следствия. Во-первых, и это наиболее очевидно, презрение к тем, кто выражает расистские чувства, братается с расистами или голосует за них (к «безнадежным»), служит лишь укреплению этих чувств, основанных на подозрении, что мир больше не уважает нас. Во-вторых, предубеждение не является абсолютным предпочтением; даже так называемые расистские избиратели заботятся и о других вещах. Северная Индия в 1990-х и начале 2000-х годов пережила период поляризации, которая в основном имела кастовую основу. Однако к 2005 году эта поляризация изжила себя. Низшие касты, примкнувшие к кастовым партиям (в отличие от Индийской народной партии премьер-министра Моди, которая не является столь явно кастовой), стали сомневаться, удовлетворяют ли эти партии их интересам. Поэтому Маявати, лидер одной из таких партий, начала позиционировать себя как лидера всех бедных людей, включая бедные высшие касты, что помогло ей в 2007 году выиграть выборы в штате Уттар-Прадеш. Она стремилась к широкой инклюзивности, а не к узкому сектантству.

Совсем недавно в Соединенных Штатах нас поразила любопытная история, связанная со столь ненавистным для некоторых Законом о доступном здравоохранении, или Obamacare. Поскольку этот закон является основной политической инициативой презираемого ими чернокожего кенийского мусульманина Барака Обамы, многие губернаторы-республиканцы саботировали его и отказались от федеральных субсидий на расширение программы Medicaid, ключевого механизма расширения доступности медицинской помощи. Тем не менее к середине 2018 года инициативы по расширению Medicaid были включены в бюллетени для голосования в темно-красных штатах Юта, Небраска и Айдахо. Они были одобрены во всех трех. Канзас и Висконсин избрали новых губернаторов-демократов, пообещавших отвергнутое их предшественниками расширение Medicaid. Это произошло не потому, что избиратели стали демократами, они продолжали голосовать за республиканских конгрессменов и сенаторов, часто с очень консервативными взглядами. Но в вопросе о здравоохранении многие, похоже, решили проигнорировать предупреждения республиканского истеблишмента и следовать своему пониманию того, что для них будет хорошо. Экономика перетрампила Трампа.

Все это связано с третьим следствием. Тот факт, что избиратели ставят во главу угла расу, этническую принадлежность или религию, или даже выражение расистских взглядов, вовсе не означает, что они относятся к ним с большой страстью. Избиратели понимают, что политические лидеры предпочитают разыгрывать этническую или расовую карту, когда это им удобно. Одна из причин, по которой они все еще голосуют за этих политиканов, заключается в том, что они глубоко цинично относятся к политической системе, убедив себя, что все политики более или менее похожи. Учитывая это, они предпочтут проголосовать за парня, который выглядит и говорит, как они. Другими словами, основанное на этничности или нетерпимости голосование часто просто является выражением безразличия. Но это означает, что можно удивительно легко убедить их изменить свое мнение, если продемонстрировать, что поставлено на карту на этих выборах. В 2007 году в Уттар-Прадеш, индийском штате, известном своей кастовой политикой, Абхиджиту и его коллегам удалось заставить 10 % избирателей отказаться голосовать за свою кастовую партию, всего лишь с помощью песенок, кукольных представлений и уличного театра, которые несли простое послание – «Голосуйте за развитие, а не за касту»[288].

Все это приводит нас к последнему и, возможно, самому важному пункту. Как ни парадоксально, наиболее эффективный способ борьбы с предрассудками, скорее всего, не должен напрямую затрагивать взгляды людей. Вместо этого, усилия могут быть направлены на то, чтобы убедить граждан в целесообразности их участия в решении других политических вопросов. Лидеры, которые обещают им очень многое и даже делают грандиозные жесты в этом направлении, на самом деле могут дать немногим больше самих жестов, отчасти потому, что сделать что-то большее нелегко. Другими словами, мы должны восстановить доверие к общественной дискуссии о политике и доказать, что она состоит не только из громких слов, произносимых для оправдания отсутствия реальных дел. И, конечно, мы должны постараться сделать все возможное, чтобы смягчить гнев и чувство обездоленности, испытываемые столь многими, признав, что решение не будет ни легким, ни быстрым.

В этом, как мы объяснили в первой главе, и состоит задача этой книги. Мы начали с наиболее известных и понятных вопросов, иммиграции и торговли. Даже на эти вопросы экономисты очень склонны давать категорические ответы («иммиграция – это хорошо», «свободная торговля – еще лучше»), не сопровождая их подробными объяснениями и необходимыми оговорками, что значительно подрывает доверие. Теперь мы обратимся к гораздо более спорным вопросам, даже среди экономистов – будущему экономического роста, причинам неравенства и проблемам изменения климата.

Мы попытаемся точно так же демистифицировать эти темы, признавая при этом, что то, что мы можем сказать, иногда исходит из более абстрактной аргументации, чем представленная нами до сих пор, и несколько менее основано на доказательствах. Эти вопросы тем не менее настолько важны для нашего представления о будущем (и настоящем), что при поиске путей улучшения экономической политики их никак не обойти.

Во всем этом решающую роль играют предпочтения. Очевидно, что невозможно говорить о росте, неравенстве и окружающей среде, не думая о потребностях и желаниях, а следовательно, и о предпочтениях. Мы видели, что желания могут не быть потребностями – иногда люди оценивают вино исходя из своего номера социального страхования, а не из удовольствия от его потребления – и потребности могут не быть желаниями – является ли телевизор потребностью или желанием? Конечно, в следующих главах эти вопросы будут занимать центральное место, неявно, а иногда и явно, выражаясь в аргументах, которые мы будем приводить, и в том видении мира, которое мы будем проецировать.

Глава 5

Конец эпохи роста?

Экономический рост завершился 16 октября 1973 года, или около этой даты, и никогда уже не вернется – таков удивительно безапелляционный вердикт книги Роберта Гордона[289].

В тот день страны – члены ОПЕК объявили эмбарго на поставки нефти. К моменту отмены эмбарго в марте 1974 года цена нефти выросла в четыре раза. К тому времени мировая экономика все сильнее зависела от нефти и возникновение дефицита сырьевых ресурсов приводило к росту цен. Богатые западные страны вступили в печальное десятилетие «стагфляции» (экономической стагнации, сопровождаемой инфляцией). Предполагалось, что период медленных темпов экономического роста сойдет на нет, но он до сих пор с нами.

Все это происходило в том мире, где жизнь большинства граждан богатых стран проходила в ожидании бесконечного и постоянного роста благосостояния, а политические лидеры привыкли измерять свой успех, руководствуясь только одним критерием – темпами роста валового внутреннего продукта (ВВП) страны. По большому счету, мы до сих пор живем в этом мире и в определенном смысле по-прежнему обсуждаем те поворотные события 1970-х годов. Что пошло не так? Заключалась ли ошибка в проводимой политике? Можем ли мы добиться того, чтобы рост вернулся, а затем не прекращался? На какую волшебную кнопку нужно нажать? У Китая иммунитет к этому замедлению?

Экономисты приложили огромные усилия, чтобы ответить на эти вопросы. Было издано бесчисленное количество книг и опубликовано множество статей. Было присуждено много Нобелевских премий. Что же в итоге можно с уверенностью сказать о том, как заставить быстрее расти экономики богатых стран? Или сам факт того, что было так много написано, является сигналом, что на самом деле мы понятия не имеем? И вообще, стоит ли беспокоиться?

СЛАВНОЕ ТРИДЦАТИЛЕТИЕ

В течение тридцати с небольшим лет, отделяющих окончание Второй мировой войны от кризиса с ОПЕК, в странах Западной Европы, Соединенных Штатах и Канаде наблюдались такие высокие темпы экономического роста, как никогда ранее в истории.

В период между 1870 и 1929 годами, ВВП на душу населения в Соединенных Штатах рос с невиданной скоростью в 1,76 % в год. За четыре года после 1929 года ВВП на душу населения упал на катастрофические 20 % – этот период не зря называется Великой депрессией, – однако достаточно быстро восстановился. Среднегодовые темпы роста в период с 1929 по 1950 год фактически были несколько выше, чем в предыдущий период. Однако между 1950 и 1973 годами годовые темпы роста увеличились до 2,5 %[290]. Между темпами роста в 1,76 % и 2,5 % гораздо более существенная разница, чем может показаться. Если темпы роста составляют 1,76 % в год, то ВВП на душу населения удвоится через 40 лет, а если темпы роста составляют 2,5 % в год, то удвоение произойдет всего за 28 лет.

Европейская история более сложна в период до 1945 года, частично по причине войн, однако затем начинается период взрывного развития. Когда в конце 1972 года родилась Эстер, ВВП на душу населения Франции был в четыре раза выше, чем в 1942 году, когда родилась ее мать Виолен[291]. Это было типично для стран Западной Европы. ВВП на душу населения в Европе рос на 3,8 % каждый год в период между 1950 и 1973 годами[292]. Неспроста французы называют тридцать послевоенных лет les Trente Glorieuses («Славное тридцатилетие»).

Экономический рост был обусловлен быстрым ростом производительности труда, то есть выпуском одного работника за единицу времени. В Соединенных Штатах производительность труда росла с темпами 2,82 % в год, что означало ее удвоение каждые двадцать пять лет[293]. Этого роста производительности труда было достаточно, чтобы с лихвой возместить снижение продолжительности рабочего времени, которое наблюдалось в тот период. Во второй половине века продолжительность рабочей недели в США и Европе снизилась на 20 часов. А послевоенный беби-бум снизил долю взрослого населения в работоспособном возрасте, так как родившиеся в то время были… да, еще детьми.

Что же сделало работников более производительными? Отчасти то, что они стали более образованными. Среднестатистический индивид, родившийся в 1880-е, учился только до седьмого класса, тогда как среднестатистический индивид, родившийся в 1980-е, имеет за плечами два года обучения в колледже[294]. Также у работников появилось больше оборудования, качество которого улучшилось. Это был век, в котором центральную роль стали играть электричество и двигатель внутреннего сгорания.

Сделав несколько смелые допущения, можно приблизительно оценить вклад этих двух факторов. Роберт Гордон считает, что повышение уровня образования объясняет около 14 % роста производительности труда за данный период, а вложения в основной капитал, которые и дали рабочим больше оборудования лучшего качества, объясняют еще 19 % роста.

Оставшаяся часть увеличения производительности не может быть объяснена теми изменениями, которые могут измерить экономисты. Чтобы чувствовать себя увереннее, экономисты придумали для них специальный термин – совокупная факторная производительность (total factor productivity), или TFP. (Знаменитый исследователь экономического роста, Роберт Солоу, определил TFP как «показатель нашего невежества».) Рост совокупной факторной производительности – это то, что остается, когда уже измерено все, что можно было измерить. Данный показатель отражает тот факт, что работники с одинаковым уровнем образования, работающие на одинаковом оборудовании и использующие одинаковые производственные ресурсы (что в совокупности экономисты определяют как капитал), производят сегодня за час работы больше, чем год назад. Это имеет смысл. Мы постоянно ищем пути более эффективного использования имеющихся у нас ресурсов. Частично это отражает технический прогресс: компьютерные чипы становятся дешевле и быстрее, поэтому теперь один секретарь может за несколько часов сделать работу, которую ранее выполняла небольшая команда, изобретены новые сплавы, появились новые сорта пшеницы, которые быстрее растут и требуют меньше воды. Однако совокупная факторная производительность также возрастает, когда мы открываем новые пути сокращения отходов или потерь времени, связанных с недоиспользованием сырья или работников. Инновации в технологиях производства, такие, например, как производственные цепи или бережливое производство, привели, скажем, к возникновению эффективного рынка аренды тракторов.

Неординарность нескольких десятилетий перед 70-ми годами XX века связана с необычно высоким ростом совокупной факторной производительности в этот период. В Соединенных Штатах рост TFP в период с 1920 по 1970 год был в четыре раза быстрее, чем в период с 1890 по 1920 год[295]. На самом деле именно это изменение, а не рост уровня образования или капитала на одного работника придало особую магию рассматриваемому периоду. Рост TFP в Европе был даже еще более быстрым, чем в Соединенных Штатах, особенно в послевоенный период, так как тогда в Европе стали применять инновации, которые уже были внедрены в Соединенных Штатах[296].

Быстрый рост наблюдался не только в статистических показателях национального дохода. По всем измеряемым показателям качество жизни в 1970 году радикально отличалось от качества жизни в 1920 году. Средний человек в западных странах лучше ел, лучше отапливал свое жилище зимой и охлаждал летом, покупал больше товаров, был более здоровым и дольше жил[297]. Со снижением продолжительности рабочей недели и более ранним выходом на пенсию жизнь больше не была настолько обременена рутиной ежедневного труда. Детский труд, широко применявшийся в XX веке, в большей или меньшей степени на Западе исчез. Там по крайней мере дети теперь могли наслаждаться своим детством.

МЕНЕЕ СЛАВНОЕ СОРОКАЛЕТИЕ

Однако в 1973 году (или около того) все остановилось. В среднем в течение следующих двадцати пяти лет TFP увеличилась только на треть от того уровня, который был достигнут в период с 1920 по 1970 год[298]. То, что началось в известную дату с экономического кризиса, в котором даже можно обвинить некоторые иностранные державы, стало новой нормальностью. Постоянный характер медленных темпов экономического роста не был очевиден сразу. Взращенные в период золотого века экономического роста, ученые и политики сначала полагали, что это лишь временная неполадка, которая скоро исправится сама по себе. К тому времени, когда стало ясно, что низкие темпы роста не просто небольшое отклонение, оставалась надежда, что не за горами новая промышленная революция, стимулируемая возрастающей мощностью компьютеров. Мощность компьютеров росла все быстрее и быстрее, они стали использоваться везде, также как ранее это происходило с электричеством и двигателем внутреннего сгорания. Это обязательно должно было вылиться в новую эпоху роста производительности и повести за собой экономику. Действительно, в конечном счете так и произошло. Начиная с 1995 года мы могли наблюдать несколько лет высокого роста TFP (хотя по-прежнему не такого высокого, как в золотой период). Однако этот рост быстро затих. Начиная с 2004 года рост TFP и ВВП как в Соединенных Штатах, так и в Европе, кажется, вернулся к печальному периоду 1973–1994 годов[299]. В Соединенных Штатах в середине 2018 года выросли темпы роста ВВП, однако рост TFP остается на низком уровне. За этот год TFP выросла лишь на 0,94 %[300], что не сравнимо со средним ростом в 1,89 % в период с 1920 по 1970 год.

Новое замедление экономического развития вызвало оживленную дискуссию среди ученых. Представляется, что данное явление сложно примирить со всем тем, что мы видим вокруг нас. В Кремниевой долине продолжают рассказывать, что мы живем в мире постоянных инноваций и изменений: персональные компьютеры, смартфоны, машинное обучение. Кажется, что инновации везде. Но как возможны все эти инновации без единого намека на экономический рост?

Дискуссия развернулась вокруг двух вопросов. Во-первых, вернется ли в конце концов устойчивый рост производительности? Во-вторых, не пропускается ли при расчете ВВП, в лучшем случае лишь на небольшую долю являющимся предметом догадок, вся та радость и счастье, которые приносит нам новая экономика?

РОСТА БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ?

Центральными фигурами данной дискуссии являются два историка экономики из Северо-Западного университета в Чикаго.

Роберт Гордон придерживается точки зрения, что эпоха высоких темпов экономического роста вряд ли вернется. Однажды мы встречались с Гордоном лично. Он оставляет впечатление достаточно закрытого человека, однако его книга совсем не такая. По другую сторону находится Джоэль Мокир, которого мы знаем намного лучше. Чрезвычайно жизнерадостный человек с блестящими глазами, у которого всегда найдется доброе слово для каждого. Он пишет с заразительной энергией, согласующейся с его в целом позитивным взглядом на будущее.

Гордон рискнул предположить, что в последующие 25 лет средние темпы экономического роста составят 0,8 % в год[301]. В ходе дискуссии с Мокиром он заявил:

Куда бы я ни посмотрел, везде виден застой. Я вижу офисы, в которых работают все те же компьютеры, на том же программном обеспечении, что и десять или пятнадцать лет назад. Я вижу магазины, в которых, как и раньше, сканируются штрихкоды, полки заполняются все также людьми, а не роботами, мясо и сыр по-прежнему нарезают люди за прилавком.

На его взгляд, современные изобретения просто не настолько прорывные, как изобретения, позволившие использовать электричество или двигатель внутреннего сгорания. В книге Гордона высказываются особенно смелые предположения. Он с удовольствием рассматривает инновации, о которых говорят футурологи, и последовательно объясняет, почему, по его мнению, ни одна из них не будет настолько определяющей, как появление лифтов или систем кондиционирования, а также почему ни одна из них не вернет нас в эпоху быстрого роста. Роботы не могут складывать белье. 3D-печать не окажет влияния на массовое производство. Искусственный интеллект и машинное обучение «не являются чем-то новым»[302]. Эти технологии используются по крайней мере с 2004 года, но ничего не дали для роста. И так далее.

Понятно, конечно, что ничего из того, что говорит Гордон, не исключает вероятности чего-то абсолютно неожиданного, возможно того, что какая-то невообразимая прежде комбинация знакомых ингредиентов окажется толчком для резких изменений. Однако он предчувствует, что этого не произойдет.

С другой стороны, Мокир предвидит яркое будущее экономического роста, подстегиваемого конкуренцией стран за лидерство в науке и технологиях. Эта конкуренция приведет к быстрому распространению инноваций по всему миру. Он видит потенциал прогресса в лазерных технологиях, медицине, генной инженерии и 3D-печати. Заявления Гордона о том, что за последние несколько десятилетий в фундаментальных процессах производства ничего особо не изменилось, он парирует следующим образом: «Инструменты, которые есть у нас сейчас, делают все, что у нас было уже в 1950-е, похожим на неуклюжие игрушки»[303]. В целом Мокир считает, что изменения и глобализация мировой экономики создают правильную среду для такого расцвета инноваций и такого преобразования окружающего мира, что мы даже не можем себе представить. Он предсказывает еще один фактор, который способен ускорить рост – мы сможем замедлить старение мозга. Это, безусловно, даст нам больше времени для появления лучших идей. Мокир, харизматичный и креативный в свои 72 года, является хорошим примером этого утверждения.

Тот факт, что два блестящих ума пришли к настолько противоположным выводам о перспективах экономического роста, подчеркивает сложность и неоднозначность этого вопроса. Именно в этой области предпринимаемые экономистами попытки (в основном безуспешные) прогнозирования оказались особенно жалкими. Вспомним лишь один пример, в 1938 году, как раз тогда, когда экономика Соединенных Штатов возвращалась к режиму высоких темпов роста после Великой депрессии, Элвин Хансен (который не был никем, он был одним из создателей модели IS-LM, изучаемой большинством студентов-экономистов во вводном курсе макроэкономики, и профессором Гарвардского университета) ввел термин вековая стагнация для описания состояния экономики того времени. На его взгляд, американская экономика больше не должна была расти, так как все составляющие экономического роста уже исчерпали себя. В частности, он полагал, что технологический прогресс и рост населения уже закончились[304].

В настоящее время большинство жителей западных стран, или их родители, выросли в эпоху быстрого роста и привыкли к нему. Роберт Гордон напоминает нам о более продолжительном периоде истории. Сто пятьдесят лет между 1820 и 1970 годами являются исключением, а не последующий период низких темпов роста. Устойчивый рост на Западе был практически неизвестен до 1820-х годов. За период с 1500 по 1820 год ВВП на душу населения в западных странах увеличился с 780 до 1240 долларов (в постоянных ценах) – жалкие 0,14 % роста в год. Между 1820 и 1900 годами, темпы роста составили 1,24 % в год, что в девять раз выше, чем в предыдущие триста лет, однако, по-прежнему ниже тех 2 % в год, которые мы наблюдаем после 1900 года[305]. Если Гордон прав и нам следует ожидать темпов роста в 0,8 % в год, мы просто вернемся к средним темпам роста за очень продолжительный период (1700–2012)[306]. Это не новая нормальность, это просто нормально.

Конечно, факт наличия устойчивого роста на протяжении долгого периода, который мы могли наблюдать на протяжении большей части XX столетия, является беспрецедентным, однако он не означает, что такой рост не может повториться. Сегодня мир богаче и более образован, чем когда-либо ранее, стимулы для инноваций на рекордно высоком уровне, а список стран, которые могут возглавить новый инновационный бум, расширяется. Может так случиться, как верят некоторые энтузиасты технологий, что темпы роста снова ускорятся в ближайшие несколько лет, на волне четвертой промышленной революции, и, возможно, подкрепляемые умными машинами, способными обучить себя разбираться в юридических тонкостях или шутить лучше людей. Однако может случиться и так, как считает Гордон, что электричество и двигатель внутреннего сгорания принесли нам лишь единовременный сдвиг в наших способностях производить и потреблять. Нам потребовалось некоторое время, чтобы занять новую высоту. Этот путь сопровождался высокими темпами роста, однако нет особых причин для того, чтобы ожидать их повторения. При этом, необходимо добавить, у нас нет явных доказательств того, что они невозможны. В целом ясно только то, что мы ничего не знаем и не можем узнать. Мы можем только ждать.

ВОЙНЫ ЦВЕТОВ

Родители Абхиджита не очень верили в игрушки. Он проводил долгие дни играя в солдатиков с цветами. Бутоны иксоры с их длинными стеблями и заостренными головками исполняли роль противников, якобы бросающими камни в его пехотинцев – длинные и мясистые листья портулака. Туберозы были военными медиками, которые оперировали жертв войны зубочистками и перевязывали их лепестками жасмина.

Как вспоминает Абхиджит, такие игры были для него самым приятным времяпрепровождением, что, безусловно, должно было бы учитываться при расчете его благосостояния. Однако ни одно из подобных удовольствий не входит в традиционное определение ВВП. Экономисты всегда это знали, но на этом следует заострить внимание. Когда рикша в родном для Абхиджита городе Калькутта берет выходной для того, чтобы провести время со своей возлюбленной, ВВП снижается, но как же может не вырасти благополучие? Срубленное в Найроби дерево увеличивает ВВП на затраты труда и полученную древесину, при этом никак не учитываются потерянная тень и красота. В ВВП отражается лишь то, что может иметь цену и продаваться.

Это важно, так как экономический рост всегда измеряется с точки зрения ВВП. В 2004 году, когда рост TFP снова замедлился после скачка, начавшегося в 1995 году, Facebook начал приобретать ту огромную роль, которую он играет в нашей жизни сейчас. В 2006 году присоединяется Twitter, а в 2010 году – Instagram. Что общего между этими тремя платформами, так это тот факт, что номинально они бесплатны, недороги в обслуживании и очень популярны. Когда, как это сейчас делается при расчете ВВП, мы оцениваем ценность просмотра видео или обновления профиля в социальных сетях исходя из цен, которые зачастую равны нулю (или даже исходя из издержек, затрачиваемых на поддержание работоспособности Facebook), мы можем серьезно недооценивать вклад данной социальной сети в благосостояние. Конечно, если вы считаете, что нет ничего занимательного в нетерпеливом ожидании лайка вашего последнего поста, но вы не можете просто избавиться от привычки использования Facebook, так как все ваши друзья в этой сети, то ВВП может и переоценивать уровень благосостояния.

В любом случае издержки содержания сети Facebook, которые учитываются при расчете ВВП, имеют очень мало общего с созданием благополучия (или неблагополучия). То, что последнее замедление измеряемого роста производительности совпадает со взрывным развитием социальных сетей, порождает проблему, так как вполне возможно, что в настоящий момент увеличивается разрыв между тем, что рассчитано в показателе ВВП, и тем, что должно быть рассчитано в показателе благосостояния. Может быть, выросла реальная производительность, в том смысле, что реальное благосостояние выросло, но в ВВП это упущено?

Роберт Гордон полностью отрицает такую возможность. На самом деле он считает, что, возможно, Facebook частично несет ответственность за замедление темпов роста производительности – слишком много людей теряют время на обновление статусов в рабочее время. Однако это кажется весьма спорным утверждением. Если люди действительно намного более счастливы теперь, чем ранее, кто мы такие, чтобы оценивать, стоит ли им тратить на это время? Отсюда вопрос: должно ли это включаться в расчет благосостояния?[307]

БЕСКОНЕЧНОЕ НАСЛАЖДЕНИЕ

Может ли упущенная ценность социальных сетей компенсировать видимое замедление роста производительности в богатых странах? Конечно, сложность в том, что у нас нет ни малейшей идеи о том, как оценить ценность трех упомянутых выше продуктов. Однако мы можем попытаться оценить, сколько люди были бы готовы заплатить. Предпринимались попытки сделать это, например, через оценку стоимости времени, которое люди проводят в интернете. Идея состоит в том, что люди могли бы вместо того, чтобы сидеть в интернете, работать и зарабатывать деньги. Согласно такому подходу среднегодовая ценность интернета для американца увеличилась с 3000 долларов в 2004 году до 3900 долларов в 2015 году[308]. Если бы мы добавили эту упущенную часть к ВВП 2015 года, то смогли бы объяснить около одной трети от трех триллионов «потерянного выпуска» того года (в сравнении с тем ВВП, который бы достигнут, если бы не произошедшее после 2004 года замедление)[309].

Одной из проблем подобного способа расчета ценности интернета является допущение о том, что у людей есть выбор между более длительным временем работы и получением за это денег и проведением времени в интернете. Но это не подходит для большинства людей, работающих с девяти до пяти. Вместо этого они должны найти себе развлечения (или по крайней мере беспроблемное времяпрепровождение) на последующие восемь часов или около того. Если они проводят время в интернете, то это означает, что им это нравится больше, чем читать книгу или гулять с друзьями или семьей. Если они не особо общительные и не любят читать, то интернет им не особо поможет, его ценность будет существенно ниже, чем 3900 долларов.

Вместе с тем существует и противоположная проблема. Представим человека, который жить не может без интернета и каждое свое утро он начинает с часа в Twitter. Этот первый час приносит почти бесконечное наслаждение. Но к концу часа все враги получили отпор, а все мудрые изречения обдуманы и размещены. Второй час уже намного более скучен, настолько, что третьего может и не быть. Сравните этого человека с кем-то, кто также тратит два часа, бесцельно комментируя в Facebook посты полузабытых друзей или «друзей», которых хотелось бы забыть. С точки зрения статистики оба этих человека не различаются и оценивают пользование интернетом по цене двух часов. Однако ясно, что они разные и одинаковое к ним отношение может привести к недооценке ценности интернета.

Столкнувшись с вероятностью существенной переоценки или недооценки интернета, ученые стали искать другие пути измерения его ценности для потребителей. В частности, было предпринято несколько рандомизированных контролируемых исследований, направленных на попытку оценить, что случится, когда (с согласия подопытных) исследователь заблокирует доступ к Facebook (или к социальным сетям в целом) случайной группе индивидуумов на относительно небольшой период времени. В ходе самого крупного эксперимента, в котором принимали участие более 2000 человек, которым платили за месяц без Facebook, было выяснено, что положение тех, кто прекратил пользоваться этой сетью, улучшилось по целому ряду показателей счастья и благополучия и, что интересно, эти люди больше не испытывали скуки (или по крайней мере меньше скучали). Они нашли другие способы себя развлечь, в том числе проводя больше времени с друзьями и семьей[310].

Когда после эксперимента доступ к Facebook был восстановлен, те его участники, кто провел месяц без сети, очень медленно возвращались к своей привычке и после нескольких недель проводили в приложении на 23 % меньше времени, чем до участия в эксперименте. В соответствии с данными результатами цена, которую необходимо было бы заплатить за второй месяц без Facebook, была бы в конце первого месяца существенно ниже (после опыта жизни без Facebook).

Все это согласуется с тем мнением, что Facebook вызывает привыкание в том смысле, что очень сложно представить жизнь без этой сети, но, если эту привычку удается побороть, то очевидного ухудшения жизни не происходит. Однако интересно, что после месяца без сети участники эксперимента по-прежнему хотели получать компенсацию за отказ от использования Facebook. Они не были просто благодарны за избавление от этой привычки. Исследователи предположили, что это происходило потому, что на самом деле людям не хватало сети, хоть и в меньшей степени, чем они ожидали. В результате был сделал вывод, что Facebook создает более 2000 долларов благосостояния на одного пользователя.

Как это соотносится с фактом, что отказ от использования социальных сетей в среднем делает людей счастливей? Частично, конечно, как и при использовании любых средних величин, здесь не учитывается тот факт, что некоторые люди действительно увлечены Facebook. Более того, вполне вероятно, что участники несут издержки, являясь единственными среди своих друзей без доступа к Facebook и, возможно, это неудобство лишь усугубляется со временем (вполне нормально ненадолго прервать свои социальные связи, однако полный отказ связан с весьма высокими издержками). Если бы не существовал Facebook, то и проблемы бы не существовало.

Что же получается в итоге? У нас нет готового решения проблемы. Что мы можем сказать с уверенностью, так это то, что Facebook не является благом для всего человечества, как это считают его преданные поклонники, хотя люди и ценят Facebook выше, чем платят за его использование, по крайней мере в текущей конфигурации, когда все их друзья пользуются Facebook, Instagram и/или Twitter. Может быть, если бы мы оценивали эти новые технологии по их «реальной стоимости», темпы экономического роста оказались существенно выше? Исходя из имеющихся данных вполне вероятно, что нет.

С определенной степенью уверенности мы можем сказать, что нет никаких свидетельств, обещающих возврат к быстрым темпам роста измеряемого ВВП, которые наблюдались в период «славного тридцатилетия» в Европе и золотых лет в Соединенных Штатах.

ДОГАДКА СОЛОУ

Это нельзя назвать полной неожиданностью. Однако в 1956 году на самой вершине послевоенного роста Роберт Солоу написал статью, в которой предположил, что темпы экономического роста рано или поздно замедлятся[311]. Основная идея Солоу состояла в том, что с ростом ВВП на душу населения люди все больше сберегают, а это увеличивает количество денег, которые могут быть инвестированы, а также количество капитала в расчете на одного работника. В результате капитал становится все менее производительным. Если теперь на заводе два станка вместо одного, то же самое количество работников будут одновременно работать на обоих. Конечно, один завод может нанять больше работников при увеличении количества станков. Однако в масштабах всей экономики это невозможно (при допущении неизменного уровня миграции), если резерв недоиспользуемых работников исчерпан. Следовательно, на дополнительном оборудовании, покупаемом за счет роста сбережений, будут работать все меньше работников. Каждый новый станок, а следовательно, каждая дополнительная единица капитала, будет давать все меньший и меньший вклад в ВВП. Рост замедлится. Более того, снижающаяся производительность капитала снизит и его финансовую отдачу, что, в свою очередь, приведет к снижению уровня сбережений. В итоге люди перестанут сберегать, а темпы экономического роста замедлятся еще больше.

Данная логика действует в обоих направлениях. Экономики с недостаточным количеством капитала растут быстрее, благодаря высокой производительности новых инвестиций. Богатые экономики, в которых обычно наблюдается избыток капитала, растут медленнее, так как там новые инвестиции не так производительны. Одно из следствий этого заключается в необходимости корректировки любого дисбаланса между трудом и капиталом. Экономики с избыточным количеством труда растут быстрее, а так как доходы растут быстрее, то же самое происходит и со сбережениями. Поэтому такие экономики быстрее аккумулируют капитал и постепенно он становится все более изобильным. С другой стороны, экономики, в которых слишком много капитала по сравнению с трудом, аккумулируют капитал медленнее.

В результате резкие различия между темпами роста запаса капитала и рабочей силы не являются устойчивыми на протяжении длительного периода времени, поскольку, если, например, запас капитала растет быстрее рабочей силы, то в экономике будет слишком много капитала по сравнению с трудом, что замедлит темпы роста. В краткосрочном периоде дисбаланс возможен (что мы наблюдаем в настоящее время в Соединенных Штатах, где доля выплат в пользу рабочей силы в ВВП падает[312]), однако в долгосрочном периоде существует естественная тенденция к росту экономики по траектории сбалансированного роста, когда труд и капитал растут примерно на одном уровне. По аналогичной причине это относится и к человеческому капиталу – части капитала, которая выражена в навыках работников. Солоу доказывал, что и ВВП (который в конечном счете является продуктом труда, навыков и капитала) будет расти теми же темпами.

Теперь рост эффективной рабочей силы определяется рождаемостью в прошлом и тем, насколько люди хотят работать, и оба этих фактора, как считал Солоу, больше обусловлены демографическими, чем экономическими факторами, а поэтому больше связаны с историей и культурой страны, чем с текущим состоянием ее экономики или экономической политикой. Тем не менее существует также и улучшение TFP – если один рабочий становится настолько производительным, что за счет улучшения технологий может выполнять работу за двоих, то эффективная рабочая сила удваивается. Солоу предположил, что такие изменения также были не связаны с текущей экономической политикой или ситуацией в стране, фактически выведя изучение темпов роста эффективной рабочей силы за пределы экономической науки. Именно поэтому он называл их «естественными темпами роста» и, согласно его теории, ВВП должен расти теми же темпами, что и эффективная рабочая сила в долгосрочном периоде, то есть на естественном уровне.

Ряд выводов вытекают из теории Солоу. Во-первых, после фазы быстрых темпов, сопровождающих серьезные изменения, экономический рост, скорее всего, замедлится, а экономика вернется на траекторию сбалансированного роста. Это явно соотносится с тем, что случилось в Европе после 1973 года. Разрушительные последствия войны привели к нехватке капитала и Европе пришлось многое наверстывать. К 1973 году эпоха догоняющего роста закончилась. В Соединенных Штатах описываемый Солоу рост за счет инвестиций, очевидно, замедлился после войны, но по счастливому стечению обстоятельств вплоть до 1973 года был заменен ростом за счет быстрого повышения TFP. С тех пор, как мы уже обсуждали, тренд замедления наблюдался даже в Соединенных Штатах. Процентные ставки на Западе падали, отражая избыток капитала, совершенно так, как это показывается в модели Солоу.

КОНВЕРГЕНЦИЯ?

Вторым и, возможно, наиболее удивительным выводом теории Солоу является то, что экономисты называют конвергенцией. Страны, в которых наблюдается нехватка капитала и относительный избыток рабочей силы, что относится к большинству беднейших стран, будут расти быстрее, так как они еще не достигли траектории сбалансированного роста. Они могут расти за счет улучшения баланса между трудом и капиталом. В результате можно ожидать снижения разницы между уровнями ВВП на душу населения между странами. При прочих равных условиях бедные страны будут догонять более богатые.

Сам Солоу был достаточно осторожен, чтобы давать такие обещания. Если в стране много рабочей силы и очень мало капитала, а это именно то, с чего начинают многие бедные страны, то лишь ее малая часть имеет возможность работать и получать достаточную для существования заработную плату (другим может быть просто нечего делать). В результате страна мало выиграет от избытка рабочей силы. Конвергенция если и будет происходить, то очень медленно.

Несмотря на предупреждения Солоу, представление об упорядоченном переходе от крайней нищеты к относительному богатству, по мере того как страны догоняют друг друга и попадают в нирвану сбалансированного роста, дополненное обещаниями глобальной конвергенции уровня жизни, являлось настолько удобным объяснением прогресса при капитализме, что потребовалось около тридцати лет, чтобы экономисты начали замечать, что модель не слишком соответствует реальности.

Начнем с того, что бедные страны как правило не растут быстрее богатых. Корреляция между ВВП на душу населения в 1960 году и последующим ростом очень близка к нулю[313]. Как это соотносится с тем фактом, что Западная Европа догнала Соединенные Штаты в послевоенное время? У Солоу есть возможный ответ. О чем в действительности говорит его модель, так это о том, что страны, которые в остальном идентичны, будут сближаться. Этим может объясняться то, почему Западная Европа и Соединенные Штаты, которые очень похожи во многих аспектах, приблизились друг к другу. С другой стороны, в мире Солоу те страны, где естественный уровень сбережений выше, чем в других, инвестируют большую долю своего выпуска и становятся богаче в долгосрочном периоде. Более того, в какой-то период времени до того, как рост установится на естественном уровне, изначально бедные страны, которые инвестируют больше, будут расти быстрее, пока не достигнут этого более высокого уровня ВВП на душу населения.

Может ли отсутствие инвестиций быть причиной различий между развивающимся миром и Западной Европой и Соединенными Штатами? Как мы увидим, ответ скорее отрицательный.

РОСТ ВОЗМОЖЕН

Третий, и наиболее радикальный, вывод из модели Солоу состоит в том, что рост ВВП на душу населения среди относительно богатых стран не может сильно различаться по достижении сбалансированного уровня. Фактически в мире Солоу различия появляются по причине различий в темпах роста TFP, а Солоу верил, что по крайней мере в богатых странах рост TFP должен быть приблизительно одинаковым.

Как было указано выше, с точки зрения Солоу, рост TFP просто случается – у политиков нет особых возможностей для его контроля. И именно это не особенно устраивает многих экономистов. Если представить темпы роста как записи очков, набранных на международных соревнованиях, то чувствуется что-то неприятное в отказе Солоу дать некоторую гарантию более высокой TFP странам, проводящим «хорошую» экономическую политику. Может быть, он просто намеренно донкихотствовал? В конце концов, разве мы не видим, что большинство современных технологий развиваются именно в богатых странах?

Подобное неприятие идеи, согласно которой проводимая политика не оказывает значительного воздействия на темпы сбалансированного роста страны, вполне ожидаемо. Однако, оно во многих отношениях упускает тонкость мысли Солоу. Во-первых, Солоу задается вопросом о том, что движет технологическим обновлением стран, которые уже находятся на пике прогресса. Очевидно, что поток новых идей дает большую часть роста в таких странах и не понятно, почему он должен остановиться. Новый продукт, разработанный в Германии, может быть одновременно подготовлен к продаже в нескольких других странах, возможно местными филиалами материнской компании. В таком случае производительность вырастет более или менее одинаково во всех этих странах даже несмотря на то, что изобретение было сделано только в одной из них.

Во-вторых, Солоу говорит о таком экономическом росте, который характерен для тех стран, которые уже достигли траектории сбалансированного роста. И хотя некоторые богатые страны уже могли достичь этой траектории, другим, страдающим от нехватки капитала, еще нужно пройти длинный путь до такого состояния. К тому времени, когда Кения или Индия достигнут траектории сбалансированного роста Солоу, они обязательно станут намного богаче и будут применять многие, если не все, современные технологии. Их текущая технологическая отсталость может быть всего лишь симптомом недостатка капитала.

Наконец, что может быть наиболее трудно для восприятия, страны, находящиеся на пути к траектории сбалансированного роста, могут на самом деле обновлять свои технологии быстрее тех стран, которые уже ее достигли. Конечно, наиболее впечатляющие прорывы, как например беспилотные автомобили или 3D-принтеры, всегда будут совершаться в более продвинутых странах, однако большая часть технологических обновлений – это движение от позавчерашних технологий ко вчерашним. Обычно такое изменение произвести легче, чем разрабатывать совершенно новое, именно потому, что такое уже делали и мы знаем точно, как это сделать. Речь идет о том, чтобы воспользоваться готовым, а не придумывать свое.

По всем этим веским причинам Солоу намеренно отказался от объяснения причин различий между уровнями сбалансированного роста в разных странах. Он просто предположил, что уровень улучшения в TFP является продуктом неких таинственных сил, которые не имеют отношения к странам, их культурам, природе политических режимов и так далее. Это означало, что он мало что мог сказать о долгосрочном экономическом росте, когда процесс накопления капитала себя исчерпал и доходность капитала на низком уровне. Модель Солоу – это модель которую экономисты называют моделью экзогенного роста, где слово «экзогенный» означает «под влиянием внешнего воздействия или сил», признающей нашу неспособность объяснить природу долгосрочного экономического роста. Другими словами, рост не поддается нашему контролю.

ДАЙТЕ МНЕ ТОЧКУ ОПОРЫ[314]

Отсутствие экономического роста во многих бедных странах, а также неспособность модели Солоу сказать что-либо полезное о том, как можно повлиять на долгосрочный рост, привели к тому, что экономисты стали искать альтернативы. Они отчаянно хотели иметь возможность сказать что-либо о том, что может помочь странам расти. Как признался в своей широко цитируемой лекции памяти Альфреда Маршалла 1985 года Роберт Лукас, один из старейшин чикагской школы антикейнсианской макроэкономики и один из наиболее влиятельных экономистов нашего времени, он хотел бы знать «есть ли какие-либо действия, которые может предпринять правительство Индии, чтобы экономика Индии росла теми же темпами, что и экономика Индонезии или Египта? Если есть, то какие именно? Если нет, то, может быть, дело в «особенностях Индии»? Для благосостояния человечества значение данных вопросов просто поразительно: если начать думать о этом, уже трудно будет думать о чем-либо еще»[315].

Тем не менее у Лукаса было не только это желание, ему нашлось что предложить. Он также считал, что нам недостает чего-то важного, а причиной бедности Индии были не недостаток профессиональных навыков и капитала. Он признавал, что в Индии было меньше капитала и хуже навыки, чем в Соединенных Штатах, – может быть, по причине ее колониальной истории или кастовой системы. Но для объяснения огромной разницы между ВВП на душу населения этих стран только недостатком ресурсов, эти ресурсы должны быть необычайно редкими. А если ресурсы настолько редкие, они должны быть очень дорогими. Например, если для обработки сотен полей, подготовленных тысячами работников, может быть использован только один трактор, то плата за использование этого трактора будет необычайно высока. Основываясь на этой логике, Лукас вычислил, что если бы разница в ВВП на душу населения между Индией и Соединенными Штатами объяснялась только редкостью капитала в Индии и больше ничем, то капитал должен был быть настолько редким, что его цена (то, что платится собственникам ресурсов, финансирующим механизацию экономики) должна была быть в Индии в 58 раз выше, чем в Соединенных Штатах[316]. Но почему бы тогда всему капиталу из Соединенных Штатов не переместиться в Индию, спросил он. Так как этого определенно не произошло, то Лукас пришел к выводу, что цена не могла быть на самом деле такой высокой. Другими словами, отсутствие, несмотря на очевидную редкость, столь баснословной отдачи от капитала в Индии, которую предполагали расчеты Лукаса, должна объясняться тем, что его внутренняя производительность там ниже, чем в Соединенных Штатах, – или, если вернуться к терминологии Солоу, TFP в Индии должна быть существенно ниже.

Лукас, что, возможно, и неудивительно, был слишком оптимистичен в вопросах функционирования рынков. Теперь мы знаем, что живем в условиях вязкой экономики, в которой ничто не двигается очень быстро, и конечно не из Соединенных Штатов в Индию. Тем не менее некоторые версии основного вывода Лукаса были заново открыты многими другими учеными, которые пытались решить головоломку TFP. Например, если вы просто попытаетесь объяснить отличие в уровне ВВП между странами количеством имеющихся ресурсов, то быстро поймете, что хотя в беднейших странах на самом деле существует огромный недостаток навыков и капитала, их ВВП на душу населения существенно ниже того уровня, который может быть объяснен этим недостатком ресурсов[317]. Другими словами, бедные страны бедны в значительной степени по причине худшего использования имеющихся ресурсов, и даже среди беднейших стран некоторые находятся в лучшей ситуации, чем другие, при наличии одинакового количества ресурсов. Вопрос в том, почему?

Пол Ромер, докторант Лукаса, был одним из тех, кто вдохновился страстным призывом Лукаса о необходимости найти лучшее объяснение роста. Это было непростой задачей, так как ответ Солоу базировался на двух, возможно, важнейших идеях экономической теории. Во-первых, капиталисты инвестируют в погоне за высокой прибылью. Когда прибыль снижается, накопление капитала также снижается. Во-вторых, по мере накопления капиталистами как классом все большего количества капитала, его производительность снижается по причине недостатка трудовых ресурсов. В экономической теории данная зависимость известна под названием убывающей отдачи. Данный термин имеет долгую предысторию. Французский экономист Анн Робер Жак Тюрго, который недолгое время был министром финансов Франции и одним из множества ученых, безуспешно пытавшихся предотвратить стремительное движение Франции к экономическому хаосу, который в конечном итоге ускорил Великую французскую революцию, писал о ней в 1767 году[318]. Убывающая отдача находилась в основе рассуждений Карла Маркса. В его понимании она была той причиной, по которой капитализм обречен: ненасытная жадность класса капиталистов в погоне за все большим и большим количеством капитала приводит к постоянному падению отдачи от капитала (на языке марксизма это называется «тенденцией нормы прибыли к понижению»), что приближает кризис, который в конечном счете и прикончит капитализм[319].

Допущение об убывающей отдаче интуитивно понятно. Какой смысл в новом оборудовании, если нет работников для работы на нем (или новых инженеров для его программирования, или продавцов, продающих готовую продукцию)? Конечно, есть и обратные примеры. Способность Amazon снижать издержки явно зависит от объема продаж. Обустройство знаменитой системы хранения и доставки не имело бы смысла без наличия постоянного спроса на все то, что продается на этой площадке, ведь финансирование этой системы требует большого количества капитала. Будь Amazon в сто раз меньше, возможно, эта компания не смогла бы зарабатывать. На самом деле кампания Amazon почти ничего или вообще ничего не зарабатывала, пока не стала очень большой, только после этого прибыль взлетела до небес. В июле 2018 года прибыль Amazon достигла 2,5 миллиардов долларов[320].

Экономисты поколения Солоу знали о возможности возрастающей отдачи от масштаба – это то, как экономисты описывают принцип «чем больше, тем лучше» (и источник сегодняшнего доминирования Amazon). Однако одним из очевиднейших следствий возрастающей отдачи является большая прибыльность крупнейших фирм, которая дает им возможность вытеснения с рынка конкурентов. Такие рынки обречены на монополизацию. Именно это и происходит в секторе онлайн-торговли. Однако, хотя мы и наблюдаем в некоторых отраслях небольшое количество доминирующих игроков (сюда входят социальные сети и сети гипермаркетов товаров для дома), на наиболее важных рынках (например, автомобильном, одежды, шоколада) действуют множество фирм. По этой причине экономисты старались избегать теорий, которые слишком сильно полагаются на возрастающую отдачу.

Ромер хотел придерживаться идеи, что в рамках отдельной фирмы действует закон убывающей отдачи. Его подход заключался в том, что для устранения эффекта Солоу нам нужно предположить, что в целом в экономике с большим количеством капитала капитал является более производительным. Это возможно даже в том случае, когда с убывающей отдачей сталкивается каждая фирма, а значит отсутствуют причины, по которым фирмы могли бы стать гигантами-монополистами. Для объяснения того, как это может произойти, Ромер предложил подумать о производстве новых идей в месте, похожем на Кремниевую долину, хотя его работа была написана задолго до того, как Кремниевая долина обрела свой культовый статус[321]. Фирмы в Кремниевой долине очень похожи на фирмы мира Солоу за исключением одного важного момента – они используют меньше капитала в его традиционном понимании (оборудования, здания), но больше того капитала, который экономисты называют человеческим, преимущественно различные специфические навыки. Многие компании Кремниевой долины инвестируют в умных людей в надежде на то, что у тех возникнет блестящая и конкурентоспособная на рынке идея, что на самом деле иногда происходит.

Обычные силы убывающей отдачи воздействуют и на такие компании. Слишком много капризных гениев и недостаточное количество «рабочих лошадок», контролирующих расход наличных и игры в рабочее время, и катастрофа обеспечена. Отличие, по мнению Ромера, заключается в характере общей окружающей среды. Идеи могут быть услышаны и подслушаны везде – в кофейнях и барах здоровых напитков, на вечеринках и в общественном транспорте. Одна случайная мысль, высказанная кем-то, кого вы больше никогда не повстречаете, может потянуть за собой другую, и в конечном счете может выстроиться набор идей, который изменит мир. Значение имеет не только количество умных людей, с которыми вы работаете, но и количество умных людей, с которыми вы конкурируете или с которыми просто случайно оказываетесь в Долине. В теории Ромера Кремниевая долина представляет собой то, чем она является, так как там встречаются лучшие умы мира, в среде, где они могут друг друга «опылять». Возрастающая отдача существует здесь на уровне отрасли, города или даже района. Даже если каждая из фирм сталкивается с убывающей отдачей, удвоение числа высококвалифицированных специалистов в Долине приведет к еще большему увеличению их совместной производительности.

Ромер доказывает, что это относится ко всем успешным промышленным городам: Манчестеру середины XVIII столетия, Нью-Йорку и Лондону периодов финансовых инноваций, Шэньчжэню или области залива Сан-Франциско сегодня. По его мнению, во всех этих местах сила убывающей отдачи, причиной которой является редкость земли и труда (труд становится редким ресурсом частично за счет редкости земли, которая существенно влияет на увеличение стоимости проживания в таких местах), перевешивается кипучей энергией, исходящей из взаимного обучения и появления новых идей. В результате высокие темпы роста могут существовать вечно при растущей концентрации высококвалифицированных людей, даже без помощи таинственного экзогенного роста производительности по Солоу.

Отказ от допущения об убывающей отдаче на национальном уровне экономики также помогает нам объяснить, почему капитал не перемещается в Индию. В мире Ромера капитал приносит примерно одинаковую прибыль в Индии и в Соединенных Штатах, даже несмотря на то, что в Индии намного меньше капитала. Это происходит потому, что стандартный закон убывающей отдачи, помогающий Индии в модели Солоу, компенсируется более быстрым потоком идей в экономиках богатых стран. Вопрос состоит в том, не является ли данная логика просто интеллектуальной уловкой, приятной картиной, которую мы рисуем, чтобы себя успокоить, или же сила, обнаруженная Ромером, растет по всему миру.

ИСТОРИИ РОСТА

Прежде чем мы доберемся до ответа, стоит отметить то, что внимательный читатель уже заметил: как только мы начинаем говорить о теории экономического роста, повествование становится намного более абстрактным. Как Солоу, так и Ромер, рассказывают истории о том, что случается с экономиками в целом за продолжительные периоды времени. Для этого они сжимают невероятную сложность реального мира до наименьшего возможного состояния. У Солоу, например, основную роль играет убывающая отдача в масштабах экономики. Со своей стороны, Ромер делает ставку на поток идей между фирмами, однако сами по себе идеи мы никогда не увидим, только их предполагаемую выгоду на уровне экономики в целом. Учитывая огромное разнообразие занятий, фирм и навыков, которые образуют экономику, очень сложно получить представление (не говоря уже об эмпирическом аналоге) о любой из этих очень широких концепций. Солоу хочет, чтобы мы думали о том, что происходит в экономике, когда растет совокупный доступный капитал. Но обычно не экономики накапливают капитал, а люди. Затем они принимают решение о том, что с ним делать: одолжить, открыть новую пекарню, купить новый дом и тому подобное. Каждое такое решение может многое изменить. Могут вырасти цены на жилье, цены на хлеб могут упасть, хороших кондитеров может стать сложнее найти. Солоу стремится свести всю эту сложность к одному изменению: изменению доступности труда по отношению к капиталу. Точно так же многое меняется, когда в городе увеличивается число специалистов в области современных технологий – начиная с того, что вы получаете эспрессо лучшего качества, и заканчивая тем, что из города вытесняются многие жители с низким уровнем дохода – однако Ромер акцентирует внимание только на одном ключевом изменении: обмене идеями. Как Ромер, так и Солоу могут быть правы в своих догадках относительно действительно важных вещей. Вместе с тем их абстракции трудно сопоставить с реальным миром.

Ситуация осложняется тем фактом, что данные, которые до настоящего момента были нашим основным ресурсом, не особенно могут помочь в данной ситуации. Так как теории оперируют на уровне экономики в целом, нам необходимо сравнивать различные экономики (стран или, в лучшем случае, городов), а не отдельные фирмы или людей. Как мы уже обсуждали в главе, посвященной торговле, такие сравнения всегда представляют непростую задачу, так как экономики обычно отличаются друг от друга по многим параметрам, что усложняет их сравнение.

Более того, даже если бы мы хотели сделать выводы из сравнения экономик, непонятно, что мы из этого получим. Возьмем идею убывающей отдачи в масштабах всей экономики. Мы хотим проверить, приведет ли получение экономикой страны дополнительного капитала к снижению его производительности. И снова проблема состоит в том, что не страны накапливают капитал, а отдельные люди. Эти люди могут инвестировать капитал в фирмы. Фирмы, в свою очередь, покупают оборудование, здания и так далее и пытаются нанять работников, чтобы использовать полученный капитал. В итоге возрастает конкуренция на рынке труда, что заставляет фирмы нанимать меньшее количество работников, чем они хотели бы, что и приводит к снижению производительности капитала. Теперь предположим, что мы действительно наблюдаем, что приток капитала делает его менее производительным. Как мы можем быть уверены, что причиной этому является именно то, что имел в виду Солоу? В конце концов, капитал мог быть инвестирован неправильно, что и привело к его низкой производительности. Или он вовсе не был инвестирован. Возможно, если бы его инвестировали правильно, его отдача в действительности бы возросла (а не снизилась, как это предполагается моделью Солоу).

Наконец, многие утверждения экономической теории роста касаются долгосрочного периода. В долгосрочном периоде экономический рост замедляется в мире Солоу, а в мире Ромера – нет. Но насколько продолжительным должен быть период, чтобы считаться долгосрочным? Достаточно ли остановиться на начале замедления? Или это лишь только временное явление, просто неудачный период, который скоро пройдет?

В итоге, хотя мы и пытаемся собрать лучшие данные для проверки этих теорий, результат будет весьма условным. Мы уже видели, что рост сложно измерить. Еще сложнее понять, что является мотором роста, а поэтому и проводить политику, направленную на достижение роста. Учитывая вышесказанное, мы покажем, что возможно пришло время отказаться от распространенной в нашей профессии одержимости экономическим ростом. Наиболее важный вопрос о богатых странах, на который мы можем дать полезный ответ, состоит не в том, как им стать еще богаче, а в том, как улучшить качество жизни среднего гражданина. А вот для развивающегося мира, где рост иногда сдерживается вопиющим злоупотреблением экономической логикой, мы можем сказать что-то полезное, хотя, как мы увидим, и со многими ограничениями.

ЗАВОД НА МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ

Оптимизм Ромера во многом основан на эффекте перелива: идее о том, что навыки способствуют взаимному развитию и, следовательно, большое значение имеет объединение квалифицированных работников в одном месте. В это явно верят люди из Кремниевой долины. В Калифорнии есть много мест приятнее Кремниевой долины и большинство из них дешевле. Почему компании по-прежнему хотят разместиться здесь? Штаты и города в Соединенных Штатах и в других местах предлагают большие субсидии для привлечения фирм. В сентябре 2017 года штат Висконсин предоставил компании Foxconn налоговые льготы на сумму по меньшей мере в 3 миллиарда долларов за инвестирование 10 миллиардов долларов в завод по производству жидкокристаллических мониторов[322]. Это составляет 200 000 долларов за каждое рабочее место, которое было обещано создать. Аналогично компания Panasonic получила более 100 миллионов долларов за перемещение своей северо-американской штаб-квартиры в Ньюарк, штат Нью-Джерси (125 000 долларов за рабочее место), а компания Electrolux получила налоговых льгот на 180 миллионов долларов за строительство завода в Мемфисе, штат Теннесси (150 000 долларов за рабочее место)[323]. Последним примером этой конкуренции является получившая широкую известность борьба, которая развернулась за размещение второй штаб-квартиры Amazon, HQ2. Компания Amazon получила предложения из 238 мест, а затем выбрала округ Арлингтон, штат Вирджиния, и город Нью Йорк[324]. Эти 237 или 238 городов (в зависимости от того, не откажется ли Нью-Йорк в конечном счете) явно верят в эффект перелива.

Очевидно, что и Amazon верит. Выбирая место для HQ2, Amazon огласила (кроме прочего) следующие требования «агломерации с населением более миллиона человек» или «городские или пригородные местности с потенциалом привлечения и удержания сильных талантов в области техники»[325].

Теория Amazon, похоже, заключается в том, что работать имеет смысл на «заполненном» рынке, на котором множество продавцов, в данном случае квалифицированной рабочей силы, очевидно потому, что на таком рынке проще найти, удержать и заменить работников.

Теория Ромера, как вы помните, больше касается неформального общения, которое возникает, когда много людей работают вместе в схожих сферах. Существуют некоторые доказательства таких «переливов». Мы знаем, например, что изобретатели с большей вероятностью будут ссылаться на патенты изобретателей из того же города, что свидетельствует о том, что они более осведомлены о них[326].

Вариант гипотезы Ромера, который менее подходит для Кремниевой долины и ее имитаторов, состоит в том, что присутствие более образованных людей делает производительнее всех остальных. Однако, у нас нет достаточно убедительных данных о том, что мы все становимся более производительными, когда вокруг нас больше образованных людей. Мы можем наблюдать, что все зарабатывают больше в тех городах, где много образованных людей, но это может объясняться множеством причин. Города с большим количеством образованных людей могут привлекать те фирмы, которые высоко оплачивают труд (высокотехнологичные фирмы, более прибыльные фирмы, фирмы, которые заботятся о качестве выполняемой работы и так далее), так как дают возможность найти работников с нужными компетенциями. Проблема заключается в том, что нелегко найти случаи, когда уровень образования населения значительно повышается без влияния других факторов (политики, инвестиций и тому подобного), изменяющихся в то же самое время.

Тем не менее существуют явные свидетельства того, что сами города могут выиграть от крупных инвестиций. Майкл Гринстоун, Рик Хорнбек и Энрико Моретти (последний также является автором книги «Новая география рабочих мест»[327], в которой доказывает, что экономический рост в городах, а не в сельской местности, объясняется эффектом перелива) в своей статье задаются вопросом о том, выигрывают ли города в целом от привлечения крупных предприятий, таких, например, как HQ2 Amazon[328]. Для ответа на этот вопрос в их работе было проведено сравнение победителей войн за привлечение компаний с теми, кто занял вторые места. Они обнаружили, что TFP тех предприятий, которые уже были представлены в победивших округах, выросла, что подтверждает наличие существенного эффекта перелива – там, где начинали работать новые компании, TFP становилась за пять лет в среднем на 12 % выше, чем в тех округах, которые проигрывали в борьбе за размещение их предприятий, что приносило около 430 миллионов долларов дополнительного дохода для округа в год. Росли как заработные платы, так и занятость. Во многих случаях мы не знаем сколько было потрачено городом или штатом на привлечение компании, но некоторые примеры имеются. Например, в случае с победой Гринвилл – Спартанберга, штат Южная Каролина, над Омахой, штат Небраска, за размещение завода BMW этой компании были предложены субсидии в размере 115 миллионов долларов. Если выгода составила средние 12 %, инвестиции более чем окупились. Этот пример выдвигался в качестве аргумента за выделение городом Нью-Йорком субсидий компании Amazon: субсидии являются инвестициями, которые окупятся[329].

Альтернативным способом привлечения бизнеса в определенный регион является строительство инфраструктуры. Именно это и было сделано государственной корпорацией Администрация долины Теннеси в штате Теннесси и соседних штатах в 1930-е–1960-е годы, когда за счет бюджетных средств были построены дороги, плотины, гидроэлектростанции и тому подобное. Идея заключалась в том, что развитая инфраструктура привлечет фирмы, фирмы привлекут другие фирмы и так далее. Джейн Джекобс, одна из наиболее влиятельных американских урбанистов XX столетия, скептически относилась к этой идее. В 1984 году Джекобс посвятила ей работу, которую назвала просто: «Почему Администрация долины Теннеси потерпела неудачу»[330].

Однако это не так. Энрико Моретти с коллегой сравнили регион, в котором действовала Администрация долины Теннеси, с шестью другими, в которых изначально также предполагалось аналогичное инвестирование, но по различным политическим причинам осуществить проекты не удалось. Они выяснили, что в период между 1930 и 1960 годами, округа, в которых действовала Администрация долины Теннеси, выиграли в занятости как в сельском хозяйстве, так и в промышленности, по сравнению со сравниваемой группой. Действительно, как только финансирование программы в 1960 году прекратилось, выгоды для сельского хозяйства исчезли, но выгоды для промышленности сохранились и фактически даже увеличивались вплоть до 2000 года, что соответствует широко распространенному мнению, что эффект перелива гораздо более важен для производства, чем для сельского хозяйства. Итоговые результаты проекта весьма существенны. Авторы оценили, что в долгосрочном периоде выгода от деятельности Администрации долины Теннеси в регионе превысила издержки на 6,5 миллиардов долларов[331].

Означает ли это, что страны могут создавать условия для стабильно более быстрого экономического роста, содействуя региональному развитию, возможно, в нескольких регионах сразу? Есть две причины, почему это может быть не так. Во-первых, того, что фирмы получат от первоначального инвестирования, недостаточно. Их выигрыш должен быть таким, чтобы он пересилил обычные факторы, которые замедляют рост, то есть недостаток земли, трудовых ресурсов и навыков. По оценкам Моретти, десятипроцентное изменение в уровне занятости сегодня увеличит занятость в будущем на 2 %, чего недостаточно для обеспечения устойчивого роста в долгосрочном периоде. Довольно скоро первоначальный импульс затухнет[332].

Во-вторых, рост в одном регионе отличается от роста экономики в целом, так как он может происходить за счет каннибализации роста в остальной экономике, перетягивая капитал, навыки и рабочую силу из других районов. Города, где в конечном счете разместится компания Amazon, будут расти, но частично это будет происходить за счет других американских городов. По мнению Моретти, эти два эффекта могут уравновешивать друг друга, что в результате приведет к тому, что рост экономики в целом не изменится[333].

Исходя из анализа литературы по данной тематике Моретти заключает, что региональное развитие вряд ли способно стать тем рычагом, который поможет нам избежать остановки роста[334]. Возможно, его оценка слишком пессимистична, однако это предупреждение, безусловно, стоит принять во внимание. Хотя для отдельного города и имеет смысл попытаться переманить рабочие места из другого, маловероятно, что будет получена большая выгода для всей страны, если только это не очень маленькая страна (например, город-государство Сингапур), которая может расти за счет других стран.

ЧАРТЕРНЫЕ ГОРОДА

Однако необходимо отметить, что свидетельства в основном мы берем из Соединенных Штатов или Европы. Возможно развивающийся мир отличается в этом отношении. Конечно, высококачественная городская инфраструктура в большинстве развивающихся стран концентрируется в небольшом количестве городов, поэтому для стимулирования экономического роста здесь возможно как строительство большего количества «высококачественных» городов, так и создание более пригодных для жизни условий в нескольких существующих крупных городах. Это является ключевым направлением политики Всемирного банка. Например, в отчете 2016 года об урбанизации в Индии[335] отмечается наличие «хаотичной» и «скрытой» урбанизации, приводящей к бесконтрольному росту трущоб. По сути, города растут горизонтально, перерастая свои формальные границы, а не вертикально, за счет более высоких и качественных зданий. В общей сложности 130 миллионов человек в Южной Азии (больше всего населения Мексики) проживают в неформальных городских поселениях. Эти поселения характеризуются невероятно длинными расстояниями, отсутствием организации дорожного движения и невероятным уровнем загрязнения. Такие условия усложняют привлечение талантов в эти города, а также ограничивают их эффективность в качестве мест производства и обмена. Улучшение качества городов потенциально могло бы создать абсолютно новые возможности для роста развивающихся стран без его снижения в других местах.

Сам Ромер в течение нескольких лет (даже до своего короткого и трудного пребывания на посту главного экономиста Всемирного банка) был сосредоточен на изучении городов третьего мира. Они остаются его приоритетом. Ромер стремится к тому, чтобы развивающиеся страны построили такие города, куда захотели бы переехать творческие люди и в которых рождались бы новые идеи в результате взаимного «опыления». Города, которые были бы дружественны для бизнеса, но при этом действительно пригодными для жизни – Шэньчжэнь без загрязнения и бесконечных пробок. Что необычно для успешного академического ученого, Ромер настолько верил в свою идею, что создал некоммерческий мозговой центр, деятельность которого направлена на помощь в создании так называемых чартерных городов. По мысли Ромера, это должны быть гигантские защищенные анклавы (он хотел создать сотни таких анклавов по всему миру, в каждом из которых должно проживать не менее миллиона человек), живущие по ромерианским правилам, которые не распространяются на остальную территорию страны. Кроме того, с национальными властями должен был быть заключен контракт, согласно которому соблюдение этих правил должно обеспечиваться внешним правительством из развитой сраны. На настоящий момент только правительство Гондураса решилось на подобный эксперимент и планирует создание до 20 зон занятости и экономического развития. К сожалению, хотя и заявляется, что правительство Гондураса было вдохновлено идеями Ромера, его подход, скорее, ближе к банановым анклавам United Fruit Company и ее конкурентов, которые существовали в первой половине прошлого столетия и где законом была воля этих компаний. Гондурас отклонился от проекта с самого начала, когда отказался от надзора со стороны внешнего правительства. В итоге выяснилось, что правительство Гондураса было больше заинтересовано в имени и славе Ромера, чем в его советах, поэтому он покинул проект, когда было подписано соглашение с американским предпринимателем, ратующим за абсолютно нерегулируемый капитализм при развитии зон занятости и экономического развития. Эта история говорит нам о том, что чартерные города вряд ли являются ключом к устойчивому росту в развивающихся странах по той очень веской причине, что зачастую препятствием выступают внутренние политические процессы, от которых подобные города должны быть ограждены.

СОЗИДАТЕЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ

В качестве обобщения вышесказанного можно сказать, что в рамках регионов эффект перелива представляется вполне реальным. Однако те ограниченные данные, которыми мы располагаем, показывают, что вероятно он не настолько силен, чтобы выполнить задачу поддержания роста на уровне всей экономики. Возможно, понимая это, Ромер припас еще одну историю в рукаве. В этой истории причиной роста является развитие новых идей фирмами, а эти идеи превращаются в более производительные технологии[336].

Ромер описывал силу, которая должна обеспечить постоянное совершенствование технологий, особенно в тех странах, где проводится политика поддержки инноваций. В отличие от мира Солоу, здесь технологический прогресс не является какой-то таинственной силой, которую мы не контролируем.

Для построения модели с постоянными инновациями и необузданным ростом Ромеру была необходима сила, уравновешивающая то, что известно каждому ученому и инженеру: чем больше уже изобретено в прошлом, тем сложнее найти оригинальную идею. По его предположению, такой силой является общедоступность новых идей после их создания. Знания распространяются. Преимущество использования готовых идей состоит в том, что новый изобретатель «стоит на плечах гигантов». Изобретателю необходимо всего лишь доработать готовую идею, а не изобретать что-то абсолютно новое. В результате рост может продолжаться непрерывно.

Ромер является настоящим оптимистом, возможно, именно этим объяснялась его вера в то, что он сможет оградить свой проект чартерного города от заслужившей печальную известность политики Гондураса. Такой же оптимизм внушает и его видение инновационного процесса. В его мире новые идеи просто распространяются, как запах роз на летнем ветру.

Однако в реальном мире с производством новых идей не все так просто. Многие продаваемые идеи производятся фирмами, которые обычно являются собственниками своих открытий. Фармацевтические компании или производители программного обеспечения, например, стараются сохранить контроль за новыми идеями, как законными, так иногда и не очень законными методами. Промышленный шпионаж, как и его противник – патентное право – являются сегодня одними из крупнейших мировых отраслей. Через несколько лет после выхода работы Ромера, Филипп Агийон и Питер Хоуитт опубликовали классическую работу, в которой доказывали, что инновационный рост возможен даже в такой, гораздо более жесткой, среде[337]. В их мире фирмы внедряют инновации не столько из-за стремления к знаниям, сколько для того, чтобы быть уверенными, что они сделают это раньше конкурентов. Тем не менее новые идеи продолжают производиться, если только патентная защита полностью не исключает развитие старых идей.

Данное изменение перспективы не обходится без последствий. В мире Ромера инновации – это дар, который изобретатели предлагают миру. Они зарабатывают какие-то деньги, но экономика получает несоизмеримо больше, так как будущие поколения новаторов будут пользоваться их изобретениями бесплатно. Поэтому Ромер настаивает, что мы должны делать все возможное, чтобы мир стал как можно более дружественным для новаторов – снижали налоги на прибыль и доходы с капитала, создавали инкубаторы и инновационные ячейки, выдавали патенты, которые защищали бы права новаторов настолько долго, насколько это возможно и так далее.

У Агийона и Хоуитта намного менее романтичный взгляд на новаторов. Интересно, что Агийон – это тот редкий экономист, у которого была возможность наблюдать вблизи за инновационным процессом. Его мать, родом из франкоговорящей еврейской семьи, переехав во Францию после того, как была вынуждена покинуть свой дом в Египте в начале 1950-х годов, основала известный дизайнерский бренд Chloé. Филипп рос именно в те годы, когда Chloé развился от небольшой швейной мастерской до глобального бренда. Тем не менее вдохновленный работами Йозефа Шумпетера (гарвардского экономиста середины XX века и исключительного хвастуна[338]), Агийон считал, что инновации являются процессом созидательного разрушения, в котором инновации предполагают как создание чего-то нового, так и разрушение старого[339]. В его мире иногда доминирует созидательное, а иногда господствует разрушительное. Новинки создаются не потому, что они полезны, а потому, что они аннулируют предыдущий патент. Поощрение инноваций может иметь неприятные последствия. Изобретатели могут беспокоиться, что иногда временной интервал между моментом, когда они вытесняют предыдущего владельца патента, и менее счастливым моментом, когда их собственный патент не будет отобран кем-то другим, может быть крайне коротким. Защита патентов важна для стимулирования людей к инновациям, но слишком просто сделать ее чрезмерной, что позволит обладателям патентов почивать на лаврах. Должен соблюдаться баланс между инновациями с нуля и возможностью использования идей других людей.

СНИЖЕНИЕ НАЛОГОВ

Как вы помните, одна из причин, по которой экономисты, подобно Лукасу, были не удовлетворены моделью Солоу, заключается в том, что эта модель не дает никаких рецептов для нетерпеливых политиков. А модель Ромера дает. Очень удобно, что его рекомендации не вполне революционны. В частности, согласно Ромеру, государство должно стимулировать тяжелый труд над изобретением новых технологий, которые сделают всех более производительными. Другими словами, оно должно снижать налоги.

Ромер поддерживает Демократическую партию США. По крайней мере такие о нем ходят сплетни в среде экономистов. Его отец был демократом, губернатором Колорадо. Однако идею о том, что низкие ставки налогов могут повлиять на долгосрочный рост путем поощрения инноваций, очень полюбили республиканцы. Республиканцы, от Рейгана до Трампа, постоянно обещали снижать налоги, вечно оправдывая это тем, что данная мера способствует росту. Низкие налоговые ставки обязательно должны быть на первом месте, потому что людям, таким как Билл Гейтс, необходимы стимулы для того, чтобы много работать, быть креативными и изобрести очередной Microsoft, что сделает всех нас более производительными.

Однако так происходит не всегда. Наивысшие налоговые ставки, более 77 %, действовали в период 1936–1964 годов, причем на протяжении примерно половины данного периода они составляли более 90 %, в основном в 1950-е годы, в период правления правоцентристской администрации республиканцев. Максимальная налоговая ставка была снижена до 70 % в 1965 году более левой администрацией демократов. Впоследствии каждая администрация республиканцев пыталась снижать налоги далее, а демократов – немного повышать, хотя и с осторожностью. Интересно, что впервые за 50 лет идея повышения максимальной ставки выше 70 % обрела некоторую популярность среди демократов в 2018 году.

Тем не менее, если посмотреть на темпы роста с 1960-х годов, очевидно, что эра низких налоговых ставок, начатая Рейганом, не обеспечила ускорения. В начале деятельности администрации Рейгана была рецессия, за которой последовала фаза догоняющего роста, а затем темпы роста вернулись к нормальным значениям. Темпы роста были немного выше в годы Клинтона, а затем снизились. В целом, если посмотреть с точки зрения долгосрочной перспективы (десятилетняя скользящая средняя, которая сглаживает высшие и низшие точки деловых циклов), экономический рост был относительно стабилен с 1974 года, оставаясь между 3 и 4 % в течение всего периода. Свидетельств, что снижение налогов Рейганом, повышение максимальной ставки Клинтоном или снова снижение налогов Бушем, привели к изменению темпов долгосрочного роста, нет[340].

Конечно, как отмечал республиканец Пол Райан, бывший спикер палаты представителей Конгресса США, нет и свидетельств обратного. Многое происходило одновременно. Райан дал следующее методичное объяснение журналисту, почему так получается, что повышение налогов выглядит хорошо, а снижение – плохо:

Я бы не сказал, что эта корреляция имеет причинную обусловленность. Я бы сказал, что в период Клинтона был огромный рост технологической производительности. Во времена Клинтона убирались торговые барьеры. Он пользовался выгодами прекращения гонки вооружений <…> В годы Буша экономике, напротив, пришлось справляться с лопнувшим технологическим пузырем, трагедией 9/11, парой войн и финансовым крахом <…> Некоторые из этих событий просто произошли в тот период, они не были связаны с личностью <…> В то время как кейнсианцы утверждают, что экономика была бы в гораздо более плачевном состоянии без стимулов [которые ввел мистер Обама], мы считаем, что верна обратная позиция[341].

Пол Райан прав в одном. На основе одного только наблюдения за происходившими событиями сложно сделать вывод о том, существует ли какое-то влияние изменения налоговых ставок на рост. Действительно, возможно, что такое отношение существует, но оно скрыто другими факторами. Однако подобное отсутствие корреляции между темпами роста и налоговыми ставками можно заметить и при изучении изменений налогов в других странах. В период с 1960-х по 2000-е годы не наблюдается абсолютно никакой связи между размером снижения налогов в определенной стране и изменением темпов роста за аналогичный период[342].

В США можно рассмотреть пример отдельных штатов. В 2012 году республиканское правительство Канзаса провело существенное снижение налогов, обещая взрывной рост экономики. Однако ничего такого не произошло. В результате штат обанкротился и был вынужден снизить затраты на образование, школьная неделя была сокращена до четырех дней, а учителя объявили забастовку[343].

В недавнем исследовании Школы бизнеса имени Бута при Чикагском университете (а это место вовсе не известно своей социалистической направленностью) был применен интересный подход, чтобы выяснить, окажет ли снижение налогов, от которого выиграют богатые, большее или меньшее воздействие на экономический рост, чем снижение налогов, от которого выиграет остальная экономика. В разных штатах существует очень разное распределение доходов, а поэтому снижение налогов на богатых должно иметь очень разные последствия. В Коннектикуте, например, проживает намного больше богатых людей, чем в Мэне. Проанализировав опыт тридцати одной налоговой реформы в послевоенный период, исследование показало, что снижение налогов, от которого выигрывают 10 % самых богатых, не дает значительного роста занятости и доходов, тогда как снижение налогов, от которого выигрывают оставшиеся 90 %, дает[344].

Можно также рассмотреть вопрос о том, не ослабит ли повышение налогов рвение работников с высоким уровнем дохода. На этот вопрос можно ответить гораздо точнее, чем на вопрос о его влиянии на экономический рост в целом, так как налоговые реформы по-разному влияют на разных людей. Поэтому можно сравнить изменения в поведении людей, на которых они повлияли в большей или меньшей степени. Основное заключение из всего объема литературы было сформулировано двумя из наиболее уважаемых экспертов по данному вопросу, Эммануэлем Саэсом и Джоэлем Слемродом. Его суть сводится к тому, что «на сегодняшний день нет убедительных доказательств реальной экономической реакции на изменение налоговых ставок среди людей, находящихся в верхней части распределения доходов»[345].

К настоящему времени, похоже, достигнут консенсус между большинством экономистов о том, что низкие налоги на высокие заработки сами по себе не гарантируют экономического роста. Это нашло свое отражение в реакции ведущих экономистов, входящих в панель IGM Booth, на снижение налогов Трампом в 2017 году. Данная налоговая реформа обеспечивает серьезное и долгосрочное снижение налогов на бизнес, включая снижение налога на прибыль с 35 до 21 %. Кроме того, предусматривается снижение максимальной ставки налога на богатейших американцев до 37 % (с 39,6 %), повышение порога, с которого взымается максимальный налог, и частичная отмена налога на наследство. Для остального населения налоги снижаются существенно меньше, а большинство из них только временно. Отвечая на вопрос: «Если законопроект примут в том виде, в котором он сейчас проходит в палате представителей и сенате, будет ли ВВП США, при отсутствии других изменений в налоговой политике и политике бюджетных расходов, существенно выше через десятилетие, чем он был бы при сохранении существующей системы?» – только один человек ответил положительно, тогда как 52 % были либо не согласны, либо совершенно не согласны (остальные не были уверены, либо не ответили вообще)[346].

Несмотря на данный консенсус, в докладной записке министерства финансов о фискальном воздействии принятия законопроекта (без каких-либо оснований и подтверждений) было заявлено об увеличении годовых темпов роста на 0,7 % из-за снижения налогообложения[347]. Как им могло сойти с рук подобное заявление, не имеющее ничего общего с существующими обоснованными убеждениями? С одной стороны, это, разумеется, не единственный случай, когда администрация лгала для обоснования своего решения. Однако, с другой стороны, можно предположить, что частично общественность так легко купилась на идею о том, что снижение налогов в пользу богатых ведет к экономическому росту, так как именно это она слышала на протяжении многих лет из уст многих выдающихся экономистов предыдущей эпохи. В те дни в распоряжении экономистов было не так много данных и нормальным было рассуждать с позиции «базовых принципов», основанных на интуиции. Повторение этой мантры поколениями серьезных ученых придало ей умиротворяющий эффект колыбельной песни. Мы до сих пор слышим ее от множества бизнес экспертов, которые даже сегодня не стеснены имеющимися данными. Теперь об этом говорят с позиций «здравого смысла». Когда в нашем исследовании мы задали респондентам аналогичной панели IGM Booth вопрос, согласны ли они с тем, что снижение налогов увеличит темпы роста в течение пяти лет, 42 % респондентов ответили положительно или полностью положительно (из которых только один был экономистом). 20 % наших респондентов были не согласны, либо совершенно не согласны с этим утверждением.

Не помогло и то, что девять консервативных академических экономистов, большинство с солидной репутацией, но также относящихся к старому поколению, написали письмо с поддержкой администрации, утверждая, что темпы роста возрастут и «долгосрочный выигрыш для ВВП составит более 3 %, или по 0,3 % в год, в последующие десять лет»[348]. Незамедлительно было отмечено, что это письмо в очередной раз основывается на базовых принципах и очень избирательной выборке эмпирической литературы[349]. Однако оно настолько хорошо соотносилось с ожиданиями публики и прессы от экономистов, что звучало абсолютно справедливо.

Это обстоятельство еще раз подчеркивает настоятельную необходимость отложить в сторону идеологию и отстаивать то, с чем согласны большинство экономистов, основываясь на последних научных исследованиях. Если мы не вмешаемся в мир политики, где в основном отказались от разума, то рискуем оказаться вне игры, поэтому давайте выскажемся как можно более ясно. Снижение налогов для богатых не приводит к экономическому росту.

НЕЗАМЕТНАЯ ДЕФОРМАЦИЯ

Кроме изменений налоговой системы, происходящих хотя бы на глазах у общественности, есть еще одно очень важное изменение экономики Соединенных Штатов, которое может оказать непосредственное влияние на рост – это растущая концентрация экономической активности. Драйверами долгосрочного роста в моделях Солоу и Ромера являются технологические инновации. TFP растет потому, что люди постоянно инвестируют в новые продукты или лучшие технологии производства, а вместе с TFP растет и экономика. Тем не менее, как нам напоминают Агийон и Хоуитт, инновации не возникают из ниоткуда, кому-то необходимы финансовые стимулы, чтобы инвестировать во что-то новое.

Инновационным компаниям необходим доступ к рынкам, чтобы продавать свою продукцию. Однако есть некоторые свидетельства того, что новичкам становится все сложнее и сложнее приобретать такой доступ. На национальном уровне в большинстве секторов (включая сектор высоких технологий, но не только) все сильнее доминируют несколько компаний. В отчете Совета экономических консультантов за 2016 год, например, указывается, что доля 50 крупнейших корпораций в национальном доходе в период с 1997 по 2012 год в большинстве секторов, где они представлены, возросла[350]. Данная концентрация в значительной степени объясняется растущей долей «суперзвезд», частично в результате достаточно либерального отношения к слияниям в Соединенных Штатах[351]. Например, доля в секторальных доходах четырех крупнейших компаний возросла в каждом секторе. В сфере производства четыре крупнейших компании получали 38 % доходов в 1980 году, а в 2012 – 43 %. В секторе розничной торговли эта доля выросла более чем вдвое, с 14 до 30 %[352].

Нельзя сказать с уверенностью, что повышение концентрации негативно сказалось на потребителях. В зависимости от источника данных и методов вычислений одни экономисты находят огромное увеличение наценок[353] (разница между ценой и издержками фирмы), однако другие такого увеличения не видят. Потребителей защитило то, что в секторе розничной торговли происходило повышение концентрации на национальном уровне, но не на местном. Когда Walmart или другой супермаркет приходят в город, они вытесняют некоторые семейные магазинчики. Однако это не приводит к снижению конкуренции на рынке для конечных потребителей, так как супермаркеты предлагают большее разнообразие товаров, зачастую по более низким ценам[354]. Amazon на самом деле обострил конкуренцию между производителями за право продавать на своей платформе[355].

Тем не менее проблема растущей концентрации на национальном уровне состоит в том, что, поскольку она отражает снижение конкуренции для компаний-гигантов, концентрация фактически может приводить к уменьшению количества инноваций, так как создает более высокие барьеры для входа новых компаний в отрасль. Согласно логике Агийона и Хоуитта перспектива получения (временной) монопольной власти через систему патентов стимулирует инновации, а эти инновации, в свою очередь, проводят к появлению новых, доступных в конечном итоге для всех, технологий. Именно это приводит к росту. Однако, если монопольное положение гарантировано навеки, инновации и рост могут замедлиться. Монополист может сидеть сложа руки и никогда больше не изобретать ничего нового. Есть свидетельства, что что-то подобное происходит в настоящее время. В частности исследование выявило, что, когда в отрасли по какой-либо непредсказуемой причине срываются крупные запланированные слияния и поглощения (рассматривавший антимонопольное дело судья был недостаточно снисходителен или сделка провалилась), данная отрасль становится более конкурентной на несколько лет вперед. В отраслях с такими «промахами» наблюдается приток новых фирм, увеличение инвестиций и большее количество инноваций. Этот результат позволяет предположить, что относительно низкий рост TFP частично может быть объяснен возрастающей концентрацией[356].

ВЫХОД НА ГЛОБАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ

Даже если рост отраслевой концентрации частично объясняет замедления темпов роста в Соединенных Штатах, было бы неразумно делать вывод, что разрушение монополий само по себе восстановит быстрый рост. В конце концов, рост в Европе также был низким, а европейские регуляторы гораздо более агрессивны по отношению к монополиям. Это снова иллюстрирует то единственное, что мы безошибочно можем сказать про последние десятилетия. Мы не очень хорошо понимаем, за счет чего можно достичь постоянно высоких темпов роста. Они просто есть (или их просто нет).

Однако, если взрывного роста в богатых странах не ожидается, что они (а достаточно скоро и страны со средним уровнем доходов, такие как Китай или Чили) будут делать со своим все большим количеством изобильного капитала? Деловое сообщество, которое иногда достаточно умно, чтобы не покупаться на предназначенные для других людей идеологические призывы, некоторое время назад сосредоточилось на поиске иных способов вложения избыточного капитала. Мы заметили это около 20 лет назад, когда абсолютно неожиданно деловые люди, возможно чувствуя, что не могут рассчитывать на серьезный экономический рост на Западе, начали интересоваться теми странами, о которых мы знаем больше всего, то есть развивающимся миром. Ранее мы привыкли к тому несколько недоуменному выражению на лицах большинства деловых людей, которое появлялось, когда они узнавали, чем мы занимаемся, – изучением беднейших стран. Они явно хотели найти кого-то другого, кто знал бы что-то более полезное для них, и пытались понять, как побыстрее избавиться от нас, не вызвав обиды. Однако неожиданно пару десятилетий назад бедные страны стали интересны.

Они стали интересны, так как некоторые из этих стран быстро росли, а любое быстрорастущее место нуждается в инвестициях, возможность осуществлять которые потенциально представляет собой средство от убывающей отдачи, преследующей финансистов из богатых стран. Одним из способов предотвратить замедление роста является направление капитала в страны с высокой производительностью. Это не поможет работникам богатых стран, так как производство будет налажено не в их стране, однако по крайней мере национальный доход продолжит расти, так как собственники капитала будут получать хорошую прибыль на свои иностранные инвестиции.

НЕМНОГО ХОРОШИХ НОВОСТЕЙ

Разумеется, экономический рост для большинства экономистов и многих бизнесменов имеет также значение по причине его воздействия на благосостояние людей. Несколько последних десятилетий были относительно неплохими для беднейших людей мира. Между 1980 и 2016 годами доходы 50 % населения земли с наименьшим доходом росли намного быстрее, чем доходы следующих 49 %, которые включают практически все население Европы и Соединенных Штатов. Только у одной группы показатели лучше – это у одного процента самых богатых, богатых в уже богатых странах (плюс растущее количество супербогатых в развивающемся мире), которые получили удивительные 27 % от совокупного роста мирового ВВП. Для сравнения 50 % населения земли с наименьшим доходом получили лишь 13 % от роста мировой экономики[357].

Тем не менее возможно обманутые тем, что они видят лишь как богатые становятся все богаче, 19 из 20 американцев считают, что бедность в мире увеличилась или осталась на прежнем уровне за вышеуказанный период[358]. На самом деле число наиболее бедных (доля живущих менее чем на 1,90 долларов США по паритету покупательной способности) сократилось вдвое с 1990 года[359].

Несомненно, частично это произошло за счет экономического роста. Когда люди крайне бедны, необходим очень небольшой рост доходов, чтобы поднять их на ступень выше. Поэтому, хотя часто они получали лишь только крохи, их оказывалось достаточно, чтобы подняться выше порогового значения в 1,90 долларов в день.

Объяснение также может лежать в самом используемом определении крайней бедности, которое устанавливает слишком низкое пороговое значение. Однако последние три десятилетия характеризуются не только снижением уровня бедности. Мы также видим серьезные и важные улучшения в качестве жизни бедных. С 1990 года уровни смертности среди новорожденных и материнской смертности при родах сократились в два раза[360]. В результате с 1990 года было предотвращено более 100 миллионов смертей детей[361]. Сегодня, за исключением периодов серьезных социальных потрясений, практически все мальчики и девочки имеют доступ к начальному образованию[362], 86 % взрослых грамотны[363]. Даже смертность от ВИЧ/СПИД снижается по сравнению с пиковым значением в начале 2000-х годов[364]. Выгода от роста доходов бедных – это не просто бумажная выгода.

Задачей новых «целей устойчивого развития» является избавление от крайней бедности (живущих менее чем на 1,25 долларов в день) к 2030 году, и вполне возможно эта задача будет достигнута, или по крайней мере практически достигнута, если мир продолжит расти теми темпами, какими он растет в последнее время.

В ПОИСКАХ ВОЛШЕБНОГО ЗЕЛЬЯ РОСТА

Сказанное выше показывает, насколько важен экономический рост для беднейших стран. Для тех, кто верит в модели Солоу или Ромера, крайняя бедность, наблюдаемая до сих пор в мире, представляет собой трагическую растрату, так как из нее легко выбраться. Согласно модели Солоу, бедные страны имеют возможность ускорить темпы роста за счет сбережений и инвестиций. В ответ на тот факт, что бедные страны не растут быстрее богатых, модель Ромера говорит нам, что это является следствием их неправильной политики.

Как писал Ромер в 2008 году: «Знаниями, необходимыми для значительного улучшения качества жизни граждан бедных стран, уже обладают развитые страны».

Он предлагает свой рецепт роста:

Если бедная страна инвестирует в образование и не разрушает стимулы граждан для заимствования идей у всего остального мира, то она может быстро получить преимущества от имеющейся в общем доступе части всемирного запаса знаний. Если, кроме вышеуказанного, страна будет также стимулировать внедрение внутри своих границ охраняемых частных идей – например, защищая иностранные патенты, авторские права и лицензии, разрешая прямые иностранные инвестиции, защищая права собственности и избегая жесткого регулирования и высоких предельных налоговых ставок – ее граждане скоро смогут заниматься самой современной производственной деятельностью[365].

Это очень похоже на обычную мантру правых: низкие налоги, меньше регулирования, меньше государственного вмешательства в целом, кроме, может быть, образования и защиты частной собственности. Все это было хорошо знакомо к 2008 году, когда Ромер написал этот пассаж, настолько, чтобы отнестись к нему скептически.

В 1980-е и 1990-е годы одним из любимых эмпирических упражнений специалистов в области экономического роста стали межстрановые регрессии роста. Подобные регрессии применялись для прогнозирования роста на основе множества данных – от образования и инвестиций до коррупции и неравенства, культуры и религии, расстояния до моря или до экватора. Идея заключалась в том, чтобы обнаружить, что в политике государства может помочь предсказать (и желательно повлиять на) экономический рост. Однако литература в данной области в конце концов уперлась в стену.

Возникло две проблемы. Во-первых, как убедительно показал громогласный скептик способности «экспертов» дать какой-либо рецепт для достижения экономического роста Билл Истерли, темпы роста в одной и той же стране значительно меняются от десятилетия к десятилетию без видимых изменений каких-либо параметров[366]. В 1960-х и 1970-х годах Бразилия была на первых местах по темпам роста в мире, однако начиная с 1980 года рост практически прекратился на два последующих десятилетия, пока снова не возобновился в 2000-х, после чего снова остановился после 2010 года. Индия, являвшаяся для Лукаса образцом не способной к росту страны, начала расти быстрее примерно тогда, когда Лукас писал свою знаменитую работу, процитированную нами выше, где удивлялся тому, почему в Индии такие низкие темпы роста. В последние тридцать лет Индия стала одной из мировых звезд роста. Рост в тех странах, которым, согласно Лукасу, Индии нужно было подражать, Индонезии и Египте, наоборот замедлился. Бангладеш, который Генри Киссинджер в 1970-е годы охарактеризовал знаменитой фразой «безнадежный случай» («basket case»), рос на 5 % в год и более в 1990-е и 2000-е годы, а в 2016 и 2017 годах рост там составил более 7 %, что позволило Бангладеш оказаться в двадцатке стран с самыми быстрыми темпами роста в мире.

Во-вторых, возможно более фундаментальной проблемой стало то, что подобные попытки обнаружения факторов, предсказывающих рост, имеют очень мало смысла. На страновом уровне почти все частично является продуктом чего-то другого. Возьмем, например, образование, один из факторов, который выделялся в ранней литературе о межстрановом росте. Очевидно, что образование отчасти является продуктом эффективности государства в области управления школами и финансирования образования. Государство, успешно справляющееся с предоставлением образования, вероятно, способно справиться и с другими задачами. Возможно, что в тех же странах, где учителя регулярно ходят на работу, лучше окажутся и дороги. Если мы обнаруживаем, что рост выше в странах с более высоким уровнем образования, то это может быть связано с иными политическими мерами. И, конечно, вероятно, что люди больше заинтересованы в образовании своих детей, когда в экономике все хорошо, поэтому возможно, что этот экономический рост приводит к росту уровня образования, а не наоборот.

В более широком смысле как страны, так и их политика различаются настолько сильно, что в результате мы пытаемся объяснить рост бо`льшим числом факторов, чем количество самих стран, включая те, о которых мы не имеем никакого понятия или которые не можем измерить[367]. Следовательно, ценность этих упражнений очень сильно зависит от того, насколько мы верим в анализируемый нами набор переменных. Мы считаем, что если возможностей для проверки нашего выбора очень мало, то единственной разумной позицией будет забыть о подобном проекте.

Вышесказанное не означает, что мы ничему не научились. Некоторые наиболее удивительные результаты были получены при попытках четко разделить причины и следствия. Больше всего поражают выводы двух классических статей Дарона Асемоглу, Саймона Джонсона и Джима Робинсона (этих соавторов любовно называют аббревиатурой AJR)[368]. Они показали, что те страны, где в ранние годы европейской колонизации наблюдалась высокая смертность среди первых поселенцев, находятся в плохом состоянии и в настоящее время. AJR доказывают, что это объясняется тем, что европейцы предпочитали не переселяться в подобные места, а вместо этого создавали там эксплуататорские колонии, организовывая местные институты таким образом, чтобы небольшое число европейцев могло господствовать над огромным туземным населением, которое трудилось, выращивая сахарный тростник или хлопок или добывая алмазы, – затем европейцы продавали все это на международном рынке. Напротив, в изначально относительно малонаселенных местах (например, в Новой Зеландии и Австралии), где смертность колонистов от малярии и других болезней была низкой, европейцы поселялись в большом количестве. В результате в таких местах устанавливались и развивались европейские институты, которые в конечном итоге стали основой современного капитализма. AJR показывают, что смертность поселенцев несколько столетий назад представляют отличную основу для прогноза, например, того, насколько благоприятными для бизнеса являются современные институты в конкретной стране. Как правило, значительно богаче те страны, где когда-то был низкий уровень смертности среди колонистов, а сегодня – благоприятная для бизнеса среда.

Хотя исследование AJR и не доказывает, что благоприятная для бизнеса среда вызывает рост (причиной роста могла быть, например, культура, которую принесли европейцы или политические традиции, или вообще что-то абсолютно другое), однако оно представляет иллюстрацию того, что некоторые очень долгосрочные факторы влияют на успешность экономики. Подобный широкий подход был подтвержден и множеством других исследований. На самом деле в некотором смысле именно на этом всегда настаивали историки.

Но какой из этого следует вывод о том, что страны могут сделать здесь и сейчас? Мы узнали, что для высокого экономического роста в современную эпоху полезно быть в период с 1600 по 1900 год малонаселенной страной с меньшей заболеваемостью малярией, куда массово переселялись европейцы (хотя это являлось слабым утешением для туземного населения страны в то время). Означает ли это, что нужно пытаться привлечь европейских поселенцев в сегодняшнем сильно изменившемся мире? Почти наверняка нет. Жестокое безразличие к местным традициям и жизни, которое позволило поселенцам распространить свои институты в досовременный период, вряд ли возможно сегодня (и слава богу).

Кроме того, исследование AJR не говорит нам также и о том, окажет ли сегодня положительное воздействие установление определенного набора институтов, так как их данные свидетельствуют об институциональной разнице, которая уходит корнями в события, произошедшие несколько столетий назад. Означает ли это, что институты должны развиваться несколько столетий, чтобы стать эффективными? (В конце концов, современная Конституция США очень сильно отличается от буквального смысла изначального документа, так как ее обогатили 200 лет правовой практики, общественных дебатов и народного участия.) Если это так, то гражданам Кении или Венесуэлы остается просто ждать?

Более того, оказывается, что для стран с примерно одинаковым уровнем благоприятности для бизнеса, ни один из общепринятых показателей хорошей макроэкономической политики (таких как открытость для международной торговли, низкий уровень инфляции и так далее – то есть именно то, что предлагал странам Ромер) не предсказывает размер ВВП на душу населения[369]. И наоборот, хотя действительно, страны с «плохой» политикой растут медленнее, чаще всего в них «хуже» институты по используемым в литературе показателям (например, они менее благоприятны для бизнеса), а поэтому непонятно, объясняются ли их экономические проблемы плохой политикой или какими-либо побочными эффектами слабых институтов. Почти не существует доказательств того, что политика оказывает независимое воздействие, которое перевешивало бы эффекты качества институтов.

К чему же мы пришли? Кажется достаточно ясным, что нужно избегать: гиперинфляции, чрезмерно переоцененных фиксированных курсов национальной валюты, коммунизма по советскому, маоистскому или северокорейскому образцам или даже полного контроля государства над частными предприятиями, подобного тому который был в Индии в 1970-е годы, когда государство владело самыми разными производствами – от кораблей до обуви. Однако это не помогает нам ответить на те вопросы, которые возникают сегодня в большинстве стран, учитывая, что ни одна из них, возможно, кроме венесуэльских безумцев, похоже, не очень заинтересована в любом из этих крайних вариантов. Что хотят знать, например, во Вьетнаме или Мьянме, так это то, должны ли они стремиться подражать китайской экономической модели, учитывая ее ошеломляющий успех, или следовать северокорейской модели.

Проблема состоит в том, что, хотя экономика Китая во многом рыночная, как и экономики Вьетнама и Мьянмы, китайский подход к капитализму весьма далек от классической англосаксонской модели и даже ее европейского варианта. В 2014 году государство владело 75 из 95 китайский компаний, вошедших в рейтинг 500 крупнейших мировых компаний по версии журнала Fortune (Fortune Global 500), хотя они и организованы как частные корпорации[370].

Большинство банков в Китае принадлежит государству. Государство как на национальном, так и на местном уровнях играет центральную роль в решении вопросов о том, как должны распределяться кредиты и земля. Оно также решает, кому и куда переезжать, регулируя таким образом предложение рабочей силы для различных отраслей промышленности. Курс национальной валюты на протяжении около 25 лет был занижен, за счет кредитования Соединенных Штатов на миллиарды долларов под почти нулевые процентные ставки. В сельском хозяйстве местные власти решают, кто получает право на использование земли, так как вся земля принадлежит государству. Если это капитализм, то он точно окрашен в китайские цвета.

На самом деле, несмотря на все восхищение китайским чудом в наши дни, в 1980-е годы и даже в начале 1990-х его предсказывали очень немногие экономисты. Теперь же очень часто случается, что в конце наших выступлений кто-нибудь задает вопрос о том, почему бы той или иной стране, о которой мы рассказывали, просто не скопировать китайский опыт. Однако совсем не ясно, какой именно части китайского опыта нам надо подражать. Должны ли мы начать с Китая Дэн Сяопина – абсолютно нищей страны со сравнительно хорошими системами образования и здравоохранения и очень равномерным распределением доходов? Или с «культурной революции», отважной попытки стереть все культурные преимущества прежних элит и поставить всех в равные условия? Или с вторжения Японии в 1930-х годах и того удара, который она нанесла по китайской гордости? Или с 5000 лет китайской истории?

Подобные вопросы возникают и в отношении опыта Японии и Южной Кореи, где правительства изначально проводили активную промышленную политику (и в некоторой степени проводят ее и сейчас), решая, производство каких товаров следует развивать для экспорта и, в более широком смысле, в какие отрасли должны идти инвестиции. Или Сингапура, где каждый должен был разместить существенную часть своих заработков в центральный резервный фонд, чтобы государство могло использовать эти сбережения для строительства жилой инфраструктуры.

Во всех вышеуказанных случаях дебаты среди экономистов сводились к тому, происходил ли рост по причине выбора конкретной нетрадиционной политики или вопреки этому выбору. Вполне предсказуемо, в каждом случае дискуссия ничем не заканчивалась. Странам Восточной Азии просто повезло или из их успеха действительно можно извлечь полезный урок? Быстрое развитие в этих странах началось после того, как они были опустошены войнами, поэтому частично оно могло просто объясняться естественным восстановительным ростом. Те, кто считает, что опыт стран Восточной Азии доказывает преимущество того или иного подхода, – мечтатели. Доказать это невозможно.

Суть в том, что во многом, как и в случае богатых стран, у нас нет готового рецепта для достижения роста в беднейших странах. Кажется, даже эксперты приняли это. В 2006 году Всемирный банк предложил Нобелевскому лауреату Майклу Спенсу возглавить Комиссию по росту и развитию (неофициально известная как Комиссия по росту). Спенс сначала отказался, однако убежденный энтузиазмом своих потенциальных коллег, весьма уважаемой группы, в которую входил Роберт Солоу, он все-таки согласился. При всем том в составленном в итоге отчете было признано, что нет никаких общих принципов и никакие два примера роста не похожи друг на друга. Билл Истерли, возможно, не слишком мягко, но достаточно точно охарактеризовал их заключение следующим образом:

После двух лет работы комиссии, в состав которой входили 21 мировой лидер и эксперт, создания рабочей группы из 11 членов, привлечения 300 академических экспертов, проведения 12 семинаров и 13 консультаций и располагая бюджетом в 4 миллиона долларов на вопрос о том, как достичь высоких темпов роста, эксперты ответили примерно так: мы не знаем, но доверяем экспертам в этом разобраться[371].

РАЗРАБОТКА ЧУДЕС?

Молодые социальные предприниматели, купающиеся в энтузиазме Кремниевой долины, возможно, не читали отчета Спенса. По их мнению, нам известно, что нужно для роста в странах развивающегося мира, – просто внедрять современные технологии, главенствующую роль среди которых играет интернет. Марк Цукерберг, руководитель Facebook, является ярым сторонником того, что доступ к интернету оказывает огромное позитивное воздействие, что нашло свое отражение в сотнях докладов и меморандумов. В одном из таких докладов, который был составлен консалтинговой фирмой Dalberg, говорится, что «интернет обладает огромной бесспорной силой, способствующей экономическому росту и социальным изменениям [курсив наш]» в Африке[372].

Данный факт, очевидно, представляется им настолько бесспорным, что авторы доклада не утруждают себя и не стремятся подтвердить его убедительными доказательствами, что разумно, так как подобных доказательств не существует. В конце концов, нет свидетельств и того, что изобретение интернета привело к новой эпохе роста в развитых странах. Основное издание Всемирного банка, Доклад о мировом развитии, в 2016 году было посвящено цифровым дивидендам – авторы этого текста долго ходят вокруг да около, но в конечном итоге приходят к выводу, что долгосрочное воздействие интернета все еще является предметом споров[373].

Интернет – это лишь одна из тех технологий, которые, как верят энтузиасты, могут быть коммерчески успешны и выступать при этом мотором роста бедных стран. Список «нижних ступеней пирамиды» инноваций, которые должны изменить жизнь бедных и способствовать росту, довольно длинный. Вот некоторые из них: безвредные (менее вредные) кухонные плиты, телемедицина, компьютеры с механической зарядкой аккумулятора, наборы для быстрого определения наличия мышьяка в воде.

Общей чертой всех таких технологий (кроме интернета) является то, что они разрабатывались либо «бережливыми» инженерами, например из D-лаборатории Массачусетского технологического университета (MIT D-lab), либо предпринимателями, финансируемыми известным «социальным» венчурным фондом Acumen. За этим и другими подобными фондами стоит правдоподобная идея, согласно которой одна из причин бедности развивающихся стран состоит в том, что технологии, разработанные на севере, не подходят для них. Такие технологии подразумевают использование слишком большого количества энергии, слишком большого числа образованных рабочих, слишком дорогого оборудования и так далее. Кроме того, они часто разрабатываются монополиями на севере, а югу приходится платить за их использование. Юг нуждается в собственных технологиях, а для этого необходим капитал, который невозможно получить рыночным способом. Возможно, это препятствует экономическому росту во многих странах и именно эту брешь пытается заполнить фонд Acumen.

Хотя фонд Acumen позиционирует себя как абсолютно новый тип организации, в качестве не благотворительного, а венчурного фонда для беднейших стран, технологически ориентированный подход к росту уходит корнями в 1960-е годы, когда в мире оказания международной помощи доминировали инженеры, которые потерпели крах в своих попытках преодоления «инфраструктурного» разрыва путем выдачи огромных займов бедным странам на строительство плотин и железных дорог, что должно было помочь им догнать богатые страны. Несмотря на отсутствие доказательств того, что это помогло экономическому росту в бедных странах, увлечение электрификацией как источником роста и развития никогда по-настоящему не исчезало. В настоящее время Эквадор испытывает серьезные финансовые затруднения из-за кредита Китая на строительство огромной плотины, которая так и не была полностью введена в эксплуатацию. Кредиты, которые выдаются фондом Acumen, меньше и выдаются частным акторам, а не правительствам, однако мечта также состоит в том, что инженеры смогут справиться с мировыми проблемами. Одним из ключевых секторов для фонда Acumen является электроэнергетика. Идеальным источником энергии теперь считаются не большие плотины, а гранулы из спрессованной шелухи зерновых, солнце, последняя же «крутая» идея состоит в том, что можно развивать более дешевые «автономные» решения для охвата бедных сообществ. В целом электрификация находится в центре внимания уже более 50 лет.

Однако на самом деле изобрести подходящие технологии, которые будут еще и прибыльными в бедной стране, непросто. Значительная часть проектов, финансируемых фондом Acumen, проваливается. Эмпирическое правило в мире социального инвестирования состоит в том, что срабатывает 10 % венчурных проектов (остальные сворачиваются) и только 1 % достигает значительных масштабов. Проблема, скорее, заключается в том, что трудно распознать новые, меняющие жизнь, товары и услуги, а попытки сделать это часто сталкиваются с разочаровывающим отсутствием интереса со стороны тех людей, чьи жизни предполагается изменить.

Электрификация представляет убедительный пример. В недавнем рандомизированном контролируемом исследовании в Кении ученые в партнерстве с Управлением по электрификации сельских районов Кении предложили подключение к электричеству по разным ценам в разных общинах. Спрос резко падал при увеличении цены и жители деревень не хотели платить ту цену, которая даже близко не позволила бы покрыть затраты на подключение к электросети (не говоря уже о ее строительстве)[374].

Мир «бережливой» инженерной мысли изобилует примерами похожих неудач, от ноутбука за 100 долларов для развития образования во всем мире (который на самом деле стоит 200 долларов и, как показала практика, никак не влияет на то, чему на самом деле учатся дети)[375] до кухонных плит, в меньшей степени загрязняющих окружающую среду, которые никому оказались не нужны[376], различных технологий очистки воды[377] и инновационных туалетов[378]. Как представляется, во многом проблема состоит в том, что подобные инновации придумываются на пустом месте, они недостаточно связаны с теми жизнями, которые призваны изменить. В их основе зачастую лежат разумные идеи и остается вероятность, что они однажды сработают, однако в такую перспективу достаточно трудно поверить.

РЫБОЛОВСТВО С МОБИЛЬНЫМИ ТЕЛЕФОНАМИ

Основная идея всех обсужденных нами теорий экономического роста заключается в том, что ресурсы постепенно распределяются так, чтобы использоваться наиболее производительным способом. Эта гипотеза естественна, если рынки работают идеально. Лучшие компании должны нанимать лучших работников. Наиболее плодородные участки земли должны наиболее интенсивно использоваться в сельском хозяйстве, тогда как наименее производительные должны использоваться в сфере промышленности. Люди, у которых есть свободные деньги, должны давать их в долг лучшим предпринимателям. Данное допущение позволяет специалистам в области макроэкономики говорить о запасе «капитала» или «человеческого капитала» в экономике. Вопреки очевидности они представляют экономику как гигантскую машину, где ресурсы используются наилучшим образом, а каждое отдельное предприятие является винтиком хорошо работающего механизма.

Однако так происходит не всегда. В экономике сосуществуют производительные и непроизводительные фирмы, а ресурсы не всегда используются там, где это наиболее эффективно.

Недостаточное освоение доступных технологий представляет проблему не только для бедных домохозяйств, но и для промышленных предприятий развивающихся стран. Во многих случаях лучшие фирмы отрасли используют новейшие мировые технологии, но другие фирмы этого не делают, даже когда это кажется экономически целесообразным[379]. Часто это происходит из-за слишком малого масштаба производства. Например, до недавнего времени типичным производителем одежды в Индии был портной, который шил одежду под заказ по размеру в собственной мастерской, а не фирма, выпускающая массовый продукт. TFP была низкой, так как портные использовали неправильные технологии, но они это делали потому, что портняжные мастерские были слишком малы, чтобы выиграть от внедрения лучших технологий. В некотором смысле загадка заключается в том, почему подобные фирмы вообще существуют.

Таким образом, технологические проблемы развивающихся стран состоят не столько в недоступности прибыльных технологий, сколько в том, что их экономика не использует доступные ресурсы наилучшим образом. И это касается не только технологий, но и земли, капитала и талантов. В некоторых фирмах работает больше сотрудников, чем это необходимо, тогда как другие не могут найти работников. Некоторые предприниматели, имеющие отличные идеи, не могут найти финансирование, тогда как другие, не особенно хорошо ведущие дела, продолжают свою деятельность – все это экономисты называют нерациональным распределением ресурсов.

Яркий пример нерационального распределения ресурсов демонстрирует воздействие появления мобильных телефонов на рыболовство в штате Керала в Индии. Рыбаки в Керале должны были отправляться на рыбалку рано утром и возвращаться на берег до десяти, чтобы продать улов. До появления мобильных телефонов они причаливали к ближайшему берегу, где и встречались с покупателями. Торговля шла, пока не оставалось ни одного покупателя или пока не заканчивалась рыба. Так как улов достаточно сильно менялся изо дня в день, в некоторых местах оставалось большое количество невостребованной рыбы, тогда как в других часто оставались неудовлетворенные покупатели. Это является ярким примером нерационального распределения ресурсов. Когда появились мобильные телефоны, рыбаки стали их использовать, чтобы выяснить, куда лучше причалить. Они отправлялись туда, где было много покупателей и немного рыбаков. В результате выброшенной рыбы практически не стало, а цены стабилизировались, что улучшило положение как покупателей, так и продавцов[380].

Впрочем, эта история имеет продолжение. Главным инструментом рыбака является лодка, а хорошие лодки дольше находятся в работоспособном состоянии, чем плохие. Технология производства рыбацких лодок неизменна, но некоторые мастера делают их намного лучше, чем другие. До появления мобильных телефонов рыбаки покупали свои лодки у ближайшего мастера. Однако, когда они начали причаливать к разным берегам, чтобы продать рыбу, они обнаружили, что где-то есть мастера лучше, и стали заказывать лодки у них. В результате лучшие мастера стали получать больше заказов, а худшие были вынуждены прекратить свою деятельность. Среднее качество лодок повысилось также за счет того, что лучшие лодочные мастера получили больше заказов и смогли более эффективно использовать имеющуюся у них инфраструктуру, на лодки снизились цены. Степень нерациональности распределения снизилась, так как производящие лодки работники стали эффективнее использовать оборудование, дерево, гвозди и канаты[381].

Объединяет эти истории тот факт, что коммуникационный барьер приводил к нерациональному распределению ресурсов. При улучшении коммуникации те же самые ресурсы стали использоваться лучше, что увеличило TFP, так как при тех же затратах ресурсов производство выросло.

Нерациональное распределение ресурсов широко распространено в развивающихся экономиках. Возьмем пример города Тируппур на юге Индии, столицу производства футболок, с которым мы уже встречались в третьей главе[382]. В Тируппуре есть два вида предпринимателей: те, кто туда переехал, чтобы заняться производством футболок, и те, кто родился и вырос в этой местности. Последние почти все являются детьми богатых местных фермеров (принадлежащих к кастовому сообществу гаундер), которые хотят изменить сферу деятельности. Приезжие обычно лучше местных в производстве футболок, у многих есть семейные связи в этом бизнесе. Возможно в результате этого фирмы приезжих производят тоже самое количество футболок, используя меньше оборудования, а их фирмы растут намного быстрее.

В совместной работе Абхиджита с Кайваном Мунши было показано, что, несмотря на более высокую производительность, фирмы приезжих меньше по размеру и менее оборудованы, чем фирмы местных жителей. Местные фермеры вливали деньги в фирмы своих детей, вместо того чтобы вложить их «эффективно»: дать взаймы приезжим, а полученный доход передать сыновьям. В результате эффективные и неэффективные фирмы могут сосуществовать в одном городе[383].

Когда Абхиджит спросил, почему они предпочитают спонсировать своих сыновей, вместо того чтобы дать взаймы более талантливым приезжим и жить на полученные деньги, фермеры объяснили, что не могут быть уверены, что вернут свои деньги назад. В отсутствие хорошо работающего финансового рынка они предпочитали отдавать деньги своим неумелым сыновьям и получать более низкую отдачу, но с относительно меньшими рисками. Возможно также, что они чувствовали обязанность дать сыновьям не только наличные деньги, но и ресурсы для того, чтобы достойно зарабатывать.

Семейные предприятия распространены по всему миру (от небольших ферм до больших семейных групп) и они не всегда полностью подчинены «экономическим» стимулам. Фирмы передаются сыновьям, хотя дочери могли бы управлять ими лучше[384], все удобрение идет на участок одного человека (мужчины), хотя имело бы смысл распределить его между всеми полями[385]. Конечно, это относится не только к небольшим фермерским хозяйствам в Буркина-Фасо или семейным предприятиям в Индии или Таиланде, но и к фирмам в Соединенных Штатах. Из 335 преемников руководителей семейных фирм, изученных исследователями, 122 были «семейными преемниками», а новый руководитель был ребенком или супругом прежнего руководителя (зачастую основателя или ребенка основателя предприятия). В день смены руководства доходность компаний на фондовом рынке, пригласивших на должность руководителя человека со стороны, резко росла, а при назначении «своего» человека этого не происходило. Рынок приветствует назначение людей со стороны и, видимо, не зря. Фирмы, в которых на должность руководителя назначался член семьи, существенно ухудшали показатели своей деятельности в последующие три года, по сравнению с фирмами, в которых на должность руководителя назначался человек со стороны. Так, в этот период рентабельность их активов падала на 14 %[386].

Из вышесказанного мы можем сделать вывод о том, что ресурсы не будут автоматически использоваться наилучшим образом. Если этого не происходит в рамках семьи или города, явно можно не ожидать этого и в масштабах всей страны. Нерациональное распределение ресурсов приводит к снижению производительности в целом. Отчасти причина бедности беднейших стран в том, что они хуже распределяют ресурсы. Оборотной стороной этого является наличие возможности экономического роста просто за счет более рационального распределения имеющихся ресурсов. В последние несколько лет специалисты в области макроэкономики потратили много усилий, чтобы подсчитать, каких темпов роста можно достичь за счет лучшего распределения ресурсов. Подобные расчеты сложно провести идеально, однако результаты очень обнадеживающие. По некоторым очень известным оценкам, в 1990 году только перераспределение ресурсов в определенных отраслях могло повысить TFP в Индии на 40–60 %, а TFP в Китае на 30–50 %. Если же ресурсы могли бы быть распределены за пределами этих отраслей, то можно с уверенностью сказать, что значения были бы еще выше[387].

Кроме того, есть еще один вид незамечаемого нами нерационального распределения ресурсов – это те отличные идеи, которые никогда не будут реализованы. Учитывая, что венчурный капитал гораздо более активен в поиске новых идей в Соединенных Штатах, чем в Индии, вполне вероятно, что Индия также теряет множество своих невоспетых гениев.

СТОИТ ЛИ РАССЧИТЫВАТЬ НА БАНКИ?

Как возникает нерациональное распределение ресурсов? Индийские фирмы растут гораздо медленнее американских, однако вероятность их закрытия ниже[388]. Другими словами, экономика Соединенных Штатов – это экономика «взлетов и падений», где люди постоянно пытаются пробовать что-то новое, а затем либо преуспевают, либо терпят крах через несколько лет. Индийская экономика, напротив, слишком инертна – хорошие фирмы не растут, а плохие не умирают.

Эти факты, вероятно, тесно взаимосвязаны: факт того, что хорошие фирмы не могут расти достаточно быстро, также помогает объяснить, почему плохие фирмы могут выжить. Если лучшие фирмы растут быстро, то это способствует снижению цен, что приводит к вытеснению всех, кто недостаточно эффективен, чтобы зарабатывать деньги даже при снижении цен. По той же логике хорошие фирмы будут способствовать повышению заработной платы и затрат на сырье, ухудшая положение плохих фирм. Напротив, если размеры фирм остаются небольшими и они удовлетворяют только местный спрос, то менее эффективные фирмы могут легко выжить и работать на соседний рынок.

Одним из естественных виновников такого положения дел является рынок капитала. Он играет заметную роль в примере с Тируппуром, где наиболее производительные предприниматели в наиболее производительном кластере производства футболок в Индии не могут занять достаточно средств, чтобы догнать по размеру менее производительные местные фирмы. Оценки показывают, что в Индии и Китае простое перераспределение капитала между фирмами могло бы убрать разрыв в TFP, созданный нерациональным распределением ресурсов[389].

Данная интерпретация согласуется с общим мнением, что банковские сектора Китая и Индии имеют серьезные проблемы. Индийские банки известны своим стремлением предоставлять займы только первоклассным заемщикам (как правило, упуская тот факт, что вчерашние первоклассные заемщики сегодня могут находиться на грани банкротства). Китайские банки претерпели серьезные реформы с 1990-х годов, целью которых было обеспечение доступа различным акторам и совершенствование управления государственными банками, однако «большая четверка» государственных банков до сих пор склонна кредитовать сомнительные проекты, если они пользуются политической поддержкой[390]. Поиск денег остается сложной задачей для молодых и амбициозных предпринимателей с хорошими идеями, но без влиятельных друзей.

У индийских банков во многом схожие проблемы, кроме того, по общему мнению, в них слишком много сотрудников. Чрезмерное количество работников приводит к тому, что банки вынуждены устанавливать слишком большую вилку между кредитной ставкой для фирм и процентной ставкой по депозитам, если они хотят быть безубыточными. В результате кредитные ставки в Индии выше, чем в остальном мире[391], несмотря на очень низкий доход по депозитам[392]. Это также препятствует инвестициям со стороны тех, кто нуждается в заемных средствах, и дает преимущество тем, у кого есть богатые родственники, как в случае с фермерами из Тируппура. Плохие банки снижают эффективность с обеих сторон. Из-за них норма сбережений ниже, чем могла бы быть, а сбережения плохо управляются.

Кроме того, компаниям необходим венчурный капитал, который, в отличие от банковского финансирования, защищает их, когда они попадают в беду. Эту задачу выполняет рынок ценных бумаг, однако китайскому рынку ценных бумаг еще нужно завоевать доверие, а на индийском, хотя он старше и лучше управляется, до настоящего времени все еще доминируют лишь первоклассные ценные бумаги.

Плохо развитый рынок земли является еще одним фактором, препятствующим росту компаний. Чтобы развиваться, производственной фирме нужно больше земли и зданий для размещения нового оборудования и работников. Кроме того, земля и здания могут использоваться в качестве залога по кредитам. Плохое функционирование рынка земли становится огромной проблемой. Очень распространенным примером является то, что во многих странах право собственности на землю и другое имущество часто оспаривается. Лицо А предъявляет требования на землю лица В, на землю накладывается судебный запрет, и обычно для разрешения спора требуются годы. Недавнее исследование показывает, что в Индии земля и здания играют большую роль в нерациональном распределении ресурсов[393]. Факт в том, что примерно в половине округов Индии более производительные фирмы располагают меньшим количеством земли и зданий, чем менее производительные! Очевидно, это представляет большую проблему для многих стран, где права собственности не очень четко определены.

ЖИВЕМ ТОЛЬКО РАЗ

Однако есть и другие, скорее психологические, причины, по которым лучшие фирмы не побеждают в Индии, Нигерии или Мексике. Возможно, владельцам нравится идея оставить сыну работающий бизнес или они предпочитают избегать рисков внешнего контроля, возникающего при внешнем финансировании. Например, размещение акций на фондовом рынке требует учреждения независимого совета директоров, который может помешать планам преемственности.

В конечном счете вполне возможно, что собственники не настолько заботятся о росте, чтобы поставить на него все, что у них есть. Если никто больше быстро не растет, у собственников отсутствует риск быть вытесненными из бизнеса. У них есть достойный уровень жизни и занятие. Для чего создавать стрессовую ситуацию, пытаясь расти? Очень интересное недавнее исследование рассматривает неэффективность управления в индийских фирмах[394]. С точки зрения американских норм эффективного менеджмента фирмы в развивающихся странах управляются ужасно. От этого можно даже отмахнуться, как от предубеждения против других способов управления. В частности индийцы очень гордятся тем, как они ведут бизнес при недостатке ресурсов, они называют это jugaad[395]. Подобный способ ведения бизнеса требует изобретательности при использовании того, что у тебя есть, и, возможно, менеджеры ее проявляют. Однако они терпят неудачу в том, что кажется им не имеющим смысла. Например, мусор может копиться на полу магазина до тех пор, пока это не станет пожароопасным. Или неиспользованные материалы упаковывают в мешки и отправляют на склад, однако никто не ведет их учет, поэтому практически невозможно использовать их впоследствии. Когда исследователи, один из которых являлся бывшим консультантом по менеджменту, отправили для работы в течение пяти месяцев с менеджерами случайно выбранных фирм команду высокооплачиваемых консультантов (на безвозмездной основе), прибыль каждой из них возросла на 300 000 долларов, что было не так мало даже для таких относительно крупных фирм. При этом большинство изменений были относительно простыми, как например учет запасов или избавление от мусора. Сложно понять, почему менеджерам, если они хотят повысить прибыль, необходима достаточно дорогостоящая внешняя помощь (если бы они оплачивали консультационные услуги, то они обошлись бы в 250 000 долларов). Они выполняют очевидные действия, если кто-то укажет на них и пристыдит за бездействие, однако, если их предоставить самим себе, они этого не делают. Должно быть, собственники не особо и стремятся делать все, что в их силах.

ОЖИДАНИЕ ДЛИНОЮ В ВЕЧНОСТЬ

Компаниям необходима также рабочая сила. Можно предположить, что по крайней мере это не будет проблемой в бедной стране с переизбытком рабочей силы, однако это не так. Даже неквалифицированные работники из Ориссы, одного из самых бедных штатов Индии, будут работать только за ту оплату, которую считают справедливой, даже если альтернативой будет отсутствие работы. Работники, принимающие более низкую оплату, будут наказаны другими[396].

Согласно Выборочному национальному исследованию, проведенному в 2009 и 2010 годах в Индии, не работали 26 % всех мужчин в возрасте от 20 до 30 лет, проучившихся 10 лет и больше. Причиной этому было не отсутствие рабочих мест – доля неработающих мужчин в возрасте от 20 до 30 лет, проучившихся менее 8 лет, составляла всего 1,3 %. Кроме того, доля неработающих, проучившихся не менее 10 лет, в возрасте больше 30 лет составила около 2 %[397]. Мы наблюдаем похожую картину в 1987, 1999 и 2009 годах, поэтому нельзя сказать, что молодым людям сегодня сложнее найти работу[398].

Работы много, но эта работа не устраивает молодых людей. В конечном итоге они соглашаются на работу, от которой отказались будучи моложе, возможно из-за того, что экономические стимулы с возрастом становятся сильнее (их родители, кормящие и дающие кров, выходят на пенсию или уходят из жизни, или они начинают думать о браке), а число вариантов для трудоустройства снижается (в частности, должности в государственных органах имеют ограничения по предельному возрасту и часто как раз около 30 лет).

Эстер обнаружила нечто подобное в Гане. Немногим более 10 лет назад около 2000 подростков сдали (сложный) экзамен, необходимый для поступления в высшую среднюю школу в Гане (соответствует примерно 10–12 классам), однако не продолжили обучение из-за нехватки средств[399]. Треть из них были выбраны случайным образом и получили предложение о полном обеспечении на время обучения в средней школе. Перед тем как отобрать получателей этой стипендии, Эстер и соавторы провели опрос среди родителей о том, какую экономическую выгоду смогут получить их дети от обучения. В целом родители были оптимистичны. В среднем они считали, что их сын или дочь могли бы зарабатывать почти в четыре раза больше после окончания школы в сравнении с заработком, который они могли бы получить без образования. Более того, они считали, что эти выгоды появятся по причине лучшего доступа к рабочим местам в государственных учреждениях, например преподавателями или медицинскими сестрами. Учитывая эти надежды, неудивительно, что три четверти детей, которым была предложена стипендия, ухватились за эту возможность и окончили среднюю школу, в отличие от примерно половины детей, не получивших обеспечения. С тех пор Эстер и ее коллеги следили за прогрессом этих подростков, интервьюируя их раз в год. Они обнаружили много позитивных моментов – подростки узнали в школе много полезного и во многом изменили свой стиль жизни, все они лучше справились с тестом на способность применения знаний в конкретных ситуациях, а девушки не так быстро выходили замуж и заводили меньше детей.

Тем не менее плохой новостью стало то, что влияние образования на средний заработок оказался не столь большим. Исключение составили те несколько человек, которые получили рабочие места в государственных учреждениях. Родители оказались правы в одном: обучение в средней школе на самом деле необходимо для поступления в высшие учебные заведения, окончание которых позволяет выпускникам получить желанную работу. Выпускники средних школ с более высокой вероятностью могли стать учителями, получить должности в государственных учреждениях или получить работу с дополнительными бонусами и фиксированной заработной платой в частных фирмах. Однако в чем они ошиблись, так это в том, что, несмотря на необходимость среднего образования, его недостаточно. Получатели стипендий для учебы в средней школе (особенно девочки) с большей вероятностью продолжали обучение в колледже, однако вероятность по-прежнему оставалась достаточно низкой (16 % среди получателей стипендий против 12 % в группе сравнения). Лишь только несколько человек получили должности в государственных учреждениях. Обучение удвоило вероятность получения должности, однако лишь только с 3 до 6 %, то есть с очень-очень низкой вероятности до просто очень низкой.

Между тем, хотя им было уже по 25 или 26 лет, большинство из закончивших среднюю школу все еще ждали чего-то лучшего. Значительная часть вообще не работала – только 70 % детей из выборки (включавшей экспериментальную и контрольную группы) заработали хоть что-то за прошедший месяц.

Заинтригованные вопросом, чем же они занимаются вместо того, чтобы работать, мы посетили нескольких из них. Стив, приветливый и разговорчивый молодой человек, принял нас в своем доме. Он окончил школу более двух лет назад, однако с тех пор не работал. Он надеялся продолжить обучение в колледже и изучать политологию, чтобы в один прекрасный день стать радиоведущим, однако его оценки на вступительных экзаменах были слишком низки. Он несколько раз пересдавал экзамены, а пока жил на пенсию бабушки и не видел причин отказываться от своей мечты. Возможно, однажды придется это сделать, но пока он считал себя молодым.

Оборотная сторона данного явления состоит в том, что даже в странах с ужасающе высоким уровнем безработицы, как, например, в ЮАР (где 54 % людей в возрасте от 15 до 24 называют себя безработными[400]), компании жалуются на то, что не могут найти работников с нужными параметрами: с некоторым уровнем образования, хорошим отношением к работе и желанием работать за предлагаемую заработную плату. В Индии правительство вложило огромное количество государственных ресурсов в то, чтобы работники были готовы принять те рабочие места, которые генерирует экономика. Несколько лет назад Абхиджит сотрудничал с одной из компаний, занимающихся профессиональной подготовкой и трудоустройством в сфере услуг. Компания была обеспокоена тем, что дела с трудоустройством ее выпускников шли не очень хорошо. Статистика это подтверждала. Из 538 молодых людей, записавшихся на обучение, 450 закончили курс. Из них 179 получили предложение трудоустройства, из которых 99 приняли предложение, однако через шесть месяцев только 58 оставались на тех местах работы, которые были найдены компанией, то есть немногим более 10 %. Еще 12 % работали в других местах[401]. Мы провели опрос, чтобы понять, чем же занимаются молодые люди, которые получили предложение по трудоустройству, но либо отказались, либо достаточно быстро уволились. Они или сдавали так называемые конкурсные экзамены (предназначенные для того, чтобы получить должность в государственных или контролируемых государством учреждениях, например в государственных банках), или продолжали обучение, чтобы получить степень бакалавра и затем попытаться устроиться на должность в государственном учреждении. Или просто сидели дома, несмотря на то что их семьи с трудом сводили концы с концами.

Почему они не хотели работать там, где им предлагали? Мы услышали много ответов, но все они сводились к тому, что им не понравились предложенные варианты – слишком много работы, слишком длинный рабочий день, слишком много времени нужно проводить на ногах, слишком много передвижений из одного места в другое, слишком маленькая заработная плата.

Частично проблема заключается в несоответствии ожиданий. Молодые люди, которых мы интервьюировали в Индии, выросли в семьях, где образование выше уровня начальной школы все еще зачастую было в новинку. Их отцы учились в среднем 8 лет, а матери менее четырех. Им говорили, что если они будут хорошо учиться, то получат хорошую работу, что в основном означало офисную работу или работу учителем. Однако это скорее соответствовало действительности для поколения их родителей, а не сегодняшним реалиям (особенно для исторически незащищенных групп населения, таких как представители низших каст, которые выигрывали от компенсационной дискриминации). Рост количества должностей в государственных учреждениях замедлился, а затем и прекратился в условиях бюджетного кризиса[402], однако количество образованных, даже среди исторически незащищенных, продолжало расти[403]. Другими словами, изменились правила игры.

Подобные процессы были характерны и для таких стран, как ЮАР и Египет, а также других стран Среднего Востока и Северной Африки, которые изначально были более развиты, чем Индия. Там было недостаточно закончить среднюю школу, функцию отбора некоторое время выполняла степень бакалавра: если у тебя была степень бакалавра, то можно было претендовать на работу в государственных учреждениях. Теперь это не так, однако в этих странах до сих пор готовят миллионы бакалавров в области арабского языка и политологии – сфер, в которых уже нет спроса на специалистов. Отсутствие необходимых для работодателей навыков у современных выпускников является предметом жалоб работодателей по всему миру, включая Соединенные Штаты. Однако в этих странах ситуация особенно острая.

Несовпадение реальности с ожиданиями усиливается отсутствием контакта с реальным рынком труда. В соавторстве с Сандрой Секейрой Абхиджит оценил южноафриканскую программу, предоставляющую молодым рабочим в городских поселениях (бывших черных гетто эпохи апартеида) бесплатный транспорт для поиска работы вдали от дома. Группа случайно отобранных людей, получивших субсидии на проезд, ездили гораздо больше, что, однако, не оказало влияния на занятость. Однако что изменилось, так это их восприятие рынка труда. Изначально почти все были слишком оптимистичны, их ожидания в отношении заработной платы в 1,7 раз превышали фактически выплачиваемую работникам на аналогичных должностях. Столкнувшись с реальным рынком труда, они снизили свои ожидания до уровня близкого к фактическому[404].

Рынки труда, сталкивающиеся с таким радикальным несоответствием, теряют ресурсы. Молодые люди в основном ждут работу, которую не получат. В Индии газеты часто пишут об огромном спросе на должности в государственных учреждениях. Например, 28 миллионов человек подали заявки на 19 000 рабочих мест низового уровня на государственных железных дорогах[405].

Что касается развивающихся стран, то некоторые из вышеуказанных проблем вызваны полностью внутренними причинами. Часть проблемы состоит в том, что в этих странах небольшая доля рабочих мест намного более привлекательна, чем другие, при этом привязка к производительности отсутствует. Лучшим примером являются должности в государственных учреждениях. В беднейших странах существует большой разрыв между заработными платами в общественном и частном секторах. Заработная плата в общественном секторе более чем в два раза превышает то, что в среднем зарабатывают в частном. Это еще не считая щедрых бонусов в виде медицинского страхования и повышенной пенсии[406].

Подобная разница может привести к резкому падению всего рынка труда. Если работа в общественном секторе намного более ценна, чем в частном, и при этом количество рабочих мест там ограничено, то людям стоит встать в очередь и подождать получения этой работы. Если процесс ожидания очереди и отбора персонала подразумевает, как это часто бывает, сдачу каких-либо экзаменов, то люди могут большую часть своей жизни (или в любом случае сколько им будет позволено семьей) готовиться к сдаче этих экзаменов. Если бы получение должности в государственных учреждениях стало не таким желанным, то экономика получила бы множество лет производительного труда, которые утрачены в погоне за недостижимой целью. Конечно, работа в общественном секторе привлекательна и в других странах, в частности потому, что она гарантирует стабильность. Однако разрывы в заработной плате и сроки ожидания не такие большие.

Снижение заработной платы в общественном секторе, скорее, будет воспринято в штыки, однако не так сложно, например, ограничить количество попыток устроиться на работу в государственные учреждения или установить более жесткие возрастные ограничения. Это позволило бы избежать огромных потерь от ожидания. Возможно, эти меры добавили бы элемент везения в процесс распределения рабочих мест, однако нельзя сказать, что итоговое распределение было бы хуже распределения при текущей системе, которая поощряет тех, кто может себе позволить ждать. В Гане, пока Стив слонялся без дела, другие молодые выпускники были вынуждены найти какую-нибудь работу, так как у них не было никого, кто мог бы их содержать. У них не было недостатка воображения: мы встретили фермера, выращивающего орехи, диджея, специализирующегося на выступлениях на похоронах, священника и двух футболистов из команды низшей лиги.

Вместе с тем проблемы рынка труда в развивающихся странах не ограничиваются чрезмерной привлекательностью общественного сектора. В Гане выпускники средних школ также привлекаются в частный сектор вакансиями с дополнительными бонусами, высокими заработными платами и мерами по защите занятости. Во многих развивающихся странах характерной чертой рынка труда является двойственность, то есть существует большой неформальный сектор без какой-либо защиты работников, где работает множество самозанятых, которые не могут найти работы лучше, и формальный сектор, где работников не только балуют, но и всячески защищают. Конечно, некоторая защита занятости необходима. Работников нельзя оставлять один на один с работодателями. Но регулирование на рынке труда настолько жесткое, что действительно ставит крест на любом эффективном перераспределении ресурсов.

ВСЕ БЫЛИ ПРАВЫ, И ВСЕ ОШИБАЛИСЬ

Что все это дает нам для понимания экономического роста? Да, Роберт Солоу был прав. Похоже, что темпы роста замедляются по мере приближения стран к определенному уровню дохода на душу населения. На границе технологических возможностей, то есть в богатых странах, рост TFP в значительной степени остается загадкой. Мы не знаем, откуда он берется.

Роберт Лукас и Пол Ромер также были правы. Конвергенция бедных стран с богатыми не происходит автоматически. Возможно, на это оказывает воздействие эффект перелива, но он не является основной причиной. Скорее, основная причина заключается в том, что в бедных странах намного более низкая TFP, в значительной степени из-за рыночных провалов. А так как благоприятные бизнесу институты способствуют исправлению рыночных провалов, то Асемоглу, Джонсон и Робинсон тоже были правы.

Вместе с тем все вышеперечисленные экономисты были не правы, так как они рассматривали экономический рост и ресурсы страны как агрегированные величины («рабочая сила», «капитал», «ВВП»), из-за чего, возможно, упустили ключевой момент. Все, что мы узнали о нерациональном распределении ресурсов, говорит нам, что нужно выйти за рамки моделей и подумать о том, как используются ресурсы. Если изначально страна очень плохо использует свои ресурсы, как Китай при коммунизме или Индия в период крайнего дирижизма, то первые выгоды от реформ могут появиться при перемещении ресурсов для их лучшего использования. Возможно, причина, по которой некоторые страны, такие как Китай например, могут расти настолько долго так быстро, заключается в том, что они начали с большим количеством плохо используемых талантов и ресурсов, которые могли найти лучшее применение. Это отличается от мира Солоу или Ромера, где страна нуждается либо в новых ресурсах, либо в новых идеях для роста. Это также может означать, что рост может быстро замедлиться, когда все ресурсы будут использоваться наилучшим образом и рост станет зависеть от дополнительных ресурсов. Многое пишется о замедлении роста Китая. Рост определенно замедляется, что ожидаемо. Можно с уверенностью утверждать, что эта тенденция продолжится, что бы сейчас ни предпринимали китайские лидеры. Китай быстро аккумулировал ресурсы, поскольку у него было много возможностей наверстать упущенное. В ходе этого процесса были ликвидированы наиболее вопиющие источники нерационального распределения ресурсов, а это означает, что сейчас пространство для улучшений уменьшилось. Китайская экономика ориентировалась на экспорт, чтобы получить новые технологии, инвестиции и бесконечный (на какое-то время) мировой спрос. Сейчас Китай является крупнейшим экспортером в мире, поэтому он, возможно, не может наращивать объемы экспорта быстрее, чем растет мировая экономика. Китаю (как и остальному миру) придется смириться с той реальностью, что эпоха потрясающего роста, скорее всего, подходит к концу.

Если же говорить о будущем, то похоже, что Соединенные Штаты могут немного расслабиться. В 1979 году профессор Гарвардского университета Эзра Вогель опубликовал книгу «Япония на первом месте», в которой предсказывал, что Япония скоро опередит все страны и станет экономической сверхдержавой номер один. Он доказывал, что западным странам необходимо учиться у японской модели. Хорошие трудовые отношения, низкий уровень преступности, отличные школы и бюрократическая элита с долгосрочными целями были, по мнению Вогеля, новым рецептом для постоянно быстрого роста[407].

Действительно, если бы Япония продолжила расти такими темпами, которые наблюдались в десятилетие с 1963 по 1973 годы, то она обогнала бы Соединенные Штаты к 1985 году по уровню ВВП на душу населения и к 1998-му по ВВП в целом. Но этого не произошло. Произошедшее на самом деле может сделать человека суеверным. Темпы роста рухнули в 1980 году, через год после издания книги Вогеля. И никогда не вернулись к прежнему уровню.

Модель Солоу предлагает простое объяснение случившегося. Низкий уровень рождаемости и практически полное отсутствие иммигрантов привели к быстрому старению населения Японии (что происходит до сих пор). Количество работоспособного населения достигло пиковых значений в конце 1990-х годов, после чего начало снижаться. Это означает, что TFP должна расти все более быстрыми темпами для поддержания высоких темпов роста. Другими словами, Япония должна найти какое-то чудодейственное средство для увеличения производительности существующей рабочей силы, поскольку мы до сих пор не располагаем надежным способом увеличения TFP.

В эйфории 1970-х годов некоторые верили в такую возможность, что может объяснить, почему люди продолжали сберегать и инвестировать в Японию в 1980-х годах, несмотря на замедление. Слишком много хороших денег гонялось за небольшим числом хороших проектов в так называемой экономике мыльного пузыря 1980-х годов, что в 1990-х годах привело к большому числу невозвратных банковских кредитов и серьезному кризису.

Китай уже сталкивается с некоторыми из тех же проблем. Население быстро стареет, частично в результате политики «одна семья – один ребенок», которую, как оказалось, сложно повернуть вспять. Страна все еще может догнать Соединенные Штаты по показателям на душу населения, однако замедление роста означает, что это займет довольно много времени. Если темпы роста Китая замедлятся до 5 % в год, что вполне правдоподобно, и останутся на этом уровне, что, возможно, звучит оптимистично, а Соединенные Штаты продолжат топтаться с темпами роста около 1,5 %, то Китаю потребуется по крайней мере 35 лет, чтобы догнать США по доходам на душу населения. Между тем китайские власти могут захотеть расслабиться и смириться с приговором Солоу. Рост замедлится.

Китайские власти осознают этот факт и сознательно предпринимают попытки предупредить о нем народ, хотя заявленные целевые показатели роста все еще слишком высоки. Опасность заключается в том, что они могут поставить руководство в затруднительное положение и привести его к принятию неверных решений в попытке возврата роста, как это было в Японии ранее.

Если фундаментальным драйвером экономического роста является преодоление неэффективного распределения ресурсов, то это открывает перспективы для различных неортодоксальных стратегий возврата роста. Такие стратегии должны быть направлены на решение конкретных проблем эффективного использования ресурсов в стране. Правительства Китая и Южной Кореи проделали большую работу по выявлению непропорционально малых секторов, которые не соответствовали потребностям экономики этих стран (в основном это была тяжелая промышленность, обеспечивающая ресурсами другие отрасли промышленности, например сталелитейную и химическую), и направили в них капитал посредством государственных инвестиций и других интервенций. Возможно, это помогло ускорить переход к эффективному использованию ресурсов[408].

Однако то, что это сработало в этих двух странах, не обязательно означает, что все остальные страны должны повторять их опыт. Экономисты, как правило, очень настороженно относятся к промышленной политике, что объясняется рядом важных причин. История государственных инвестиций не внушает доверия, так как зачастую они осуществляются на основе непродуманных решений, даже когда эти решения не направлены на получение выгоды отдельными лицами и группами, что также нередко случается. Наряду с провалами рынка существуют и «провалы государства», можно назвать настолько много примеров последних, что слепо полагаться на государство в выборе победителей было бы очень опасно. Вместе с тем провалов рынка также настолько много, что равным образом нет смысла полагаться только на рынок при распределении ресурсов для их наилучшего использования. Нам необходима промышленная политика, учитывающая политические ограничения.

Еще один вывод из идеи о замедлении роста в результате неэффективного распределения ресурсов состоит в том, что странам, растущим быстрыми темпами сейчас, как, например, Индия, необходимо опасаться излишней самонадеянности. Относительно легко быстро расти, извлекая выгоду от лучшего использования ресурсов, когда в начале пути экономика находится в невероятно плохом состоянии. В индийской промышленности после 2002 года наблюдалось резкое ускорение совершенствования технологий на уровне отдельных предприятий и некоторое перераспределение в пользу лучших фирм во всех отраслях экономики. Похоже, это не связано с какой-либо экономической политикой и описывается как «индийское таинственное производственное чудо»[409]. Однако это не чудо. В своей основе эти изменения представляют скромное улучшение по сравнению с катастрофической начальной точкой. Можно попытаться сформулировать целый ряд причин, по которым они произошли. Возможно, они объясняются сменой поколений, когда контроль перешел от родителей к детям, часто получившим образование за рубежом, более амбициозным и осведомленным о технологиях и мировых рынках. Или воздействием накопления скромных прибылей, которые в конечном счете позволили оплатить укрупнение и улучшение заводов.

Впрочем, по мере того как экономика избавляется от худших заводов и фирм, пространства для дальнейших улучшений становится все меньше. Темпы роста Индии, как и Китая, замедляются. И нет гарантии того, что они замедлятся, когда Индия достигнет того же уровня дохода на душу населения, что и Китай. Когда в Китае был такой же уровень ВВП на душу населения, что и в Индии сейчас, он рос темпами в 12 % в год, тогда как Индия лишь надеется на рост в 8 %. Если экстраполировать эти данные, то Индия перестанет расти при намного более низком уровне ВВП на душу населения, чем Китай. Волна роста действительно поднимает все лодки, однако, она не поднимает все лодки на одинаковый уровень – многие экономисты обеспокоены тем, что может существовать так называемая ловушка среднего дохода, ВВП среднего уровня, на котором страны застревают или почти застревают. Согласно данным Всемирного банка, из 101 страны с доходами среднего уровня на 1960 год, только 13 перешли в категорию стран с высокими доходами к 2008 году[410]. Малайзия, Таиланд, Египет, Мексика и Перу, похоже, испытывают трудности с продвижением вверх.

Разумеется, в любой подобной экстраполяции существует множество подводных камней и Индия должна отнестись к этим расчетам соответственно: как не более чем к предупреждению. Вполне возможно, что индийский рост, несмотря на все свои проблемы, имеет очень мало общего с каким-то особым индийским гением. Напротив, он во многом может быть плодом оборотной стороны неэффективности распределения ресурсов, то есть возможности быть экономикой с большим пулом потенциальных предпринимателей и огромным количеством неиспользованных возможностей.

ПОГОНЯ ЗА МИРАЖОМ РОСТА

Если вышесказанное верно, то Индии пора начинать беспокоиться о том, что произойдет, когда неиспользуемые возможности начнут иссякать. К сожалению, так же как мы не знаем точно, как достичь экономического роста, мы очень мало знаем и о том, почему некоторые страны останавливаются, а другие нет – почему Южная Корея продолжила расти, а Мексика нет – или как можно выбраться из этого положения. Одну из самых реальных опасностей, связанных с попытками сохранения быстрого роста, представляет поворот Индии (и других стран, столкнувшихся с резким замедлением темпов роста) к такой политике, которая вредит бедным сейчас во имя будущего роста. Необходимость быть «дружественными к бизнесу» для сохранения роста может вылиться в различные виды политики, направленной против бедных и в пользу богатых (примером чего является государственная помощь чрезмерно закредитованным компаниям и богатым людям), как это происходило в Соединенных Штатах и Великобритании в эпоху Рейгана и Тэтчер. Результатом подобной политики является лишь дальнейшее обогащение самых богатых за счет всех остальных, что никаким образом не способствует росту.

Если опыт Соединенных Штатов и Великобритании может послужить руководством, то обращенная к бедным просьба затянуть пояса в надежде на то, что дотации богатым в конечном итоге стимулируют развитие экономики, никак не влияет на рост и тем более не способствует улучшению положения бедных. Если к чему-то это и приводит, так это к тому, что взрывной рост неравенства в нерастущей более экономике сопровождается риском негативного воздействия на экономическое развитие. Политическая реакция на неравенство приводит к избранию популистских лидеров, рекламирующих чудодейственные решения, которые редко работают и зачастую приводят к катастрофам в стиле Венесуэлы.

Интересно, что даже МВФ, который так долго был оплотом веры в приоритет экономического роста, теперь признает, что ущемление бедных в интересах роста является плохой политикой. Теперь МВФ требует от своих исследовательских подразделений, чтобы неравенство включалось в перечень факторов, которые должны приниматься во внимание при разработке рекомендуемой политики и выработке условий, при которых те или иные страны могут получить его помощь[411].

Главное не упускать в конечном счете тот факт, что ВВП – это средство, а не цель. Полезное средство, несомненно, особенно когда рост ВВП создает рабочие места, поднимает заработную плату или пополняет государственный бюджет, в результате чего можно перераспределить больше. Однако конечной целью остается повышение качества жизни среднего человека, а особенно наиболее бедных слоев населения. Качество жизни – это больше, чем просто потребление. Как мы увидели в предыдущей главе, большинство людей заботятся о том, чтобы чувствовать себя достойными и уважаемыми, они страдают, если это не получается у них самих или членов их семей. Хотя улучшение жизни действительно отчасти подразумевает возможность больше покупать, даже самые бедные люди заботятся о здоровье своих родителей, об образовании своих детей, о возможности быть услышанными и о возможности осуществления своей мечты. Более высокий уровень ВВП является только одним из путей, благодаря которому все это может быть дано бедным, и это необязательно самый лучший путь. На самом деле качество жизни очень сильно различается в странах со средним уровнем доходов. Например, ВВП в Шри-Ланке и Гватемале примерно одинаков, однако материнская, младенческая и детская смертность намного ниже в Шри-Ланке (находится на уровне, сравнимом с Соединенными Штатами)[412].

ФОРМИРОВАНИЕ БЛАГОСОСТОЯНИЯ

В целом, оглядываясь назад, совершенно ясно, что многие из важных успехов последних десятилетий были непосредственным результатом такой политики, которая фокусировалась на конкретных результатах и проводилась также и в тех странах, которые были и остаются очень бедными. Например, в некоторых очень бедных странах, где не наблюдалось особенно высоких темпов экономического роста, произошло существенное снижение уровня смертности среди детей младше пяти лет, что является результатом усилий, сосредоточенных на уходе за новорожденными, вакцинации и профилактики малярии[413]. То же самое относится и ко многим другим средствам борьбы с бедностью, будь то образование, повышение профессиональных навыков, поддержка предпринимательства или забота о здоровье. Нам необходимо сосредоточиться на ключевых проблемах и понимании того, какие меры необходимы для их решения.

Это работа для терпеливых. Трата денег сама по себе не обязательно приведет к улучшению образования или здравоохранения. Однако хорошая новость в том, что, в отличие от роста, мы знаем, как достичь прогресса в данных сферах. Большим преимуществом сосредоточения на четко определенных мероприятиях является наличие измеримых целей, а поэтому и возможности прямой оценки результатов. Мы можем экспериментировать с разными средствами, отказываться от тех, которые не работают, и улучшать те, которые имеют потенциал.

Хороший пример представляет недавняя история борьбы с малярией. Малярия является одной из главных причин смертности маленьких детей, а избежать этой болезни можно обезопасив детей от укусов комаров. С 1980-х годов количество смертей от малярии росло каждый год. Максимальное значение было достигнуто в 2004 году, когда от малярии погибло 1,8 млн человек. Однако в 2005 году ситуация существенно изменилась. В период между 2005 и 2016 годами количество смертей от малярии снизилось на 75 %[414].

Вероятно, на снижение количества смертей от малярии повлияло много факторов, однако ключевую роль почти наверняка сыграло широкое распространение обработанных инсектицидами противомоскитных сеток. В целом преимущества таких сеток широко известны. В 2004 году анализ данных 22 тщательно проведенных рандомизированных контролируемых исследований показал, что в среднем распространение каждой дополнительной тысячи сеток приводило к снижению количества смертей на 5,5 в год[415]. Вместе с тем, как мы писали в своей книге «Экономическая наука для беднейших стран», в то время велись большие дебаты о том, следует ли сетки продавать получателям (по субсидируемой цене) или распространять их бесплатно[416]. Вместе с тем рандомизированное контролируемое исследование Паскалин Дюпас и Джессики Коэн[417], повторенное впоследствии некоторыми другими учеными, показало, что бесплатные сетки фактически используются так же, как и оплаченные, а бесплатное распространение обеспечивает гораздо более широкий охват, чем при необходимости их оплаты. За время, прошедшее после опубликования в 2011 году «Экономической науки для беднейших стран», имеющиеся данные в конечном итоге убедили ключевых игроков в том, что массовое распространение сеток является более эффективным способом борьбы с малярией. В период между 2014 и 2016 годами во всем мире было распространено около 582 миллионов противомоскитных сеток. Из них 505 миллионов были доставлены в страны Африки к югу от Сахары, при этом 75 % были распределены в рамках массовых кампаний по бесплатному распространению[418]. В журнале Nature был сделан вывод о том, что распределение обработанных инсектицидами противомоскитных сеток предотвратило 450 миллионов смертей в период с 2000 по 2015 год[419].

Аккумулирование данных заняло какое-то время, однако это сработало. Даже скептики были убеждены. Билл Истерли, который в 2011 году резко критиковал бесплатное распространение противомоскитных сеток, изящно признал в своем твите, что его давний соперник Джефф Сакс оказался прав в данном конкретном вопросе[420]. Была выбрана правильная политика, что привело к огромному прогрессу в борьбе против ужасного заболевания.

Суть в том, что, несмотря на все усилия многих поколений экономистов, глубинные механизмы устойчивого экономического роста остаются неизвестными. Никто не знает, наступит ли снова эпоха роста в богатых странах или что необходимо сделать для того, чтобы сделать ее более вероятной. Хорошие новости состоят в том, что пока у нас есть чем заняться: есть многое, что могут сделать как бедные, так и богатые страны, чтобы избавиться от наиболее очевидных источников потерь в своих экономиках. Хотя это и не подтолкнет нас в сторону постоянного ускорения темпов роста, однако может существенно улучшить наше благосостояние. Кроме того, хотя мы и не знаем, когда отправится локомотив роста, если и когда это произойдет, у бедных появится больше возможностей сесть на этот поезд, если у них будет хорошее здоровье, если они будут уметь читать и писать и если они смогут отвлечься от текущих проблем. Возможно не случайно, что в числе победителей глобализации есть много бывших коммунистических стран, осуществлявших значительные инвестиции в человеческий капитал в годы коммунизма (Китай, Вьетнам) а также те страны, которым угрожали коммунистические режимы и которые проводили схожую политику по этой причине (Тайвань, Южная Корея). Поэтому для такой страны, как Индия, лучше всего попытаться сделать то, что может повысить качество жизни ее граждан с помощью уже имеющихся ресурсов: усовершенствовать образование, здравоохранение, функционирование судов и банков, модернизировать инфраструктуру (повысив качество дорог и пригодность городов для жизни, например).

Для сильных мира сего данная перспектива означает, что возможность значительно глубже изменить миллионы жизней создаст четкая ориентация на благосостояние беднейших слоев населения, а не поиск рецепта увеличения темпов экономического роста в богатых странах с 2,0 до 2,3 %. В следующих главах мы пойдем далее и покажем, что человечество может оказаться в лучшем положении даже и в том случае, если такой рецепт не будет найден.

Глава 6

Слишком горячо

В 2019 году невозможно думать об экономическом росте, не сталкиваясь с его самыми непосредственными последствиями.

Мы уже знаем, что в течение следующих ста лет климат на Земле станет теплее. Вопрос лишь в том – насколько. Издержки изменения климата могут значительно различаться, в зависимости от того, вырастет ли глобальная средняя температура на 1,5 °C, на 2 °C или больше. Согласно докладу Межправительственной группы экспертов по изменению климата (Intergovernmental Panel on Climate Change – IPCC) за октябрь 2018 года, при приросте температуры на 1,5 °C исчезнет 70 % коралловых рифов, а при росте на 2 °C – 99 %[421]. Число людей, непосредственно затронутых повышением уровня моря и превращением обрабатываемых земель в пустыню, также будет весьма различным при этих двух сценариях.

Подавляющее большинство ученых сходятся во мнении, что изменение климата вызывается человеческой деятельностью, а единственный способ уменьшить масштабы катастрофы – это сократить выбросы углекислого газа[422]. Согласно Парижскому соглашению 2015 года страны-участники установили цель ограничить прирост глобальной температуры ниже 2 °C и продолжить усилия по ограничению ее роста до 1,5 °C. Основываясь на научных данных, доклад IPCC заключает, что для ограничения потепления до 2 °C выбросы СО₂, а вернее суммарные выбросы углекислого газа и его эквивалентов (СО₂е)[423], должны быть сокращены на 25 % к 2030 году (по сравнению с уровнем 2010 года) и до нуля к 2070 году. Чтобы достичь 1,5 °C, выбросы CO₂е должны снизиться на 45 % к 2030 году и до нуля к 2050 году.

Изменение климата характеризуется значительной несправедливостью. Львиная доля выбросов CO₂е производится либо в богатых странах, либо для производства того, что люди потребляют в богатых странах. Но наибольшая доля издержек приходится и будет приходиться на бедные страны. Делает ли это проблему неразрешимой, учитывая, что у тех, кто должен ее решить, нет для этого сильного стимула? Или существует какая-то надежда?

ПРАВИЛО 50–10

Доклад IPCC детально описывает, что должно быть сделано для снижения выбросов и ограничения потепления на уровне в 1,5 °C. Некоторые шаги можно предпринять уже сейчас; поможет переход на электромобили, строительство зданий с нулевым уровнем выбросов и расширение железнодорожных сообщений. Но суть дела в том, что одних технологических усовершенствований и полного отказа от ископаемого угля недостаточно. Если мы не сможем перейти к устойчивому потреблению, то экономический рост в будущем всегда будет напрямую оказывать значительное воздействие на изменение климата. Это происходит потому, что по мере роста потребления нам нужна энергия для производства всего потребляемого. Мы генерируем выбросы CO₂ не только тогда, когда едем на автомобиле, но и тогда, когда автомобиль стоит в гараже, так как для производства автомобилей и строительства гаражей также используется энергия. Это верно даже для электромобилей. Существует много исследований, в которых предпринимаются попытки рассмотреть взаимосвязь между доходом и выбросами углекислого газа. Ответ также зависит от климата, размера семьи и других факторов, но доход и выбросы всегда тесно связаны друг с другом. Согласно средней оценке при росте дохода на 10 %, выбросы CO₂ увеличиваются на 9 %[424].

Это означает, что, хотя Европа и Соединенные Штаты несут ответственность за значительную долю глобальных выбросов на сегодняшний день, доля, генерируемая в настоящее время развивающимися экономиками (особенно Китаем), постоянно растет. На самом деле Китай является самым крупным в мире эмитентом углекислого газа. Это, однако, в значительной степени связано с товарами, которые производятся в Китае, но потребляются в других странах. Если мы отнесем выбросы к тому, где происходит потребление, то эмиссия жителей Северной Америки составит 22,5 тонны CO₂е в год на душу населения, Западной Европы – 13,1, Китая – 6, а Южной Азии – всего 2,2 тонны.

При этом в развивающихся странах потребление богатых людей ведет к гораздо большим выбросам CO₂, чем потребление бедных. Самые богатые люди в Индии и Китае принадлежат к избранной группе из 10 % самых загрязняющих людей в мире (и вносят соответственно 1 и 10 % в выбросы этой группы, или 0,45 и 4,5 % мировых выбросов). Напротив, эмиссия беднейших 7 % жителей Индии составляют всего 0,15 тонны СО₂ на человека. В целом мы получаем правило 50–10: 10 % населения мира (наибольшие загрязнители) вносят примерно 50 % выбросов CO₂, в то время как 50 % наименьших загрязнителей вносят чуть более 10 %.

Граждане богатых стран и в широком контексте богатые люди во всем мире несут огромную ответственность за изменение климата в будущем.

КУПАНИЕ В БАЛТИЙСКОМ МОРЕ

В один июньский день где-то в начале 1990-х годов, Абхиджит с подачи своего друга и коллеги-экономиста Йоргена Вейбулла залез купаться в Балтийское море. Он нырнул и сразу выскочил, как он утверждает, его зубы стучали еще три дня. В 2018 году, также в июне, мы отправились на балтийский пляж рядом со Стокгольмом, на несколько сотен миль севернее, чем в предыдущий раз. На этот раз это была буквально детская игра – наши дети резвились в воде.

Когда бы мы ни посещали Швецию, необычно теплая погода была постоянной темой разговоров. Вероятно, она предзнаменовала что-то, что ощущали все, но на данный момент трудно было не радоваться новым возможностям проводить много времени на открытом воздухе, которые она предлагала.

Но в бедных странах подобная двойственность отсутствует. Если наша планета станет теплее на один-два градуса, то жители Северной Дакоты будут совершенно счастливы, жители Далласа, возможно, чуть меньше, а жителям Дели и Дакки предстоит пережить еще больше невыносимо жарких дней. Приведем только один пример, с 1957 по 2000 год в Индии было в среднем пять дней в году со средней дневной температурой выше 35 °C[425]. Теперь же прогнозируется, что при отсутствии глобальной климатической политики к концу столетия в Индии будет насчитываться 75 таких дней в году. Типичному жителю Соединенных Штатов придется испытать всего двадцать шесть. Проблема в том, что бедные страны, как правило, находятся ближе к экватору и именно они пострадают больше всего.

Что еще хуже, жители бедных стран в меньшей степени способны защитить себя от возможных негативных последствий высоких температур. Им не хватает кондиционеров (потому что они бедны), и они работают в сельском хозяйстве, на строительных площадках или в цехах по производству кирпича, где кондиционеры не помогут.

Каковы вероятные последствия для жизни в этих странах роста температур, который произойдет с изменением климата? Мы не можем просто сравнивать теплые и холодные места, чтобы ответить на этот вопрос, поскольку эти места также отличаются друг от друга сотней других особенностей. Потенциальное воздействие изменения температур можно оценить на основе температурных колебаний в определенном месте за разные годы. Есть годы с особенно жарким летом, годы с особенно холодной зимой и хорошие годы, когда и зима и лето умеренные. Использовать годовые колебания погоды, чтобы получить некоторое представление о влиянии изменения климата в будущем, впервые предложил экономист-эколог Майкл Гринстоун. Например, если в одном из индийских округов в определенный год было особенно жарко, было ли в этом году производство сельскохозяйственной продукции ниже, чем в том же округе в другие годы, или в других округах, где было не так жарко?

Вместе с тем данному подходу нельзя доверять слепо. Климатические изменения постоянного характера, несомненно, будут стимулировать инновации, направленные на ограничение их воздействия. В контексте ежегодных колебаний данный фактор выявить невозможно, потому что инновации требуют времени. С другой стороны, постоянные изменения могут сопровождаться иными издержками, которые отсутствуют при временных изменениях, например они могут привести к снижению уровня грунтовых вод. Иными словами, оценки, полученные на основе годовых колебаний погоды, могут быть слишком малы или слишком велики. Вместе с тем если подобные ошибки одинаковы для богатых и бедных стран, то полученные прогнозы могут быть достаточно полезны. Общий вывод состоит в том, что ущерб от изменения климата будет гораздо более серьезным в бедных странах. В сельском хозяйстве США будут потери, но потери в Индии, Мексике и Африке будут намного больше. В некоторых частях Европы, например на виноградниках Мозельской долины, будет больше солнца, согревающего виноградные лозы, и, как ожидается, качество и количество мозельского вина возрастет[426].

Влияние жаркой погоды на продуктивность не ограничивается только сельским хозяйством. Люди менее продуктивны, когда жарко, особенно если им приходится работать на улице. Например, данные из Соединенных Штатов свидетельствуют о том, что при температуре выше 38 °C предложение труда на рабочих местах на открытом воздухе падает на один час в день по сравнению с температурой в диапазоне 24–26 °C[427]. В тех отраслях, которые не подвержены воздействию климата (например, если деятельность осуществляется в помещениях), статистически обнаруживаемые эффекты отсутствуют. В особенно жаркие учебные годы школьники получают более низкие оценки, но этот эффект отсутствует там, где в школах есть кондиционеры, то есть прежде всего страдают дети бедных[428].

В Индии кондиционирование воздуха применяется лишь на немногих фабриках. На одной швейной фабрике было проведено исследование изменения производительности труда в зависимости от температуры воздуха[429]. Выяснилось, что температуры ниже 27–28 °C оказывают очень незначительное влияние на эффективность. Но при среднесуточных температурах выше этого предела (около одной четверти производственных дней), эффективность снижалась на 2 % при каждом повышении температуры на 1 °C.

Если обобщить все данные по всему миру, то, как показало исследование, повышение температуры в данный год на 1 °C приводит к снижению дохода на душу населения на 1,4 %, но только в бедных странах[430].

Разумеется, последствия более теплого климата не ограничиваются доходами. Многочисленные исследования подчеркивают опасность высоких температур для здоровья. В Соединенных Штатах дополнительный день экстремальной жары (свыше 32 °C) по сравнению с умеренно прохладным днем (10–15 °C) повышает ежегодный коэффициент смертности с поправкой на возраст примерно на 0,11 %[431]. В Индии этот эффект в 25 раз больше[432].

СПАСИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО

Опыт Соединенных Штатов также показывает, как богатство и технологическое развитие могут помочь снизить температурные риски. В США оценки воздействия высоких температур на смертность в 1920–1930-е годы были в шесть раз больше, чем в настоящее время. Эта разница может быть полностью обусловлена гораздо более широким доступом к кондиционированию воздуха, ключевому средству, с помощью которого жители богатых стран адаптируются к более высоким температурам[433]. Это объясняет, почему в жаркие годы спрос на электроэнергию в богатых странах резко возрастает. В бедных странах, где кондиционеры все еще редки (в 2011 году 87 % домохозяйств в Соединенных Штатах имели кондиционеры, а в Индии только 5 %[434]), мы наблюдаем более значительное снижение производительности и увеличение смертности при повышении температуры. В этих местах кондиционирование воздуха может быть важным инструментом адаптации. Кондиционеры не должны быть роскошью, но они ею являются.

Когда бедные страны станут богаче, они смогут позволить себе больше кондиционеров. В период с 1995 по 2009 год соотношение числа кондиционеров к жилым домам в городах Китая изменилось с 8 % до более чем 100 % (это означает, что на одно городское домохозяйство приходится более одного кондиционера)[435]. Но кондиционирование воздуха само по себе усугубляет глобальное потепление. Фторсодержащие углеводороды (фреоны), используемые в стандартных системах кондиционирования воздуха, оказывают особенно пагубное воздействие на климат. Они гораздо опаснее СО₂. Это ставит нас в довольно затруднительное положение. Сама технология, которая может помочь защитить людей от изменения климата, также ускоряет темпы изменения климата. Недавно появившиеся кондиционеры, которые не используют опасные виды фреонов, загрязняют меньше, но на данный момент они намного дороже. В результате такая страна, как Индия, которая находится на пороге того, чтобы позволить себе более дешевые кондиционеры, сталкивается с особенно ужасным компромиссом: спасение жизней сегодня или смягчение изменения климата, чтобы спасти жизни в будущем.

Соглашение, достигнутое в Кигали, Руанда, в октябре 2016 года, после многих лет переговоров, иллюстрирует, как мир идет на этот компромисс (когда ему это удается). Соглашение в Кигали предусматривает три направления: богатые страны, включая Соединенные Штаты, Японию и Европу, начнут поэтапно отказываться от синтетических фреонов в 2019 году; Китай и сотня других развивающихся стран в 2024 году; и небольшая группа стран, включая Индию, Пакистан и некоторые государства Персидского залива, отложат дату начала этого процесса до 2028 года. Осознавая, что индийские граждане одновременно являются жертвами и причиной глобального потепления, правительство Индии заняло позицию, согласно которой оно предпочитает спасать жизни сегодня, а не приниматься за решение будущих проблем. Они, вероятно, делают ставку на то, что экономический рост в последующие годы обеспечит доступность более дорогих устройств (которые, возможно, также станут дешевле) к 2028 году. Но в течение этих десяти лет в Индии может произойти очень быстрое распространение приборов старого образца, которое усилит желание их производителей найти новые рынки взамен утраченных. Эти кондиционеры будут продолжать работать и загрязнять окружающую среду в течение многих лет после 2028 года. Такая отсрочка может очень дорого обойтись всей планете.

ДЕЙСТВОВАТЬ СЕЙЧАС?

Проблема применения кондиционеров – это самая яркая иллюстрация того компромисса между настоящим и будущим, который стоит перед Индией. В широком контексте до Парижского соглашения 2015 года Индия просто отказывалась рассматривать ограничения на эмиссию углеродного газа, утверждая, что она просто не может позволить себе создавать препятствия для экономического роста, а основную тяжесть таких решений должны понести богатые страны. Эта позиция стала меняться, когда Индия ратифицировала Парижское соглашение и взяла на себя конкретные обязательства в обмен на серьезную финансовую помощь для обеспечения энергетического перехода. Помощь была предоставлена международным фондом, оплачиваемым богатыми странами. Хотя в настоящее время доля Индии в общемировой эмиссии углекислого газа не так велика, в будущем она станет ключевым игроком в данной сфере, поскольку индийский средний класс потребляет все больше и больше. При этом в отличие от Соединенных Штатов большая часть населения этой страны будет непосредственно и серьезно затронута изменением климата. Поэтому Индии необходимо четко понимать издержки того выбора, который делается сегодня. В этой связи глубокое беспокойство вызывает ее нерасположенность к активным действиям, не только из-за прямого эффекта их отсутствия, но и потому, что это иллюстрирует доминирование краткосрочного мышления среди индийских политиков.

Ключевой вопрос заключается в том, настолько ли тяжелый выбор стоит перед нами сегодня, как это, по-видимому, думают в Индии (или в США, если на то пошло)? Неужели мы должны отказаться от чего-то прямо сейчас? Быть может, вопреки пословице, мы сможем одновременно и съесть пирог, и оставить его на потом, если будем развивать и применять более совершенные технологии, которые позволят нам обуздать потепление, не отказываясь от своего образа жизни. В конце концов, всего несколько лет назад эксперты в области энергетики определенно указывали нам, что возобновляемые источники энергии (солнечная и ветровая) слишком дороги, и было бы глупо инвестировать в них в качестве альтернативы ископаемому топливу. Сегодня они значительно дешевле, преимущественно благодаря техническому прогрессу в этих отраслях. Эффективность использования энергии также значительно повысилась и может повыситься еще больше. В 2006 году правительство Великобритании поручило бывшему главному экономисту Всемирного банка лорду Николасу Стерну подготовить доклад об экономических последствиях изменения климата[436]. Этот доклад заканчивается следующим оптимистическим выводом:

Тем не менее вопреки историческим примерам и проекциям современных тенденций в будущее, миру не нужно выбирать между предотвращением изменения климата и содействием росту и развитию. Изменения в энергетических технологиях и структуре экономики привели к снижению чувствительности выбросов к росту доходов, особенно в некоторых самых богатых странах. При наличии решительных и продуманных политических решений можно «декарбонизировать» как развитые, так и развивающиеся страны в масштабах, необходимых для стабилизации климата, сохраняя при этом экономический рост во всех этих странах.

Воистину, это было бы прекрасно. Но все же доклад Стерна не предполагает бесплатного решения проблемы. По его оценкам, принимая во внимание темпы технического прогресса в «зеленом секторе», основанные на экстраполяции недавней истории, стабилизация выбросов на уровне, необходимом для предотвращения глобального потепления, будет стоить около 1 % мирового ВВП ежегодно. Но это кажется скромной ценой за то, чтобы не подвергать опасности будущее мира, каким мы его знаем.

Можно надеяться на то, что усилия в области исследований и разработок будут реагировать на стимулы[437]. Величина расходов на НИОКР преимущественно определяется размерами рынка инноваций, нуждающихся в финансировании[438]. Поэтому создание, на некоторое время, побуждающего мотива к поиску чистых альтернатив грязным технологиям (в форме углеродного налога, который сделает использование старых технологий более дорогим, и/или прямых субсидий на исследования чистых технологий) может привести к эффекту снежного кома, создавая спрос. Чистая технология станет дешевле и, следовательно, более привлекательной, что увеличит спрос на нее, а значит, и отдачу от исследований. В конечном итоге чистый сектор станет достаточно привлекательным, чтобы вытеснить грязный сектор, и самое сложное останется позади. Отважный паровозик нашей экономики сможет направиться по сбалансированному пути, обеспечивая за счет ветра, воды и солнца прежние темпы экономического роста. Через некоторое время налоги и субсидии, направленные на стимулирование чистой энергии, даже могут быть отменены.

Легко понять, как это могло бы работать. Также пугающе легко увидеть, как это не может работать. Ведь грязные технологии никуда не денутся. Если углем и нефтью станет пользоваться меньше людей, то цены на эти ресурсы резко упадут. Поэтому возвращение к их использованию станет очень заманчивым. Действительно, уголь и нефть не являются возобновляемыми источниками энергии и со временем их цены будут расти (поскольку запасы истощаются), но, вероятно, угля и нефти под землей достаточно, чтобы довести нас до Армагеддона. Оптимистом быть трудно.

БЕСПЛАТНЫЙ ОБЕД?

Фактически можно сказать, что оптимисты надеются получить в конечном итоге бесплатный обед. Фирмы и люди будут экономить деньги, применяя более чистые технологии, потому что исследования сделают их намного дешевле. Внедрение чистых технологий станет победой для отдельных людей и победой для всей планеты. Перспектива бесплатного обеда всегда заманчива. На самом деле это настолько заманчиво, что подобное отношение доминирует при обсуждении изменения климата. Регулярно приводятся детальные инженерные расчеты, на основе которых предсказываются инвестиции в повышение энергоэффективности и их окупаемость за счет снижения издержек на электроэнергию. Большое внимание привлек доклад консалтинговой компании McKinsey 2009 года «Разблокировка энергоэффективности американской экономики»[439]. По оценкам этого доклада «целостный подход» к инвестициям в энергоэффективность «позволит получить валовую экономию энергии на сумму более 1,2 триллионов долларов, что значительно превышает 520 миллиардов долларов, которые необходимо затратить до 2020 года на первоначальные инвестиции в мероприятия по повышению эффективности». В 2013 году Международное энергетическое агентство подсчитало, что только меры по повышению энергоэффективности могут дать нам 49 % от необходимого сокращения выбросов CO₂е, без каких-либо других изменений[440].

Если это действительно так, то перед нами стоит достаточно простая проблема; все, что нам нужно сделать, это преодолеть «разрыв в энергоэффективности». Мы должны определить, какие барьеры мешают потребителям (и корпорациям) осуществлять подобные инвестиции. Возможно, они не знают, возможно, они не могут получить кредит для финансирования первоначальных расходов, возможно, они близоруки, или, возможно, они страдают от инертности.

К сожалению, в реальности все оказывается не так просто, как это предполагается инженерными моделями. Федеральная программа помощи в реконструкции жилищ с учетом климатических условий является крупнейшей программой повышения энергоэффективности для домашних пользователей в Соединенных Штатах; с момента ее создания в 1976 году она охватила 7 миллионов домашних хозяйств. Майкл Гринстоун и команда экономистов получили возможность направить предложение об участии в программе примерно 7500 домохозяйств, случайным образом выбранных в Мичигане из 30 тысяч[441]. Участникам эксперимента было предложено более 5000 долларов в виде инвестиций на модификацию их домов (утепление, замена окон и так далее) без каких-либо затрат из своего кармана. Затем исследователи собрали данные о тех, кто получил предложение, и о тех, кто его не получил. Рандомизированное контролируемое исследование позволило сделать три основных вывода. Во-первых, спрос на программу оказался очень низким. Участие в программе рекламировалось широко и агрессивно, но из тех, кто получил предложение, приняло его всего 6 % домохозяйств. Во-вторых, реконструкция принесла реальные выгоды (у участников программы счета за электричество сократились на 10–20 %), но они составили всего треть от того, что прогнозировалось инженерными расчетами и гораздо ниже первоначальных расходов. В-третьих, последнее не связано с тем, что домохозяйства отреагировали на перспективу снижения счетов за электроэнергию, увеличив отопление своих домов (так называемый эффект отдачи); роста температуры в домах не обнаружилось. Инженерные расчеты, по-видимому, не в полной мере применимы к реальным домам в реальных местах; они слишком оптимистичны.

Разрыв между радужными инженерными оценками и реальностью касается не только домашних хозяйств. Один исследователь объединился с департаментом по изменению климата в правительстве Гуджарата (одного из самых промышленно развитых и загрязненных штатов Индии), чтобы предоставлять малым и средним фирмам квалифицированные консультации по вопросам энергоэффективности[442]. В фирмах из случайной выборки был бесплатно проведен энергоаудит, а затем этим фирмам был предоставлен список рекомендованных инвестиций в повышение энергоэффективности, на которые могли быть получены государственные субсидии (в рамках ранее существовавшей программы). После этого случайное подмножество фирм, прошедших аудит, регулярно посещали консультанты по энергетике, чтобы облегчить процесс внедрения мероприятий и технологий энергосбережения. Аудит сам по себе оказал ограниченное влияние на внедрение новых технологий. После консультаций эти технологии внедрялись более широко, но это также повлияло на деятельность фирм – они увеличили производство, что повысило их спрос на энергию. В итоге потребление энергии не изменилось, на этот раз из-за эффекта отскока. Снова оказалось, что инженеры, рассчитывавшие на потенциальное снижение эмиссии с помощью экономящих энергию технологий, слишком оптимистичны в своих прогнозах.

На наш взгляд, бесплатных обедов не может быть слишком много. Смягчение последствий с помощью более совершенных технологий может не сработать; для этого необходимо сокращение потребления. Возможно, нам придется довольствоваться не только более чистыми автомобилями, но и автомобилями меньшего размера или вообще отказаться от автомобилей.

ЗЕЛЕНЫЙ МИР

Это не то, что хотели бы услышать наши коллеги-экономисты. Во-первых, экономисты слишком любят использовать материальное потребление как маркер благосостояния; во-вторых, они с подозрением относятся к попыткам изменить поведение, особенно когда речь идет об изменении предпочтений. Для многих экономистов возражения против манипулирования предпочтениями имеют мировоззренческий характер.

Причиной подобного сопротивления экономистов является их давняя вера в то, что в предпочтениях людей есть что-то «истинное» и что их действия отражают глубоко укоренившиеся желания. Любая попытка убедить людей делать что-то другое (например, потреблять меньше или потреблять по-другому) будет посягать на эти предпочтения. Однако, как мы видели в четвертой главе, истинных, четко определенных предпочтений на самом деле не существует. Если люди не знают, как они относятся к таким банальным вещам, как коробка конфет или бутылка вина, то почему мы ожидаем, что у них будут четкие предпочтения в отношении изменения климата? Или в отношении мира, в котором должны будут жить их внуки? Или заслуживают ли люди с Мальдивских островов того, чтобы их острова были смыты поднимающимся морем? Или знать, насколько они готовы изменить свой образ жизни, чтобы предотвратить эти бедствия?

Экономисты обычно предполагают, что большинство людей добровольно не станет ничем жертвовать, чтобы повлиять на жизнь нерожденных людей или тех, кто живет очень далеко. Но это, вероятно, не относится, например, к вам, к читателю (иначе вы бы давно закрыли эту книгу). Или, если уж на то пошло, к самим экономистам. Очевидно, что многие из нас беспокоятся о целом ряде последствий, которые не влияют на нас напрямую, даже если нам трудно присвоить им денежную ценность.

Все вышесказанное имеет большое значение, потому что это меняет то, как мы должны думать о политических вмешательствах. Если каждый человек имеет четко определенные предпочтения и действует в соответствии с ними (например, он совершенно не заботится о вреде для других людей), то идеальная экологическая политика должна заключаться в установлении цены за ущерб окружающей среде, а в остальном предоставить рынку делать свою работу. Данная идея лежит в основе углеродного налога, с необходимостью которого в настоящее время согласилось большинство экономистов, включая нас. В этом состоял ключевой элемент работы Уильяма Нордхауса, получившего Нобелевскую премию в 2018 году. Если фирмы будут вынуждены платить за загрязнение окружающей среды определенную цену, то они, несомненно, отнесутся к этому серьезно. Возможно, хорошей идеей также являются торгуемые углеродные кредиты, позволяющие фирмам покупать право на загрязнение у других фирм, активно сокращающих загрязнение. Торгуемые углеродные кредиты создают стимулы для незагрязняющих фирм к активным действиям по «незагрязнению», скажем, путем высадки деревьев. А доходы от налогов на загрязнителей могут быть направлены на оплату новых экологически чистых технологий.

Но есть веские основания выйти за рамки одних только углеродных кредитов. Возьмем, например, человека, который считает, что твердо привержен борьбе с изменением климата, но никогда не покупает энергосберегающих светодиодных ламп. Причина может быть в том, что он не знает о светодиодных лампах, или что он забывает купить их, когда идет в магазин, или что он не может решить, насколько больше он готов за них заплатить, потому что ему трудно определить, насколько он действительно заботится о предотвращении изменения климата. Окажется ли такой человек в лучшем или худшем положении, если правительство запретит обычные лампы?

Существует и другой вариант, если запреты – это чересчур экстремально, правительство может мягко подтолкнуть людей к выбору, который лучше для окружающей среды. Например, умные счетчики теперь позволяют взимать более высокие цены за электроэнергию в часы пик, что компенсируется более низкими ценами в остальное время. Это было бы лучше для окружающей среды. Недавнее исследование в Сакраменто, Калифорния, показало, что при наличии выбора такого тарифного плана, самостоятельно на них перешло только 20 % пользователей[443]. Но когда энергосберегающий тариф стал применяться по умолчанию для (случайно выбранных) пользователей, которые затем имели возможность вернуться к традиционному плану, 90 % из них остались на нем, а те, кто остался, действительно использовали меньше энергии. Что же они на самом деле предпочитали, тот вариант, который они выбирали самостоятельно, или тот, который они не выбирали, но которого были готовы придерживаться? Правительство может решить, что, поскольку нет четкого ответа на этот вопрос, оно вправе сделать то, что лучше для окружающей среды.

Еще более открытым остается вопрос о том, в какой степени потребление энергии является вопросом привычки. Определенный способ потребления может стать почти зависимостью, просто потому, что люди к нему привыкли. Новое «зеленое» здание Парижской школы экономики очень плохо отапливается. Когда мы там работали, нам всегда было холодно зимой и весной и мы постоянно жаловались на это. При этом простая мысль оставить в офисе теплый свитер не приходила нам в голову. А ведь это не так уж трудно. Просто за много лет мы привыкли к чрезмерно отапливаемым американским офисам. Как только мы стали носить свитера, то стали чувствовать себя не хуже, чем если бы в здании было теплее. Моральная удовлетворенность тем, что мы внесли свой вклад в спасение планеты, стала достаточной компенсацией.

Многие виды поведения, влияющие на потребление энергии, повторяются и становятся привычными: ездить на поезде, а не на машине, выключать свет, выходя из комнаты, и так далее. Проще повторять то, что мы делали в прошлом. Сложно поменять привычки, но, если это произошло, мы продолжаем идти намеченным курсом. Есть и еще более механические действия: например, купив термостат, можно сразу настроить его так, чтобы он включал отопительные приборы утром и вечером и выключал, когда мы уходим из дома. Это означает, что выбор, сделанный сегодня, влияет на потребление энергии в будущем. Действительно, есть прямые доказательства устойчивости выбора способа энергопотребления. В ходе одного исследования некоторые случайно выбранные домохозяйства регулярно получали отчеты, сообщающие им, сколько энергии они используют по сравнению с соседями. Получатели отчетов стали потреблять меньше энергии, чем домохозяйства, которые никогда их не получали, даже после прекращения рассылки отчетов. И это, по-видимому, в значительной степени определяется изменением привычек[444].

Если потребление энергии немного похоже на зависимость, в том смысле, что использование большого количества энергии сегодня заставляет нас много тратить и в будущем, то соответствующей реакцией являются высокие налоги, такие как на сигареты. Сначала высокие налоги будут препятствовать такому поведению, а затем, когда правильное поведение будет освоено, налоги могут остаться высокими, не причиняя никому ущерба, поскольку все изменили свои привычки, чтобы избежать их.

Разумеется, потребление энергии связано не только с обогревом и охлаждением наших жилищ или предпочитаемыми нами видами транспорта, а со всем тем, что мы покупаем. Здесь также вкусы не падают с неба. Экономисты начали признавать роль «привычек» в наших предпочтениях: то, что мы потребляли в детстве, формирует наши сегодняшние вкусы. Мигранты продолжают питаться теми же продуктами, что и на родине, даже когда еда, которая была дешевой дома, становится дорогой в их новой стране[445]. Наличие привычек приводит к тому, что в краткосрочной перспективе изменить свое поведение болезненно. Но и привычки можно изменить. Люди даже, кажется, готовы изменить свое поведение, чтобы подготовиться к некоторым будущим изменениям[446]. Поэтому, если заранее объявить о повышении в будущем налогов на энергоемкие товары, то это поможет людям привыкнуть к этой идее.

ЗАГРЯЗНЕНИЕ УБИВАЕТ

Огромное преимущество богатых стран заключается в том, что жертвы, на которые им нужно пойти, чтобы сократить потребление энергии, незначительны (ходить в супермаркет пешком, а не ездить на машине, заменить старые лампочки на энергосберегающие и так далее). Но развивающемуся миру предстоят реальные испытания. За последние два десятилетия потребление угля в Индии утроилось, в Китае – выросло в четыре раза, а в Соединенных Штатах и других развитых странах несколько снизилось. Прогнозируется, что в ближайшие десятилетия рост потребления энергии за пределами ОЭСР будет в четыре раза выше, чем среди входящих в эту организацию стран.

Однако для большинства индийцев дополнительное потребление и, в частности, дополнительное потребление энергии не является роскошью. В Индии очень низкое потребление энергии в сельской местности сегодня связано с зачастую очень неприятным и опасным образом жизни. Большинство индийцев не могут использовать меньше энергии и должны иметь право использовать больше. Означает ли это, что бедные страны должны быть полностью исключены из дискуссий об изменении климата? Или как минимум должны ли жертвы быть ограничены только богатейшими гражданами, образ жизни и выбросы которых сравнимы с образом жизни и выбросами богатых американцев?

Трудно сказать нет. Несомненно, есть что-то глубоко несправедливое в том, что бедная часть мира должна платить за те вольности, которые позволяли себе в прошлом и позволяют сейчас богатые страны. К сожалению, у подобной позиции есть две проблемы. Первая, которую мы уже обсуждали, заключается в том, что если развивающемуся миру будет предоставлена отсрочка, то это может привести к сохранению самых загрязняющих технологий еще на много лет. Отсрочка может продлиться слишком долго. А поскольку первой жертвой изменения климата станет развивающийся мир, то люди в развитых странах легко на это пойдут.

Вторая проблема еще важнее – реальная суть вопроса заключается в том, может ли развивающийся мир позволить себе продолжать оставаться на своих нынешних уровнях загрязнения (или увеличивать их), даже если угроза глобального потепления отсутствует. Выбросы CO₂е сильно коррелируют с загрязнением воздуха которое непосредственно влияет на людей сегодня. Состояние окружающей среды в Китае и Индии ухудшилось настолько быстро, что загрязнение стало серьезной и неотложной угрозой для здоровья населения. Ухудшилось оно и в других развивающихся странах.

Загрязнение убивает. Китай разделен рекой Хуайхэ – к северу от нее уголь для отопления в помещениях субсидируется, а к югу нет, потому что на севере холоднее. В результате к северу от Хуайхэ наблюдается резкое падение качества воздуха, за которым следует аналогичное падение продолжительности жизни[447]. По существующим оценкам, переход Китая на общемировой стандарт концентрации твердых частиц в воздухе позволит сэкономить эквивалент 3,7 миллиарда лет человеческой жизни.

Однако по сравнению с Индией в Китае еще достаточно чистая атмосфера. Несколько индийских городов, включая столицу Нью-Дели, возглавляют список самых загрязненных городов на земле[448]. В ноябре 2017 года главный министр Дели сравнил город с газовой камерой. По данным измерений посольства США, в то время уровень загрязнения воздуха в Нью-Дели в 48 раз превышал нормативное значение, установленное Всемирной организацией здравоохранения. Как и в Китае, этот уровень загрязнения, несомненно, смертельно опасен[449]. Каждый ноябрь, когда загрязнение резко возрастает, растет и число пациентов, принимаемых городскими больницами. По оценкам Комиссии журнала The Lancet, по загрязнению окружающей среды и здоровью, в 2015 году 9 миллионов преждевременных смертей во всем мире были вызваны загрязнением воздуха[450]. Более 2,5 миллионов таких смертей приходится на Индию, что является наибольшим показателем для любой отдельно взятой страны[451].

Загрязнение окружающей среды в Дели зимой обусловлено сочетанием нескольких факторов (в том числе чисто географическим невезением), но некоторые из них вызываются поведением, которое может быть изменено. Одним из важных источников загрязнения является сжигание жнивья, оставшегося после уборки урожая в близлежащих к Дели штатах. Дым от сжигания за пределами города затем смешивается с различными загрязнителями, производимыми внутри города: пылью от строительства, выхлопными газами автомобилей, а также дымом от сжигания мусора и открытых костров, которые бедные используют для приготовления пищи и обогрева зимой.

Смог в Дели настолько ужасен, что должен побуждать к немедленным действиям. Здесь нет выбора между качеством жизни сегодня и завтра, так как люди умирают сейчас. Единственный выбор – это сократить потребление или задохнуться. И даже этот выбор обманчив. Два различных исследования, в одном из которых участвовали работники текстильной производственной фирмы в Индии[452], а в другом – туристического агентства в Китае, показали, что в дни, когда загрязнение окружающей среды высокое, производительность труда низкая. Отсюда следует, что рост загрязнения может означать снижение потребления[453].

Дели является относительно богатым городом. Его жители легко могут позволить себе платить фермерам за то, чтобы они не поджигали сжатые поля, а вместо этого использовали машины, чтобы закапывать жнивье и подготавливать почву для следующего посева. Городские власти могли бы запретить разводить костры в городе и создавать отапливаемые помещения, где бедняки могли бы собираться в холодные ночи. Сжигание мусора можно было бы заменить более современной системой его сбора и очистки. Правительство могло бы запретить устаревшие автомобили (или полностью запретить автомобили на дизельном топливе), а также регулировать интенсивность движения транспортных средств на городских улицах экономическими и неэкономическими мерами[454]. Оно могло бы более энергично применять жесткие стандарты промышленного загрязнения, которые существуют формально, но на практике не соблюдаются. Можно было бы улучшить систему общественного транспорта. Можно было бы закрыть или модернизировать крупные тепловые станции, работающие в черте города. Возможно, ни одного из этих средств не будет достаточно по отдельности, но в совокупности они, несомненно, улучшат ситуацию.

Однако ничего не делается даже близко. Например, когда Верховный суд Индии рассматривал эту проблему, ему была представлена записка, в которой говорилось, что субсидии в размере 20 миллиардов рупий (около 300 миллионов долларов) будет достаточно для фермеров Пенджаба и Харьяны, чтобы приобрести оборудование, необходимое для подготовки их полей. Это всего лишь приблизительно 1000 рупий (14 долларов по текущему обменному курсу, чуть более 70 долларов по ППС) на одного жителя большого Дели. Удивительно (и досадно), что, несмотря на остроту проблемы плохого воздуха, политический спрос на ее решение не слишком велик. Отчасти проблема может заключаться в том, что для борьбы с загрязнением окружающей среды потребуется сотрудничество большого числа людей. Но существует также недостаточное понимание того, что загрязнение воздуха является проблемой здравоохранения. Недавнее исследование журнала The Lancet показало, что большая часть смертей из-за загрязнения наружного воздуха может быть связана с сжиганием биомассы (листьев, древесины и тому подобного)[455]. При этом значительная часть этой биомассы сжигается в домашних печах, которые значительно загрязняют воздух также и внутри помещений. Это должно было бы вызвать сильный частный спрос на более совершенные кухонные устройства, которые улучшили бы воздух как внутри, так и снаружи. Но, по-видимому, такого спроса нет. Исследование за исследованием показывают, что спрос на более чистые печи очень низок[456]. Даже когда одна неправительственная организация раздавала более чистые печи бесплатно, люди не настолько заинтересовались ими, чтобы чинить их после поломки[457]. Низкий спрос на чистый воздух может быть вызван неспособностью многих беднейших домохозяйств связать чистый воздух со здоровой, счастливой и продуктивной жизнью.

Но это может измениться. Жители трущоб, которых попросили сравнить условия жизни в городе с тем, что они испытывали в своих деревнях, в основном сообщили, что предпочитают Дели[458]. Единственное, на что они действительно жаловались, была окружающая среда и, в частности, воздух. Зимой 2017–2018 годов в Дели, наконец, произошло возмущение. Школьники вышли на улицы, когда их школы были закрыты из-за опасно высокого уровня загрязнения. Даже в Китае, который не является демократией, давление общественного мнения, как говорят, способствовало желанию правительства сделать что-то с загрязнением окружающей среды. В Индии это может вскоре стать достаточно важной общественной проблемой, чтобы побудить к некоторым изменениям. В этом случае первоочередной задачей должно стать проведение политики, направленной на более чистые модели потребления, даже если это потребует определенных затрат. Затраты могут быть не очень большими. Во многих случаях Индия могла бы перейти к более чистым технологиям одним большим скачком (например, когда бедные наконец получат электричество, они получат и светодиодные лампы). В некоторых случаях новая технология дороже старой (например, более экологичные автомобили могут быть дороже). Это означает, что бедные должны будут получить компенсацию. Однако общие расходы невелики и при наличии политической воли элита легко могла бы их взять на себя.

ЗЕЛЕНЫЙ НОВЫЙ КУРС?

С помощью Зеленого нового курса, который был темой всеобщих разговоров зимой 2018–2019 годов, представители Демократической партии США пытались увязать борьбу с изменением климата с проблемами экономической справедливости и перераспределения. Им предстоит тяжелая политическая битва. От Парижа до Западной Вирджинии и Дели борьба с изменением климата часто преподносится как роскошь для элит, финансируемая за счет налогов на менее привилегированных.

Приведем пример, с которым мы столкнулись воочию. В конце 2018 года манифестации «желтых жилетов», протестовавших против запланированного повышения налога на бензин, каждую субботу перекрывали улицы Парижа, подвергая французское правительство серьезному напряжению. В конце концов повышение налогов пришлось отложить. Протестующие в желтых жилетах утверждали, что повышение налога на бензин является тем способом, которым богатые парижане (ездящие на работу на метро) пытаются очистить свою совесть за счет людей из пригородов и сельской местности, у которых нет альтернативы автомобилю. В этом был смысл, учитывая, что то же самое правительство отменило налог на богатство. В Соединенных Штатах призрак «войны с углем» объединил противников либеральной элиты, стал символом отсутствия у нее сочувствия к бедным. И, конечно же, политики в развивающихся странах регулярно (и справедливо) выступают против необходимости платить за решения, принятые в прошлом богатыми странами.

Зеленый новый курс пытается преодолеть именно этот раскол, подчеркивая тот факт, что строительство новой зеленой инфраструктуры (солнечные батареи, высокоскоростные железные дороги и так далее) будет как создавать рабочие места, так и помогать в борьбе с изменением климата. При этом идея углеродного налога уходит на второй план, так как многие левые считают, что он слишком зависит от рыночных механизмов и, как и во Франции, является просто еще одним способом заставить бедных платить.

Мы понимаем, что углеродный налог нелегко «продать» (как и любой другой налог, который затрагивает большинство людей), но мы считаем, что его можно сделать политически приемлемым, если абсолютно ясно показать, что он не предназначен для увеличения государственных доходов. Правительство должно структурировать углеродный налог таким образом, чтобы налоговые поступления возвращались в качестве компенсации в виде единовременной выплаты всем тем, кто находится на нижних ступенях шкалы распределения доходов и кто тем самым останется в выигрыше. Это сохранит стимул экономить энергию, использовать меньше автомобилей или ездить на электромобилях, но очень ясно даст понять, что менее богатые не будут это оплачивать. Учитывая, что потребление энергии является делом привычки, налог также должен быть объявлен заблаговременно, чтобы дать людям время подготовиться к нему.

В широком контексте мы вполне отдаем себе отчет в том, что предотвращение дальнейшего изменения климата и адаптация к существующему будут стоить денег. Потребуются инвестиции в инфраструктуру и значимое перераспределение средств в пользу тех, кто потеряет часть средств к существованию. В бедных странах деньги могли бы помочь среднестатистическому гражданину достичь более высокого качества жизни, что уменьшит угрозу будущему всего мира. (Вспомните, например, дискуссию о кондиционировании воздуха; почему бы международному сообществу просто не заплатить Индии за то, чтобы она совершила скачок к более совершенным технологиям в этой сфере?) Учитывая, что бедные не потребляют слишком много, не надо много усилий, чтобы помочь бедным со всего мира потреблять немного больше, но также улучшить состояние воздуха и производить меньше выбросов. Самые богатые страны мира настолько богаты, что могут легко заплатить за это.

Задача состоит в том, чтобы предотвратить такой ход дискуссии о глобальном изменении климата, когда бедные в бедных странах выступают против богатых в богатых странах. Сочетание налогов и правил для ограничения выбросов в богатых странах и оплаты чистого перехода в бедных странах вполне может снизить темпы экономического роста в богатых странах, хотя, конечно, мы не знаем наверняка, поскольку мы не знаем, что вызывает рост. Но если большая часть расходов ляжет на плечи самых богатых граждан богатых стран, а вся планета окажется в выигрыше, то мы не видим причин препятствовать этому.

Именно во имя экономического роста политики в Дели, Вашингтоне и Пекине тянут время, когда их призывают принять или ввести в действие правила, регулирующие загрязнение окружающей среды. Понимание того, что от такого роста никто не выиграет, может прийти слишком поздно.

Изрядная доля вины за разжигание подобной риторики лежит на экономистах. Ничто ни в нашей теории, ни в данных не доказывает, что наивысший ВВП на душу населения вообще желателен. И все же, поскольку мы глубоко убеждены, что ресурсы могут и будут перераспределяться, мы попадаем в ловушку постоянных попыток сделать общий пирог как можно больше. Это прямо противоречит тому, что мы узнали за последние десятилетия. Факты очевидны – неравенство в последние годы резко возросло, что привело к тяжелым последствиям для общества во всем мире.

Глава 7

Механическое пианино

Механическое пианино – так называется первый роман замечательного американского писателя Курта Воннегута[459]. Это антиутопия о мире, где большинство рабочих мест исчезло. Опубликованный в 1952 году, в период великого послевоенного расширения занятости, роман Воннегута был либо чрезвычайно дальновиден, либо поразительно ошибочен, но, в любом случае, он идеально соответствует нашему времени.

Механическое пианино – это пианино, которое играет само по себе. В мире Воннегута машины работают сами по себе, а люди больше не нужны. Они обеспеченны и получают возможность выполнять разные виды бессмысленной работы, но нет ничего значимого или полезного, что бы они могли сделать. Как выразился мистер Розуотер, персонаж более позднего (1965) романа Воннегута: «Проблема вот в чем: Как любить людей, от которых нет никакой пользы?»[460] И разве они не ненавидят самих себя?

Растущее усложнение роботов и прогресс искусственного интеллекта породили значительную тревогу о том, что станет с нашим обществом, если интересная работа остается лишь у немногих, а остальные либо совсем ее лишатся, либо займутся самым отвратительным трудом, и, как следствие, резко возрастет неравенство. Особенно если это произойдет в результате действия тех сил, которые мы не можем контролировать. Технологические магнаты отчаянно пытаются найти способы решения проблем, которые могут быть порождены их технологиями. Но у нас нет необходимости размышлять о будущем, чтобы понять, что происходит, когда экономический рост оставляет в стороне большинство граждан страны. Это уже происходит – в Соединенных Штатах с 1980-х годов.

В ПОЛЬЗУ ЛУДДИТОВ

Все большее число экономистов (а также комментаторов по экономическим вопросам) беспокоятся о том, что новые технологии, такие как искусственный интеллект, роботы и автоматизация в целом, уничтожат больше рабочих мест, чем создадут, в результате чего исчезнет необходимость в навыках многих работников и снизится доля оплаты труда в ВВП. Действительно, в наше время очень многие люди оптимистично относятся к перспективам экономического роста и пессимистично – к перспективам труда. В любом случае предполагается, что важнейшим фактором экономического роста станет замена людей роботами.

В своей книге «Вторая эра машин» наши коллеги из Массачусетского технологического института Эрик Бриньолфсон и Эндрю Макафи предлагают мрачный взгляд на влияние цифровых технологий на будущее занятости в Соединенных Штатах[461]. Цифровизация, как они подозревают, приведет ко все большей избыточности работников с «обычными» навыками. Поскольку многие задачи, от покраски автомобилей до манипуляций с электронными таблицами, выполняются компьютерами или роботами, высокообразованные работники, способные к адаптации и умеющие программировать и устанавливать роботов, будут становиться все более и более ценными, но другие работники, которых можно заменить, окажутся без работы, если они не согласятся на чрезвычайно низкую зарплату. С этой точки зрения искусственный интеллект станет последним гвоздем в гроб этих обычных работников.

В первый период цифровой революции, как это было показано Дэвидом Аутором, прежде всего исчезли те рабочие места, которые требовали выполнения рутинных повторяющихся задач[462]. Но те виды занятости, которые требовали быстрого суждения и инициативы, сохранились. Число машинисток и конвейерных рабочих уменьшилось, а персональные ассистенты и повара в бургерных сохранили свою работу. На этот раз, как говорят многие, все будет иначе. Искусственный интеллект означает, что машины могут учиться в ходе своей деятельности и, следовательно, способны выполнять все более нетривиальные задачи, такие как игра в Го или складывание белья. В июне 2018 года в Сан-Франциско открылся ресторан, предлагающий бургеры, приготовленные роботами. Люди все еще принимают заказы и готовят соусы, но роботы готовят изысканные бургеры, такие как Tumami Burger («копченые устрицы под соусом айоли, соус из грибов шиитаке, черный перец и соль, корнишоны, лук, масляный латук – по рецепту шеф-повара Ту из 15 сезона шоу Top Chef»[463]), за пять минут и шесть долларов. У сестры Эстер, Анни Дюфло, которая является руководителем крупной общественной организации, сейчас нет помощника-человека, она полностью полагается на ассистента с искусственным интеллектом по имени Фин. Фин бронирует отели и билеты на самолет, ведет календарь и заботится о возмещении командировочных расходов. Как ни печально, Анни гораздо довольнее Фином, чем работавшими у нее в прошлом помощниками-людьми. Она платит ему (ей? этому?) гораздо меньше и получает гораздо более надежный сервис. Конечно, за Фином стоят люди, но их становится все меньше и меньше, и эта бизнес-модель явно должна от них отказаться. Таким образом революция искусственного интеллекта готова нанести удар работникам широкого спектра профессий. Бухгалтеры, консультанты по ипотеке, менеджменту, финансам и праву, а также спортивные журналисты уже конкурируют, или скоро начнут, с некоторой формой искусственного интеллекта. Циники могут подумать, что разговоры об угрозе этим профессиям связаны с тем, что они близки к элите. Возможно, они правы, но искусственный интеллект также затронет и укладчиков товара в супермаркетах, уборщиков офисов, работников ресторанов и водителей такси. Основываясь на задачах, которые они выполняют, доклад консалтинговой компании McKinsey[464] приходит к выводу, что риску автоматизации подвержено 45 % рабочих мест в США, а по оценкам ОЭСР 46 % работников из входящих в эту организацию стран заняты в профессиях, подверженных высокому риску быть замененными или коренным образом преобразованными[465].

Разумеется, в подобных расчетах упускается из виду, что, когда некоторые задачи автоматизируются и потребность в людях отпадает, эти люди могут быть заняты в другом месте.

Так насколько плохим будет чистый итог? Экономисты, конечно, заинтригованы этой проблемой, но в данном случае им совершенно не удалось достичь консенсуса. Экспертов из панели IGM Booth спросили, каково их мнение по поводу следующего утверждения: «При условии неизменности институтов рынка труда и профессионального обучения, растущее применение роботов и искусственного интеллекта, скорее всего, приведет к существенному увеличению числа работников в развитых странах, длительное время находящихся в состоянии безработицы». 28 % респондентов выразили согласие или полное согласие, 20 % не согласились или полностью не согласились, 24 % были не уверены![466]

Проблема в том, что судный день (если он приближается) еще не наступил. Роберт Гордон, который, как мы видели, не слишком высокого мнения о сегодняшних нововведениях, любит играть в «найди робота», когда путешествует[467]. Несмотря на все разговоры, отмечает он, все еще человек регистрирует его в отеле, убирает его номер, подает ему кофе и так далее.

На настоящий момент люди пока не стали излишними. Мы пишем эти строки в первом квартале 2019 года, когда безработица в Соединенных Штатах достигла исторического минимума и продолжает падать[468]. Поскольку к рабочей силе присоединялось все больше женщин, доля рабочей силы во всем населении росла примерно до 2000 года (когда она достигла плато или начала снижаться)[469]. Рабочие места находятся для всех, кто желает работать, несмотря на стремительный прогресс трудосберегающих технологий.

Разумеется, это правда, что мы, вероятно, находимся только в самом начале процесса автоматизации на основе искусственного интеллекта. Ощущение того, что искусственный интеллект представляет собой технологию нового класса, затрудняет прогнозирование его возможностей. Футурологи говорят о «сингулярности», драматическом ускорении темпов роста производительности, подпитываемом бесконечно интеллектуальными машинами, хотя большинство экономистов весьма скептически относятся к тому, что мы сколько-нибудь близки к чему-то подобному. Но вполне возможно, что через несколько лет игра Гордона в «найди робота» станет более увлекательной.

С другой стороны, нельзя забывать, что в прошлом были и другие волны автоматизации. Подобно современному искусственному интеллекту, в прошлом автоматизацию и механизацию обеспечивали, ослабляя потребность в людях, прялка «Дженни», паровой двигатель, электричество, компьютерные чипы, а также компьютерное машинное обучение[470].

В результате произошло ожидаемое – заменяя при выполнении некоторых задач работников машинами, автоматизация вызвала мощный эффект вытеснения. Это сделало рабочих излишними, что, в частности, произошло с искусными мастерами прядения и ткачества на заре промышленной революции. Их заменили машины. И, как хорошо известно, им это ни капельки не понравилось. В начале XIX века луддиты уничтожали машины в знак протеста против механизации ткачества, которая угрожала их существованию как квалифицированных ремесленников. В наше время термин «луддиты» применяется в основном уничижительно, для описания тех, кто слепо отказывается от прогресса, их пример часто приводится при критике страхов перед технологиями, которые создают безработицу. В конце концов, луддиты ошибались – рабочие места не исчезли, а заработная плата и условия жизни сегодня намного выше, чем были в их время.

И все же луддиты ошибались гораздо меньше, чем мы могли бы предположить. В ходе промышленной революции исчезала именно их работа, одновременно с рабочими местами целого ряда ремесленников. Нам говорят, что в долгосрочном периоде все закончилось хорошо, но этот долгосрочный период продлился слишком долго. Реальная заработная плата «синих воротничков» в Великобритании с 1755 по 1802 год сократилась почти вдвое. Это не слишком показательно, поскольку 1802 год был особенно кризисным, но в целом между 1755 годом и концом века на рынке труда существовал понижательный тренд, а рост начался лишь на рубеже веков. К уровню 1755 года их заработная плата вернулась только в 1820 году, 65 лет спустя[471].

Этот период интенсивного технического прогресса в Великобритании был также эпохой интенсивных лишений и очень трудных условий жизни. Историк экономики Роберт Фогель показал, что мальчики в Англии в этот период значительно недоедали по сравнению даже с рабами на юге США[472]. В художественной литературе того времени, от Фрэнсис Троллоп до Чарльза Диккенса, происходящее с экономикой и обществом описывалось с некоторой долей неприкрытого ужаса. Это действительно были тяжелые времена.

Нам известно, что в конечном итоге дела в Великобритании пошли иначе. Хотя некоторые рабочие потеряли работу, трудосберегающие инновации повысили рентабельность других факторов производства, а следовательно, и спрос на работников, производящих их. Усовершенствования в технологии ткачества, такие, например, как летающий челнок Джона Кея, увеличили спрос на пряжу, создав рабочие места в ее производстве. А растущее благосостояние тех, кто получал прибыль от этих инноваций, увеличивало спрос на новые продукты и услуги в различных секторах (больше адвокатов, бухгалтеров, инженеров, портных, садовников и так далее), что создавало еще больше рабочих мест.

Тем не менее подобный обратный рост не гарантирован. Вполне возможно, что не произойдет никакого отскока после падения спроса на рабочую силу, вызванного современной волной автоматизации и искусственного интеллекта. Отрасли, которые становятся более прибыльными, могут инвестировать в новые трудосберегающие технологии вместо того, чтобы нанимать больше работников. Новое богатство может быть использовано для покупки товаров, произведенных в другой стране.

Мы не знаем, что произойдет на этот раз, поскольку период изменений еще недостаточно долог, но влияние текущей волны автоматизации (которая началась в 1990-е годы, что дает нам перспективу более чем на 25 лет) пока представляется отрицательным. В исследовании, посвященном влиянию автоматизации, его авторы рассчитали для каждого региона меру воздействия промышленных роботов, отражающую распространенность роботов в промышленности этого региона[473]. Затем они сравнили динамику занятости и заработной платы в наиболее пострадавших районах с динамикой в наименее пострадавших районах. Исследование обнаружило, к удивлению авторов, которые в своей предыдущей статье подчеркивали значение ведущих к отскоку сил[474], наличие значительного отрицательного эффекта. Один дополнительный робот в зоне ежедневной миграции сокращает занятость на 6,2 работников, а также снижает заработную плату. Воздействие на занятость наиболее выражено в промышленности и для работников без высшего образования, особенно тех, кто занят рутинным физическим трудом. При этом, однако, отсутствуют какие-либо компенсирующие выигрыши в занятости или заработной плате для представителей любой другой профессии или образовательной группы. Это локальное воздействие роботов на занятость и заработную плату напоминает воздействие шоков международной торговли. И оба этих вида воздействия удивляют по одной причине. Поскольку многие задачи в конкретной отрасли автоматизируются, то мы могли бы ожидать, что потерявшие рабочее место люди найдут работу на новых предприятиях, которые придут в регион, чтобы воспользоваться высвободившейся рабочей силой, или переедут в другое место. Также вызывает беспокойство тот факт, что автоматизация простых задач не привела к найму большего числа инженеров для наблюдения за роботами. Объяснение этого, возможно, аналогично объяснению того, почему конкуренция с Китаем наносит ущерб низкоквалифицированным работникам – в инертной экономике плавное перераспределение ресурсов не гарантировано.

Даже если общее число рабочих мест не падает, нынешняя волна автоматизации имеет тенденцию вытеснять рабочие места, требующие определенных навыков (счетоводы и бухгалтеры), и увеличивать спрос либо на очень квалифицированных работников (программисты для машин), либо на совершенно неквалифицированных работников (например, предоставляющих услуги по присмотру за собаками), которых гораздо труднее заменить машиной. По мере того как инженеры-программисты становятся богаче, у них появляется больше денег, чтобы нанять специальных людей, выгуливающих их собак, услуги которых со временем становятся относительно дешевле, поскольку для тех, кто не имеет высшего образования, существует мало альтернативной работы. Даже если люди остаются занятыми, это приводит к росту неравенства, когда наиболее квалифицированные получают высокие доходы, а все остальные вынуждены заниматься простейшей работой с низкой оплатой и в плохих условиях труда. Это усиливает ту тенденцию, которая имеет место с 1980-х годов. Работников, не имеющих высшего образования, все чаще вытесняют с рабочих мест средней квалификации, таких как канцелярские и административные должности, на низкоквалифицированную работу, такую как уборка и охрана[475].

ЛУДДИЗМ ЛАЙТ?

Так должны ли мы попытаться замедлить автоматизацию? На самом деле есть веские основания подозревать, что в некоторых случаях произошедшая недавно автоматизация чрезмерна. Корпорации, похоже, принимают решения об автоматизации даже тогда, когда роботы менее производительны, чем люди. Чрезмерная автоматизация снижает ВВП вместо того, чтобы способствовать его росту.

Одна из причин этого искажения в Соединенных Штатах связана с налоговым законодательством, которое облагает труд по более высокой ставке, чем капитал. Работодатели должны платить налоги на заработную плату (используемые для финансирования социального обеспечения и медицинского страхования) людей, но не роботов. Инвестируя в роботов, они сразу могут претендовать на возврат налогов за счет «ускоренной амортизации» капитальных затрат, а если они финансируют такие инвестиции за счет кредитных средств, то получают право на налоговый вычет с процентов. Подобные налоговые преимущества стимулируют работодателей к автоматизации, даже если люди обходятся им дешевле[476]. Более того, даже и при отсутствии налоговых льгот, многочисленные трения, связанные с рынком труда, могут заставить менеджеров мечтать о фабриках без рабочих. Роботы не потребуют декретного отпуска и не станут протестовать против снижения оплаты труда в условиях рецессии. Вероятно, не случайно, что автоматизация в сфере розничной торговли (например, применение касс самообслуживания) началась в Европе, где профсоюзы сильнее.

Рост монополизации и концентрации на отраслевых рынках также может усилить эту тенденцию. Монополист не боится конкуренции. У него нет причин постоянно изобретать и совершенствовать то, что он предлагает своим потребителям. Поэтому монополист больше ориентирован на те инновации, которые снижают издержки, что увеличит его прибыль. Напротив, в условиях конкуренции фирма готова предпринять самые смелые действия, чтобы попытаться захватить рынок.

Рост производительности в результате применения бизнесом высокоэффективной новой технологии, вытесняющей рабочую силу, действительно ведет в настоящее время также и к созданию новых ресурсов, которые можно было бы использовать для поиска новых способов применения освобожденного труда. Настоящую опасность для работников представляют «ни то ни се» технологии автоматизации, как их называют некоторые исследователи. Подобные технологии достаточно эффективны, чтобы быть внедренными в условиях существующих налоговых искажений, но при этом недостаточно эффективны, чтобы, вытесняя рабочую силу, повысить общую производительность[477].

К сожалению, несмотря на грандиозную болтовню о сингулярностях, основная часть ресурсов НИОКР в наши дни направлена на машинное обучение и другие методы больших данных, предназначенные для автоматизации существующих задач, а не на изобретение новых продуктов, которые привели бы к возникновению новых задач для работников, а следовательно, и новых профессий[478]. Это может иметь экономический смысл для компаний, учитывая финансовые выгоды от замены рабочих роботами. Но это отвлекает исследователей и инженеров от работы над действительно прорывными инновациями. Например, изобретение нового программного или аппаратного обеспечения, которое медицинские работники могли бы применять для оказания помощи пациентам в проведении реабилитационной терапии после операции дома, а не в больнице, потенциально могло бы сэкономить страховым компаниям много денег, увеличить благосостояние и создать новые рабочие места. Но сегодня основная часть усилий по автоматизации в работе страховых компаний направлена на поиск алгоритмов, автоматизирующих назначение страховых выплат. Это экономит деньги, но уничтожает рабочие места. Подобный упор на автоматизацию существующих рабочих мест повышает вероятность того, что нынешняя волна инноваций нанесет серьезный ущерб работникам.

Опасности, связанные с нерегулируемой автоматизацией, инстинктивно понятны большинству американцев справа и слева. Примечательно, что один из случаев, когда опросы показывают согласие республиканцев и демократов, связан именно с желанием запретить компаниям самостоятельно принимать все решения об автоматизации. 85 % американцев поддержали бы ограничение автоматизации «опасной и грязной работы», и здесь нет различия между демократами и республиканцами. Даже если вопрос задается более политически заостренным образом и респондентов спрашивают, «должны ли существовать ограничения на число рабочих мест, которые бизнес может заменить машинами, даже если они лучше и дешевле людей», 58 % американцев, включая половину республиканцев, отвечают «да»[479].

Специфическая сила автоматизации усугубляет то, что всегда вызывает беспокойство. Когда работника увольняют, фирма с ним расстается, но общество наследует ответственность за его дальнейшее благополучие. Общество не хочет, чтобы он голодал, а его семья жила на улице; оно хочет, чтобы он нашел другую работу, которая ему нравится. Мы опасаемся его гнева, особенно если он приведет к голосованию за экстремистов, которых так много таится в современном мире, в то время как у фирмы нет обязанности оплачивать его переобучение, государственные пособия или социальные издержки гнева.

Подобная аргументация традиционно применялась для обоснования необходимости усложнения увольнения работников. В некоторых странах, например в Индии, трудовое право делает практически невозможным увольнение кого-либо из крупных фирм. В других странах, как во Франции, законы делают увольнение трудным и неопределенным. Работник может подать апелляцию и, возможно, будет восстановлен с выплатой заработной платы. Проблема подобных издержек увольнения заключается в том, что делает трудной жизнь менеджера, который столкнулся с неэффективным работником или острой необходимостью сократить штат для выживания. В результате сложность увольнения в первую очередь будет препятствовать найму новых работников, что усугубит безработицу[480].

Альтернативой усложнения увольнения и запрету на применение роботов в некоторых отраслях может быть налог на роботов, достаточно большой, чтобы предотвратить их использование, если прирост производительности не будет достаточно высоким. Такой налог является сейчас предметом серьезного обсуждения, в частности он был рекомендован Биллом Гейтсом[481]. В 2017 году возможность введения «налога на роботов» была рассмотрена Европейским парламентом, который отклонил ее, сославшись на то, что такой налог может воспрепятствовать инвестициям[482]. Однако Южная Корея примерно в то же время объявила о введении первого в мире налога на роботов. Корейский план предполагает сокращение налоговых субсидий для предприятий, инвестирующих в автоматизацию, и сочетает его с налогом на аутсорсинг, чтобы налог на роботов не приводил к аутсорсингу[483].

Проблема в том, что, хотя легко запретить самоуправляемые автомобили (независимо от того, хорошая это идея или нет), большинство роботов не похожи на R2-D2 из «Звездных войн». Они, как правило, встроены в машины, в которых все еще есть люди-операторы, только их меньше. Это означает, что регулятору будет трудно решить, где заканчивается машина и начинается робот. Введение налога на роботов, скорее всего, заставит компании искать новые способы его обойти, что еще больше исказит экономику.

По некоторым из этих причин мы подозреваем, что невозможно предупредить тот серьезный ущерб, который нынешнее стремление заменить человеческие действия роботами нанесет и без того истощающемуся запасу привлекательных рабочих мест для низкоквалифицированных рабочих, сначала в богатых странах, но очень скоро и по всему миру. В большей или меньшей степени, этот ущерб присоединится к уже нанесенному рабочему классу в большинстве развитых стран мира китайским шоком и другими событиями, которые были описаны в предыдущих главах. В результате безработица может вырасти вместе с числом плохо оплачиваемых и нестабильных рабочих мест.

Эта перспектива глубоко беспокоит элиты, которые ощущают свою ответственность, а также угрозу, исходящую из такого положения дел. Вот почему идея всеобщего базового дохода стала так популярна в Кремниевой долине. Однако большинство склонно думать, что вызванное роботами отчаяние станет проблемой в будущем, после того, как технологии усовершенствуются еще больше. Но проблема высокого и растущего неравенства уже стоит перед нами во многих странах, и нигде так остро, как в Соединенных Штатах. Последние 30 лет американской истории должны убедить нас в том, что развитие неравенства является не побочным продуктом технологических изменений, которые мы не контролируем, а результатом политических решений.

ВРЕД, НАНЕСЕННЫЙ САМИМ СЕБЕ

К 1980-м годам Соединенные Штаты и Великобритания стали ощущать не только то, что темпы их экономического роста сократились ниже привычного уровня, но и опасения, что континентальная Европа и Япония их догоняют. Рост стал делом национальной гордости. Важно было не просто расти, а выиграть «гонку» с другими богатыми странами. После десятилетий быстрого роста национальная гордость определялась размером ВВП и его постоянным расширением.

Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональду Рейгану в США были ясны причины спада конца 1970-х годов (хотя теперь мы знаем, что на самом деле они не имели об этом никакого понятия). Они были уверены, что их страны слишком далеко ушли влево – профсоюзы стали слишком сильны, минимальная заработная плата слишком высокой, налоги слишком обременительными, а регулирование слишком властным. Восстановление экономического роста требовало лучшего обращения с владельцами бизнеса, которое предполагало снижение налоговых ставок, дерегулирование, ослабление профсоюзов, а также уменьшения зависимости остальной части страны от правительства. Как упоминалось ранее, идея о том, что налоговые ставки должны быть низкими, чтобы избежать катастрофы, возникла недавно. В Соединенных Штатах с 1951 по 1963 год высшая ставка подоходного налога превышала 90 %. Впоследствии она была снижена, но оставалась высокой. При президентах Рейгане и Джордже Буше-старшем максимальная ставка подоходного налога была уменьшена с 70 % до менее чем 30 %. Билл Клинтон снова поднял ее, но только до 40 %. С тех пор эта ставка прыгала вверх и вниз, в зависимости от того, кто стоял у власти, – республиканцы или демократы, но никогда не поднималась намного выше 40 %. Снижение налогов сопровождалось, сначала при Рейгане, а затем еще сильнее при Клинтоне, «реформой системы социального обеспечения» (а вернее, ее потрошением), которая оправдывалась как принципиальными соображениями (бедные должны быть более ответственными и поэтому «социальное обеспечение» (welfare) должно быть заменено на «трудовое обеспечение» (workfare), так и ограниченностью бюджетных возможностей (в результате уменьшения сбора налогов). Профсоюзы были поставлены на колени, как путем изменения законов, так и с помощью непосредственного государственного принуждения (наиболее известный эпизод – это разгром Рейганом забастовки авиадиспетчеров при помощи военных). С тех пор число членов профсоюзов неуклонно снижается[484]. В сфере дерегулирования был изменен ограничительный характер норм и достигнут новый консенсус в отношении того, что прежде, чем «тяжелая рука правительства» начнет вмешиваться в бизнес, должно быть дано очень убедительное обоснование.

Аналогичные события происходили и в Великобритании. Высшая ставка подоходного налога была уменьшена с 83 % в 1978 году до 60 % в 1979 году, а затем до 40 % и с тех пор остается близкой к этому уровню. Очень (слишком?) мощные профсоюзы послевоенной эпохи были подавлены твердой рукой – забастовка шахтеров 1984 года была определяющим моментом правления Маргарет Тэтчер – и с тех пор не восстановили свое влияние. Дерегулирование стало нормой, хотя интеграция с дружественной к регулированию Европой ограничивала его. Единственное отличие Великобритании от США заключалось в том, что там никогда не пытались сократить социальное обеспечение (миссис Тэтчер явно хотела, но коллеги по кабинету отговорили ее). В годы правления Тэтчер государственные расходы упали с 45 до 34 % ВВП, но затем частично восстановились при последующих правительствах[485].

Вероятно, что причина, по которой стали возможны столь радикальные изменения, была во многом связана с беспокойством, которое пришло с замедлением роста. Несмотря на то что нет никаких доказательств того, что значительное снижение налогов на доходы богатых способствует экономическому росту (мы все еще ожидаем обещанного разворота в росте как США, так и Великобритании), имевшиеся на то время данные были не настолько ясны. Поскольку рост прекратился в 1973 году, естественной реакцией было обратиться к критикам кейнсианской макроэкономической политики 1960-х и 1970-х годов, таким как (правые) профессора Чикагского университета и лауреаты Нобелевской премии Милтон Фридман и Роберт Лукас.

Рейганомика, как стали называть доминировавший в тот период курс экономической политики, была совершенно откровенна в том, что выгоды от роста будут получены ценой некоторого неравенства. По идее, сначала должны были выиграть богатые, но в конечном счете выиграют и бедные. В этом заключалась знаменитая теория «просачивания благ сверху вниз», которую лучше всего описал гарвардский профессор Джон Кеннет Гэлбрейт, утверждавший, что в 1890-х годах эту теорию называли теорией «лошади и воробья»: «Если вы дадите лошади достаточно овса, то часть просыплется на дорогу, для воробьев»[486].

Действительно, 1980-е годы ознаменовались драматичным изменением общественного договора в США и Великобритании. Каким бы ни был экономический рост после 1980-х, его плоды целиком и полностью прибирались к рукам богатыми. Отвечает ли за это рейганомика или ее британская версия?

ВЕЛИКОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ

В 1980-е годы, когда экономический рост еще оставался вялым, произошел взрыв неравенства. Благодаря выдающейся и кропотливой работе Тома Пикетти и Эммануэля Саэса, мир теперь знает, что произошло: 1980 год – это год избрания Рейгана. Также для Соединенных Штатов это почти тот же год, когда доля национального дохода, получаемая одним процентом самых богатых, прекращает свой 50-летний спад и начинает неуклонный подъем. В 1928 году, в конце ревущих двадцатых, богатейший один процент получал 24 % от всех доходов. В 1979 году эта пропорция стала на треть меньше. В 2017 году, последнем, данные о котором доступны на момент написания книги, это соотношение почти вернулось к уровню 1929 года. Рост неравенства доходов сопровождался увеличением неравенства богатства (доход – это то, что люди получают каждый год, а богатство – это их накопленное состояние), хотя неравенство богатства еще не достигло уровня начала 1920-х годов. В Соединенных Штатах доля богатства верхнего одного процента поднялась с 22 % в 1980 году до 39 % в 2014 году[487].

Ситуация в Великобритании очень похожа. Поворотный момент, как и в США, находится где-то очень близко к 1979 году, когда миссис Тэтчер пришла к власти. С 1920-х и до 1979 года доля доходов самых богатых неуклонно снижалась. После 1979 года наблюдается аналогичный подъем, ненадолго прерванный мировым финансовым кризисом 2009 года. В отличие от Соединенных Штатов, неравенство еще не достигло уровня 1920-х годов, но до него осталось немного[488].

В континентальной Европе картина разительно отличается. До 1920-х годов доля самых высоких доходов во Франции или Германии, Швейцарии или Швеции, Нидерландах или Дании не слишком отличалась от США или Великобритании. Где-то после 1920 года неравенство стало падать во всех этих странах, как и в Соединенных Штатах, но затем осталось на прежнем уровне, в отличие от Соединенных Штатов. Есть небольшие взлеты и падения, в Швеции сейчас происходит значительный подъем, начавшись где-то в 1980-х годах, но в целом уровни неравенства в этих странах остаются очень низкими по американским стандартам[489].

Приведенные выше данные касаются доходов до налогообложения, то есть до того, как богатые заплатили налоги, а бедные получили трансферы. Поэтому они не учитывают результатов перераспределения доходов от богатых к бедным. Поскольку налоги в Соединенных Штатах упали, то мы могли бы ожидать, что после 1979 года неравенство после налогообложения увеличится еще больше, чем неравенство до налогообложения. Но это не так. Можно увидеть небольшой всплеск после принятия закона о налоговой реформе 1986 года, но по большей части кривые для долей доходов до и после уплаты налогов следуют друг за другом[490]. Налоги важны для перераспределения, но рост неравенства является гораздо более глубоким явлением, чем механическое следствие снижения перераспределения.

В то же самое время, около 1980 года, перестали расти заработные платы, по крайней мере для наименее образованных людей. Скорректированная на инфляцию средняя почасовая заработная плата тех американских работников, которые не занимали менеджерские позиции, росла в 1960-е и 1970-е годы, достигнув своего пика в середине-конце 1970-х годов, в годы Рейгана – Буша она начала снижаться, а затем возобновила медленное повышательное движение. В результате средняя реальная заработная плата в 2014 году была не выше, чем в 1979 году. За тот же период (с 1979 года по сегодняшний день) реальная заработная плата наименее образованных работников фактически упала. Для работающих полный день мужчин с неполным средним образованием, выпускников средней школы, а также тех, кто не окончил колледж, реальный недельный заработок был в 2018 году на 10–20 % ниже его реального уровня в 1980 году[491]. Если бы существовал какой-либо эффект снижения налогов, как утверждали его сторонники, можно было бы ожидать, что рост заработной платы в годы Рейгана – Буша ускорится. Но случилось обратное. Доля труда в национальном доходе (доля доходов, используемых для выплаты заработной платы) непрерывно снижается с 1980-х годов. В 1982 году почти 50 % выручки промышленных предприятий направлялось на оплату труда работников, а в 2012 году этот показатель снизился примерно до 10 %[492].

Тот факт, что это великое восстановление произошло в эпоху Рейгана и Тэтчер, вероятно, не случаен, но нет никаких оснований предполагать, что его причиной была политика Рейган и Тэтчер. Само их избрание было симптомом политической обстановки того времени, в которой доминировала тревога по поводу конца роста. Не исключено, что если бы они проиграли, то тот, кто выиграл, также прошел бы некоторое расстояние по тому же пути.

Что еще более важно, априори не очевидно, что политика Рейгана – Тэтчер была главной причиной роста неравенства. Диагностика того, что на самом деле произошло в этот период, была и остается, с самыми очевидными последствиями для современной политики, активной областью дискуссий в экономической науке. Причем некоторые, как Тома Пикетти, напрямую обвиняют Рейгана и Тэтчер, в то время как большинство экономистов подчеркивают, что значительную роль сыграла структурная трансформация экономики и особенно изменения в технологиях[493].

Сложность этого вопроса объясняется тем, что это был также период значительных изменений в мировой экономике. Начиная с 1979 года Китай приступил к рыночным реформам. В 1984 году Индия стала делать первые шаги в направлении либерализации. В результате эти страны станут двумя крупнейшими рынками в мире. Отчасти благодаря этому, в данный период мировая торговля увеличилась по отношению к мировому ВВП примерно на 50 %[494], что привело к последствиям, которые мы обсуждали в третьей главе.

Появление компьютерной техники было еще одной характерной чертой той эпохи. Компания Microsoft была основана в 1975 году. В 1976 году был выпущен компьютер Apple I, за которым последовал гораздо более широко продаваемый Apple II в 1977 году. IBM выпустила свой первый персональный компьютер в 1981 году. Кроме того, в 1979 году NTT запустила в Японии первую широко распространенную систему портативной телефонии на основе сотовой связи. Во многом именно благодаря продажам мобильных телефонов Apple стала в августе 2018 года первой компанией стоимостью в триллион долларов.

В какой степени технологические изменения и глобализация объясняют рост неравенства в США и Великобритании? А в какой степени сыграла свою роль политика, в частности налоговая?

С компьютеризацией пришли и другие технологические изменения. Возможно, компьютеризация и не была революцией в том смысле, в котором революцию произвела паровая машина, как утверждал Роберт Гордон, но, подобно паровой машине и ее незаконнорожденному ребенку, двигателю внутреннего сгорания, она убила много профессий. Сейчас никто, вероятно, не зарабатывает на жизнь работая за пишущей машинкой, за исключением трех одиноких мужчин неопределенного возраста, которые сидят под деревом неподалеку от того места, где вырос Абхиджит в Калькутте, и за небольшую плату печатают ваше имя и адрес в бланках правительственных документов. Стенографисток осталось немного. Даже в Белом доме их дни, кажется, сочтены. И этот технический прогресс был в значительной степени смещен в сторону менее квалифицированных кадров.

Изменение структуры профессиональных навыков в результате технологических изменений ясно объясняет рост отдачи от обучения в колледже[495]. Но оно не может объяснить того, что произошло на самом верху распределения доходов, если только мы не думаем, что навыки таинственным образом внезапно модифицировались только у самых богатых. Обычно мы считаем, что навыки относительно непрерывно растут с ростом уровня образования и заработной платы. Таким образом, если взрыв неравенства в доходах был вызван только техническим прогрессом, то заработная плата должна была взлететь не только у сверхбогатых, но и у просто богатых. На самом же деле, те, кто зарабатывает, скажем, от 100 000 до 200 000 долларов в год, видели, что их зарплата растет лишь немногим быстрее средней, в то время как те, кто зарабатывает больше 500 000 долларов, видели резкий рост своих доходов[496].

Это говорит о том, что вероятные изменения в технологии вряд ли смогут объяснить стратосферный рост доходов на самом верху. Они также не могут объяснить разницу между Соединенными Штатами и континентальной Европой, поскольку технологические изменения были одинаковыми во всех богатых странах.

ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ?

Однако технологии изменили не только организацию экономики. Многие из самых успешных изобретений, появившихся в результате революции высоких технологий, были продуктами формулы «победитель получает все». Нет никакого смысла быть на Myspace, когда весь мир зарегистрирован на Facebook, а Twitter бессмыслен, если никто не ретвитит ваши твиты. Кроме того, технологические инновации трансформировали существующие отрасли, а также значительно выиграли от подключения к тем отраслям, где они в основном отсутствовали, таким как гостиничный бизнес или транспорт. Например, если водители знают, что все пассажиры пользуются определенным приложением для вызова такси, то они станут принимать заказы именно на этом приложении. И наоборот, если пассажиры знают, что все водители пользуются определенным приложением, то именно к нему они и обратятся. Подобные сетевые эффекты частично объясняют доминирование таких гигантских технологических компаний, как Google, Facebook, Apple, Amazon, Uber и Airbnb, а также монстров «старой экономики», таких как Walmart и Federal Express. Наконец, глобализация спроса повысила ценность брендов, так как теперь к ним устремляются также и богатые китайские и индийские потребители. А возможность просматривать, сравнивать и хвастаться на Facebook сделала потребителей более осведомленными о различиях в ценах и качестве, но также и более чувствительными к повальным увлечениям.

В результате получается, что победитель получает всю экономику (а если не всю, то большую ее часть), в которой несколько фирм захватывают значительную часть рынка. Как мы видели в главе об экономическом росте, во многих секторах продажи стали более концентрированными, и мы видим растущее доминирование «фирм-суперзвезд». При этом в отраслях с более высокой концентрацией доля доходов, идущих на выплату заработной платы, снизилась еще больше. Это происходит потому, что те фирмы, которые являются монополиями или близки к монопольному положению, получают большие прибыли, а те, как правило, распределяются между акционерами. Таким образом, увеличение концентрации помогает отчасти объяснить, почему рост заработной платы отстает от роста ВВП[497].

Взлет фирм-суперзвезд также объясняет, почему увеличивается общее неравенство в оплате труда – некоторые фирмы сейчас намного прибыльнее других и платят более высокую заработную плату. Также верно, что прибыльность стала более изменчива, чем раньше, с более явными победителями и проигравшими, даже за пределами круга суперзвезд[498]. На самом деле в Соединенных Штатах увеличение неравенства между средней оплатой труда в разных компаниях может объяснить две трети общего роста неравенства (увеличение неравенства между работниками внутри одной и той же компании объясняет остальное). Во многом рост неравенства между фирмами, по-видимому, связан с изменениями в том, кто где работает; наиболее высокооплачиваемые работники в низкооплачиваемых фирмах переходят к тем, кто платит больше. Если предположить, что более высокие заработки отражают более высокую производительность (что, вероятно, верно в среднем), то более производительные работники начинают все чаще работать в одном месте с другими высокопроизводительными работниками[499].

Это соответствует теории, согласно которой фирмы-суперзвезды привлекают как капитал, так и хороших работников[500]. Если более продуктивным людям выгоднее работать совместно с другими продуктивными людьми, то рынок должен побуждать таких людей объединяться для создания высокопроизводительных фирм, в которых в результате будет выплачиваться более высокая заработная плата, чем в других фирмах. Более того, когда фирма инвестирует в плеяду талантов, то многое начинает зависеть от руководства такой фирмы; если оно направит их по неправильному пути, то производственный потенциал фирмы будет растрачен впустую. Поэтому такие фирмы должны стремиться получить самых лучших менеджеров, даже если для этого придется платить им то, что многие посчитают неприлично большими деньгами[501]. Рост самых высоких доходов с этой точки зрения является лишь оборотной стороной роста фирм-суперзвезд, которые ценят возможность получить самый лучший топ-менеджмент и готовы много за это заплатить.

Росту неравенства между фирмами также способствует инертность экономики. Концентрация всей деятельности в определенных отраслях у фирм-суперзвезд приводит к закрытию по всей стране других фирм из этой отрасли (например, в результате конкуренции местного универмага с Amazon), что дополняет закрытие фирм в результате воздействия новых технологий и рынков. Поскольку работники остаются на месте, рост заработной платы в пострадавшем районе прекращается или обращается вспять и то же самое происходит с ценами на жилье. Это хорошая новость для выживших фирм, особенно если их клиенты находятся в другом месте. Неожиданная прибыль, полученная ими в результате, может привести к увеличению инвестиций в эти компании, но, вероятно, не настолько, чтобы преодолеть общий кризис региона. Другими словами, различие между хорошими и плохими фирмами отчасти может быть чисто случайным. Если фирма из депрессивной местности достаточно удачлива, чтобы иметь возможность продавать на национальном или мировом рынках, то она может преуспеть, по крайней мере на некоторое время, пока на нее не начнет оказывать негативное воздействие общий отток талантов, поскольку молодые и амбициозные более мобильны.

Иными словами, глобализация и развитие информационных технологий, в сочетании с инертной экономикой, а также, без сомнения, и с другими важными, но, возможно, более локальными изменениями, создали мир хороших и плохих фирм, что, в свою очередь, способствовало росту неравенства. С этой точки зрения, хотя произошедшее и прискорбно, но остановить эти изменения, скорее всего, было невозможно.

НЕ ВСЕ ПРОГНИЛО В ДАТСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ

Тем не менее объяснение роста неравенства на основе концепции «победитель получает все» не может быть исчерпывающим.

Причина заключается в том, что, как и в случае технологических изменений, приведших к изменению структуры профессиональных навыков, это объяснение должно относиться к Дании так же, как и к Соединенным Штатам. Но это не так. Дания является капиталистической страной, где доля доходов верхнего одного процента была больше 20 % в 1920-х годах, как и в Соединенных Штатах. Но, сократившись, эта доля осталась на низком уровне и теперь колеблется в районе 5 %[502]. Хотя Дания – это маленькая страна, но в ней есть ряд крупных и известных компаний, в том числе гигант морских перевозок Maersk, производитель прекрасной бытовой электроники Bang & Olufsen и пивоварня Tuborg. При этом доходы самых богатых в этой стране никогда не поднимались до небес. То же самое можно сказать о многих очень разных странах Западной Европы, а также о Японии[503]. Чем же отличаются эти страны от Соединенных Штатов?

Частично финансовой сферой. В США и Великобритании доминируют «топовые» финансовые институты, организации и инструменты – инвестиционные банки, высокорисковые облигации, хедж-фонды, ипотечные ценные бумаги, непубличный акционерный капитал, финансовая математика и тому подобное – и именно в этой сфере в последние годы возникает значительная часть астрономических доходов. По оценкам двух профессоров финансов из Гарвардской школы бизнеса (кто бы мог подумать!), инвесторы, обращающиеся к посредникам финансового рынка, каждый год выплачивают своему менеджеру инвестиционного фонда 1,3 % от общей суммы инвестиций, что на тридцатилетнем горизонте инвестора, осуществляющего пенсионные накопления, означает передачу менеджеру трети первоначально инвестированных активов[504]. Это кругленькая сумма, но она несравнима с тем, что получают управляющие хедж-фондами, а также фондами прямых инвестиций и венчурного капитала. Именно они олицетворяют финансы высокого класса, где, по крайней мере до недавнего времени, вы должны были платить менеджерам от 3 до 5 % от суммы инвестиций каждый год. Учитывая, что объем инвестиций неуклонно растет, неудивительно, что некоторые из этих менеджеров становятся очень и очень богатыми.

Работники финансового сектора получают в наше время на 50–60 % больше, чем работники других отраслей со сравнимой квалификацией. Это было не так в 1950-е, 1960-е или в 1970-е годы[505]. Рост заработков в данной сфере отвечает за значительную часть общего сдвига верхней части доходов. В Великобритании, крупнейшей экономике с доминирующим финансовым сектором, в период с 1998 по 2007 год его работники, которые составляют примерно лишь пятую часть тех, кто входит в верхний один процент, поглотили 60 % роста доходов в этой группе[506]. В США с 1979 по 2005 год доля высших доходов, достающихся квалифицированным финансистам, почти удвоилась[507]. Во Франции, где финансы по-прежнему в основном связаны с банковским делом и страхованием, изменение неравенства было намного меньше в абсолютном выражении. В период с 1996 по 2007 год доля национального дохода, приходящаяся на богатейшую одну десятую процента населения, возросла с 1,2 % до 2 % (затем она снизилась во время финансового кризиса, но частично восстановилась к 2014 году[508]), но примерно половина этого роста, по оценкам, связана с увеличением доходов в финансовой сфере[509].

Нарратив суперзвезд не слишком подходит к финансам. Финансы – это не командный спорт. Для этой отрасли характерны, как предполагается, индивидуальные гении, люди, которые способны выявить конкретные случаи иррациональности, заразившей рынки в настоящее время, или раньше, чем кто-либо другой, определить, какая компания станет следующей, Google или Facebook. Но трудно понять, как это объясняет, почему обычный менеджер в финансовом секторе тем не менее из года в год получает чрезвычайно высокое вознаграждение. На самом деле, фонды с активным управлением активами в основном не добиваются результатов лучших, чем в «пассивных фондах», которые просто копируют индекс фондового рынка. Более того, средний американский взаимный фонд уступает доходности фондового рынка [510]– похоже, что менеджеры этих фондов позаимствовали стиль индивидуального таланта, но не сам талант. Большая часть премий, выплачиваемых работникам финансового сектора, почти наверняка представляет собой чистую ренту; то есть вознаграждение не за талант или тяжелый труд, а за то, что им просто повезло получить эту конкретную работу[511].

Подобная рента, подобно ренте от государственных должностей в бедных странах, которая была обсуждена в пятой главе, полностью искажает функционирование рынка труда. Одновременно с распространением мирового кризиса 2008 года, вызванного в значительной степени сочетанием безответственности и некомпетентности со стороны магистров финансов, 28 % выпускников Гарвардского колледжа из последних когорт, как показано в исследовании, выбрали работу в области финансов[512]. Это соотношение составляло 6 % в 1969 и 1973 годах[513]. Причина для беспокойства здесь заключается в том, что если премия в некоторой профессии не связана с ее полезностью, как в случае менеджеров фондов, получающих жирный кусок за свое безделье, или многих талантливых инженеров и ученых из Массачусетского технологического института, нанятых для написания программного обеспечения, позволяющего торговать акциями с миллисекундной частотой, то фирмы, которые могли бы сделать для общества что-то более полезное, теряют способных сотрудников. Быстрые операции на финансовых рынках могут приносить прибыль, поскольку трейдер получает возможность сразу реагировать на новую информацию, но, учитывая, что время реакции и без того уже составляет секунды или меньше, кажется неправдоподобным, что в результате распределение ресурсов в экономике в целом улучшается сколько-нибудь значимым образом. Найм лучших из лучших может быть эффективным инструментом для финансовой фирмы, повышая ее ценность, но, если фирма не делает ничего полезного, эти таланты теряются для мира. Может быть, в более здравом мире они писали бы великие симфонии или лечили рак поджелудочной железы.

Существует и другая проблема. Размер заработной платы и бонусов руководителей крупной корпорации определяется комитетом по вознаграждению совета директоров, а в качестве ориентира такие комитеты используют заработок руководителей аналогичных фирм. Возникает цепная реакция – если одна компания (скажем, в финансах) начинает платить своему генеральному директору больше, то другие, не обязательно из финансового сектора, начинают задумываться о том, что и им необходимо соответствовать, чтобы иметь возможность нанимать самых лучших. Руководители таких фирм начинают чувствовать себя недооцененными по сравнению со своими друзьями из гольф-клуба. Консультанты, помогающие руководителям составить список того, что происходит в «сопоставимых» фирмах, очень искусны в отборе примеров особенно высоких заработков. В итоге, как правило, высокие оклады из финансового сектора распространяются по всей экономике. Практика применения сравнения заработков при переговорах о повышении вознаграждения распространилась далеко за пределы крупнейших фирм и даже за пределы коммерческого сектора.

Этому не способствует тот факт, что генеральные директора везде, а не только в финансах, очень стараются набить советы директоров людьми, которых они способны контролировать (или людьми, которые заинтересованы только в том, чтобы им платили их директорские гонорары). В результате руководители компаний часто получают вознаграждение просто за везучесть. Когда стоимость акций компании повышается, даже если это происходит по чистой случайности (например, мировые цены на нефть выросли, обменный курс изменился в пользу фирмы), их зарплата увеличивается. Единственное исключение, в какой-то мере подтверждающее правило, состоит в том, что руководители тех компаний, где есть один крупный акционер, который сидит в совете директоров (и соблюдает бдительность, потому что на кону его собственные деньги), получают значительно меньше за удачу, чем за действительно продуктивное управление[514].

Вероятно, стремительному росту оплаты руководителей компаний поспособствовала практика вознаграждения опционами, нормализовав идею о том, что их заработок напрямую связан с акционерной стоимостью и ничем иным. Кроме того, привязка оплаты менеджеров к фондовому рынку означает, что она больше не привязана к шкале окладов на предприятии. Когда все находились на одной шкале, руководство должно было увеличивать оплату в самом низу, чтобы повысить свою собственную. При опционах на акции стимул к этому исчезает и появляются все основания для сокращения расходов. Патернализм, некогда характерный для крупных корпораций, которые требовали лояльности, но заботились о своих сотрудниках, теперь распространяется только на элитных работников компаний по производству программного обеспечения и выражается в виде бесплатной еды и химчистки в обмен на долгие рабочие часы.

Один из ответов на датскую загадку может заключаться в том, что сфера финансов в Великобритании и США доминирует в гораздо большей степени, чем в континентальной Европе[515], и, возможно, представляют гораздо более привлекательный вариант для выпускников элитных университетов этих стран. Соответственно, опционы на акции (и связанные с фондовым рынком компенсации в целом) гораздо чаще используются в англосаксонском мире, где больше людей знакомы с фондовым рынком и где своими акциями торгуют большинство компаний, даже среднего размера.

ВЫСОКИЕ НАЛОГИ И КУЛЬТУРНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ

Свою роль, возможно, сыграли и низкие налоги, как это доказывает Тома Пикетти. Когда налоговая ставка на самые высокие доходы составляет 70 % или более, фирмы, скорее всего, решат, что заоблачные зарплаты представляют пустую трату денег и сократят самые высокие выплаты. При таких налоговых ставках советы директоров сталкиваются со сложной дилеммой: при 70-процентной предельной налоговой ставке доллар на оплату труда составляет всего 30 центов в кармане для менеджера, но фирме-то придется потратить целый доллар. В результате заработная плата сама по себе приобретает для руководства фирмы меньшую ценность, а совету директоров становится дешевле платить ему другой «валютой», например позволяя менеджменту реализовывать проекты своей мечты. Возможно, это не всегда соответствует интересам акционеров (они заинтересованы в высокой прибыли, а не в размере фирмы самом по себе) – экономисты 1960-х и 1970-х годов были озабочены созданием империй менеджерами – но это может быть лучше для работников или для всего мира. Например, генеральный директор может поставить во главу угла развитие фирмы, популярность среди работников или поиск какого-то нового продукта, удовлетворяющего потребностям общества, даже если это не ведет к увеличению стоимости акций. Но акционерам придется пойти на это, чтобы менеджмент был доволен. Также это может быть одной из причин того, почему при высоких налоговых ставках растет оплата простых работников.

Таким образом смысл очень высоких максимальных налоговых ставок 1950-х и 1960-х годов, которые применялись только к чрезвычайно высоким доходам, состоял не столько в том, чтобы «выжать» богатых, сколько в том, чтобы их ликвидировать. Почти никто не платил по самым высоким ставкам, потому что очень высокие доходы почти исчезли[516]. Но когда высшая ставка подоходного налога была опущена до 30 %, сверхвысокие зарплаты снова стали привлекательными.

Иначе говоря, высокие верхние налоговые ставки фактически могут привести к сокращению не только неравенства после уплаты налогов, но и неравенства до уплаты налогов. Это важно, поскольку, как уже говорилось, расхождение в неравенстве между Европой и Соединенными Штатами в последние десятилетия в значительной степени определяется неравенством до налогообложения. Снижение максимальных налоговых ставок могло оказать на него влияние, как указывают некоторые факты: на уровне стран существует сильная корреляция между степенью этого снижения, в период между 1970 годом и сегодняшним днем, и ростом неравенства. Германия, Швеция, Испания, Дания и Швейцария, где максимальные предельные налоговые ставки оставались высокими, не испытали резкого увеличения доли самых высоких доходов. В отличие от этого, Соединенные Штаты, Ирландия, Канада, Великобритания, Норвегия и Португалия значительно сократили верхние налоговые ставки, и доля самых высоких доходов выросла[517].

Однако, помимо налоговых ставок, в Соединенных Штатах также, вероятно, произошли культурные изменения, создавшие такую социальную среду, в которой высокие зарплаты были приемлемы. В конце концов, как люди из финансового сектора смогли убедить своих акционеров и весь мир, что им можно платить так много за их услуги, если мы правы и они в основном получают ренту?

Если отвлечься от налогов, то, на наш взгляд, в основе революции Рейгана – Тэтчер лежал нарратив о стимулах, который убедил значительную часть небогатых (а также большинство еще сомневавшихся в этом богатых), что заоблачные доходы легитимны. Низкие налоги были симптомом этого, но идеологический сдвиг был еще глубже. Богатые могут двигаться дальше и платить себе больше денег, чем способны когда-либо потратить, не вызывая никакого раздражения, если считается, что они «заработали» эти деньги. Многие экономисты, с их безусловной любовью к стимулам, сыграли ключевую роль в распространении и легитимации этого нарратива. Как мы видели, многие экономисты по-прежнему выступают за высокую оплату руководства фирм, хотя они и не против повышения налогов по всем направлениям. Этот нарратив укрепился – даже сегодня, когда многие в США и Великобритании явно недовольны своим экономическим положением, эти недовольные склонны обвинять иммиграцию и либерализацию торговли, а не все большее высасывание ресурсов в пользу очень богатых.

Верно ли исходное предположение, что высокая «чистая» заработная плата необходима для того, чтобы побудить наиболее продуктивных людей делать все возможное, создавая тем самым процветание для всех нас? Что мы знаем о влиянии налогов на усилия богатых?

ИСТОРИЯ О ДВУХ ФУТБОЛАХ

Европа является обществом большего равенства, чем Соединенные Штаты. В Европе гораздо меньшее неравенство доходов до налогообложения, больше налоговое бремя, а также выше степень прогрессивности подоходного налога. Есть одно интересное исключение – выплаты лучшим спортсменам. Американская Главная лига бейсбола применяет налог на роскошь, в соответствии с которым команды штрафуются, если общая оплата игроков превышает некоторую сумму. Команда, впервые за пятилетний период превысившая порог налога на роскошь, платит штраф в размере 22,5 % от суммы превышения, а максимальный штраф при повторных нарушениях составляет 50 %. Лимит на оплату спортсменов установлен и в других крупных спортивных лигах США (НФЛ, НБА, Высшая лига футбола и так далее). Максимальная сумма, которая могла быть выплачена игрокам команды НБА в 2018 году, составляла 177 миллионов долларов. Это не пустяк, но, например, аргентинский футболист Лионель Месси получил в том же 2018 году от своего клуба «Барселона» в общей сложности 84 миллиона долларов, что намного выше того, что было бы возможно в США.

Лимиты на оплату в профессиональном спорте вряд ли являются продуктом некоего нордического идеализма. Очевидно, что такие лимиты вызываются желанием контролировать расходы. Картели владельцев команд ограничивают доходы игроков, чтобы повысить свои прибыли. При этом лимиты на оплату обладают одним достоинством, которое используется для их обоснования, – они обеспечивают некоторую степень равенства между командами, что делает игру более интересной для зрителей. Неограниченное количество денег создает слишком большое неравенство, в результате чего только несколько команд из определенной лиги имеют реальные шансы на победу. В Европе, где в футболе высшей лиги не существует ограничений по оплате спортсменов, некоторые команды (такие как «Манчестер Сити», «Манчестер Юнайтед», «Ливерпуль», «Арсенал» и «Челси» в Англии) тратят значительно больше, чем другие, и получают неоспоримое доминирование. Это доминирование настолько велико, что в начале сезона 2016 года букмекеры расценивали шансы команды «Лестер Сити» на победу в английской Премьер-лиге как пять тысяч к одному, что ниже, чем вероятность того, что Элвис окажется живым. В результате, когда эта команда, ко всеобщему удивлению, стала чемпионом, букмекеры потеряли более 25 миллионов фунтов стерлингов.

В Соединенных Штатах система лимитов на оплату широко критикуется. В статье из журнала Forbes ее называют «неамериканской» и доказывают, что «в капиталистической системе расходы денег на сотрудников (а именно таковы атлеты в профессиональном спорте) должны основываться на их производительности и не ограничиваться извне»[518]. Игроки, которые, разумеется, ненавидят лимиты и возмущаются их несправедливостью, устроили против них несколько забастовок. Интересно при этом, что единственный аргумент, который никто не приводит, заключается в том, что спортсмены будут лучше играть, если им станут платить немного (или намного) больше. Все согласны, что достаточно самого духа соревнования.

ПОБЕДА – ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ[519]

Если это верно для профессиональных спортсменов, то, скорее всего, верно и для богатых людей в целом.

Вопрос о налогах на богатых людей занял центральное место в политическом дискурсе Соединенных Штатов в конце 2018 года. После того как Александрия Окасио-Кортес предложила повысить максимальную ставку подоходного налога на уровне в 70 %, а Элизабет Уоррен призвала установить прогрессивный налог на богатство, налоговая политика стала одним из ключевых вопросов, стоящих на кону в предстоящих в 2020 году президентских выборах.

Учитывая многолетнюю политическую значимость подоходного налогообложения, неудивительно, что существует множество исследований, в которых рассматривается вопрос о том, прекращают ли люди работать, когда их подоходный налог увеличивается. Авторитетный обзор научной литературы, проведенный Эммануэлем Саэсом и его коллегами, приходит к выводу, что высокие налоговые ставки не влияют на реальные трудовые усилия, хотя и усиливают попытки уклониться или избежать налогообложения[520]. Например, снижение налогов Рейганом в 1986 году создало эффект значительного одномоментного увеличения личного налогооблагаемого дохода, который быстро исчез. Это говорит о том, что увеличение налогооблагаемого дохода было в основном связано с тем, что более дружественная схема налогообложения побудила людей указывать ранее скрытые доходы, а не с тем, что выросли их доходы, а значит, усилия. В странах, где нет легких лазеек, потому что налоги применяются ко всем доходам (без дифференцированного режима для инвестиционного дохода, трудового дохода или «расходов на деятельность агента по недвижимости»), налогооблагаемый доход (а значит, лежащие в его основе реальные усилия) нечувствителен к налогообложению.

В этом есть смысл. Винсу Ломбарди[521] приписывают высказывание: «Победа – это еще не все, все – это постоянное желание побеждать». Великие спортсмены не станут прилагать меньше усилий только потому, что выросла ставка подоходного налога. То же самое, вероятно, относится к топ-менеджерам и тем, кто надеется занять их место.

А как насчет идеи о том, что лучшие фирмы хотят иметь лучших менеджеров и готовы платить за них большие деньги? Смогут ли они это сделать, если налоги будут высокими? Ответ на этот вопрос положителен. Самые лучшие руководители будут работать там, где они получат больше всего денег и в том случае, когда правительство заберет 70 % из них. Самая высокооплачиваемая работа по-прежнему остается самой высокооплачиваемой, если налоговая ставка одинакова для всех фирм.

Однако высокие предельные налоговые ставки могут также снизить привлекательность наиболее доходных, но не обязательно наиболее социально полезных профессий, таких как финансы. При отсутствии стимула в виде огромного чистого заработка начинающие топ-менеджеры могут предпочесть идти туда, где они будут наиболее продуктивны, а не туда, где они заработают больше всего денег. Положительная сторона кризиса 2008 года заключается в том, что он снизил привлекательность финансового сектора для самых ярких умов. Исследование выбора профессии выпускниками Массачусетского технологического института показало, что те, кто окончил его в 2009 году, на 45 % реже выбирали финансы, чем те, кто окончил его в период с 2006 по 2008 год[522]. Это может привести к лучшему распределению талантов, и в той степени, в какой уровень заработной платы финансистов влияет на другие сектора, это может привести к еще большему сокращению неравенства доходов.

Таким образом, в целом нам представляется, что высокие предельные ставки подоходного налога, применяемые только к очень высоким доходам, являются вполне разумным способом ограничить последствия взрыва неравенства. Подобные ставки не являются грабительскими, так как в конечном итоге платить их будут очень немногие. Топ-менеджеры просто больше не будут получать такого рода доходы. Все, что мы видели, говорит о том, что из-за высоких налогов никто не будет работать менее усердно, чем сейчас. При этом, в той мере, в которой они влияют на выбор профессии, этот выбор будет сделан в правильном направлении. Это не означает отрицания важности структурных экономических изменений, которые все более затрудняют преуспевание людей с низким уровнем образования, порождая рост неравенства даже в пределах оставшихся 99 %[523]. Решение этой проблемы требует применения других подходов. Но мы могли бы также начать с устранения суперсверхбогатых (что на самом деле означает, если вы ощущаете жалость к ним, превращение их просто в сверхбогатых).

ПАНАМСКОЕ ДОСЬЕ

Другой способ, которым богатые наверняка попытаются отреагировать на повышение налогов, – это найти способы их не платить.

Одно из последствий отсутствия лимитов оплаты в европейском футболе и вытекающих из этого астрономических доходов игроков заключается в том, что оно побуждает последних уклоняться от уплаты налогов. В 2016 году Лионель Месси (заработавший в 2017 году более 100 миллионов евро) был признан виновным по трем пунктам обвинения в мошенничестве с налогами на сумму в 4,1 миллиона евро и приговорен к условному тюремному заключению. В июле 2018 года правительство Испании и Криштиану Роналду пришли к соглашению, в рамках которого он согласился выплатить штраф в размере 19 миллионов евро и получить условный тюремный срок. Он обвинялся по четырем пунктам налогового мошенничества на сумму 14,7 миллионов евро, путем применения подставных компаний за пределами Испании для сокрытия доходов, полученных от прав на свои изображения с 2011 по 2014 год. Более того, многие из тех, кто не совершает наказуемого обмана, присматривают себе места с более низкими налогами. Исследование, в котором сравнивались страны Европы, в разное время повысившие или понизившие налоги, показало, что повышение налоговой ставки на 10 % приводило к уменьшению числа иностранных футболистов на 10 %[524]. Чтобы платить меньше налогов, Роналду в 2018 году переехал из Испании в Италию.

Насколько широко распространилось уклонение от уплаты налогов показало разоблачение так называемого панамского досье, которое рассказывает о предпринятых в интересах глобальной плутократии усилиях панамской юридической фирмы Mossack Fonseca, создавшей сотни подставных компаний. Список имен, упомянутых в этих документах, включает бывших премьер-министров Исландии, Пакистана и Великобритании. Самые богатые совершают серьезные налоговые нарушения даже в славящейся своей честностью Скандинавии. Хотя в среднем там укрывают от уплаты лишь 3 % личных налогов, исследование показало, что те, кто занимает верхние 0,01 % в распределении богатства Норвегии, Швеции и Дании, уклоняются от уплаты 25–30 % личных налогов[525].

С ростом налогов растет и уклонение от них. Вопрос в том, насколько? В краткосрочной перспективе такое уклонение, несомненно, будет существенным. Мы уже упоминали об этом в контексте сокращения налогов Рейганом. Когда налоги растут, мы ожидаем увидеть обратное: резкое падение налогооблагаемого дохода, поскольку те, кто может скрыть свои доходы, делают это сразу, но в дальнейшем эффект будет меньшим.

Отчасти по этой причине небольшое число политиков в Соединенных Штатах и некоторые экономисты[526] настаивают на прогрессивном налоге на богатство, который применялся бы к богатству во всем мире (в 2019 году Элизабет Уоррен предложила 2-процентный налог на богатство тех американцев, активы которых оцениваются выше 50 миллионов долларов, и 3-процентный налог на богатство для тех, кто имеет более 1 миллиарда долларов). Эта идея не нова. В конце концов, большинство американцев, у которых есть дом, уже платят налог на его стоимость, то есть налог на недвижимость, выплачиваемый муниципальным властям. Однако это регрессивный налог. Предположим, у вас есть дом стоимостью 300 000 долларов, и вы платите 1 % налога на недвижимость (3000 долларов). В том случае, когда у вас есть ипотека в размере 270 000 долларов, эффективная величина этого налога составит 10 % от вашего чистого богатства (поскольку оно равняется 30 000 долларов). Но если у вас есть финансовые активы в размере 2,7 миллиона долларов и нет ипотеки, то вы заплатите 0,1 % от чистого богатства (так как ваше чистое состояние в этом случае равно трем миллионам долларов).

Налог на богатство был бы прогрессивным и применялся ко всем формам богатства, а не только к недвижимости. С точки зрения борьбы с неравенством, преимущество налога, применяемого к очень высокому богатству, состоит в том, что очень богатые люди не тратят большую часть доходов, которые они получают от своего богатства. Вместо этого они получают небольшую часть дохода от богатства в виде дивидендов, а остальное вкладывают обратно в семейный трастовый фонд или в какую-то другую структуру, которая позволяет им продолжать накапливать свое богатство. Согласно действующим налоговым кодексам большинства стран они не платят никаких налогов на ту сумму, которая возвращается в траст[527]. Отчасти в этом заключается причина, по которой Уоррен Баффетт, как он любит напоминать нам, платит очень небольшой подоходный налог[528]. Если большая часть наивысших доходов эффективно (и законно) защищена от налогообложения таким образом, то подоходный налог не будет служить целям перераспределения. Напротив, он приведет к росту налоговых преимуществ богатых. Новое богатство порождает новый инвестиционный доход, большая часть которого снова не облагается налогом по тем же причинам, делая богатых еще богаче. Налог на богатство для очень больших состояний решает эту проблему. Однако налогообложение богатства не вполне верно объясняется политиками и в экономической прессе, где оно рассматривается как способ, которым богатые могут попытаться вернуть обществу свои долги (впрочем, возможно, хорошо, если последние почувствуют от этого себя лучше). Вместо этого о нем лучше думать, как об удобном и (относительно) административно простом способе гарантировать, что богатые платят налог на весь свой доход, независимо от того, что они решили с ним делать: для того, чье состояние в 50 миллионов долларов приносит не менее 2,5 миллионов долларов инвестиционного дохода в среднем за год, 2-процентный налог на богатство (1 миллион долларов) будет равен 40-процентному налогу на этот доход, что не слишком возмутительно.

В отличие от налога на наследство, который получил дурную славу после того, как был назван «налогом на смерть», идея налога на богатство очень популярна. Согласно опросу, проведенному в 2018 году газетой New York Times, такой налог одобрили 61 % респондентов, включая 50 % республиканцев[529]. Поэтому его политическая осуществимость вполне реальна. Тем не менее в последние десятилетия многие страны избавились от налога на богатство, если он у них был, и лишь немногие ввели его (Колумбия представляет исключение). Во Франции отмена налога на богатство стала одним из первых действий центристского правительства Макрона после его избрания в 2017 году. Как мы убедились, с политической точки зрения этот шаг был очень опасен. Отмена налога на богатство и попытка ввести дополнительную плату за топливо инициировали протестное движение «желтых жилетов». В попытке успокоить его Макрон пообещал ряд уступок, но не восстановил налог на богатство.

Существует две причины, по которым налог на богатство сопровождается такими политическими сложностями. Во-первых, из-за эффективного лоббирования. Состоятельные люди финансируют кампании политиков слева и справа, и поэтому лишь немногие из них выступают за налогообложение богатства, даже если в остальном они достаточно либеральны. Во-вторых, уклониться от уплаты такого налога достаточно легко, законно или нет, особенно в небольших европейских странах, где люди могут переместить или оставить свое богатство за границей. Это приводит к гонке за снижение налоговых ставок.

Однако мы не должны упускать из виду тот факт, что все это происходит отчасти потому, что мир терпимо относится к уклонению от уплаты налогов: большинство налоговых кодексов имеют множество лазеек, а наказания за незаконное размещение денежных средств за рубежом неэффективны. Как мы видели, страны с простым налоговым законодательством с небольшим числом лазеек теряют от уклонения от уплаты налогов меньше, чем Соединенные Штаты[530]. Габриэль Зукман убедительно доказал, что есть много относительно простых вещей, которые очень помогли бы в ограничении уклонения от налогов и их уплаты. Среди его идей – создание глобального финансового реестра, который бы отслеживал богатство независимо от того, где оно находится (что дает возможность облагать налогом такое богатство), реформирование системы корпоративного налогообложения таким образом, чтобы глобальные прибыли транснациональных компаний распределялись по месту их основной деятельности, и более строгое регулирование банков и юридических фирм, которые помогают людям уклоняться от налогов через налоговые гавани[531].

Разумеется, недостаточно просто определить набор необходимых шагов. Для их осуществления необходима политическая воля. Три шага, которые рекомендует Зукман, могут сопровождаться особыми сложностями, поскольку они связаны с международным сотрудничеством, а те люди, которые находятся наверху сейчас, похоже, не в состоянии объединиться, чтобы что-то сделать. Без такого объединения страны могут ввязаться в гонку за снижение налогов, в надежде привлечь таланты и капитал. Льготные налоговые схемы для высококвалифицированных иностранных работников были введены в Бельгии, Дании, Финляндии, Нидерландах, Португалии, Испании, Швеции и Швейцарии. В Дании, например, высокооплачиваемые иностранцы в первые три года платят только 30-процентный налог с плоской шкалой (тогда как максимальная ставка подоходного налога для датчан составляет 62 %). Это эффективно привлекает в Данию иностранцев с высоким доходом, что может быть и хорошо для Дании, но плохо для других стран. Теперь эти страны вынуждены выбирать – снизить ли налоги на самые высокие доходы или подтолкнуть к переезду их получателей[532]. Противоречие между благосостоянием отдельной страны и всего мира при разработке политики индивидуального подоходного налога ярко обнаружилось в дискуссиях о налоговой конкуренции.

ОБЪЕДИНЕННЫЕ ГРАЖДАНЕ?

Таким образом, если исходить исключительно из строгого понимания экономической эффективности, то имеющиеся данные говорят о том, что ничто не препятствует системе прогрессивного налогообложения с очень высокими максимальными ставками. Если высокие налоги на самые высокие доходы возможны в Дании, а весь ее капитал не перекочевал в какую-нибудь соседнюю, менее облагаемую налогами, страну и все ее богатые переехали в Ирландию (или Панаму), то для такой крупной и гораздо менее глобально интегрированной экономики, как Соединенные Штаты, с чисто экономической точки зрения нет ничего, что помешало бы ей сделать то же самое.

Сложность повышения верхних налоговых ставок носит политический характер. На самом деле мы оказались в порочном круге концентрации политической и экономической власти. По мере того как богатые становятся все богаче, у них появляется все больше заинтересованности и ресурсов, чтобы предотвратить общественные изменения и профинансировать кампании политиков, заявляющих о необходимости снижения налогов. Решение Верховного суда США по делу общественной организации «Объединенные граждане» (Citizens United), признавшее неконституционными законодательные ограничения на возможность корпораций финансировать избирательные кампании, формально узаконило неограниченную власть денег влиять на выборы.

Однако представляется маловероятным, что такое положение дел может сохраняться бесконечно, не вызывая широкого противодействия. Уже сейчас достаточно популярны высокие налоговые ставки на крупнейшие доходы. Данные опросов показывают, что 51 % избирателей поддерживают предельную ставку налога в размере 70 % на доходы свыше 10 миллионов долларов[533]. Согласно нашему опросу более двух третей респондентов, которые в остальном не придерживались слишком либеральных взглядов, разделяют мнение, что предприниматели, зарабатывающие более 430 600 долларов в год (что относит их к верхнему одному проценту), платят слишком мало налогов[534].

В некотором смысле современный подъем популизма в Соединенных Штатах знаменует начало подобной ответной реакции. За ним стоит чувство беспомощности, ощущение, правильное или ошибочное, того, что решения всегда принимаются элитами, и то, что они решают, в любом случае не имеет никакого значения для среднего Джо или Джин. Избрание Трампа, несмотря на все его богатство и связи с элитой, связано с его обещаниями изменить обычный ход дел, но республиканцы выстроились за ним, потому что были уверены, что он был такой же сторонник богачей, как и любой из них. И действительно, он добился снижения налогов. Однако неясно, насколько долго может продолжаться такая недобросовестная политика, перед тем как все взорвется. В конечном счете, возможно, богатые сами поймут, что в их собственных интересах отстаивать радикальный сдвиг в сторону реального распределения плодов процветания, иначе оно может быть навязано им менее приятным способом. Причина в том, что увеличение неравенства лежит в основе роста глубокого социального напряжения и неудовлетворенности.

НЕ ХУЖЕ ДРУГИХ

Представители общественных наук долгое время подозревают, что чувство собственного достоинства людей связано с их положением в тех группах, частью которых они себя считают, в своем районе, на работе или в стране в целом. Если бы это было действительно так, то неравенство, конечно, непосредственно влияло бы на благополучие. Но удивительно трудно, учитывая, насколько правдоподобными такие подозрения кажутся, найти им неоспоримые доказательства. Например, данные свидетельствуют о том, что при любом заданном уровне дохода люди, как правило, менее счастливы, когда средний доход в их местности выше, чем их собственный[535]. Но это может объясняться тем, что они живут в дорогом районе, где все, от жилья до чашки кофе, дороже. Другими словами, факты могут быть объяснены без ссылки на неравенство как таковое.

Недавнее исследование, проведенное в Норвегии, показывает, что рост осведомленности о своем месте на шкале распределения доходов повышает ту степень, в которой счастье человека зависит от его доходов[536]. В Норвегии налоговые данные были в течение многих лет открыты для общественности, но они хранились на бумаге и поэтому были труднодоступны. Все изменилось в 2001 году, когда они были размещены в интернете и появилась возможность с помощью всего нескольких кликов мыши сунуть нос в дела своих соседей или друзей. Подобное занятие приобрело популярность, его даже назвали «налоговым порно», и все, казалось, точно знали, где они находятся. Сразу же после того, как данные попали в интернет, обнаружилось, что бедные стали печальнее, а богатые – счастливее. Очевидно, что осознание своего места в племенной иерархии все-таки влияет на благополучие.

В любом случае все мы живем в той или иной версии норвежского эксперимента. Нас постоянно бомбардируют изображения жизни других людей в интернете и в средствах массовой информации и тому, кто остановился, невозможно не осознавать, что остальной мир выглядит так, как будто он движется вперед. Оборотной стороной этого является стремление показать миру, что мы тоже «не хуже других» и, если это возможно, достигать большего успеха, чем они. Именно такая логика лежит в основе покупок тех «побрякушек», которые позволяют нам похвастаться своим статусом. В недавнем эксперименте индонезийский банк предложил некоторым своим клиентам с более высоким доходом (в основном горожанам, принадлежащим к верхней части среднего класса) новую платиновую кредитную карту[537]. При этом клиенты из контрольной группы получили предложение повысить статус имеющихся у них кредитных карт, они получали все преимущества платиновой карты, кроме ее внешнего вида. Клиенты понимали, что их карты совершенно одинаковы, но тем не менее сами платиновые карты оказались предпочтительнее – их согласились получить 21 % клиентов, тогда как на невзрачную альтернативу откликнулось только 14 %.

Интересно, что желание произвести впечатление менее сильно, когда люди чувствуют себя хорошо. Экспериментаторы обнаружили, что просто написание короткого эссе о том моменте, когда человек сделал что-то, чем он гордился, снижало спрос на платиновые карты. Это создает порочный круг, в котором люди, чувствующие себя экономически уязвимыми, особенно стремятся продемонстрировать свое благосостояние через бесполезные покупки, которые они едва могут себе позволить, а рынок слишком готов предоставить такие услуги за хорошую плату.

АМЕРИКАНСКИЙ КОШМАР

У американцев есть еще одна особая проблема. Постоянно питаемые, в дополнение к хлопьям на завтрак, рационом из «американской мечты», они склонны верить, несмотря ни на что, что, хотя в их обществе и царит неравенство, оно вознаграждает трудолюбие и усилия. В недавнем исследовании ученые опросили жителей Соединенных Штатов и ряда европейских стран об их взглядах на социальную мобильность[538]. При ответе на вопрос: «Если 500 семей разделены по доходам на 5 равных групп, то сколько детей, родившихся у родителей из беднейшей группы, перейдут на одну группу выше, на две группы выше или в самую богатую группу?», американцы были более оптимистичны, чем европейцы. Они считали, например, что из 100 бедных детей 12 попадут в самый богатый квинтиль, и только 32 останутся в своей группе. Напротив, по мнению французов, что из 100 только 9 бедных детей доберутся до вершины, а 35 застрянут в нищете.

Радужное мнение американцев не отражает современных реалий Соединенных Штатов, где бедность стабильна, а межпоколенческая мобильность резко снизилась. В настоящее время мобильность в Соединенных Штатах существенно ниже, чем в Европе. Среди стран ОЭСР, ребенок из нижнего квинтиля с наибольшей вероятностью застрянет там в США (33,1 %), а с наименьшей – в Швеции (26,7 %). Средний показатель для континентальной Европы составляет менее 30 %. Вероятность перехода в верхний квинтиль составляет 7,8 % в США, а в среднем по Европе она близка к 11 %[539].

Те места в Соединенных Штатах, жители которых с наибольшей вероятностью будут цепляться за устаревшее понятие американской социальной мобильности, также известной как мечта, на самом деле с наименьшей вероятностью ее испытают. Американцы также обычно считают, что усилия вознаграждаются (а отсюда следует, что бедные отчасти сами несут ответственность за свое тяжелое положение), и, вероятно, по этой причине те, кто верит в высокую мобильность, также склонны с подозрением относиться к любым усилиям правительства по решению проблем бедности[540].

Когда чрезмерно оптимистичные представления о мобильности сталкиваются с реальностью, возникает сильное побуждение отвернуться от неприятной истины. Большинство американцев, чьи зарплаты и доходы стагнировали, сталкиваясь с постоянно увеличивающимся разрывом между богатством, которое они видят вокруг себя, и финансовыми проблемами, которые они испытывают сами, должны сделать выбор: либо обвинить самих себя в том, что они не извлекают выгоду из тех возможностей, которые, по их мнению, предлагает им их общество, либо найти кого-то, кого можно обвинить в краже рабочих мест. Это путь к отчаянию и гневу.

По всем показателям отчаяние в современной Америке растет и становится смертельным. Наблюдается беспрецедентный рост смертности среди менее образованных белых в среднем возрасте и сокращение продолжительности жизни. Ожидаемая продолжительность жизни снижалась в 2015, 2016 и 2017 годах для всех американцев. Эта мрачная тенденция характерна для американских белых, и в особенности для белых без высшего образования: во всех расовых группах США, кроме белых, смертность падает. Другие англоязычные страны, придерживающиеся в целом схожей с США социальной модели, а именно Великобритания, Австралия, Ирландия и Канада, также претерпевают аналогичные изменения, хотя и в замедленном темпе. С другой стороны, во всех других богатых странах смертность снижается, и снижается быстрее для необразованных (у которых изначально была более высокая смертность), чем для образованных. Иначе говоря, во всем мире происходит конвергенция между уровнями смертности выпускников колледжей и остальных, но Соединенные Штаты идут другим путем. Энн Кейс и Ангус Дитон показали, что рост смертности обусловлен устойчивым ростом в Америке «смертей от отчаяния» (таких как смерть от алкогольных и наркотических отравлений, самоубийств, алкогольных заболеваний печени и цирроза) среди белых мужчин и женщин среднего возраста, в сочетании с замедлением прогресса в борьбе с другими причинами смертности (включая болезни сердца). Подобная картина наблюдается и в отношении оценок физического и психического самочувствия. Начиная с 1990-х годов белые люди среднего возраста с низким уровнем образования все чаще жалуются на плохое самочувствие, а также на различные боли и недомогания. Они также чаще сообщают о симптомах депрессии[541].

Вероятно, низкие (или неравные) доходы как таковые не сыграли здесь ведущей роли. В конце концов положение чернокожих в экономическом плане за этот период не улучшилось и на них эта тенденция не влияет. Не было никакого всплеска смертности в Западной Европе, даже после стагнации доходов во время Великой рецессии. С другой стороны, смертность в России резко возросла после распада Советского Союза в 1991 году, и, как и в Соединенных Штатах, большая часть роста была обусловлена изменениями смертности от болезней системы кровообращения и от внешних причин (главным образом самоубийств, убийств, непреднамеренных отравлений и дорожно-транспортных происшествий) среди молодежи и людей среднего возраста[542].

Кейс и Дитон также подчеркивают, что, хотя рост смертности в Соединенных Штатах начался в 1990-х годах, он наложился на тенденцию, которая началась задолго до того. После когорты, вышедшей на рынок труда в конце 1970-х годов, каждая последующая когорта оказывалась во многих отношениях в худшем положении, чем предыдущая[543]. В любом возрасте среди менее образованных белых американцев, каждая последующая когорта была более склонна испытывать трудности в социализации, иметь избыточный вес, испытывать психические расстройства и симптомы депрессии, а также хронические заболевания. Кроме того, у них было больше шансов покончить с собой или умереть от передозировки наркотиков. Именно накопленный вес этих лишений в конечном итоге привел к росту смертности.

Эрозия благополучия менее образованных американцев могла происходить в результате действия целого ряда медленно изменяющихся факторов. Каждая из последующих поколенческих когорт в меньшей степени входила в состав рабочей силы. При этом заработная плата занятых была не выше, чем у предыдущих когорт, а иногда и ниже, менее высокой также была и продолжительность занятости в определенной профессии или компании. Для них была ниже вероятность вступить в брак или иметь стабильные отношения. В целом представители белого рабочего класса без высшего образования испытали крах после 1970-х годов, и это, вероятно, было результатом особенно неравномерного экономического роста, который пережила страна.

БУНТ ПРОТИВ ВСЕГО МИРА

Альтернативой отчаяния является гнев.

Осознание отсутствия социальной мобильности не обязательно ведет к готовности поддержать перераспределение. В исследовании, которое мы обсуждали выше, ученые, выяснив взгляды американцев, представили некоторым из них инфографику, показывающую, что реальная мобильность намного ниже, чем они представляли (а другим была представлена инфографика, которая интерпретировала те же данные в более оптимистичном ключе). В результате респонденты, изначально идентифицировавшие себя с республиканской партией, еще больше укрепились во мнении, что вмешательство государства не способно решить проблему[544].

Альтернативой является бунт против системы, который потенциально может сопровождаться большими личными издержками. Согласно данным эксперимента, проведенного в штате Одиша (Орисса), Индия, сотрудники фирм, ощущавшие, что заработная плата каждого из них устанавливается произвольно, начинали бунтовать, снижая трудовые усилия и прогуливая работу чаще, чем в аналогичных фирмах, где оплата была равной. Поскольку заработная плата при этом выплачивалась в зависимости от числа проработанных дней, они причиняли вред сами себе. Работники в фирмах с неравной оплатой труда также менее склонны сотрудничать для достижения коллективной цели, связанной с вознаграждением. Работники были готовы мириться с неравенством в оплате труда, но только тогда, когда оно было четко привязано к производительности[545].

В Соединенных Штатах возможна и другая реакция. Поскольку многие считают, что американская рыночная система в принципе справедлива, необходимо найти иной объект обвинения. Если человек не получает работу, то это, должно быть, потому, что элиты каким-то образом сговорились отдать ее афроамериканцу, латиноамериканцу или вообще в Китай. Почему же он должен верить, что правительство этих элит будет осуществлять перераспределение в его интересах? Чем больше денег будет у правительства, тем больше достанется «тем другим парням».

Таким образом, когда рост отсутствует или не приносит пользы среднему парню, необходим козел отпущения. Это особенно верно для Соединенных Штатов, но подобное происходит и в Европе. Ярче всего это проявляется в отношении к иммигрантам и международной торговле. За антииммигрантскими взглядами, как мы показали во второй главе, стоят два заблуждения: преувеличение количества прибывающих или собирающихся прибыть мигрантов и вера в то, что низкоквалифицированные иммигранты снижают заработную плату.

Расширение международной торговли, как мы видели во второй главе, наносит ущерб бедным в богатых странах. Это вызвало негативную реакцию не только против торговли, но и против существующей «системы» и элит. Аутор, Дорн и Хансон выяснили, что в тех американских избирательных округах, которые больше всего пострадали от китайского шока, на смену умеренным политикам пришли представители более крайних взглядов. В тех округах, которые изначально склонялись к демократам, демократы-центристы были заменены на более либеральных, а в тех, где голосовали за республиканцев, умеренные республиканцы были заменены консервативными. Округа, сильно пострадавшие от торговли, как правило, находились в традиционно республиканских штатах, поэтому общий эффект состоял в росте популярности консервативного крыла республиканской партии. Эта тенденция началась задолго до выборов 2016 года[546]. Проблема, конечно, заключается в том, что, поскольку консервативные политики, как правило, выступают против любой формы государственного вмешательства (и перераспределения в частности), они затем усугубили проблему недостаточной компенсации тех, кто пострадал от международной торговли. Например, многие затронутые торговлей штаты находятся под контролем консервативных республиканцев, которые отказались от федеральных средств для расширения программы Medicare. А это, в свою очередь, подпитывало негодование против международной торговли.

Подобный негативный цикл может возникнуть и тогда, когда люди постепенно начнут осознавать, что они живут в обществе, где гораздо больше неравенства и гораздо меньше возможностей, чем они полагали раньше. Как и в упомянутом выше исследовании, они могут еще больше разочароваться в правительстве и в его способности сделать что-нибудь, чтобы им помочь.

Это имеет два следствия. Во-первых, одержимость экономическим ростом, которая лежала в основе революции Рейгана – Тэтчер и не была оспорена ни одним из последующих президентов, нанесла долговременный ущерб. Если выгоды экономического роста преимущественно захватываются небольшой элитой, то рост может стать рецептом социальной катастрофы (подобной той, которую мы сейчас переживаем). Ранее мы утверждали, что нам следует остерегаться любой политики, продаваемой обществу во имя роста, поскольку она, скорее всего, фиктивна. Возможно также, что, если есть основания полагать, что подобная политика сработает, нам следует бояться ее еще больше, потому что рост принесет пользу лишь немногим счастливчикам.

Второе следствие заключается в том, что если мы, как общество, коллективно не сможем сейчас разработать политику, которая поможет людям выжить и сохранить свое достоинство в этом мире высокого неравенства, то доверие граждан к способности общества справиться с этой проблемой может быть навсегда подорвано. Это подчеркивает настоятельную необходимость разработки и адекватного финансирования эффективной социальной политики.

Глава 8

Legit.gov

В этой книге мы постоянно возвращаемся к тому, что неразумно ожидать, что рынки всегда будут давать справедливые, приемлемые или даже эффективные результаты. Например, инертность экономики делает необходимым государственное вмешательство, направленное на помощь людям в переезде, когда это необходимо, но иногда также и на помощь остаться на месте, не лишаясь средств к существованию и своего достоинства. В широком смысле если в мире стремительно растущего неравенства, где «победитель получает все», мы позволим рынкам направлять все стороны развития общества, то бедные и богатые разойдутся в совершенно разных направлениях, а их образ жизни приобретет непреодолимые различия.

Как мы видели, налогообложение может быть использовано для обуздания неравенства на вершине распределения доходов и богатства. Но устранение одного процента самых богатых не может быть единственной целью социальной политики. Нам также нужно выяснить, как помочь остальным.

Любая инновация в социальной политике, скорее всего, потребует новых ресурсов. Сверхбогатые, вероятно, окажутся не настолько богатыми, чтобы за их счет можно было профинансировать все мероприятия правительства, особенно если, как мы надеемся, снизится доналоговое неравенство. Более того, если история чему-то учит, они будут сопротивляться, вероятно, с некоторым успехом. Другим также придется платить, опыт многих стран показывает, что это вполне осуществимо. Эта задача носит политический характер. Проблема же заключается в подрыве легитимности государства. Большинство избирателей не верят в надежность государства, если не относятся к нему еще хуже. Как же тогда восстановить его легитимность?

СОБИРАЙ И ТРАТЬ?

Демократическое государство получает деньги в результате налогообложения. Общие налоговые поступления (с учетом всех уровней государственного управления) в США в 2017 году составили всего 27 % ВВП. Это на семь пунктов ниже, чем в среднем по ОЭСР. Соединенные Штаты находятся на одном уровне с Южной Кореей, и только четыре другие страны ОЭСР имеют более низкие налоговые поступления (Мексика, Ирландия, Турция и Чили)[547].

Любые значительные усилия в области государственной политики потребуют дополнительного финансирования. Даже если Соединенные Штаты повысят свои налоги на богатых до уровня Дании, то общий объем налоговых поступлений в ВВП США все равно будет намного ниже, чем в 2017 году в Дании (46 %), Франции (46 %), Бельгии (45 %), Швеции (44 %) и Финляндии (43 %). Одна из причин заключается в том, что если предельные налоговые ставки в Соединенных Штатах будут повышены, то, скорее всего, самые большие доходы сократятся, так как компании откажутся от практики астрономических выплат своему руководству; само по себе это желательно, но цель повышения государственных доходов не будет достигнута. Другими словами, предложение повысить максимальную ставку подоходного налога до 70 % поможет ограничить неравенство, но вряд ли принесет государству много денег.

Налог на богатство сможет увеличить государственные доходы только в случае принятия мер по предотвращению уклонения от его уплаты. По оценкам Саэса и Зукмана, 2-процентный налог на богатство американцев с активами выше 50 миллионов долларов (это коснется примерно 75 000 человек), а также 3-процентный налог на богатство для тех, у кого больше одного миллиарда долларов, за 10 лет принесет доходов в 2,75 триллионов долларов, что составляет около 1 % ВВП в год[548]. Как мы видели, 2-процентный налог на богатство для тех, кто имеет более 50 миллионов долларов, на самом деле более популярен, чем увеличение предельной ставки подоходного налога[549]. Но даже на предлагаемом уровне он все равно принесет только 1 % ВВП.

Даже в тех европейских странах, где приняты высокие верхние ставки подоходного налога, а также налог на богатство, большая часть доходов правительства поступает от налогов на людей со средними заработками. Иначе говоря, реализация мечты о налоговой реформе, которая «снизит выплаты для 99 % налогоплательщиков», гарантировала бы, что Соединенные Штаты по-прежнему не смогут помочь тем, кто остался в стороне. Налоговая реформа должна затрагивать не только сверхбогатых, но и просто богатых и даже средний класс.

На настоящий момент это запретная зона для американских политиков слева и справа. Предложение повысить налоги на (почти) всех не пользуется популярностью. Согласно нашему опросу, 48 % респондентов думают, что владельцы малого бизнеса платят слишком много налогов, и лишь менее 5 % – что слишком мало. То же самое относится и к наемным работникам[550]. Труднее всего убедить среднего американского налогоплательщика платить больше и получать больше государственных услуг. Мы подозреваем, что экономисты частично ответственны за нежелание людей платить налоги, причем у этого несколько причин.

Во-первых, многие видные экономисты поддерживали предрассудок, согласно которому люди перестанут работать, если налоги повысятся. Приведем пример известного изречения Милтона Фридмана: «Я выступаю за сокращение налогов в любых обстоятельствах и под любым предлогом, по любой причине, всегда, когда это возможно»[551]. Они утверждают, что высокие налоги убивают инициативу и останавливают рост, даже несмотря на данные, которые ничего подобного не говорят. Мы уже видели, что богатые не прекращают работать, когда растут налоги. А как насчет остальных 99 %? Они что, станут жить на природе? Множество исследований ясно дают понять, что это не так[552].

Лучше всего проиллюстрировать это на примере Швейцарии. В конце 1990-х – начале 2000-х годов Швейцария перешла от системы, в которой люди платили налоги за предыдущие два года дохода, к более стандартной системе выплаты налогов из текущих доходов. Согласно условиям старой системы налоги, подлежащие уплате в 1997 и 1998 годах, основывались на доходах, полученных в 1995 и 1996 годах, налоги, подлежащие уплате в 1999 и 2000 годах, основывались на доходах, полученных в 1997 и 1998 годах, и так далее. Новая система работает так же, как и в США: предполагаемые налоги, причитающиеся, скажем, за 2000 год, собираются в течение всего года, затем в начале 2001 года налогоплательщик заполняет налоговую декларацию о доходах и его налоговые обязательства корректируются. Переход на новую систему требовал налоговых каникул. Так, в кантоне Тургау переход прошел в 1999 году. В 1997 и 1998 годах налогоплательщики платили налоги с доходов, полученных в 1995 и 1996 годах. В 1999 году они начали платить налоги на основе доходов, полученных в 1999 году. Чтобы не облагать людей налогами дважды, с доходов, полученных в 1997 и 1998 годах, налоги никогда не взимались – это были годы налоговых каникул. Швейцарские кантоны переходили в разные годы между 1999 и 2001 годами, поэтому у разных людей налоговые каникулы приходились на разные годы, в зависимости от местожительства. Данный вычет носил временный характер и о нем все знали заранее. Таким образом, когда люди решали, стоит ли (и сколько) работать в течение года, они уже знали, что не будут платить налоги за этот год. Это была прекрасная возможность посмотреть, влияет ли снижение налоговых ставок на желание людей работать – для этого можно просто сравнить предложение рабочей силы до, в период налоговых каникул и после его окончания. В результате выяснилось, что нет, совсем не влияет. Совершенно не изменились ни занятость, ни число проработанных часов[553].

Хотя швейцарский пример особенно показателен, вывод имеет более общий характер. Налоги, похоже, не мешают людям работать[554]. Но все же избиратели могут возражать против повышения налогов, если они думают, что в результате другие прекратят работать. В рамках своего опроса мы задали некоторым респондентам вопрос, прекратят ли они работать или станут ли работать меньше, если налоги вырастут? 72 % ответили, что они безусловно не прекратят работать, а 60 % – что они будут работать столько же, сколько и раньше. Это полностью соответствует реальным данным. Мы также спросили других респондентов, как, по их мнению, отреагирует средний представитель среднего класса. В этом случае только 35 % респондентов верили, что средний представитель среднего класса будет работать так же много, как и раньше, а 50 % полагали, что он перестанет работать[555]. Таким образом, когда американцы говорят о самих себе, они близки к правде, но, когда пытаются предсказать поведение своих друзей и соседей, они слишком пессимистичны.

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРОБЛЕМОЙ?

Еще одна причина, по которой люди неодобрительно относятся к повышению налогов в обмен на государственные услуги, заключается в том, что многие люди в Соединенных Штатах (а также в Великобритании и во многих развивающихся странах) скептически относятся к любому вмешательству государства. Со времен Рейгана – по меньшей мере – нам скармливали мантру: «В нынешнем кризисе правительство – это не решение нашей проблемы, правительство и есть проблема»[556].

В 2015 году только 23 % американцев считали, что они могут доверять правительству «всегда» или «большую часть времени». 59 % высказывали отрицательное мнение о правительстве. 20 % полагали, что правительство не располагает инструментами для обеспечения равенства возможностей между богатыми и бедными, а 32 % думали, что улучшению равенства возможностей больше поспособствовало бы снижение налогов на богатых людей и корпорации для поощрения инвестиций, чем увеличение налогов для финансирования большего числа программ для бедных[557].

Радикальный скептицизм по отношению к деятельности правительства, возможно, является важнейшим препятствием для оказания помощи тем, кто в ней больше всего нуждается. Парадоксально, но многие из последних сами придерживаются именно таких взглядов. Политическая карьера Манприта Сингха Бадала, блестящего молодого министра из правительства индийского штата Пенджаб, споткнулась именно на этом вопросе. Фермеры в Пенджабе получают бесплатное электричество, а грунтовые воды доступны им свободно, поэтому каждый чрезмерно орошает свою землю, в результате чего уровень грунтовых вод падает так быстро, что через несколько лет вода может иссякнуть полностью. Сейчас сокращение потребления воды в интересах всех. Бадал предложил решение, которое предполагало выплату каждому фермеру фиксированной суммы денег в качестве компенсации и последующее взимание с них платы за электричество, чтобы они не качали больше воды, чем это необходимо. Таким образом, плата за электричество будет действовать как сдерживающее средство против избыточной откачки воды. С точки зрения экономической логики это была сама собой разумеющаяся мера. Но для Бадала она стала политическим самоубийством. Его предложение, принятое в январе 2010 года, пришлось отменить десять месяцев спустя, а Бадал потерял пост министра финансов и в конечном итоге был вынужден покинуть свою политическую партию. Фермеры просто не верили, что получат какие-то деньги, а влиятельные фермерские ассоциации радикально выступали против этой меры. Примечательно, что в 2018 году Бадал, вернувшись в правительство, решил попробовать еще раз. На этот раз план состоял в том, чтобы сначала напрямую перевести 48 000 индийских рупий (эквивалент 2823 американских долларов, учитывая разницу в паритете покупательной способности) всем фермерам непосредственно на их банковские счета, прежде чем взимать с них плату за электроэнергию путем вычета с этого же счета. Субсидия была рассчитана таким образом, чтобы при текущих ценах фермер, потребляющий менее 9000 единиц энергии, оказался в выигрыше (по оценкам штата, среднее потребление составляет от 8000 до 9000 единиц). Идея состояла в том, чтобы дать понять абсолютно ясно, что это не замаскированный налог или хитрый способ собрать деньги с фермеров. На этот раз правительство действовало медленно. Они начали с небольшой экспериментальной программы, а теперь планируют провести масштабное рандомизированное контролируемое исследование, чтобы оценить воздействие этой схемы на потребление воды и благосостояние фермеров. И все же фермеры сохраняют недоверчивость. Союз фермеров продолжает утверждать, «что реальная задача правительства состоит в том, чтобы прекратить субсидирование электроэнергии для сельского хозяйства»[558].

Почему люди столь подозрительны к правительству? Несомненно, частично объяснение имеет исторический характер. В Индии люди видели слишком много случаев, когда правительство отказывалось от своих обещаний. В Соединенных Штатах явно существует идеология опоры на собственные силы, хотя в течение многих лет она основывалась в значительной степени на фантазии – те штаты США, где люди больше всего гордятся своей автономией, также являются наиболее зависимыми от федеральных субсидий (Миссисипи, Луизиана, Теннесси и Монтана возглавляют список тех штатов, где федеральная помощь составляет наибольшую долю бюджетных доходов)[559]. Отчасти также, как мы предполагали ранее, это связано с недоверием к элите. Правительственные программы рассматриваются как способ элиты субсидировать всех, кроме трудолюбивых белых (мужчин?). Не помогает также, что на этом фоне ведется вдохновленная экономистами болтовня о расточительности правительства. Упомяните о правительственном вмешательстве в комнате, полной экономистов, и вы, без сомнения, услышите только смешки. Многие экономисты (возможно, даже большинство) считают, что стимулы правительства всегда искажены, а в результате правительственные интервенции, хотя часто и необходимы, имеют тенденцию быть неуклюжими или коррумпированными[560].

Но плохо по отношению к чему? Проблема заключается в том, что у многого из того, что делает правительство, не существует заменителей (хотя, конечно, многие правительства делают больше, чем должны, например, управляют авиакомпаниями, как в Индии, или цементными заводами, как в Китае). Когда налетает торнадо, когда неимущий нуждается в медицинской помощи или когда прекращает работу целая отрасль, «рыночное решение» обычно отсутствует. Правительство существует отчасти для того, чтобы решать проблемы, за реальное решение которых не способен взяться ни один другой институт. Демонстрируя расточительность правительства, необходимо также показать, что есть альтернативный способ организации той же самой деятельности, который работает лучше.

Разумеется, правительства большинства стран расточительны. Но ряд исследований, проведенных в таких странах, как Индия, Индонезия, Мексика и Уганда, показали, что изменения в методах работы правительств могут привести к существенным улучшениям. Например, в Индонезии простое распространение карточки, указывающей, что кто-то имеет право на участие в программе, увеличило размер субсидий, получаемых бедными, на 26 %. Как только люди выяснили, на что они имеют право, они смогли лучше защищать себя[561]. С другой стороны, как мы отмечали в пятой главе, чрезмерная расточительность существует также и внутри частных фирм, возможно, эффективное управление ресурсами представляет более сложную задачу, чем мы думаем.

Поэтому выяснить, каким образом сократить расточительность правительства, оказывается не так просто. Простые формулы не работают – приватизация, например, не является панацеей. Ограниченный набор данных, который у нас есть о сравнении частного и государственного предоставления одной и той же услуги, позволяет сделать весьма неоднозначные выводы. Частные школы в Индии дешевле, но дети, случайным образом записанные в частную школу, имеют такие же низкие результаты тестирования, как и те, кто остался в государственных школах[562]. Частные службы трудоустройства для людей, находящихся в состоянии длительной безработицы, во Франции работают хуже, чем их государственные эквиваленты[563].

В 2016 году правительство Либерии передало ответственность за управление 93 государственными школами 8 различным организациям (как коммерческим, так и некоммерческим) и, что примечательно, провело рандомизированное контролируемое исследование для оценки результатов. Эти результаты имели смешанный характер. Оценки учащихся в этих школах были несколько лучше в среднем, но частные школы также тратили намного больше денег на одного ученика (вдвое больше, чем обычные), так что игровое поле было не совсем ровным. Более того, четыре из восьми организаций работали немногим лучше, чем государственные школы. Bridge Academy, звездный поставщик образовательных услуг, добилась хороших результатов, но только после получения значительных денежных сумм извне и создания небольших учебных классов[564]. Другая организация, More Than Me, основанная американским благотворительным фондом, оказалась втянута в вопиющий скандал с сексуальным насилием[565]. Чудодейственного лекарства не существует.

ОДЕРЖИМОСТЬ КОРРУПЦИЕЙ

Отчасти скептицизм в отношении государства коренится в широко распространенной по всему миру одержимости коррупцией. Возможно, это связано с тем, что сама мысль о том, что государственные чиновники беззаботно живут на деньги налогоплательщиков, задевает людей за живое и поэтому коррупция часто оказывается в центре политических кампаний. Предполагается, что при наличии достаточной политической воли коррупция может быть устранена. В этом, конечно, много правды. Но как можно ожидать, что коррупция исчезнет, когда часто рыльце в пушку у самих глав правительств?

Представление о том, что все, что нужно для искоренения коррупции, – это политическая воля, упускает важный момент в отношении источников коррупции и нашей способности контролировать ее. Зачастую именно потому, что правительства делают то, чего рынок не хочет касаться, они становятся восприимчивыми к коррупции. Рассмотрим пример штрафов за загрязнение окружающей среды. Загрязнитель с радостью заплатит кому-нибудь в ведомстве по контролю за загрязнением часть штрафа, чтобы избежать его уплаты. Но улучшится ли ситуация, если собирать штрафы будет частная фирма, стремящаяся максимизировать прибыль? Вероятно, нет, так как в таких фирмах любят деньги, по крайней мере так же сильно. Более того, как показывает история частного сбора налогов («налоговых откупов»), стимулирование частных агентов к сбору налогов (или штрафов) сопряжено с риском того, что они будут вымогать деньги и у тех, кто не должен их платить.

Или рассмотрим распределение мест в самых лучших государственных школах. У представителей школьной администрации существует соблазн принять плату, чтобы открыть «черный ход» для богатого, но неподготовленного ученика, что, по слухам, является обычной практикой в лучших китайских школах. Однако речь здесь идет не о государстве как таковом, а о нормировании. Всякий раз, когда благо нормируется, возникает сильное искушение заплатить, чтобы получить его в обход правил. Чрезвычайно ясно это продемонстрировали скандалы с поступлением, которые потрясли элитные частные университеты, такие как Стэнфорд и Йель, в 2019 году. Родители, которые были богаты, но недостаточно богаты, чтобы договориться о закулисной «цене» поступления своих отпрысков (скажем, построить университету новое здание), прибегали к услугам консультанта, советовавшего более доступный черный ход (например, подкупить тренера спортивной команды).

Формулируя в более широком смысле, суть в том, что наши социальные цели часто подталкивают нас к тому, чтобы не следовать диктату рынка. Не существует чистого рыночного решения для сбора штрафов, и причина, по которой государственные школы взимают низкую плату, а частные университеты не назначают ту цену, которая могла бы возникнуть на рынке, заключается в том, что мы хотим, чтобы бедные, но талантливые дети могли получить лучшие возможности. Но всякий раз, когда кто-то пытается встать на пути рынка, возникает искушение обмануть. Поскольку задача правительства состоит в том, чтобы противопоставить себя рынку, то преодоление коррупции в самом правительстве – это трудная и непрерывная битва, даже если у ведущих ее самые лучшие намерения.

Кроме того, борьба с коррупцией не обходится без больших затрат. В Италии в ответ на череду коррупционных скандалов была создана зонтичная правительственная организация Consip. Задачей этой организации было осуществление государственных закупок от имени правительственных ведомств. Набор закупаемых Consip товаров и услуг время от времени менялся, поэтому иногда правительственные ведомства должны были обеспечивать необходимые им поставки определенных вещей самостоятельно, в то время как в других случаях они полагались на Consip. Когда у правительственных ведомств была возможность обратиться в Consip, они по большей части использовали этот вариант, но в конечном счете это стало создавать для правительства большие издержки, потому что оказывалось, что на свободном рынке можно купить более дешевые версии точно таких же продуктов. Иными словами, ведомства могли бы купить то, что им нужно, дешевле, но они предпочитали этого не делать, если могли получить необходимое через Consip. В конечном итоге оказалось, что Consip тратит деньги зря. Доверить правительственным чиновникам делать то, что они всегда делали, не ограничивая их, было бы лучшей идеей[566].

Почему же почти все обращались в Consip, когда это было возможно, хотя им было известно, что в другом месте необходимые товары и услуги можно получить дешевле? Вероятно, потому, что они понимали, что это защищает их от любого обвинения в коррупции. Стремление выполнить все формальные правила, чтобы избежать неприятностей, характерно не только для чиновников. Например, врачи в Соединенных Штатах назначают слишком много анализов, чтобы избежать обвинения в медицинской халатности. Крупные компании, использующие одного уполномоченного туристического агента для всех своих сотрудников, почти наверняка теряют деньги на большинстве билетов, поскольку такой агент не занимается поиском лучших предложений. Но это ограничивает риск того, что сотрудники зарабатывают деньги на стороне.

Все это иллюстрирует более широкое положение. Современной модой в борьбе с коррупцией является прозрачность (transparency), то есть идея о том, что деятельность правительства должна быть доступна для тщательной проверки посторонними лицами, такими как независимые общественные аудиторы, средства массовой информации и общественность. Есть веские доказательства того, что во многих ситуациях прозрачность помогает. В частности, информирование конечных получателей помощи о разнице между тем, на что они имеют право, и тем, что они получают, является мощным инструментом борьбы с коррупцией[567]. Однако, как это ясно показывает пример с Consip, у прозрачности есть и оборотная сторона. Мониторинг часто опирается на аутсайдеров, ограниченных в своей способности понять общую картину или оценить, насколько хорошо обслуживаются общие социальные задачи. Самое большее, что они могут сделать, – это проверить соблюдение надлежащих процедур. В свою очередь, это означает, что бюрократы, как правило, сосредоточиваются на том, чтобы правильно поставить все галочки и не привлекать к себе внимание. Это создает характерное смещение в сторону следования букве закона, даже когда его дух находится где-то совсем в другом месте.

В конечном счете представление бюрократов и политиков либо неуклюжими идиотами, либо коррумпированными подонками, за что экономисты, вероятно, частично ответственны, наносит серьезный ущерб.

Во-первых, это вызывает рефлекторный протест против всех предложений расширить сферу государственной деятельности, даже тогда, когда участие правительства явно необходимо, как сегодня в Соединенных Штатах. В нашем опросе американцев доверие к бюрократам так же мало, как и к экономистам: только 26 % наших респондентов доверяют государственным служащим «отчасти» или «намного»[568]. Это, вероятно, объясняет, почему так мало людей думают, что правительство может быть частью решения.

Во-вторых, это влияет на тех, кто хочет работать на правительство. Привлечение квалифицированных кадров крайне важно для хорошо функционирующего государственного аппарата. Но для талантливого молодого человека в Соединенных Штатах карьера в правительстве, учитывая его репутацию, непривлекательна. Ни один из нас никогда не слышал, чтобы студент, получивший диплом, сказал нам, что он собирается сделать карьеру на государственной службе. Отбор подобного рода может завести нас в порочный круг. Если на правительство будут работать только наименее способные, то оно станет неэффективным и никто из талантов тем более не захочет на него работать. Во Франции, напротив, государственная служба пользуется престижем и туда идут самые лучшие и умные.

Образ правительства также воздействует на честность тех, кто хочет на него работать. В Индии был воспроизведен швейцарский эксперимент с банкирами, о котором мы рассказывали в четвертой главе[569], в котором его участников (на этот раз студентов колледжа) попросили без свидетелей бросить игральный кубик 42 раза и записать, какие числа они получали каждый раз. Вознаграждение составляло половину индийской рупии за единицу, одну рупию за двойку, полторы рупии за тройку и так далее. Студенты легко могли солгать о полученных числах и делали это примерно в той же пропорции, что и участники из Швейцарии. Но точно так же, как в Швейцарии больше мошенничали те, кому напоминали о том, что они банкиры, в Индии больше мошенничали студенты, планирующие работать на правительство[570]. Напротив, когда это исследование было воспроизведено еще раз, в Дании, которая по праву гордится своим социальным сектором, исследователи обнаружили прямо противоположное: те, кто планировал пойти на государственную службу, были гораздо менее склонны к обману[571].

В-третьих, если мы предполагаем, что большинство людей в правительстве либо продажны, либо ленивы (или и то и другое), то имеет смысл попытаться лишить их всех полномочий по принятию решений (и тем самым изгнать всю креативность и всех творческих людей). Это напрямую влияет на то, что могут делать государственные чиновники. В ходе недавнего эксперимента, проведенного в Пакистане, сотрудникам по закупкам больниц и школ предоставили большую гибкость и позволили распоряжаться некоторым количеством денег для оплаты основных предметов снабжения. В результате они смогли договариваться о низких ценах, что привело к значительной экономии для правительства[572].

Слишком большое число ограничений правительственных чиновников и государственных контрактов может препятствовать таланту, когда он наиболее необходим. Несмотря на то что Соединенные Штаты являются мировым лидером в области вычислительной техники, ни одна из крупных технологических фирм не захотела участвовать в торгах по контрактам на создание компьютерной системы, поддерживающей Obamacare. Причина этого, очевидно, заключалась в том, что деятельность государственного подрядчика регулируется огромным числом формальных правил и лишь немногие фирмы готовы их выполнить. «Положение о закупках для федеральных нужд» содержит 1800 страниц. Поэтому для того, чтобы выиграть государственный контракт, гораздо важнее хорошо разбираться в документах, чем уметь выполнять свою работу[573]. В развивающемся мире те подрядчики, которые систематически участвуют в торгах и выигрывают контракты Агентства по международному развитию США (USAID), получили прозвище «окружные бандиты»[574]. Другим организациям сложно участвовать в этих конкурсах, даже если у них есть соответствующий опыт работы на местах.

Наконец, и это, возможно, самое главное, постоянное повторение мантры о том, что правительство коррумпировано и некомпетентно, породило особый вид пресытившихся такой информацией граждан, которые реагируют на новости о бесстыдной коррупции среди своих избранных лидеров, лишь пожимая плечами, от Вашингтона до Иерусалима и Москвы. В основном эти люди и не ждут от политиков ничего другого и поэтому перестают обращать внимание. Как ни странно, одержимость мелкой коррупцией развязывает руки для большой.

АМЕРИКА ПРЕЖДЕ ВСЕГО?

Соединенные Штаты, похоже, зашли в тупик. Сорок лет обещаний, что лучшее не за горами, создали среду, в которой слишком много людей никому не доверяют, а меньше всего – правительству. Растущее экономическое и политическое влияние богатых, результат погони за неуловимым эликсиром роста, сочетается с антиправительственными настроениями, которые богатые тщательно культивируют, чтобы пресечь любые попытки обуздать непрерывный рост их состояний. Правительство находится в состоянии хронической неплатежеспособности, так как у него нет политической возможности поднять налоги. Даже молодежь, занимающая активную социальную позицию, убедившись, что правительство безнадежно и «некруто», направляются в частные фонды, если только они не сдаются и не начинают заниматься «социальным» инвестированием или беззастенчивым зарабатыванием денег. И все же единственный возможный выход – это значительно расширить роль правительства.

Не исключено, что, в той или иной форме, в этом состоит будущее и многих других стран. Неравенство также увеличилось и во Франции, хотя его рост и не был таким впечатляющим, как в Соединенных Штатах. С 1983 по 2014 год средний доход 1 % самых богатых французов вырос на 100 %, а 0,1 % самых богатых – на 150 %. Поскольку ВВП Франции рос медленно, уровень жизни большинства людей, за исключением богатых, имел тенденцию к стагнации: за тот же период доходы остальных 99 % выросли только на 25 % (что составляет менее 1 % в год)[575]. Это подпитывало растущее недоверие к элите и популярность ксенофобского Национального объединения. В ходе недавнего раунда налоговых реформ, предпринятых центристским правительством Макрона, налогообложение стало менее прогрессивным. Налог на доходы физических лиц от движимого имущества был повышен, налог на богатство отменен, а налоги на капитал сокращены. Официально это обосновывалось необходимостью привлечения капитала из других стран. Это вполне может быть правдой, но Франция рискует вынудить другие страны Европы также сократить налоги, что приведет к гонке за их дальнейшее понижение. Американский опыт предупреждает нас о том, что обратное повышение будет затруднено. Европейские страны должны сотрудничать, чтобы проводить единую линию в сфере налогообложения.

Государственные доходы в развивающихся странах еще ниже, чем в Соединенных Штатах. Медианная страна с низким уровнем дохода получает менее 15 % ВВП в виде налогов по сравнению с почти 50 % в Европе (и 34 % в среднем по ОЭСР). В какой-то степени неразвитость налоговой системы является следствием характера экономики, значительная часть которой представлена крошечными фирмами и отдаленными фермами, доходы которых трудно проверить. Но в значительной степени низкий уровень налогообложения является политическим выбором. Индия и Китай представляют собой интересный контраст. В прошлом большинство граждан обеих стран имели слишком маленький доход, чтобы облагать его налогами. Но по мере роста доходов Индия постоянно повышала порог, выше которого люди должны были платить подоходный налог – в день утверждения бюджета, когда объявляются новые налоговые ставки, величина этого порога часто становится главной новостью. В результате доля населения, платившего подоходный налог, стабильно оставалась в районе 2–3 %. В Китае, где пороговые значения подоходного налога не корректировались, доля платившего его населения возросла с менее чем 0,1 % в 1986 году до примерно 20 % в 2008 году. Доходы от подоходного налога в Китае выросли с менее чем 0,1 % ВВП до 2,5 % в 2008 году, в то время как в Индии они застыли на уровне около 0,5 % ВВП. В целом доля налоговых поступлений в ВВП Индии уже много лет стабильно составляет около 15 % ВВП, в то время как в Китае она превышает 20 %, что дает ему возможность инвестировать больше и/или осуществлять больше социальных расходов[576]. Предполагается, что Индии поможет новый налог на товары и услуги, но поскольку это более или менее пропорциональный налог на потребление, он не окажет никакого перераспределительного эффекта.

Более того, как и в случае с Соединенными Штатами, Индия не очень успешно использует налогообложение для ограничения неравенства доходов до налогообложения. Согласно World Inequality Database доля одного процента высших доходов в ВВП Индии увеличилась с 7,3 % в 1980 году до более чем 20 % в 2015 году. В Китае, где предпринималось несколько больше усилий, она все равно выросла, но меньше, с 6,4 % до 13,9 %[577].

Интересный обратный пример представляют страны Латинской Америки. Много лет они использовались в качестве общепринятой иллюстрации экономического роста, сопровождаемого взрывом неравенства (которое затем превратилось в неравенство без роста). Но в последние годы в Латинской Америке наблюдается значительное сокращение неравенства. Отчасти оно было вызвано ростом цен на сырьевые товары, а отчасти – политическими интервенциями, повышением минимальной заработной платы и, в частности, масштабным перераспределением[578].

Процесс расширения перераспределения в этих странах весьма поучителен. Политическая оппозиция социальным программам формулировалась в Латинской Америке в терминах моральных и психологических последствий бесплатных раздач. Как и в Соединенных Штатах, в общественных дискуссиях о социальном обеспечении доминировали опасения злоупотреблений и лени. Поэтому профессор Сантьяго Леви, экономист, сыгравший очень важную роль в разработке Progresa, мексиканской программы социальной помощи, с самого начала очень хорошо осознавал необходимость заручиться поддержкой правых[579]. Программа подчеркивала принцип социального quid pro quo[580]. Трансферты выдавались на определенных условиях: например, чтобы получить деньги, семьи должны были сводить своих детей к врачу или записать в школу. Рандомизированное контролируемое исследование показало, что те, кто получил доступ к программе, улучшили положение своих детей[581]. Вероятно, этим объясняется долговечность этой программы. На протяжении десятилетий сменявшие друг друга правительства иногда изменяли название программы (программа Progresa стала программой Oportunidades, а затем Prospera), но не более того. В 2019 году новое левое мексиканское правительство, похоже, собирается заменить эту программу на аналогичную, но более щедрую и с меньшим числом необходимых условий.

Тем временем программы обусловленных денежных трансфертов стали имитироваться во всем регионе и за его пределами (вплоть до Нью-Йорка). Первоначально большинство программ было основано на аналогичных предъявляемых условиях, а их реализация сопровождалась рандомизированными контролируемыми исследованиями. Серия этих экспериментов позволила сделать два вывода. Во-первых, они показали, что ничего страшного не происходит, когда кто-то дает деньги бедным. Как мы увидим в следующей главе, они не собираются их пропивать или прекращать работать. Это сыграло важную роль в изменении общественного мнения о перераспределении во всем развивающемся мире. На выборах 2019 года в Индии обе основные партии впервые сделали денежные трансферты бедным центральным элементом своей платформы. Во-вторых, когда страны начали экспериментировать с этой моделью и пробовать ее варианты, стало ясно, что бедные не нуждаются в постоянной опеке и наставлении, как предполагалось в первоначальном проекте обусловленных денежных трансфертов. В результате в общественных дискуссиях о перераспределении произошел полный переворот, чем мы во многом обязаны программе Progresa и другим подобным экспериментам.

Борьба с растущим неравенством еще не закончилась, в том числе в Латинской Америке. Самые высокие налоговые ставки остаются низкими, а самые высокие доходы систематически не снижаются (согласно World Inequality Database, с 2000 года такие доходы стабильны в Чили, растут в Колумбии и постоянно скачут в Бразилии)[582]. Но опыт Progresa подчеркивает идею о том, что тщательно разработанные социальные программы станут ключом к выходу из кажущегося тупика в Соединенных Штатах и подобных ему, которые могут возникнуть в других странах.

Решение этой задачи может стать одним из величайших вызовов нашего времени. Это гораздо важнее, чем космические полеты, возможно, даже важнее, чем поиск способов лечения рака. В конце концов на карту поставлена сама идея хорошей жизни, какой мы ее знаем. У нас есть ресурсы. Чего нам не хватает, так это идей, которые помогут нам преодолеть разделяющую нас стену разногласий и недоверия. Если мы сможем всерьез вовлечь весь мир в этот поиск, а лучшие умы в мире будут работать с правительствами, НПО и всеми остальными над перестройкой наших социальных программ для повышения их эффективности и политической жизнеспособности, то есть шанс, что история будет вспоминать нашу эпоху с благодарностью.

Глава 9

Плати и заботься

Многие из тех, кто приезжает в город Лакхнау на севере Индии, посещают Бара Имамбара, грандиозный индо-исламский архитектурный памятник XVIII века, расположенный в центре старого города. Бара Имамбара выделяется среди зданий того периода, не являясь ни крепостью, ни дворцом, ни мечетью, ни мавзолеем. Гиды рассказывают много историй о нем, без сомнения, в соответствии с вкусами слушателей – Абхиджиту говорили, что это часть оборонительных сооружений княжества против экспансии британского колониального правления, хотя это строение совсем не похоже на крепость. На самом деле его построил в 1784 году наваб Ауда Асаф ад-Даула, чтобы обеспечить работой своих голодающих из-за неурожая подданных.

Абхиджиту запомнилась одна история об этом строительстве. Утверждают, что оно заняло гораздо больше времени, чем следовало бы, потому что то, что рабочие строили днем, местные аристократы разрушали ночью. Идея состояла в том, чтобы предоставить элитам, которые также жили за счет сельского хозяйства и поэтому голодали вместе с остальными, способ заработать достаточно, чтобы выжить. Будучи аристократами, они были готовы скорее умереть, чем допустить, чтобы публика узнала, что они попали в такое ужасное положение, отсюда и искусственность ночных усилий.

Что бы ни говорили о бессмысленном снобизме, который сделал это необходимым, и действительно ли это произошло на самом деле, данная история имеет важное значение. Легко забыть, особенно в условиях кризиса, о необходимости защищать, насколько это возможно, достоинство тех, кому оказывается помощь. Асаф уд-Даула, к его чести, этого не забыл. Или, по крайней мере, так он вошел в историю.

В этой главе мы покажем, что при разработке социальной политики в первую очередь необходимо думать именно о возможном противоречии между выплатой денег и заботой. В современных дискуссиях формулируются две крайние позиции. Согласно одной, лучшее, что мы можем сделать для тех людей, которые не процветают в рыночной экономике, – это дать им немного денег и уйти, оставив их искать свой собственный путь в этом мире. Другая крайность объединяет тех, кто не слишком верит в способность бедных самостоятельно о себе позаботиться, и поэтому их надо либо бросить на произвол судьбы, либо начать вторгаться в их жизнь, ограничивая их выбор и наказывая тех, кто не подчиняется. Одна сторона ведет себя так, как будто самоуважение бенефициаров государственных программ не является проблемой, другая сторона либо не заботится об этом, либо считает, что это та цена, которую они должны заплатить, если хотят получить помощь от общества. И все же желание быть уважаемым часто является причиной, по которой социальные интервенции не поддерживают даже те, кто в них нуждается. Кроме того, в этом состоит и причина провала социальной политики. Именно из данной перспективы мы будем исходить в этой главе, исследуя проблемы разработки социальной политики.

РАЗРАБОТКА СОЦИАЛЬНЫХ ПРОГРАММ

В настоящее время нет ничего более изысканного, по крайней мере среди социальных программ, чем концепция универсального базового дохода. Элегантная в своей простоте, подобно модерну середины века, она популярна среди предпринимателей Кремниевой долины, специалистов медиа, философов и экономистов определенного рода, среди некоторых политиков. Согласно этой концепции, правительство должно выплачивать каждому достаточно существенный гарантированный базовый доход (в Соединенных Штатах говорили о сумме в 1000 долларов в месяц) независимо от его потребностей. Подобные деньги были бы мелочью для Билла Гейтса, но достаточно приличной суммой для безработного, позволив ему, если бы до этого дошло, прожить всю жизнь так и не устроившись на оплачиваемую работу. Людям из Кремниевой долины это нравится, поскольку они беспокоятся, что их инновации приведут к исчезновению многих рабочих мест. Бенуа Амон, кандидат от социалистов на пост президента Франции вместо Франсуа Олланда, ссылался на универсальный базовый доход, чтобы оживить свою обреченную кампанию; Хиллари Клинтон упоминала о нем время от времени (она тоже проиграла); в Швейцарии был референдум по этому поводу (но только четверть избирателей проголосовали за него); в Индии он недавно появился в официальном документе Министерства финансов, и обе конкурирующие на выборах партии упоминали в своих программах некоторый вариант безусловных денежных трансфертов, но не предполагая его всеобщее применение.

Многих экономистов, начиная по меньшей мере с Милтона Фридмана, привлекает то, что концепция универсального базового дохода предполагает невмешательство государства. Как мы уже говорили, многие из них привыкли считать, что люди лучше знают, что хорошо для них самих, и не видят причин полагать, что правительственный бюрократ знает это лучше. Для экономистов передача получателям пособий живых денег – это, несомненно, правильная вещь; человек сам знает, что лучше всего с ними сделать. Если ему нужна еда, то он купит еду, а если потребность в одежде выше, то он должен иметь право выбора. Те программы помощи, которые подобны принятой в США программе льготной покупки продуктов, предполагают чрезмерную опеку. Точно так же выдача денег в качестве вознаграждения за тот или иной вид «хорошего поведения», как это делается в рамках программ обусловленных денежных трансфертов, таких как мексиканская Progresa/Oportunidades/Prospera и ее многочисленные подражатели, просто является беспричинной дрессировкой людей. Люди и сами будут себя хорошо вести, без побуждения со стороны правительства, а если они считают, что определенное поведение не в их интересах, то правы, скорее всего, окажутся сами люди, а не правительство. Когда левое мексиканское правительство объявило о своем намерении заменить Prospera безусловным трансфертом в 2019 году, оно сослалось на то, что «медицинские семинары, медицинские проверки (и другие обязательства) были бременем для женщин»[583].

Существует и еще одна очень привлекательная сторона таких программ, которые имеют универсальный характер и не предполагают таргетирования и мониторинга. Большинство социальных программ организованы на основе очень сложных правил отбора и контроля, чтобы ими могли воспользоваться только те, кто действительно нуждается. Обеспечение условий для обучения детей и прохождения ими медицинских осмотров обходится недешево: в Мексике, чтобы домохозяйство получило сто песо, мексиканскому правительству приходится платить дополнительные десять песо. Из этих десяти песо 34 % идет на оплату расходов по идентификации получателей помощи, а еще 25 % используется для обеспечения соблюдения условий получения трансферта[584].

Кроме того, в результате постоянного умножения разных правил становится трудно подать заявление на социальную помощь, а это может привести к тому, что круг получателей станет гораздо у´же необходимого. Однажды Эстер работала в исследовательской группе, которая изучала принятую в Марокко программу, дававшую домохозяйствам право на субсидируемый государством заем на подключение их домов к водопроводу[585]. В частности, группа оценивала работу французской компании Veolia, которая реализовывала эту программу. Когда они впервые посетили местность, жителям которой было предложено принять участие в программе, им был с гордостью продемонстрирован «автобус Veolia», объезжавший кварталы, чтобы проинформировать о новой программе. Странно, но никого из местных жителей в автобусе не было. Когда Эстер стала обходить дома, то выяснилось, что люди часто имели смутное представление о программе, но не знали, как подать на нее заявление. Процедура, как оказалось, была не так проста. Этого нельзя было сделать в автобусе. Потенциальные клиенты должны были обратиться в мэрию с рядом документов, подтверждающих их проживание и право на собственность. Они должны были заполнить заявление и вернуться через несколько недель, чтобы узнать, было ли оно одобрено. Эстер и ее коллеги предложили организовать простую услугу: оперативный сотрудник приедет к вам домой, сделает ксерокопии соответствующих документов, заполнит заявление и доставит его в мэрию. Результаты были чрезвычайно эффективны – уровень регистрации увеличился в семь раз.

Что еще хуже, те, кто особенно напуган сложностью процесса подачи заявления, часто оказываются самыми нуждающимися. В Дели вдовы и разведенные женщины, живущие в нищете, имеют право на ежемесячную пенсию в размере 1500 рупий (или 85 долларов США по ППС с поправкой на стоимость жизни), что является значительной суммой для этих женщин, но степень охвата такими пособиями невелика. Обследование Всемирного банка показало, что две трети женщин, имеющих право на получение пенсии, не были включены в программу[586]. Одной из причин может быть сам процесс подачи заявки, требующий выполнения сложных правил, непонятных большинству людей, которые не способны пройти его полностью.

Чтобы понять, в какой степени знание правил или сами правила препятствовали обращению за этими пенсиями, было проведено исследование, в котором отобрали 1200 женщин, имевших право на него претендовать, а затем они случайным образом были разделены на четыре группы[587]. Первая группа была контрольной; вторая группа получила информацию о программе; третья группа получила информацию и некоторую помощь в процессе подачи заявки; и последняя группа получила информацию, помощь, и, кроме того, местный представитель НПО сопроводил членов этой группы в соответствующее ведомство для подачи заявки. Предоставление информации увеличило число женщин, которые начали процесс подачи заявки, но число женщин, которые фактически завершили его, увеличилось незначительно. Напротив, помощь им в этом процессе привела к большему количеству заявок. Женщины, получившие помощь, имели на 6 процентных пунктов больше шансов совершить все необходимые шаги, а те, кого сопроводили в ведомство, имели на 11 процентных пунктов больше шансов подать заявление, что почти вдвое превышает базовый уровень. Важно отметить, что наиболее уязвимые женщины (неграмотные, не включенные в политические сети) извлекли наибольшую выгоду из этого вмешательства, что согласуется с мнением о том, что они с наибольшей вероятностью будут исключены из существующего процесса. Но даже при наличии помощи доля заявивших о своих притязаниях на получение пенсии среди участниц эксперимента составила всего 26 %. Очевидно, это объясняется тем, что женщины не верили в способность правительства выполнять свои обязательства и поэтому не видели смысла в том, чтобы плясать под чужую дудку.

То же самое относится и к Соединенным Штатам. В период с 2008 по 2014 год число детей, получающих бесплатные обеды в школе, увеличилось на несколько миллионов, после того, как было решено автоматически предоставлять их всем детям родителей, которые явно относятся к бедным, так как уже охвачены другими программами борьбы с бедностью. Но на самом деле право на бесплатный обед у детей бедных появилось еще в 2004 году, после изменения правил, но тогда родители должны были специально обращаться за таким пособием и этого не произошло[588].

Или возьмем пример программы льготной покупки продуктов. В ходе полевого эксперимента 30 000 пожилых людей, которые не участвовали в этой программе, но очевидно имели на это право, были случайным образом разделены на три группы: первая группа была контрольной, второй группе сообщили о том, что у них, скорее всего, есть право на участие, а третьей не только предоставили информацию, но и помогли подать заявку. Через 9 месяцев из контрольной группы заявку подало 6 %, информация увеличила число подавших до 11 %, а дополнительная помощь – до 18 %[589].

Не помогает и то, что отождествление себя с бедными сопровождается в Соединенных Штатах определенной стигмой, что является продуктом неослабевающей веры в то, что преуспеть может каждый, хотя факты, как мы уже обсуждали, этому противоречат. Поэтому многие люди сопротивляются признанию самим себе или другим, что они достаточно бедны, чтобы получить право на помощь. Мы столкнулись с интересным примером этого, когда проводили исследование положения низкооплачиваемых работников в Калифорнии. Как видно из названия, в прошлом «продуктовые талоны» представляли собой небольшие бумажные листки. В наше время «получатели талонов» используют выпускаемые государством карты электронной системы выплаты пособий, которые, подобно обычным дебетовым картам, считываются на кассах магазинов, что позволяет избежать стигматизирующей ситуации передачи талонов. Но не все люди, имеющие право на участие в программе льготной покупки продуктов, знают это. Эксперимент проводился в офисах компании H&R Block, занимающейся оформлением налоговой документации. В январе эти офисы в основном посещают работники с низкими доходами, которые подают заявления на возврат налогов. В некоторых из этих офисов, выбранных по жребию, тем, кто, по всей видимости, имеет право на льготную покупку продуктов, выдавались оформленные рекламной фирмой брошюры, в которых местная карта электронной системы выплаты пособий была названа «Золотая карта преимуществ штата». Карта описывалась как способ «получить больше в продуктовом магазине», а акцент был сделан на том, что получить ее имеют право семьи рабочих. При этом членов контрольной группы, в других офисах H&R Block, спрашивали, хотят ли они пройти проверку на получение «продуктовых талонов», а выдаваемые им брошюры были разработаны с применением более привычного языка программы. В обоих случаях в офисах были размещены плакаты, подчеркивающие основную идею. В результате было обнаружено, что если наименование «продовольственные талоны» не использовалось, то клиенты обнаруживали гораздо большую заинтересованность[590].

Напротив, убежденность в том, что они будут несправедливо исключены из программы, может отбить охоту подавать заявление у тех, кто больше всего в ней нуждается. Вот почему организации, работающие с крайне бедными слоями населения, решительно заявляют о необходимости универсальности социальных услуг. Когда Тьерри Рош, в то время бездомный во Франции, услышал, что французское правительство собирается помочь 30 % бедных избежать нищеты, его реакция была такой: «Ясно, что я и моя семья, мы не войдем в это число». Далее он продолжил: «Если поддержка будет не для всех, я уверен, что меня вышвырнут». После того как всю жизнь его «вышвыривали», он отказался от попыток получить помощь[591].

Подобный контрпродуктивный пессимизм был обнаружен и в Марокко. Эстер и ее коллеги проводили сравнение эффективности программы Тайсир, традиционных обусловленных денежных трансфертов, требующих посещения школы детьми, и плана безусловных денежных трансфертов, который был предназначен для помощи родителям обучать своих детей, но на самом деле не требовал регулярного посещения школы. Во время полевых работ по проекту, Эстер посетила семью, которая не была включена в программу обусловленных денежных трансфертов. Она спросила почему. В семье было трое детей подходящего возраста, и все они учились в школе. Отец объяснил, что он часто работает поденщиком за пределами деревни в течение целого дня или даже нескольких дней подряд, поэтому он не может быть уверен, что его дети регулярно посещают занятия. Он боялся, что они будут отсутствовать слишком часто и в конечном итоге он не только лишится пособия, но и будет выглядеть плохим родителем.

Данные свидетельствуют, что эта семья не является исключением. Некоторые семьи, где дети вероятнее всего могли бросить школу, отказывались от обусловленных денежных трансфертов, потому что не были уверены, что смогут соответствовать необходимым требованиям. Похоже, они хотели избежать позорного исключения из программы за плохие показатели и предпочли исключить себя сами. В результате безусловный денежный трансферт, представленный как способ помочь семьям обучать своих детей, а не как условие, оказался более эффективным в повышении уровня образования для этих уязвимых семей (и столь же эффективным для всех остальных)[592].

ГДЕ ДЕНЬГИ?

Учитывая недостатки существующих трансфертных программ, почему же возникает сопротивление универсальному базовому доходу? Почему в мире существует так мало программ денежных трансфертов, которые имеют универсальный характер и назначаются без каких-либо условий?

По одной простой причине – деньги. Универсальные программы, из которых никто не исключен, стоят дорого. Предлагаемые выплаты в 1000 долларов в месяц каждому американцу обойдутся в 3,9 триллиона долларов в год. Это примерно на 1,3 триллиона долларов больше, чем все существующие программы социального обеспечения и примерно эквивалентно всему федеральному бюджету, или 20 % экономики США[593]. Финансирование универсального базового дохода, не урезая при этом всех традиционных функций государства (обороны, народного просвещения и так далее) потребовало бы ликвидации всех программ социального обеспечения и повышения уровня налогов в США до уровня Дании. Именно поэтому даже восторженные сторонники универсального базового дохода говорят о такой его организации, при которой с ростом доходов людей трансферт должен снижаться и, на определенном уровне, становиться равным нулю. Таким образом, он не должен быть слишком универсальным. Если бы базовый доход платили только бедной половине американцев, то это обошлось бы в гораздо более доступные 1,95 триллиона долларов. Но для этого потребуется таргетирование, со всеми его подводными камнями.

БУРЖУАЗНАЯ МОРАЛЬ

В 12 лет Абхиджит, как и многие его друзья, был влюблен в Одри Хепберн. Впервые он увидел ее в роли Элизы Дулитл в киноверсии мюзикла Лернера и Лоу «Моя прекрасная леди», основанного на пьесе «Пигмалион» Джорджа Бернарда Шоу (который придерживался достаточно радикальных, для своего времени, взглядов). В пьесе отец Элизы, Альфред, произносит поистине замечательную маленькую философскую речь (прежде чем фактически предложить продать свою дочь всего за 5 фунтов):

Я вас спрашиваю, кто я такой? Я бедняк и человек недостойный, вот я кто. Вдумайтесь-ка, что это значит? А это значит, что буржуазная мораль не для таких, как я. Если я чего-нибудь захотел в этой жизни, мне твердят одно и то же – ты человек недостойный, тебе нельзя. А ведь нужды у меня такие же, как у самой предостойной вдовы, которая в одну неделю получает деньги с шести благотворительных обществ за смерть одного и того же мужа. Мне нужно не меньше, чем достойному, – мне нужно больше. У меня аппетит не хуже, чем у него, а пью я куда больше. Мне и развлечься надо, потому что я человек мыслящий. Мне и на людях побыть охота, и песню послушать, и музыку, когда на душе худо. А дерут с меня за все, как с достойного. Чем же она оборачивается, ваша буржуазная мораль? Да это же просто предлог, чтобы мне ни шиша не дать[594].

В викторианской Англии, где происходит действие пьесы, бедным приходилось тяжело. Чтобы заслужить помощь благотворителей, необходимо было быть воздержанным, бережливым, ходить в церковь и, главное, трудолюбивым. Для остальных пристанищем становился работный дом, где труд был принудителен, а мужей и жен держали порознь, если только они не влезали в долги, в таком случае их отправляли в долговую тюрьму или принудительно высылали на другой конец света. Составленная в 1898 году «карта, описывающая лондонскую бедность» относила некоторые районы к «низшему классу, порочному, полукриминальному»[595].

Сегодня мы не так далеки от этого. Упомяните о социальной помощи в толпе обеспеченных людей из Соединенных Штатов, Индии или Европы – и всегда кто-то покачает головой, выражая обеспокоенность тем, что социальное обеспечение делает их «ни на что не годными» (good for nothings), используя викторианское выражение, все еще популярное среди индийцев определенного класса. Дайте им наличные, и они перестанут работать или пропьют их. Где-то за этим скрывается подозрение, что бедные бедны, потому что у них нет воли к успеху, – дайте им любой предлог, и они станут бездельничать.

Экономическая катастрофа, вызванная Великой депрессией 1930-х годов, временно смягчила отношение к бедности в Соединенных Штатах, поскольку она приобрела повсеместный характер. Все знали кого-то, кто внезапно впал в нищету. История Джона Стейнбека об отважных оклахомцах, спасающихся от пыльных бурь, вошла в школьную программу[596]. Новый курс Франклина Д. Рузвельта ознаменовал начало эпохи, когда бедность стала рассматриваться как общественная проблема, которую необходимо решить с помощью государственного вмешательства. Эта тенденция сохранялась вплоть до 1960-х годов, а ее кульминацией стала «война с бедностью» Линдона Б. Джонсона. Но когда темпы экономического роста замедлились, а ресурсы истощились, война с бедностью превратилась в войну с бедными. В своих выступлениях Рональд Рейган снова и снова возвращался к образу так называемой королевы социального обеспечения, ленивой чернокожей мошенницы. Моделью для него была Линда Тейлор, женщина из Чикаго, которая, как установил суд, использовала вымышленные имена, чтобы получать пособия за четырех человек, была осуждена за мошенничество в размере 8000 долларов и провела несколько лет в тюрьме. Срок ее заключения был на полтора года дольше полученного миллиардером-капиталистом Чарльзом Китингом, который был центральной фигурой самого известного коррупционного скандала эпохи Рейгана и связанного с ним кризиса сбережений и займов, стоившего налогоплательщикам более 500 миллиардов долларов, потраченных на помощь финансовым организациям.

Новый поворот политики обосновывался нравственной распущенностью бедных, которая представлялась как следствие самой системы социального обеспечения. В 1986 году Рейган провозгласил войну с бедностью проигранной. По его мнению, эту войну мы проиграли именно благодаря социальной помощи, отбивавшей охоту к труду и поощрявшей зависимость, что привело к «кризису семьи, особенно у получавших помощь бедных, как черных, так и белых»[597]. В своем радиообращении к нации 15 февраля 1986 года Рейган заявил:

Нам угрожает создание культуры постоянной бедности, столь же неизбежной, как и любая цепь или связь. Может возникнуть вторая, обособленная Америка, Америка потерянных мечтаний и жалкой жизни. Ирония заключается в том, что проблема начинала исчезать, но ошибочные программы социального обеспечения, учрежденные во имя сострадания, на самом деле помогли превратить эту проблему в национальную трагедию. Начиная с 1950-х годов бедность в Америке сокращалась. Американское общество, общество возможностей, творило свои чудеса. Экономический рост обеспечивал миллионам людей ту лестницу, по которой они могли выбраться из нищеты и достичь процветания. В 1964 году была объявлена знаменитая «Война с бедностью», и произошла забавная вещь. Бедность, измеряемая зависимостью, перестала сокращаться, а затем и вовсе стала расти. Наверное, можно сказать, что бедность победила в войне. Бедность победила отчасти потому, что вместо помощи бедным государственные программы разорвали узы, связывающие бедные семьи вместе.

Возможно, наиболее коварное последствие социальной помощи заключается в том, что она узурпировала роль кормильца. Например, в тех штатах, где существуют самые высокие выплаты, государственная помощь матери-одиночке может дать гораздо больше, чем работа за минимальную заработную плату. Иначе говоря, благодаря помощи она может бросить работать. Многие семьи имеют право на получение значительно более высоких пособий, если в них нет отца. Что должен делать мужчина, зная, что его собственным детям будет лучше, если он никогда не будет официально признан их отцом? По существующим правилам социального обеспечения, забеременевшая девочка-подросток может получить право на такие пособия, которые позволят ей жить в собственной квартире, получать медицинскую помощь, покупать еду и одежду. Она должна выполнить только одно условие – не выходить замуж или не признавать отца… Трагедия социальной помощи зашла слишком далеко. Пришло время изменить нашу систему социального обеспечения так, чтобы о ее результатах можно было судить по тому, какому числу американцев она позволит освободиться от необходимости обращаться за помощью[598].

Грозные предупреждения из этого выступления не выдерживают критики. Исследования о воздействии социальной защиты на рождаемость и структуру семьи могли бы заполнить большой книжный шкаф. Неоспоримый вывод этой литературы состоит в том, что подобное воздействие, если оно вообще существует, очень мало[599]. Опасения Рейгана не были обоснованны.

Но, несмотря на эти неопровержимые свидетельства, идея о том, что социальная помощь порождает бедность, а также такие образы, как «зависимость», «культура социального обеспечения», «кризис семейных ценностей», наряду с имплицитными ассоциациями с расой или этничностью, широко распространены в разные времена и в разных местах. В июне 2018 года президент Франции Эммануэль Макрон записал видео о том, как он готовит речь о предлагаемых им реформах программ борьбы с бедностью. Эта запись была обнародована администрацией как откровенный «закулисный» взгляд на президента, позволяющий познакомиться с его реальным стилем и откровенными мыслями. Мы видим, как он, несмотря на все различия между этими людьми, принимает очень похожий на Рейгана тон, повторяя снова и снова, что нынешняя система провалилась, и умудряется в течение нескольких минут шесть раз упомянуть о необходимости сделать бедных более ответственными[600].

В Соединенных Штатах подобные настроения возродились в 1996 году, когда президент Клинтон при поддержке двух партий принял Закон о согласовании личных возможностей и возможностей трудоустройства. Согласно этому закону программа «Помощь семьям с детьми-иждивенцами» была заменена на «Программу оказания временной помощи нуждающимся семьям», которая требовала от получателей помощи устроиться на работу. Клинтон также расширил налоговый зачет на заработанный доход, который дополняет заработки бедных работников (что делает государственную помощь обусловленной наличием определенной работы). В 2018 году Совет экономических консультантов президента Трампа опубликовал доклад, в котором выдвигалось требование работы в качестве условия получения права на три основные программы неденежной помощи: Medicaid, льготной покупки продуктов и субсидий на оплату жилья[601]. В июне 2018 года Арканзас стал первым штатом, который ввел требование о работе для взрослых участников программы Medicaid. Интересно, что главный аргумент Совета экономических консультантов состоял уже не в том, что война с бедностью провалилась, а, напротив, в том, что «наша война с бедностью в значительной степени закончилась и увенчалась успехом». В докладе утверждается, что «система поддержки – включая государственные налоги и [как наличные, так и безналичные] трансферты – способствовала резкому сокращению [правильно измеренной] бедности в Соединенных Штатах. Однако эта политика сопровождалась снижением уровня самообеспеченности [в плане получения социальных пособий] среди трудоспособных лиц трудоспособного возраста. Расширение требований к наличию работы в рамках этих неденежных программ социального обеспечения повысило бы уровень самообеспеченности при незначительном риске существенного обратного прогресса в преодолении материальных трудностей». Другими словами, людей нужно было заставить отрабатывать свой обед, чтобы их поведение не противоречило «американской трудовой этике, той мотивации, которая заставляет американцев работать больше часов в неделю и больше недель в год, чем в любой стране, сравнимой по уровню экономического развития, и исторически обеспечивает успех Америки». Разумеется, это может причинить некоторые страдания, но оно того стоит, чтобы не дать значительному числу бедных людей впасть в леность, один из семи смертных грехов. Пуритане бы зааплодировали.

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ ДАЖДЬ НАМ ДНЕСЬ

Пуритане одобрили бы также нежелание раздавать наличные деньги, исторически подобную сдержанность разделяли как правые, так и левые. Одно из наиболее успешных начинаний левых сил в Индии в последние годы связано с продвижением закона о национальной продовольственной безопасности. Принятый в 2013 году, он предоставляет 5 килограммов продовольственных зерновых, субсидированных государством, каждый месяц почти двум третям индийцев, что составляет более 700 миллионов человек[602]. В Египте программа продовольственных субсидий обошлась в 85 миллиардов египетских фунтов в 2017–2018 годах (4,95 миллиарда долларов, или 2 % ВВП)[603]. В Индонезии принята программа Растра (ранее называвшаяся Раскин), в соответствии с которой субсидируемый рис распределяется между более чем 33 миллионами домашних хозяйств[604].

Распределение зерна сопровождается большими сложностями и затратами. Правительство вынуждено закупать зерно, хранить его и перевозить, зачастую за сотни миль. В Индии, по оценкам, транспортировка и хранение добавляют 30 % расходам на программу. Кроме того, непростую задачу представляет обеспечение того, чтобы адресаты помощи действительно получили зерновые по назначенной государством цене. В 2012 году соответствующие критериям домохозяйства получили только треть причитающегося им по индонезийской программе Раскин и заплатили на 40 % больше официальной цены[605].

Индийское правительство в настоящее время рассматривает возможность перехода к так называемым субсидиям на основе прямых трансфертов, то есть к практике перевода денег на банковские счета людей, вместо того чтобы предоставлять им продукты питания (или другие материальные блага). Обосновывается это предложение тем, что такой способ гораздо дешевле и менее подвержен коррупции. Тем не менее оно подвергается широкой критике, в основном со стороны левых интеллектуалов. Один из них опросил тысячу двести домашних хозяйств по всей Индии относительно предпочтительности для них денег или продуктов питания. Выяснилось, что на уровне страны две трети домашних хозяйств предпочитают получать продукты, а не денежные переводы. В штатах, где система распределения продовольствия работала хорошо (главным образом в Южной Индии), это предпочтение было еще сильнее. Когда их спросили, почему, 13 % домохозяйств упомянули трансакционные издержки (банк и рынок находятся далеко друг от друга, поэтому трудно превратить наличные деньги в еду). При этом треть домохозяйств, предпочитающих продукты питания, утверждали, что это защищает их от соблазна нецелевого использования наличных денег. Один респондент из города Дхармапури, штат Тамилнад сказал: «Еда намного надежнее. Деньги тратятся легко». Другой же заявил: «Даже если вы дадите в десять раз больше, я предпочту продуктовый набор, так как его невозможно растратить впустую»[606].

НИЗКАЯ САМООЦЕНКА

И все же у нас нет данных, которые подтверждали бы обоснованность подобного беспокойства. По состоянию на 2014 год программы безусловной денежной помощи того или иного рода реализовывались в 119 развивающихся странах, а программы обусловленных денежных трансфертов бедным домохозяйствам – в 52 странах. В общей сложности один миллиард человек в развивающихся странах приняли участие по крайней мере в одной из таких программ[607]. Начальная фаза многих из этих программ была реализована экспериментально. Все эти эксперименты очень ясно показали, что не существует фактов, которые подтверждали бы представление о том, что бедные просто тратят деньги на удовлетворение сиюминутных желаний, а не важных потребностей. Во всяком случае те, кто получает трансферты, увеличивают долю расходов на питание (то есть они не просто больше тратят на продукты, но увеличивают эти расходы настолько, что растет и их доля в общих расходах); улучшается качество питания, а также растут расходы на образование и медицину[608]. Также нет доказательств того, что денежные трансферты ведут к увеличению расходов на табак и алкоголь[609]. При этом количество потребленных продуктов питания у тех, кто получает денежные трансферты, увеличивается в той же мере, как и у тех, кто получает продовольственные наборы[610].

Дело выглядит так, что даже мужчины не тратят деньги впустую. Когда трансферты случайным образом перечислялись мужчинам или женщинам, не возникало никакого различия между долей расходов на еду и долей расходов на, скажем, алкоголь или табак[611]. Несмотря на это, мы полагаем, что деньги лучше отдавать женщинам, потому что это немного восстанавливает баланс сил в семье и может позволить им делать то, что они считают важным (в том числе работать вне дома[612]), но вовсе не потому, что мы думаем, что мужчина пропьет их.

ИЗБЕГАЯ ЗМЕИНОЙ ЯМЫ

Не существует никаких доказательств того, что, получив денежные трансферты, люди перестают работать[613]. Экономистов это удивляет – зачем же вам работать, если вам не нужны деньги для выживания? А как же искушение ленью, за которую в аду вас бросят в змеиную яму, как грозит религия?

Представляется вполне убедительным, что многие (возможно, большинство) люди искренне надеются что-то сделать в своей жизни; но острая потребность выживания на очень небольшие средства их парализует. Возможно, если они получат дополнительные деньги, то это побудит их работать усерднее и/или попробовать что-то новое. Абхиджит и его коллеги провели следующий эксперимент в Гане. Участникам эксперимента предлагалась возможность делать сумки, которые потом покупались у них по очень щедрой цене. Некоторые женщины-работницы (выбранные случайно) также участвовали в программе, в рамках которой им предоставлялся производственный актив, кроме того, они проходили тренинги, на которых их учили, как лучше всего использовать этот актив, а также повышали их уверенность в себе (это были очень бедные женщины и многие из них не верили, что они могут достичь успеха хоть в чем-то). Несмотря на то что уход за козами увеличивал их рабочую нагрузку (а также давал им некоторый доход, так что они меньше отчаянно нуждались в дополнительных деньгах), женщины, попавшие в программу, производили больше сумок и зарабатывали на них больше, чем те, кому производственные активы не выдавались. Самое интересное, что наиболее очевидна разница между теми, у кого был актив, и теми, у кого его не было, проявлялась при изготовлении сумок со сложным дизайном. Получатели активов работали быстрее и при этом соответствовали необходимым стандартам качества. Наиболее правдоподобное объяснение этого заключается в том, что получение в дар актива освободило их от беспокойства о выживании, дав им ресурсы и энергию сосредоточиться на своей работе[614].

Верно также и то, что типичный бедный человек в развивающемся мире не может получить кредит (или может получить его только под астрономические проценты) и у него нет никого, кто мог бы помочь, если его предприятие потерпит неудачу. Оба эти условия значительно затрудняют для бедных начать бизнес своей мечты. Денежный трансферт, который предоставляется в течение нескольких лет, обеспечивает дополнительное финансирование и поддерживает потребление, если предприятие терпит неудачу. Возможно, гарантированный доход заставит бедняков искать работу получше, осваивать новые навыки или начинать новый бизнес.

Но, возможно, все это применимо только в развивающихся странах, где бедные действительно очень бедны и денежные трансферты действительно дают им возможность работать. Должно быть, в Соединенных Штатах все обстоит совсем по-другому, поскольку каждый, как бы беден он ни был, обычно может найти работу. Существует ли вероятность, что здесь доминирует эффект лени? Как оказалось, существует исследование, которое начали проводить еще в 1960-е годы, из которого следует, что в США лень не является важной проблемой. На самом деле первый в истории крупномасштабный рандомизированный эксперимент в социальных науках, нью-джерсийское экспериментальное исследование поддержания дохода, был разработан именно для того, чтобы определить воздействие «отрицательного подоходного налога». Отрицательный подоходный налог основан на идее о том, что система подоходного налогообложения должна быть разработана таким образом, чтобы каждый гарантированно получал хотя бы минимальный доход. Бедные должны платить отрицательные налоги, то есть правительство выплачивает им трансферты, но по мере того, как они становятся богаче, эти трансферты становятся меньше, пока в определенный момент они сами не начнут платить правительству.

Это отличается от универсального базового дохода, потому что у тех людей, которые находятся вблизи перехода из состояния получателей в состояние плательщиков, потенциально существует сильный стимул не работать. Другими словами, в дополнение к эффекту дохода (мне не нужно работать, если у меня уже достаточно денег для жизни), о котором беспокоится большинство политиков, такие схемы могут характеризоваться эффектом замещения (работа менее ценна, поскольку то, что я зарабатываю в виде дополнительного дохода, вычитается с уменьшением социальных выплат).

В пользу отрицательного подоходного налога выступали многие ученые и политики из обеих партий. Слева за эту идею высказывалось руководство Управления экономических возможностей США при президенте-демократе Линдоне Джонсоне, которое выдвинуло план замены традиционной системы социальной помощи на отрицательный подоходный налог. Со стороны правых за замену большинства существующих программ социальных выплат на отрицательный подоходный налог выступал Милтон Фридман. Президент-республиканец Ричард Никсон предложил его в 1971 году в рамках своего пакета реформ социального обеспечения, но конгресс это не одобрил. Высказываемые в то время сомнения были, прежде всего, связаны с тем, что в результате введения такого налога люди станут меньше работать и правительству придется платить тем, кто в противном случае самостоятельно зарабатывал бы себе на жизнь.

Именно тогда Хизер Росс, изучавшая экономику в аспирантуре Массачусетского технологического института, вероятно, впервые в истории нашей науки выдвинула идею эксперимента для решения этой проблемы. Росс разочаровывало, что политические деятели ссылаются на анекдоты для обоснования экономической политики и при этом мы совсем не располагаем фактическими данными, которые помогли бы нам установить, перестанут ли люди с низкими доходами работать, если они получат помощь от такого рода программы. В 1967 году она представила в Управление экономических возможностей США предложение о проведении рандомизированного контролируемого исследования. В конечном итоге финансирование было выделено и, как выразилась Росс, ее «диссертация стоила 5 миллионов долларов»[615].

Результатом вдохновенного предложения Хизер Росс станет не только нью-джерсийское экспериментальное исследование поддержания дохода, но и ряд других экспериментов. В начале 1970-х годов Дональд Рамсфелд (да, тот самый) приостановил непосредственную подготовку к принятию отрицательного подоходного налога и назначил проведение серии экспериментов. Первый эксперимент проводился в городских районах Нью-Джерси и Пенсильвании (1968–1972, а последующие – в сельских районах Айовы и Северной Каролины (1969–1973), в городе Гэри, штат Индиана (1971–1974), наконец, самый крупный, который охватывал 4800 домохозяйств, в Сиэтле, штат Вашингтон, и Денвере, штат Колорадо (1971–1982)[616].

Эксперименты с отрицательным подоходным налогом убедительно доказали целесообразность и полезность проведения рандомизированных контролируемых исследований при разработке мер экономической политики. Пройдут десятилетия, прежде чем сравнимые по своей интеллектуальной амбициозности проекты вновь займут центральное место в социальной политике. Тем не менее, поскольку это были первые эксперименты в социальных науках, неудивительно, что их разработка и реализация были далеки от совершенства. Контакт с участниками эксперимента был потерян, выборки были слишком малы для того, чтобы получить точные результаты, и, что самое тревожное, сбор данных проводился плохо[617]. Кроме того, поскольку эксперимент был недолгим и проводился в малом масштабе, его выводы нелегко экстраполировать на последствия более постоянной и более универсальной программы.

Тем не менее, взятые вместе, результаты этих экспериментов показывают, что программа отрицательного подоходного налога действительно немного сократила предложение рабочей силы, но не так сильно, как опасались. В среднем сокращение проработанного времени составляло всего лишь две-четыре недели от полной занятости в течение года[618]. В самом крупном эксперименте (в Сиэтле и Денвере) мужья, получившие отрицательный подоходный налог, сократили свой рабочий день только на 9 % по сравнению с контрольной группой, хотя получившие отрицательный подоходный налог жены сокращали свой рабочий день на 20 %[619]. В целом официальный вывод исследования состоял в том, что программа поддержания дохода не оказала большого влияния на склонность людей, особенно основных работников в семье, к труду[620].

Также существуют примеры местных программ безусловных трансфертов, которые вводились в разных частях Соединенных Штатов. Постоянный фонд Аляски выплачивает начиная с 1982 года дивиденды в размере 2000 долларов в год каждому жителю штата. Представляется, что это не оказало отрицательного воздействия на занятость[621]. Конечно, Постоянный фонд Аляски, хотя универсален и постоянен (как на это указывает его название), все же достаточно мал, чтобы его можно было сравнить с предлагаемым универсальным базовым доходом. Если бы выплачиваемых средств хватало на жизнь, люди могли бы перестать работать. На универсальный базовый доход больше похожи дивиденды, которые выплачиваются индейцам-чероки от казино, расположенных на принадлежащих их племени территориях. Эти дивиденды, около 4000 долларов на взрослого человека в год, значительно повышают их доходы, поскольку доход на душу населения в домохозяйствах коренных американцев составляет около 8000 долларов. В одном исследовании было проведено сравнение получавших и не получавших такие выплаты семей из Смоки-Маунтинс до и после выплат. В результате не было обнаружено никакого их воздействия на экономическую активность семей, но выявлено, что они оказали большое положительное влияние на образование подростков[622].

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ УЛЬТРАБАЗОВЫЙ ДОХОД

Таким образом, не существует доказательств того, что безусловные денежные трансферты ведут к прекращению экономической деятельности. Каковы последствия этого вывода для разработки программ социальной помощи?

В развивающихся странах, где многие люди время от времени подвергаются риску оказаться обездоленными и где отсутствуют те, какими бы несовершенными они ни были, системы поддержки, которые существуют в богатых странах (отделения неотложной помощи, приюты, продовольственные банки), ценность гарантированного запасного варианта, такого как универсальный базовый доход, может быть огромной, как в случае тех или иных несчастий, так и для облегчения попыток предпринять что-то новое.

Одним из наиболее распространенных способов, к которому обращаются люди во многих частях развивающегося мира, чтобы обезопасить себя от рисков изменения доходов, является работа на земле. Во второй главе мы обсуждали, что одна из причин нежелания мигрировать заключается в том, что уезжающие рискуют потерять свои права на землю. Интересно, например, что в наши дни большинство сельских землевладельческих хозяйств в Индии получают большую часть своих доходов не от сельского хозяйства. Но владение землей по-прежнему представляет ценность, потому что оно является своего рода страховкой на случай неудачи, позволяя вырастить свое собственное продовольствие.

В результате в тех районах, где существует большое число мелких землевладельцев, индустриализация наталкивается на препятствия. Отчасти это связано с последствиями реализованной земельной реформы – бедные, получившие землю, могут передавать ее по наследству, но не продавать. Однако продажа земли наталкивается также и на сильное сопротивление со стороны самих фермеров. В индийском штате Западная Бенгалия, когда коммунисты пришли к власти после победы на выборах 1977 года, их первоочередной задачей было предоставить фермерам-арендаторам постоянные права на ту землю, которую они обрабатывали. Право может быть унаследовано, но не продано. Тридцать лет спустя коммунистическое правительство, которое все еще находилось у власти, сознавая недостаточную промышленную развитость штата, попыталось выкупить права на землю у фермеров (в том числе арендаторов). Это встретило настолько яростное сопротивление, что планы были отложены. В конечном итоге после массовых протестов против изъятия земли и кровавых вооруженных столкновений протестующих с правительственными войсками коммунисты были отстранены от власти.

Единственное, чего хотели фермеры в Западной Бенгалии в качестве компенсации за отказ от своей земли, – это обещания работы, стабильного источника дохода. Возможно, если бы там существовал некий аналог универсального базового дохода, обеспечивающий подобную стабильность, то сопротивление было бы намного меньше, и, вероятно, проще было бы перевести землю сельскохозяйственного назначения в землю промышленного использования. В пятой главе мы упоминали, что плохое использование земли является одним из основных источников нерационального распределения ресурсов в Индии, что, вероятно, ведет к потере темпов экономического роста. Если универсальный базовый доход избавит от необходимости любой ценой держаться за свой земельный участок, то это приведет к уменьшению подобной нерациональности. Он также может уменьшить неравномерное распределение рабочей силы, поскольку мелкие землевладельцы, располагая таким доходом, охотнее согласятся продать свои участки и переехать туда, где есть лучшие возможности на рынке труда.

Однако в Индии в настоящее время не существует ничего похожего на универсальный базовый доход. Правительство предложило программу, которая должна применяться только к фермерам и далека от обеспечения прожиточного минимума. Гарантия минимального дохода, предложенная оппозицией, больше похожа на отрицательный налоговый кредит. Этот план ориентирован на бедных и предполагает прогрессивное снижение выплат путем налогообложения по мере роста доходов. На самом деле подобная универсальному базовому доходу социальная помощь, которая была бы гарантирована всем и не снижалась путем налогообложения, существует в очень небольшом числе стран. Если что-то и есть, то такая помощь ориентирована на бедных, а трансферты могут быть условными или безусловными. Однако в развивающемся мире таргетирование подходящих людей сопровождается большими сложностями, потому что большинство людей работают в сельском хозяйстве или на мелких фирмах. Определение их доходов представляет практически невозможную для правительства задачу, поэтому очень трудно выявить по-настоящему бедных и предоставить им дополнительный доход[623].

Альтернативой таргетированию является самотаргетирование. Крупнейшая программа самотаргетирования в Индии была создана Национальным законом о гарантиях занятости сельского населения (возможно, она стала своего рода моделью для федеральной гарантии занятости, предложенной в Соединенных Штатах). В соответствии с этим законом каждая семья в сельской местности получила право на сто дней работы в год при официальной минимальной заработной плате, которая в большинстве мест выше реальной заработной платы. Проверка нуждаемости при этом отсутствует, но есть требование работать, обычно на стройках, которое отсеивает любого, у кого есть занятие получше, чем стоять на солнце по восемь часов в день.

Индийская программа гарантий занятости приобрела значительную популярность среди бедных. Она настолько популярна, что правительство Моди отказалось от прямого противодействия ей после победы на выборах 2014 года в Индии, несмотря на то что проводило кампанию против нее. Одно из преимуществ подобных программ обеспечения трудом заключается в том, что она заменяет, по крайней мере частично, минимальную заработную плату в тех местах, где минимальная заработная плата не может быть введена. Заработная плата, выплачиваемая работникам по программе, позволяет им увереннее себя чувствовать при переговорах об оплате труда в частном секторе, и есть данные, что так и происходит[624]. Более того, одно исследование показало, что занятость в частном секторе фактически возросла, даже несмотря на рост заработной платы. Сговорившись платить слишком мало, работодатели фактически сокращали количество рабочих мест, возможно, потому, что некоторые люди не могли или не хотели работать за очень маленькие деньги.

Главное препятствие для любой программы обеспечения трудом заключается в том, что кто-то должен создать миллионы рабочих мест. В Индии за это должны отвечать сельские власти (панчаяты). Но между центральными властями и сельскими властями существует большое недоверие, причем каждая сторона, зачастую не без оснований, обвиняет другую в коррупции. Результатом этого является бюрократизм и неэффективность, которые часто возникают, когда много внимания уделяется борьбе с коррупцией. Утверждение проектного предложения и начало работы требует нескольких месяцев и довольно много усилий со стороны главы панчаята. Это означает, что программа не способна эффективно реагировать на внезапный рост нужды, скажем, в результате неожиданной засухи. Также это означает, что если вы живете в той деревне, где руководство панчаята решило, что эти проекты требуют слишком много хлопот, то вам не повезло. В Бихаре, самом бедном штате Индии, работу в рамках закона о гарантиях занятости получают менее половины желающих[625].

В конечном итоге программа гарантий занятости действительно стала довольно сильно подвержена коррупции, поскольку те самые люди, которых назначили контролировать ее исполнение, могут использовать свою власть для блокирования платежей и получения взяток. Сокращение уровней бюрократического аппарата, осуществляющего мониторинг программы, привело к снижению стоимости активов медианного функционера программы гарантий занятости на 14 %[626]. Тем не менее, даже если люди получали работу, иногда проходили месяцы, прежде чем им за нее заплатили.

Все это говорит о том, что есть много очень веских причин для того, чтобы рассмотреть возможность перехода на универсальный базовый доход во многих развивающихся странах. Проблема, конечно, в деньгах. Большинство развивающихся стран должны собирать больше налогов, но это не может произойти быстро. Первоначально большая часть денег должна будет поступить от закрытия других программ, в том числе некоторых крупных и популярных, таких как субсидии на электроэнергию. Сокращение числа программ потенциально имеет дополнительное преимущество в виде концентрации ограниченных возможностей правительства всего на нескольких направлениях. Формально в Индии существуют сотни программ социальной помощи. Многие из них практически не финансируются, но зато их реализация поручена определенным ведомствам, с офисами и сотрудниками, у которых очень мало работы. Маниш Сисодиа, заместитель главы правительства Дели, однажды рассказал забавную историю: когда он вступил в должность, то обнаружил, что в бюджете есть статья расходов на покупку опиума. Выяснилось, что это рудимент давно не действующей программы помощи зависимым от опиума беженцам из Афганистана, которые обосновались в Дели.

Выплачиваемый всем доход, который могут позволить себе правительства бедных стран, может иметь самый базовый характер. Поэтому поговорим об универсальном ультрабазовом доходе. Нечто подобное было предложено в 2017 году в выпускаемом правительством «Экономическом обзоре Индии». По оценкам этого обзора, годовой трансферт в 7620 рупий (430 долларов по ППС) 75 % населения Индии приведет к тому, что все, кроме абсолютных беднейших слоев населения, окажутся выше черты бедности, установленной на 2011/2012 бюджетный год. Сумма в 7620 рупий очень мала, даже по индийским меркам (это меньше предложенного некоторыми экономистами универсального базового дохода для Индии), но, возможно, достаточна, чтобы выжить. Согласно обзору, стоимость такой схемы составляет 4,9 % ВВП Индии. Самые крупные субсидии, на удобрения, нефтепродукты и продовольствие, стоили в 2014/2015 бюджетном году 2,07 % ВВП, а десять крупнейших центральных программ социального обеспечения стоили 1,38 %, поэтому сокращение этих программ полностью окупило бы около двух третей универсального ультрабазового дохода[627].

Данное предложение предполагает, что можно достаточно легко исключить из программы 25 % людей. Возможно, действительно удастся ввести мягкую форму самоотбора. Например, можно потребовать от каждого получателя каждую неделю посещать банкомат и вводить свой биометрический идентификатор в систему, независимо от того, собирается ли он забирать деньги или нет. Подобный способ обладает двойным преимуществом, так как позволяет избежать мошенничества и создает слишком много хлопот для богатых, чтобы они захотели претендовать на пособие. При этом необходимо предусмотреть запасные варианты, чтобы свои деньги могли получить инвалиды или на случай технических сбоев (которые часто возникают, особенно это касается работников ручного труда, чьи отпечатки пальцев стираются во время работы). Если все это правильно представить («приходите и получите дополнительные деньги, когда вам это нужно»), то такое мягкое требование, как необходимость посещать банкомат раз в неделю, потенциально может отбить охоту по крайней мере у 25 % населения забирать деньги каждый раз, но при этом гарантирует, что их получат те, кто действительно в них нуждается.

Хотя мы и выступаем за универсальный ультрабазовый доход, основываясь на том, что мы знаем сейчас, данных о его долгосрочном воздействии пока нет. Большинство наших данных получены в результате относительно кратковременных вмешательств. Мы не можем быть уверены в том, как люди отреагируют, когда базовый доход им будет гарантирован навсегда. Когда новизна дополнительного дохода сойдет на нет, то они снова впадут в уныние и станут работать меньше или будут стремиться к большему и прилагать дополнительные усилия? Каково будет долгосрочное воздействие гарантированного дохода на их семьи? В настоящее время Абхиджит принимает участие в широкомасштабном рандомизированном контролируемом исследовании универсального базового дохода в Кении, которое призвано ответить именно на эти вопросы. В 44 деревнях каждому взрослому гарантируется 0,75 доллара в день в течение 12 лет. В 80 деревнях каждый взрослый будет получать такой доход два года. В 71 деревне каждый взрослый получит единовременную выплату в размере 500 долларов на человека. Наконец, еще в ста деревнях, за которыми ведется наблюдение, никто не получит ничего. Первые результаты мы увидим в начале 2020 года.

Однако уже сейчас мы можем увидеть долгосрочные последствия обусловленных денежных трансфертов, которые осуществлялись в течение многих лет в нескольких странах. Эти программы начались в 1990-х годах, и те, кто был ребенком в то время, теперь стали молодыми взрослыми. Имеющиеся данные говорят о том, что трансферты положительно повлияли на их благосостояние. Например, в Индонезии в 2007 году правительство ввело программу «Келуарга харапан», предполагающую выплаты обусловленных трансфертов в 438 индонезийских субрайонах (случайным образом отобранных из 736 субрайонов), в общей сложности в программе приняло участие около 700 000 домохозяйств. Программа имела стандартные черты большинства программ обусловленных денежных трансфертов: домохозяйства получали ежемесячный трансферт, если их дети посещали школу и проходили профилактическое медицинское обследование. Те деревни, которые были включены в программу в 2007 году, продолжают получать эту помощь и сегодня, но из-за бюрократической инерции правительство так и не распространило программу на деревни из контрольной группы. Сравнение этих двух групп показывает, что реализация программы привела к некоторым устойчивым достижениям в сфере здравоохранения и образования, в частности резко возросло число родов, которые принимает медицинский работник, и вдвое сократилось число детей, не посещающих школу. Со временем эта программа также повлияла на накопление человеческого капитала: число отстающих в развитии детей сократилось на 23 %, а число детей, окончивших школу, увеличилось. Вместе с тем, несмотря на эти достижения в человеческом капитале и сами трансферты, домохозяйства не стали значительно богаче. Это важное предостережение о долгосрочных последствиях чисто финансовых трансфертов. Возможно, что суммы денег, которые могут позволить себе правительства, слишком малы, чтобы реально повлиять на доходы (а стоимость крупных трансфертов слишком высока для системы)[628].

Учитывая все это, наилучшим вариантом могло бы быть сочетание выплачиваемого всем универсального ультрабазового дохода и более крупных трансфертов, предназначенных для самых бедных и связанных с профилактическим уходом и образованием детей. Условия получения трансфертов не должны очень сильно контролироваться. В Марокко мы убедились, что «маркированные денежные трансферты», предназначенные помочь оплатить обучение без дополнительного контроля, по-видимому, столь же эффективно воздействуют на поведение, как и традиционная программа обусловленных денежных трансфертов[629]. Подобным образом индонезийская программа «Келуарга харапан» не требовала строгого соблюдения условий участия. В этом смысле она также была программой «маркированных денежных трансфертов». Это снижает административные расходы и позволяет избежать исключения наиболее уязвимых семей. Таргетирование также в этом случае может быть произведено относительно дешево, если сосредоточиться на бедных регионах и опираться на сотрудничество лидеров общин и легкодоступные данные. Будут и ошибки. Но если мы готовы не применять слишком жесткие проверки (чтобы те, кто нуждается в помощи, не были выброшены, даже ценой предоставления ее некоторым людям, которые в ней не нуждаются) и при этом универсальный ультрабазовый доход обеспечивает необходимый минимум, то мы сможем взять лучшее из обоих миров.

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ БАЗОВЫЙ ДОХОД ДЛЯ США

Политика социальной помощи с Соединенных Штатах (и в большинстве других богатых странах) также нуждается в преобразовании. Слишком много разозленных людей чувствуют, что слишком долго все шло не так, как им хотелось бы. При этом не существует никаких признаков того, что в ближайшем будущем все уладится само собой. Так является ли универсальный базовый доход решением американских проблем?

Если избиратели убеждены, что правительство находится на правильном пути, то они станут меньше сопротивляться повышению налогов, необходимых для его финансирования. Согласно исследованию Pew Research Center[630], 61 % американцев выступает за такую политику, в рамках которой всем будет предоставлен гарантированный доход, способный удовлетворить их основные потребности в случае, если роботы станут способны выполнять большую часть человеческой работы. Среди демократов за это высказались 77 %. Среди республиканцев за это высказались 38 %. 65 % демократов (но только 30 % республиканцев) считают, что правительство несет ответственность за помощь уволенным работникам, даже если это связано с повышением налогов. Учитывая такой уровень поддержки и тот факт, что уровень налогообложения в Соединенных Штатах низок по мировым стандартам, вполне возможно предположить, что налоги могут быть подняты с 26 до 31,2 % ВВП. Это позволило бы каждому американцу получать 3000 долларов в год[631]. Для семьи из четырех человек это составит 12 000 долларов в год, то есть половину от уровня бедности. Это небольшая, но значительная сумма для беднейшей трети населения. Если финансировать ее за счет налога на капитал, а доля капитала в экономике вырастет из-за автоматизации, то в будущем универсальный базовый доход можно будет повысить. В Европе существует меньше возможностей для повышения налогов, зато есть целый ряд социальных трансфертов (на жилье, поддержку доходов и так далее), которые могут быть преобразованы в единый платеж с некоторыми ограничениями на то, как он может быть потрачен. Именно это попытались осуществить в Финляндии в 2017 и 2018 годах, когда 2000 безработных были случайным образом отобраны для получения универсального базового дохода, заменяющего все традиционные программы помощи (пособия на жилье, по безработице и так далее). Остальные 173 222 человека составили контрольную группу. Предварительные результаты позволяют предположить, что получатели универсального базового дохода оказались счастливее. Доходы этих двух групп оказались одинаковы, что, возможно, согласуется со всем, что мы видели ранее[632].

Но действительно ли универсальный базовый доход умерит ярость тех, кто остался в стороне? Многие сторонники универсального базового дохода, не относящиеся к числу бедных, видят в нем способ откупиться от тех, кто станет непродуктивным в новой экономике и не сможет найти работу. Если они получат универсальный базовый доход, то с радостью перестанут искать работу и займутся чем-то другим. Представляется, однако, что наши данные говорят о маловероятности подобного исхода. Мы задали следующий вопрос участникам своего опроса: «Как вы думаете, если бы существовал универсальный базовый доход в размере 13 000 долларов в год (без каких-либо условий), то вы бы перестали работать или перестали искать работу?» 88 % сказали, что нет[633]. Все свидетельства, приведенные в этой книге, говорят о том, что большинство людей действительно хотят работать, и не только потому, что им нужны деньги; работа приносит чувство целеустремленности, принадлежности и достоинства.

В 2015 году корпорация Rand провела углубленное обследование условий труда около трех тысяч американцев[634]. Участников этого обследования спросили, как часто их работа дает им следующее: «удовлетворение от хорошо выполненной работы», «чувство выполненной полезной работы», «чувство личного достижения», «возможность оказать положительное влияние на свое сообщество или общество в целом», «возможность в полной мере использовать свои таланты» и «цели, к которым следует стремиться». В результате выяснилось, что работа обеспечивает по крайней мере один из этих источников смысла всегда или большую часть времени четырем из пяти американских работников.

Примерно в то же время Pew Research Center собрал данные об удовлетворенности американцев своей работой и опросил респондентов, рассматривают ли они работу как часть своей идентичности[635]. Около половины (51 %) работающих американцев сказали, что они рассматривают работу как часть своей идентичности, в то время как для другой половины (47 %) их работа – это то, чем они зарабатывают на жизнь.

Не совсем ясно, как цифры из этих двух исследований согласуются друг с другом, но нет никаких сомнений, что многие люди заботятся о том, чтобы иметь работу, которая выходит за рамки просто получения заработка. При этом рассматривать свою работу как часть своей идентичности склонны более образованные работники и те, кто получает больше; только 37 % из тех, кто зарабатывает 30 000 долларов в год или меньше, сообщают, что идентифицируют себя со своей работой. Существуют также некоторые существенные различия по отраслям. Например, 62 % взрослых, работающих в сфере здравоохранения, и 70 % тех, кто работает в сфере образования, говорят, что они идентифицируют себя со своей работой, по сравнению с 42 % людей, работающих в сфере гостеприимства и 36 % – в розничной или оптовой торговле.

Люди мыслят в терминах хорошей и плохой работы или по крайней мере значимой работы и менее значимой работы. Более высокооплачиваемая работа в среднем лучше, но то, что вы делаете, также имеет значение. Люди могут сопротивляться необходимости переходить с работы, которую они любят, на работу, которую они считают бесполезной, даже если их доход останется более или менее неизменным. И в самом деле, люди трудно справляются с ситуацией, когда им приходится потерять ту работу, которой они посвятили много лет. Многие исследования показывают, что в среднем те, кто теряет работу в ходе массовых увольнений, никогда полностью не восстанавливают уровень своих заработков. В среднем работа, которую они находят, менее хорошо оплачивается, менее стабильна и не имеет таких же преимуществ[636].

Возможно, частично это связано с тем, что, как мы видели во второй главе, прежде всего задачей рынка труда является поиск правильного соответствия между работодателями и работниками; найти работодателя, который доверяет вам и ценит вас и которому вы доверяете и которого цените, – это вопрос удачи. Как только вы его найдете, естественно попытаться остаться, что приведет к более стабильной и плодотворной карьере, как в экономическом, так и в ином плане. Как только вы потеряете эту связь, ее будет трудно восстановить, особенно если вы уже не молоды, обзавелись теми или иными привычками.

Это объясняет нечто весьма примечательное и пугающее. Исследование показало, что сотрудники с длительным сроком службы, теряющие работу в результате массовых увольнений, с большей вероятностью умирают в последующие годы[637]. Потеря работы буквально вызывает у людей сердечные приступы. Оцениваемое воздействие вытеснения рабочих мест на уровень смертности снижается с течением времени, но не возвращается к нулю, поскольку возникают более долгосрочные проблемы, такие как алкоголизм, депрессия, страдания и наркомания. В целом исследование показало, что ожидаемая продолжительность жизни тех, кто потерял работу в среднем возрасте, снижается на один-полтора года.

Экономический анализ зачастую игнорирует некоторые аспекты издержек экономических изменений. Как экономисты, мы беспокоимся о потере дохода, времени и усилиях, связанных с поиском новой работы, но цена потери самой работы нигде не фигурирует в наших моделях. Неудивительно поэтому, что модель универсального базового дохода, к которой инстинктивно тяготеет большинство экономистов, также игнорирует эти издержки. Представление о мире, которое лежит в основе этой модели, предполагает, что уволенные работники считают себя освободившимися от обязанности работать. Молодые пенсионеры, живущие на универсальный базовый доход, находят новый смысл жизни, работая дома, занимаясь волонтерством в своих сообществах, занимаясь ремеслами или исследуя мир. К сожалению, факты свидетельствуют о том, что людям действительно трудно найти смысл жизни вне профессиональной деятельности. Начиная с 1960-х годов, когда в Соединенных Штатах стали собирать данные об использовании времени людьми, время, затрачиваемое на досуг, значительно увеличилось, как для мужчин, так и для женщин[638]. Молодые мужчины начиная с 2004 года стали посвящать значительную часть своего досуга видеоиграм[639]. Для всех остальных групп большая часть этого времени была поглощена просмотром телевизора. В 2017 году мужчины уделяли досугу в среднем пять с половиной часов в день (включая просмотр интернета и телевизора, общение и волонтерство), а женщины – пять часов. Просмотр телевизора был досугом, занимающим больше всего времени (2,8 часа в день). Общение за пределами дома в среднем занимало около 38 минут в день[640]. В период Великой рецессии, когда время, проведенное на работе, сократилось, телевизор и сон заняли половину свободного времени[641].

Очевидно, однако, что совсем не просмотр телевизора или сон делают нас счастливыми. Даниэль Канеман и Алан Крюгер показали, используя опросы, в которых они просили людей реконструировать свой день и то, как они чувствуют себя в каждый момент, что среди видов досуга просмотр телевизора, использование компьютера и сон дают наименьшее немедленное удовольствие и наименьшее чувство достижения. Общение – одно из самых приятных занятий[642].

Кажется, что людям очень трудно самостоятельно понять, как привнести смысл в свою жизнь. Большинство из нас нуждается в дисциплине, обеспечиваемой структурированной рабочей средой, в которую мы затем привносим значимость или смысл. Именно с этим фактором связана обеспокоенность людей автоматизацией. В исследовании Pew Research Center 64 % респондентов заявили, что им будет трудно найти себе занятие в жизни, если они будут вынуждены конкурировать за рабочие места с передовыми роботами и компьютерами[643]. Действительно, люди, у которых больше свободного времени (пенсионеры, безработные, те, кто не входит в состав рабочей силы), менее склонны к волонтерской деятельности, чем те, кто работает полный рабочий день[644]. Волонтерство – это то, что мы делаем в дополнение к нашей обычной деятельности, а не вместо нее.

Другими словами, если мы правы и настоящий кризис в богатых странах связан с тем, что многие люди, привыкшие относить себя к среднему классу, потеряли чувство собственной значимости, которое приносила им их работа, то универсальный базовый доход не является подходящим решением. Назовем две причины, по которым роль универсального базового дохода различна в богатых и бедных странах. Во-первых, реализация подобной программы проста, а многим бедным странам не хватает управленческого потенциала для организации более сложных программ. Это не относится ни к Соединенным Штатам, ни тем более к Франции или Японии.

Во-вторых, в большинстве развивающихся стран средний человек также, безусловно, хотел бы иметь стабильную работу с хорошим доходом и другими преимуществами, но это не то, на что, по его мнению, он имеет право. Очень большая доля бедных и почти бедных людей, которые в основном живут в развивающихся странах, являются самозанятыми. Им не нравится быть самозанятыми, но они привыкли к этому. Они знают, что им, возможно, придется переключиться с одного занятия на совсем другое в течение месяца или даже дня, в зависимости от представившихся возможностей. Утром они продают закуски, а днем работают на швейном производстве. Во время муссонных дождей они занимаются сельским хозяйством, а в сухой сезон – делают кирпичи.

Отчасти по этой причине они не строят свою жизнь вокруг работы. Они стараются поддерживать связи со своими соседями, родственниками, кастовыми и религиозными группами, формальными и неформальными объединениями. На родине Абхиджита – в Западной Бенгалии – ключевой институцией является клуб (или, как это произносится по-бенгальски, клааб); по крайней мере один есть в большинстве деревень и городских районов. В клубах состоят мужчины в возрасте от 16 до 35 лет, они встречаются почти каждый день, чтобы поиграть в крикет, футбол, карты или в карром, популярную в Южной Азии настольную игру. Они часто называют себя социальными работниками, а когда, скажем, в какой-то семье происходит смерть, они приходят и помогают. Но они также практикуют мягкую форму вымогательства во имя «социальной работы» или религиозных обрядов, и это, наряду со взносами местных политиков, которые используют их в качестве своих «пехотинцев», оплачивает работу клуба и периодические клубные праздники. В основном, однако, клубы предназначены для того, чтобы горячая молодежь не ввязывалась в неприятности, поскольку большинство из них либо не работают, либо занимаются тем, что им не нравится. Клубы придают их жизни хоть какой-то смысл.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ МОДЕЛИ «ГИБКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ»

Если проблемы нашей нынешней экономической модели не может решить универсальный базовый доход, то что тогда? Экономистам и многим политикам нравится датская модель «гибкой безопасности» (flexicurity). Эта модель предполагает наличие совершенной гибкости рынка труда, люди могут быть уволены довольно легко, когда они больше не нужны, но уволенные получают субсидии, чтобы они не понесли больших экономических потерь, а также принимаются согласованные усилия правительства, направленные на то, чтобы вернуть их на работу (возможно, после существенной переподготовки). По сравнению с теми системами, где работники преимущественно предоставлены самим себе (как в Соединенных Штатах), безопасность занятости превращает потерю работы не в трагедию, а в нормальную фазу жизни. С другой стороны, по сравнению с теми системами, где трудно уволить имеющих постоянный контракт работников (как во Франции), гибкость на рынке труда позволяет работодателям приспосабливаться к изменениям внешних обстоятельств, а также избежать конфликта между «инсайдерами», то есть теми, кому посчастливилось иметь хорошо защищенные рабочие места, и «аутсайдерами», у которых работы нет вообще.

Это согласуется с основным рефлексом экономистов: мы должны позволить рынку делать свою работу и подстраховывать тех, кому не повезло. В долгосрочной перспективе предотвращение перераспределения рабочей силы из сокращающихся секторов в растущие является как нецелесообразным, так и дорогостоящим. Для многих людей, особенно для молодых работников, ценна любая помощь в серьезном переобучении. Мы уже видели, что программы отраслевой адаптации работают.

Тем не менее мы не думаем, что модель гибкой безопасности является ответом на все вопросы. Объясняется это тем, что, как мы уже обсуждали, потеря работы – это гораздо больше, чем просто потеря дохода. Она слишком часто разрушает жизненные планы людей и их представления о хорошей жизни. В частности, пожилым людям и тем, кто работал в определенном месте или в определенной фирме в течение многих лет, вероятно, труднее переключиться на другую карьеру. Переподготовка их стоит дорого, учитывая, что у них осталось относительно мало лет трудовой жизни. В результате смены профессии они много теряют и мало выигрывают (а необходимость переезда в другое место ухудшает их положение еще больше). Единственным относительно легким переходом был бы переход на другую роль в той же области и в аналогичном положении.

Именно поэтому в конце третьей главы мы предложили несколько радикальную идею о необходимости выплаты субсидий для сохранения некоторых рабочих мест. Когда внешняя торговля или новые технологии разрушают целый сектор экономики, заработная плата пожилых работников может быть частично или полностью субсидирована. Такая политика должна применяться только тогда, когда в упадке находится конкретная отрасль в определенной местности, и применяться лишь к пожилым работникам (старше 50 или 55 лет), которые имеют по меньшей мере десять (или восемь, или двенадцать) лет опыта работы на сопоставимой должности.

Инстинкт экономистов вызывает критическое отношение к подобной ситуации, в которой слишком многое остается на усмотрение правительства. Как правительство будет определять те отрасли, которые находятся в упадке?

Мы не сомневаемся, что будут ошибки и злоупотребления. Вместе с тем именно опасения возможных ошибок и злоупотреблений многие годы служили оправданием невмешательства, когда внешняя торговля отнимала у людей их жизнь, хотя и утверждалось, что она улучшит положение всех. Если мы хотим, чтобы внешняя торговля действительно служила интересам всех, нам необходимо дополнить свободу торговли механизмами выявления проигравших и компенсации их потерь. На самом деле специалисты в области международной торговли (включая тех, кто работает в правительстве) располагают данными о том, где быстро растет импорт или аутсорсинг; новые тарифы, введенные в Соединенных Штатах в 2018 году, были рассчитаны на основе именно таких данных. Но торговая война сопровождается риском нанесения ущерба многим людям в разных отраслях экономики, тогда как гораздо более адресная субсидия защитит наиболее уязвимые группы, не создавая новых форм дезорганизации. Аналогичная политика может вестись и для смягчения последствий технологического прогресса на основе определения тех секторов и регионов, где автоматизация идет быстрее всего, а также разработки необходимых мер вмешательства.

Ведущие специалисты в области экономики города, такие как Моретти, с подозрением относятся к региональной политике, поскольку опасаются, что эта политика просто приведет к перераспределению активности из одного региона в другой и, возможно, из наиболее продуктивных регионов в менее продуктивные регионы. Но если люди старше определенного возраста не могут или не хотят переезжать, то непонятно, есть ли у нас выбор. Сегодня по всем Соединенным Штатам разбросаны большие группы людей, которых экономическое развитие оставило в стороне, сотни городов отравлены гневом и наркоманией, где все, кто может себе это позволить, либо уехали, либо собираются уехать. Помочь людям в таких местах будет очень трудно. Таким образом, цель социальной политики должна состоять в том, чтобы помочь существующим бедственным районам, а также, что, возможно, более важно, и в том, чтобы избежать роста числа таких районов.

В каком-то смысле именно это делается в Европе в рамках Единой сельскохозяйственной политики Европейского союза. Экономисты ненавидят ее, так как она предоставляет фермерам, число которых постоянно сокращается, значительные выгоды путем выплачиваемых за счет всех остальных субсидий. Но они забывают, что благодаря этой политике, которая предотвращает закрытие многих ферм, сельская местность во многих европейских странах остается зеленой и полной жизни. В прошлом, когда фермеры могли увеличить свои доходы только за счет расширения производства, существовала тенденция к интенсификации сельского хозяйства, что порождало большие уродливые поля. Но с 2005–2006 годов объем помощи, предоставляемый фермерам, перестал увязываться с производством. Теперь он основан на защите окружающей среды и благополучии животных. В результате возможность выжить получили мелкие традиционные хозяйства, которые дают нам высококачественную продукцию и красивые ландшафты. Это то, что большинство европейцев, вероятно, считают достойным сохранения и, безусловно, способствует повышению качества их жизни и осознанию того, что значит быть европейцем. Станет ли ВВП Франции выше, если сельскохозяйственное производство будет более концентрированным, а фермерские дома будут заменены складами? Возможно. Станет ли благосостояние выше? Скорее всего, нет.

Аналогия между защитой промышленной занятости в Соединенных Штатах и защитой природы во Франции может показаться странной. Но красивые сельские пейзажи привлекают туристов и удерживают дома молодых людей, чтобы заботиться о своих стареющих родителях. Точно так же градообразующее предприятие может обеспечить наличие средней школы, нескольких спортивных команд, главной улицы с несколькими магазинами и чувства принадлежности к определенному месту. Все это тоже окружающая среда, то, чем мы все наслаждаемся, и общество должно быть готово платить за нее, так же как оно готово платить за деревья.

УМНОЕ КЕЙНСИАНСТВО: СУБСИДИРОВАНИЕ ОБЩИХ БЛАГ

В 2018 году в Демократической партии США стал набирать силу совершенно иной подход, основанный на субсидировании работы. В 2019 году кандидаты в президенты Кори Букер, Камала Харрис, Берни Сандерс и Элизабет Уоррен предложили ввести федеральную гарантию особого вида, которая обеспечивала бы всех желающих работать американцев правом на хорошее рабочее место (заработная плата 15 долларов в час, пенсионное и медицинское страхование, детский сад и 12 недель оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком) на общественных работах, в сфере помощи на дому, обслуживании парков и так далее. «Зеленый новый курс», предложенный членами конгресса от демократической партии, включает федеральную гарантию занятости. Идея, конечно, не нова; в том же направлении был ориентирован Национальный закон о гарантиях занятости сельского населения в Индии, как, собственно, и первоначальный Новый курс[645].

Опыт Индии говорит о трудностях реализации подобной программы. Вероятно, в Соединенных Штатах создать и организовать достаточное число рабочих мест будет еще сложнее, учитывая, что очень немногие люди хотят рыть канавы или строить дороги, как это предлагается в Индии. Кроме того, работа должна быть полезной. Искусственное создание таких рабочих мест, которые предполагают выполнение очевидно бессмысленной работы, не способствует повышению самооценки работников. Если перед ними встанет выбор между притворной работой и оформлением инвалидности, то они могут предпочесть последнее. Наконец, учитывая необходимый масштаб программы, ее должны осуществлять частные компании, участвующие в торгах по государственным контрактам, которые известны тем, что поставляют продукцию низкого качества по высокой цене.

Более реалистичная стратегия может заключаться в том, чтобы правительство увеличило спрос на трудоемкие государственные услуги путем увеличения бюджета на эти услуги без необходимости их непосредственного предоставления. В этом случае необходимо учитывать одно важное соображение, особенно в развивающемся мире, – рабочие места нельзя создавать там, где люди работают недостаточно и получают слишком высокую заработную плату. Как мы уже видели, наличие таких рабочих мест замораживает рынок труда, потому что все выстраиваются в очередь, чтобы получить их. Это приводит к тому, что общая занятость может фактически снизиться. Работа должна быть полезной, а вознаграждение – справедливым. Существует много возможностей. Например, прирост производительности от автоматизации, по крайней мере на данный момент, ограничен в таких сферах, как образование и уход за детьми и пожилыми людьми. Действительно, вполне вероятно, что роботы никогда не смогут полностью заменить человеческое участие в уходе за очень молодыми или очень старыми, хотя они вполне могут эффективно дополнить его.

Еще одна причина, по которой людей будет очень трудно заменить в школах и детских садах, заключается в том, что если роботы возьмут на себя все работы, требующие узких технических навыков (от завинчивания болтов до бухгалтерского учета), то люди будут все больше цениться за гибкость и естественную эмпатию. Действительно, исследования показывают, что в последнее десятилетие социальные навыки стали цениться на рынке труда больше, чем когнитивные[646]. Существует очень мало исследований о том, как можно обучать социальным навыкам, но, как представляется, здравый смысл говорит о том, что люди сохранят некоторое сравнительное преимущество перед программным обеспечением в обучении социальным навыкам. Действительно, эксперимент, проведенный в Перу, показывает, что те учащиеся пансионов, которых случайным образом поселили вместе с общительными одноклассниками, сами приобрели социальные навыки. С другой стороны, те школьники, кого поселили вместе с отличниками, не стали учиться лучше[647].

Наличие у людей сравнительных преимуществ в деятельности по уходу и обучению означает, что относительная производительность этих секторов будет все больше отставать по мере того, как машины будут закрепляться в других секторах, также возможно, что они станут привлекать меньше частных инвестиций, чем те сектора, где можно добиться более быстрого роста производительности. В то же время забота о пожилых людях, безусловно, является достойной социальной целью, которой в настоящее время посвящается недостаточно усилий. Также существуют и огромные потенциальные выгоды для общества от инвестиций в улучшение образования и ухода за детьми в раннем возрасте. Это будет стоить денег, только эти два сектора могли бы, вероятно, поглотить столько денег, сколько правительство было бы готово потратить. Но если эти деньги будут потрачены на то, чтобы хорошо заплатить людям за стабильную, уважаемую работу, то это поможет достичь двух важных целей: производство чего-то полезного для общества и создание большого числа рабочих мест, требующих содержательного труда.

РАННИЕ ПРЕИМУЩЕСТВА

Межпоколенческая мобильность детей тесно связана с районами, в которых они растут. Ребенок, родившийся в семье, которая находится в нижней половине распределения доходов в Соединенных Штатах, в среднем достигнет 46 процентиля распределения доходов, если он вырос в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, но только 36 процентиля, если он оказался из Шарлотта, штат Северная Каролина. Пространственные различия проявляются задолго до того, как человек начинает работать, – дети из зон с низкой мобильностью с меньшей вероятностью поступают в колледж и с большей вероятностью рано заводят собственных детей[648].

В 1994 году Министерство жилищного строительства и городского развития США запустило программу под названием «Переезд к возможностям» (Moving to Opportunity). Программа была предназначена для семей, живущих в государственном жилье, которым предлагалось принять участие в лотерее, дающей шанс переехать из плохих районов в районы с низким уровнем бедности. Этой возможностью воспользовалось около половины семей, выигравших ваучеры по программе.

В результате команда исследователей получила возможность сравнить, изменилось ли впоследствии положение выигравших и проигравших в лотерее. Первые результаты для детей были несколько разочаровывающими: девочки оказались в лучшем психическом состоянии и лучше учились в школе, но к мальчикам это не относилось[649]. Однако в более долгосрочной перспективе, примерно через двадцать с лишним лет после проведения лотереи, стало очевидно наличие больших различий в их жизни. Молодые люди из выигравших ваучеры семей зарабатывали на 1624 доллара в год больше, чем те, чьи родители проиграли в лотерее. Они с большей вероятностью учились в колледже, жили в лучших районах, а девочки реже становились матерями-одиночками. Поэтому можно предположить, что некоторые из этих эффектов будут передаваться и следующему поколению[650].

Почему же некоторые районы лучше сказываются на социальной мобильности, чем другие? Исследователи еще далеки от того, чтобы решить эту проблему, но есть явные особенности окружающей среды, которые, по-видимому, коррелируют с более высокой мобильностью, включая, самое главное, качество школ. Карта социальной мобильности, как выяснилось, тесно связана с картой успеваемости в стандартизированных образовательных тестах[651].

Благодаря десятилетиям исследований в области образования мы знаем достаточно много о том, что можно сделать для улучшения результатов обучения. Проведенное в 2017 году исследование обобщает результаты 196 рандомизированных исследований, проведенных в странах с развитой экономикой для выяснения необходимого вмешательства (как со стороны школ, так и со стороны родителей) для улучшения школьной успеваемости[652]. Несмотря на то что результативность различных видов вмешательства зачастую зависела от обстоятельств, можно сделать вывод о том, что эффективнее всего оказались хорошая дошкольная подготовка и интенсивное обучение в школах детей из неблагополучных семей. Некоторые дети имеют более высокий шанс отстать от уровня класса, а затем полностью потерять интерес к учебе; это можно предотвратить с помощью их предварительного обучения в дошкольном учреждении и последующего выявления и устранения серьезных пробелов в их образовании, прежде чем они станут слишком большими. Это полностью согласуется с тем, что мы обнаружили в нашем собственном исследовании в развивающихся странах[653].

Кроме того, имеются данные о том, что краткосрочные достижения в школьных результатах приводят к долгосрочным различиям в возможностях. Например, проведенное в штате Теннеси рандомизированное контролируемое исследование показало, что сокращение численности классов с 20–25 до 12–17 человек приводит к увеличению результатов тестов в краткосрочной перспективе и более высоким шансам поступления в колледж позже. Школьники, распределенные в небольшие классы, впоследствии жили лучше, если судить по их жилищным условиям, сбережениям, семейному положению и районам проживания[654]. Интенсивное обучение в небольших классах требует большего персонала, что повышает занятость, наряду с помощью детям на протяжении всей их школьной карьеры.

В Соединенных Штатах это ограничивается тем, что школьное обучение финансируется на местном уровне, что приводит к тому, что в тех районах, которые наиболее отчаянно нуждаются в хороших государственных школах, могут выделить им меньше всего денег. Финансовая поддержка здесь могла бы привести к значительным изменениям. В широком смысле одним из следствий низкого уровня государственного финансирования в США является то, что дошкольное образование не субсидируется на федеральном уровне, и в результате только 28 % американских детей посещают ту или иную субсидированную программу дошкольного обучения[655]. Напротив, во Франции, например, где дошкольное образование субсидируется, посещаемость таких программ в течение многих лет была почти всеобщей[656], а недавно она стала обязательной.

Первые свидетельства в поддержку программ дошкольного образования были получены еще в ходе некоторых ранних рандомизированных контролируемых исследований, которые выявили наличие значительных эффектов высококачественного дошкольного вмешательства как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе, что побудило Нобелевского лауреата Джеймса Хекмана рекламировать их как лучшее решение проблемы неравенства[657]. Однако некоторые из этих экспериментов были слишком малы, что позволило организовать дошкольное обучение именно так, как следует.

Два более крупных исследования, которые оценивали реалистичные по масштабу программы дошкольного образования (национальную программу Head Start и эксперимент с дошкольным обучением в Теннесси), дали несколько разочаровывающие выводы – их воздействие было обнаружено в краткосрочной перспективе, но через несколько лет влияние на результаты тестов исчезло или даже было обращено вспять[658]. В результате многие стали считать, что программы дошкольного обучения переоценены.

Но на самом деле ключевой вывод исследования программы Head Start заключается в том, что ее эффективность, по-видимому, серьезно зависит от качества осуществления программы в каждом конкретном случае. В частности, программы, которые выполняются в течение всего дня, более эффективны, чем программы на полдня, а те, которые включают посещение домов и другие формы взаимодействия с родителями, также более эффективны. Существуют также отдельные свидетельства, полученные в ходе исследований в Соединенных Штатах и других странах, об эффективности посещений семей, во время которых воспитатели или социальные работники работают с родителями, чтобы показать им, как играть со своими детьми[659].

В настоящее время можно сделать общий вывод о необходимости большего числа исследований, чтобы мы точно знали, что работает в раннем детстве. Но то, что мы знаем, говорит о том, что ресурсы имеют значение, – когда масштаб реализации программы Head Start был расширен, многие дошкольные учреждения стали пытаться сократить издержки путем сокращения предоставляемых услуг, что снизило их эффективность. Поддержание качества имеет решающее значение, а его дополнительное преимущество заключается в том, что в результате у многих людей возникнет возможность получить привлекательную для них работу, особенно если она будет адекватно оплачиваться. Подобная работа приносит внутреннее удовлетворение и ее невозможно автоматизировать (невозможно представить себе робота, навещающего родителей дома).

Не менее важно и то, что дошкольных воспитателей, по-видимому, можно подготовить достаточно дешево и быстро, если для этого есть необходимые материалы. В Индии мы работали с Элизабет Спелке, гарвардским профессором психологии, над созданием программы дошкольного обучения математике, включающей игры, основанные на интуитивном знании математики, чтобы подготовить к начальной школе тех, кто еще не научился читать, писать или даже считать. Затем было проведено рандомизированное контролируемое исследование нескольких сотен дошкольных учреждений в трущобах Дели[660]. Первоначально Элизабет пришла в ужас от условий, которые она увидела в Дели, – крошечные террасы, переполненные детьми разного возраста, и плохо подготовленные воспитатели, многие из которых едва окончили среднюю школу. Это было совсем не похоже на условия в ее лаборатории в Гарварде. Но оказалось, что эти воспитатели, имея недельную подготовку и хорошие материалы, смогли поддержать внимание детей из трущоб, которые, играя в математические игры в течение нескольких недель, быстро и с удовольствием достигли определенного прогресса в процессе усвоения арифметики.

Нехватка детских садов – это одна из наиболее серьезных проблем, с которыми сталкиваются в Соединенных Штатах семьи и матери-одиночки с низким доходом. Отсутствие субсидируемых качественных дошкольных учреждений, осуществляющих уход за детьми в течение всего дня, приводит к тому, что женщины вынуждены либо бросать работу (поскольку уход за детьми стоит почти столько же, сколько они могут заработать), либо браться за любую работу, чтобы только быть близко к своим семьям (в частности, близко к своим матерям), которые могут помочь с уходом за детьми. Рынок труда заставляет женщин выплачивать значительный «штраф за материнство», что в значительной степени объясняет сохранение гендерного разрыва в доходах в странах с развитой экономикой[661]. Даже в прогрессивной Дании, где почти нет разницы в доходах мужчин и женщин до рождения ребенка, появление ребенка создает гендерный разрыв в доходах примерно на 20 % в долгосрочной перспективе. Женщины начинают отставать от мужчин по своему профессиональному рангу и вероятности стать менеджерами сразу после рождения первого ребенка. Кроме того, женщины, став матерью, меняют работу, поступая в такие фирмы, которые учитывают интересы семей, что можно измерить на основе доли женщин с маленькими детьми в общем числе сотрудников. Около 13 % женщин совсем выбывают из состава рабочей силы[662]. Значительное увеличение субсидий детским учреждениям является одним из самых эффективных способов повышения доходов женщин, просто потому, что это позволит им больше работать.

Уход за престарелыми – это еще одна область, в которой существуют огромные возможности для расширения, поскольку в Соединенных Штатах уход за престарелыми на дому осуществляется в очень небольших масштабах и очень мало финансируемых государством домов престарелых. Дания и Швеция, напротив, тратят 2 % ВВП на уход за пожилыми людьми[663]. Централизованная база данных, в которой хранятся записи пациентов в электронном виде, помогает сотрудничеству больниц и местных властей. Все граждане этих стран (не только бедные), которые достигли 80-летнего возраста, приобретают право на уход и помощь по дому, кроме того, ведется контроль за тем, чтобы помощь получали одинокие люди старше 65 лет, если она им необходима. Пожилые люди получают деньги на необходимые улучшения, чтобы сделать свои дома безопаснее. Те, кто нуждается в постоянном уходе, обычно оказываются в государственных домах престарелых, оплачиваемых из получаемой всеми государственной пенсии.

Работа с пожилыми людьми может быть сложной задачей, а в Соединенных Штатах такая работа оплачивается очень плохо; другими словами, подобные рабочие места не слишком привлекательны. Но это можно изменить. Мы должны выделить деньги, чтобы нанять достаточное количество людей, обучить их должным образом, обеспечить, чтобы у них было достаточно времени, чтобы проводить его с каждым человеком, и платить им достаточно хорошо, чтобы они гордились своей работой.

ПОМОЩЬ В ПЕРЕЕЗДЕ

Учитывая то значение, которое место проживания имеет как для поиска хорошей работы, так и для воспитания детей, помощь в переезде также является важным направлением социальной политики.

Разумеется, в Соединенных Штатах невозможно реализовать в масштабах всей страны такую программу, как «Переезд к возможностям», так как в хорошие районы не могут переехать все. Вместе с тем необходимо оказывать содействие тем людям, которые хотят поменять место работы или жительства. На самом деле существует несколько программ, направленных на такое содействие, но большинство из них в основном предполагает только распространение информации о доступных рабочих местах, а также некоторую помощь в процессе подачи заявок. Опыт проведения политики «активного рынка труда» весьма разочаровывает как в Европе, так и в США. Ее воздействие позитивно, но незначительно, и в основном происходит за счет тех работников, которым никто не помогает[664].

Более амбициозная (и дорогостоящая) программа предполагала бы значительное расширение продолжительности выплаты пособия по страхованию от безработицы. Безработным необходимо время на переобучение и поиск хорошей работы, чтобы не соглашаться на первую попавшуюся малооплачиваемую возможность или не оформлять инвалидность. Такая программа даст им доступ не только к краткосрочным вариантам обучения, но и к более продвинутым программам, возможно, в организациях высшего или среднего профессионального образования, с полной оплатой обучения. Мы должны начать думать о проблеме не только как о поиске работы, но и как о поиске карьеры. Недавно в Соединенных Штатах был произведен эксперимент с тремя подобными программами. Основная идея состояла в том, чтобы продлить обучение безработных до нескольких месяцев, чтобы развить у них специальные навыки, которые необходимы в тех секторах, где существует недостаток работников (таких как здравоохранение и обслуживание компьютеров), а затем направить их в эти сектора. После двух лет эксперимента были получены очень многообещающие результаты. После завершения обучения участники эксперимента с большей вероятностью получали работу, при этом лучшую работу, чем сопоставимые работники, которые не участвовали в экспериментальных программах, – в среднем участники эксперимента стали зарабатывать на 29 % больше[665].

Важно отметить, что в рамках этих программ также осуществлялась помощь с переездом. Их участникам, находящимся в неблагоприятном положении, оказывалась, либо во время обучения, либо в начале новой работы, помощь по уходу за детьми и транспортировке, давались поручительства при найме жилья и предоставлялись юридические услуги. Такая помощь могла бы быть расширена за счет предоставления краткосрочного жилья, а также поиска школ и детских садов для детей. Также предоставлялись жилищные ваучеры, которые, хотя и обладали меньшей ценностью, чем ваучеры по программе «Переезд к возможностям», делали для участников программ более доступными хорошие районы.

Большое значение также может иметь помощь тем компаниям, которые нуждаются в работниках, в поиске за пределами ближайшей местности и сетей рекомендаций. Большинство программ, направленных на облегчение процесса заполнения рабочих мест, сосредоточены на работниках. Но для работодателя поиск подходящего работника также является трудоемким и дорогостоящим процессом. Опросы показывают, что затраты на набор персонала (размещение вакансий, отбор и обучение новых работников) составляют от 1,5 до 11 % от годовой заработной платы искомого работника. Крупные компании часто имеют отдел кадров, но для малого бизнеса затраты на подбор персонала могут представлять реальный барьер. Недавнее исследование во Франции показало, что затраты на рекрутинг достаточно велики, чтобы замедлить процесс найма. Исследователи объединились с Национальным агентством по трудоустройству, чтобы предложить рекрутинговую помощь фирмам. Они размещали вакансии от имени фирмы, отбирали и проверяли многообещающие заявки. Было обнаружено, что компании, которым были предложены эти услуги, размещали больше вакансий и нанимали на 9 % больше постоянных работников, чем другие[666]. Подобные услуги могут позволить работодателям отказаться от неформальных способов найма и обратиться к более широкому кругу кандидатов.

Описываемые нами программы способны окупать свою работу – новые профессиональные навыки и более эффективное заполнение рабочих мест ценны для любой экономики – но даже если это не так, то достижения в плане снижения тревожности и восстановления достоинства в нашем обществе будут весьма значительны. Ведь такие программы затронут не только безработных, но и всех тех, кто считает, что их работа может однажды оказаться под угрозой, или тех, кто знает кого-то, кто пострадал. Не менее важно и то, что если мы изменим риторику, перестанем говорить о спасении и обратимся к безработным следующим образом – «жаль, что это с вами случилось, но приобретая новые навыки и/или переезжая, вы помогаете экономике оставаться крепкой», – то мы можем изменить представление многих рабочих о том, что они являются жертвами войны, которую мы ведем против них.

Например, когда говорилось, что администрация Обамы ведет «войну с углем», то подразумевалось, что речь идет о войне с шахтерами. Может быть, шахтеры особенно гордятся своей специфической профессией и считают, что ничто не может ее заменить, но стоит помнить, что до сравнительно недавнего времени шахтеры воевали против своих работодателей, а не бок о бок с ними, как сегодня. Они выполняют именно такую трудную и опасную работу, которую, по мнению большинства американцев, должны выполнять машины. То же самое относится и к сталеварам; трудная и опасная работа всегда дает повод для гордости.

Поэтому, когда в марте 2016 года Хиллари Клинтон ледяным тоном объявила, что «мы собираемся оставить не у дел многих шахтеров и угольных компаний», шахтеры, возможно, не без оснований почувствовали, что она хочет бессердечно разрушить их жизнь, не чувствуя необходимости извиняться или компенсировать им потери. Клинтон сразу же заговорила о необходимости заботиться о шахтерах, но «мы», открывающее это предложение, четко оформило противостояние «мы» против «них». Эта фраза несколько месяцев потом мелькала в политической рекламе.

На самом деле каждое изменение может и должно представлять правительству возможность выразить свое сочувствие тем работникам, которые от него пострадают. Смена карьеры и переезд – это трудные вещи, но они также дают возможность экономике и отдельным людям найти наилучшее соответствие между талантом и профессией. Каждый должен быть способен, как и четверо из пяти американцев, находить смысл в своей работе. Участие в программе перехода на лучшую работу должно стать универсальным правом. Но в отличие от универсального базового дохода, которое дает право всего лишь на доход, такая программа связана с тем, что представляется неотъемлемой частью социальной идентичности. Каждый из нас должен иметь универсальное право на продуктивную жизнь в обществе.

Многие европейские страны гораздо больше, чем Соединенные Штаты, инвестируют в программы смены работы. Так, Дания тратит на активную политику на рынке труда (переквалификация, помощь в поиске работы и так далее) 2 % ВВП. Поэтому трудовые ресурсы в этой стране очень мобильны, как в отношении перехода с одного места работы на другое, так и между состояниями занятости и безработицы. Уровень вынужденного лишения работы аналогичен тому, что наблюдается в других странах ОЭСР, но темпы, с которыми уволенные находят новую работу, значительно выше – трое из четырех уволенных работников находят новую работу в течение одного года. Важно отметить, что датская модель пережила кризис и рецессию 2008 года без значительного роста вынужденной безработицы. Германия тратит 1,45 % ВВП на активную политику на рынке труда, и этот показатель вырос до 2,45 % во время кризиса, когда безработица была намного выше, чем обычно[667]. С другой стороны, во Франции, несмотря на заявления о желании сделать больше для безработных, расходы на активную политику на рынке труда остаются на уровне 1 % ВВП уже более 10 лет. Соответствующий показатель для Соединенных Штатов составляет всего 0,11 %[668].

На самом деле в Соединенных Штатах уже применяется своя собственная модель такой политики, опыт которой может быть расширен. По программе отраслевой адаптации, обсужденной в третьей главе, работникам фирм-участников оплачивается переобучение, а также продлевается выплата пособия по безработице на время его прохождения. Эта программа достаточно эффективна, и, кроме того, она делает именно то, что должна была делать программа такого типа, – помогает переехать работникам из самых неблагополучных мест. Воздействие этой программы на будущие доходы в два раза выше для тех работников, чей первоначальный работодатель находился в кризисном регионе. Работники, получившие помощь по программе, имели гораздо больше шансов изменить регион проживания и сферу занятости[669]. Однако вместо того, чтобы стать шаблоном того, что можно было бы сделать, чтобы помочь работникам справиться с негативными последствиями изменений внешней среды, программа отраслевой адаптации реализуется в очень небольших масштабах. Разве это разумно?

ВМЕСТЕ РАДИ ДОСТОИНСТВА

Нежелание использовать существующие государственные программы, даже если они хорошо работают, может быть связано с тем фактом, что большинство республиканцев и значительная часть демократов выступают против практической реализации всеобщего базового дохода или национальной программы занятости, чтобы поддержать тех, кто теряет работу из-за автоматизации, хотя многие другие выступают за ограничение права компаний заменять людей роботами[670]. Отчасти за этим стоит подозрительное отношение к мотивам правительства (они хотят помочь только «этим людям»), а отчасти – преувеличенный скептицизм по поводу способности правительства выполнять свои обязательства. Но есть и еще кое-что, это свойственно даже людям и организациям левой направленности – настороженное отношение к подачкам, к благотворительности без сочувствия и понимания. Иначе говоря, люди не хотят, чтобы правительство им покровительствовало.

Несколько лет назад Абхиджит входил в состав созданной ООН Группы видных деятелей высокого уровня, которая занималась дальнейшей разработкой целей в области развития, сформулированных в Декларации тысячелетия. В этот период он часто подвергался сдержанному лоббированию со стороны важных международных неправительственных организаций, высказывавших свое мнение о том, какими должны быть некоторые из этих целей. Часто это был очень приятный способ узнать об интересных инициативах, и Абхиджит наслаждался встречами. Но наиболее отчетливо он помнит одну встречу с представителями организации под названием АТД «Четвертый мир».

Когда он вошел в похожую на пещеру комнату в штаб-квартире ЕС, где проходила встреча, то сразу заметил, что его встречает необычное для таких организаций сборище. Ни костюмов, ни галстуков, ни высоких каблуков: морщинистые лица, потрепанные зимние куртки, а также рвение, более свойственное первокурсникам колледжа в их первую неделю. Ему сказали, что это люди, которые пережили крайнюю нищету и все еще очень бедны. Они хотели принять участие в разговоре о том, чего хотят бедняки.

Это оказалось совсем не похоже на то, с чем он сталкивался раньше. Люди часто вступали в дискуссию и рассказывали о своей жизни, о природе бедности и неудачах политики, опираясь на свой собственный опыт. Сначала Абхиджит старался возражать, когда был не согласен, как можно деликатнее. Но вскоре он понял, что ведет себя покровительственно, поскольку его собеседники обладают не меньшими, чем у него, пониманием ситуации и способностью спорить.

Он ушел с огромным уважением к АТД «Четвертый мир» и пониманием того, почему эта организация выбрала себе девиз «Действуем все вместе ради достоинства» (Agir Tous pour la Dignité). Это была организация, которая ставила достоинство на первое место, если это необходимо, даже перед основными потребностями. Внутренняя культура организации предполагала, что каждый должен восприниматься как всерьез мыслящий человек, что и придало ее членам ту уверенность, которой Абхиджит не ожидал.

Организация АТД «Четвертый мир» создала небольшое предприятие Travailler et Apprendre Ensemble (ТАЕ: «Работать и учиться вместе»), чтобы обеспечить людей, живущих в крайней нищете, постоянной работой. Однажды зимним утром мы отправились в Нуази-ле-Гран, пригород на востоке Парижа, чтобы понаблюдать за одной из встреч их команды. Когда мы прибыли, группа готовила график рабочей недели по различным направлениям своей деятельности, распределяя людей по заданиям и составляя свой план на доске. Когда они закончили планировать работу, то начали обсуждать организацию совместного праздника. Атмосфера была непринужденной, но заинтересованной, проблемы обсуждались со всей серьезностью, и все отправились выполнять свои задачи. Это было похоже на еженедельное собрание небольшого стартапа в Кремниевой долине.

Отличались только планируемые виды деятельности (уборка, строительство и обслуживание компьютеров) и люди вокруг стола. После собрания мы продолжили беседу с Шанталь, Жилем и Жаном-Франсуа. Раньше Шанталь была медсестрой, но после несчастного случая стала инвалидом. Не имея возможности работать в течение многих лет, она оказалась бездомной. Именно тогда она обратилась за помощью к АТД. АТД предоставил ей жилье, а затем, когда она была готова к работе, направил в ТАЕ. Когда мы познакомились, она проработала там уже 10 лет, сначала в команде уборщиков, а потом в команде программистов, и стала лидером. Сейчас она подумывает о том, чтобы уйти и основать небольшую неправительственную организацию, помогающую инвалидам найти работу.

Жиль тоже проработал в ТАЕ 10 лет. После периода тяжелой депрессии он обнаружил, что не способен работать в стрессовой обстановке. ТАЕ позволяло ему работать в своем собственном ритме, и постепенно ему становилось лучше.

У Жана-Франсуа и его жены забрали их сына, Флориана, который страдал синдромом дефицита внимания и гиперактивностью, а самого Жана-Франсуа, у которого были проблемы с темпераментом, поместили под административную опеку государства. Они связались с АТД, которой разрешили взять Флориана под наблюдение в один из ее центров, где они узнали о ТАЕ.

Руководитель ТАЕ, Дидье, раньше был руководителем «традиционной» фирмы. Пьер-Антуан, его помощник, был социальным работником в бюро по трудоустройству. Пьер-Антуан объяснил нам ограниченность традиционной модели трудоустройства. Когда у людей есть только одна проблема, то им можно помочь. Но когда люди накапливают проблемы, то они перестают соответствовать тому, что от них ожидают на обычной работе, и часто быстро сдаются или получают отказ. Отличие TAE состоит в том, что этот бизнес строится вокруг таких людей.

Ключевой фактор, как сказал Бруно Тардье, лидер АТД, который сопровождал нас на встречу, заключается в том, что «всю жизнь люди давали им вещи. Никто даже не попросил их внести свой вклад». В ТАЕ их просят внести свой вклад. Они принимают решения вместе, тренируют друг друга, едят вместе каждый день и заботятся друг о друге. Когда кто-то пропадает, проверяют что с ним случилось. Когда кому-то нужно время, чтобы справиться с личным кризисом, он получает помощь в его преодолении.

Дух TAE хорошо отражает дух его материнской организации. АТД «Четвертый мир» основано во Франции в 1950-х годах католическим священником Жозефом Вресински, который исходил из убеждения, что крайняя нищета является результатом не неполноценности или неадекватности группы людей, а систематического исключения. Отчуждение и непонимание основываются друг на друге. Нищие лишаются своего достоинства и свободы воли. Их заставляют понять, что они должны быть благодарны за помощь, даже если она им не особенно нужна. Лишенные своего достоинства, они легко становятся подозрительными, и это подозрение принимается за неблагодарность и упрямство, что еще больше углубляет ловушку, в которой они застряли[671].

Какой общий урок о социальной политике в целом может нам дать это французское малое предприятие, в котором занято менее десятка чрезвычайно бедных людей и которое с трудом сводит концы с концами?

Во-первых, при наличии правильных условий каждый может работать и быть продуктивным. Эта вера дала толчок французскому эксперименту, направленному на создание «территорий с нулевой долгосрочной безработицей», где правительство и организации гражданского общества обязуются найти работу для всех в течение короткого периода времени. Чтобы обеспечить это, правительство предлагает субсидию в размере до 18 000 евро на одного работника любой организации, которая согласится нанимать каждого долгосрочного безработного, желающего получить работу. Одновременно неправительственные организации находят долгосрочных безработных (в том числе тех, кто сталкивается с многочисленными трудностями: умственными или физическими недостатками, предыдущими судимостями и так далее), подбирают им рабочие места и предлагают помощь, необходимую для того, чтобы иметь возможность занять эти рабочие места.

Во-вторых, устройство на работу не обязательно должно следовать после решения всех остальных проблем и «готовности» людей, оно само по себе является частью процесса восстановления. Устроившись на работу, Жан-Франсуа смог вернуть опеку над своим сыном, который теперь им гордится.

Очень далеко от Нуази-ле-Гран, в Бангладеш, огромная НПО BRAC пришла к тому же выводу. В этой организации заметили, что в тех деревнях, где они работали, беднейшие из бедных исключены (или они исключили себя сами) из многих их программ. В ходе решения этой проблемы они пришли к идее «постепенного перехода». После выявления, при помощи общины, самых бедных людей в общине, BRAC предоставила им производственный актив (например, пару коров или несколько коз) и в течение 18 месяцев поддерживала их эмоционально, социально и финансово, а также обучала их наилучшим образом использовать свои активы. Рандомизированное контролируемое исследование этой программы было проведено в семи странах и в результате было обнаружено ее большое воздействие[672]. В Индии мы получили возможность отслеживать оценочный образец на протяжении 10 лет. Несмотря на экономическое развитие в исследуемой местности, от которого выиграли все домохозяйства, мы все еще находим очень большие и устойчивые различия в том, как живут получатели помощи по сравнению с группой сравнения, не включенной в программу. Они потребляют больше, имеют больше активов, они здоровее и счастливее; они «перешли» из разряда аутсайдеров в разряд «нормальных бедных»[673]. Это значительно отличается от долгосрочных последствий программ чисто денежных трансфертов, которые до сих пор были разочаровывающими[674]. Чтобы направить эти семьи на путь продуктивной работы, требовалось нечто большее, чем деньги. Необходимо было относиться к ним как к человеческим существам, с уважением, к которому они не привыкли, признавая, как их потенциал, так и ущерб, нанесенный им годами лишений.

Глубокое пренебрежение к человеческому достоинству бедных внутренне присуще системе социальной защиты. Особенно душераздирающий случай произошел с Шанталь, одной из встреченных нами сотрудниц ТАЕ. Когда Шанталь и ее муж, оба инвалиды, обратились за помощью по уходу на дому за их четырьмя детьми, двое из которых тоже инвалиды, им было предложено временное помещение детей в приемные семьи. Это «временное» решение продлилось 10 лет, в течение которых им разрешалось видеться со своими детьми только раз в неделю. Широко распространено опасение, что бедные родители не способны заботиться о своих детях. До 1980-х годов десятки тысяч бедных швейцарских детей разлучались со своими семьями и помещались на фермы. В 2012 году правительство Швейцарии официально принесло извинения за это разделение семей. Подобная дискриминация фактически является формой расизма по отношению к бедным и напоминает о принятой в прошлом в Канаде политике, когда множество детей коренных народов отправлялись в школы-интернаты, где им запрещалось говорить на родном языке, чтобы облегчить их «ассимиляцию» с господствующей в Канаде культурой.

Система социальной защиты, которая относится к любому человеку с такой бессердечностью, становится карательной, и люди пойдут на многое, чтобы не иметь с ней ничего общего. Не заблуждайтесь. Речь идет не о крошечной части крайне бедных, которые во всем отличны от всех нас. Когда часть социальной системы подвергается наказаниям и унижениям, это означает, что от нее отшатнется все общество. Последнее, чего хочет человек, только что потерявший работу, – это чтобы с ним обращались как с «этими людьми».

НАЧНЕМ С УВАЖЕНИЯ

Однажды мы приехали в офис mission locale в городе Сенар близ Парижа, чтобы понаблюдать за встречей «молодых творцов». Mission locale – так во Франции называют универсальные центры, обслуживающие все потребности (медицинские, социальные, трудовые) обездоленной молодежи, а программа молодых творцов предназначена для всех молодых мужчин и женщин, которые в настоящее время не имеют работы и хотят начать малый бизнес. Мы увидели, как молодые люди, сидевшие за столом, рассказывали о своих планах – открыть тренажерный зал, салон красоты или магазин органических косметических средств. Затем мы спросили их, почему они хотят иметь свой собственный бизнес. Поразительно, но никто не говорил о деньгах. Один за другим они говорили о достоинстве, самоуважении и независимости.

Подход программы молодых творцов значительно отличается от стандартного подхода агентств трудоустройства. При традиционном подходе цель консультанта состоит в том, чтобы быстро определить, чем молодые люди, в основном это бросившие школу или выпускники профессиональных училищ, способны заняться. Как правило, их направляют на ту или иную учебную программу. При этом предполагается, что консультант знает, что хорошо для каждого человека (в наши дни модно делать это с помощью некоторого алгоритма машинного обучения), а молодежи приходится соглашаться с этим или терять свои пособия.

Дидье Дюгаст, задумавший программу молодых творцов, рассказал нам, что чаще всего традиционный подход полностью проваливается. Обращающимся в агентства трудоустройства молодым людям и так всю жизнь есть что делать. Им также говорили, в школе и, возможно, дома, что они недостаточно хороши. Они приходят с синяками и ссадинами, с крайне низкой самооценкой (мы проверили это в своем количественном исследовании[675]), что часто выливается в инстинктивное недоверие ко всему, что им предлагают, и в склонность сопротивляться внушениям.

Идея программы молодых творцов состоит в том, чтобы начать с проекта, который предлагает сам молодой человек, и принять его всерьез. На первом интервью им предлагается объяснить, что они хотят сделать, почему они хотят это сделать и как это вписывается в их личную жизнь и планы. Мы присутствовали на трех интервью – это были молодая женщина, которая хотела открыть аптеку лекарственных средств традиционной китайской медицины, молодой человек, который хотел продавать свои графические проекты через интернет-магазин, и молодая женщина, которая хотела создать бизнес по уходу на дому за пожилыми людьми. Во всех случаях первые интервью продолжались долго (около часа каждое), а социальный работник старался понять проект, не высказывая своей оценки. Затем последовали более глубокие интервью, а также несколько групповых семинаров. В ходе этих бесед социальные работники начинали уделять основное внимание убеждению молодых людей в том, что они сами управляют своей судьбой и имеют все необходимое для достижения успеха. В то же время им старались продемонстрировать, что существует несколько способов добиться успеха, что, возможно, девушке – начинающему китайскому фармацевту лучше пройти обучение, чтобы стать медсестрой или фельдшером.

Мы участвовали в рандомизированном контролируемом исследовании этого проекта. 900 молодых людей, подавших заявки на участие в программе, были направлены либо в эту программу, либо в обычные службы. Мы обнаружили, что те, кто участвовал в программе, с большей вероятностью приступали к работе и зарабатывали больше. Последствия были намного более значительными для тех, кто изначально находился в наиболее неблагоприятном положении. На первый взгляд может крайне удивить, что программа фактически снижает вероятность оказаться самозанятым, хотя она начинается с идеи заявителя о начале бизнеса. Главная ценность программы (и ее явной философии) заключается в том, что проект самозанятости выступает в качестве отправной точки, но не обязательно конечной задачи. Программа, по сути, является формой терапии, направленной на восстановление уверенности в себе. Важно найти стабильную, приносящую удовлетворение профессию за период от шести месяцев до года. Нами также была оценена конкурирующая программа, которая просто отбирала наиболее перспективных кандидатов для самозанятости, а затем сосредоточивалась на реализации идей их первоначальных проектов. Эта программа не имела никакого эффекта, главным образом потому, что она отбирала тот тип людей, которые, вероятнее всего, преуспеют, независимо от полученной помощи[676].

На наш взгляд, именно глубокое уважение к достоинству молодых сделало программу молодых творцов из Сенарта результативной. Многие из этих молодых людей никогда не воспринимались всерьез никем из тех, кто занимает официальную позицию (учителями, чиновниками, сотрудниками правоохранительных органов). Как мы видели ранее, исследования в области образования показывают, что дети быстро усваивают свое место в иерархии, а учителя усиливают его. Если учителям говорили, что некоторые дети умнее других (даже если их просто выбрали случайным образом), то они начинали относиться к ним иначе и эти дети на самом деле делали успехи[677]. Во Франции была проведена рандомизированная оценка инициативы Énergie Jeunes, которая была вдохновлена идеей Анджелы Дакворт о «твердости»[678]. В рамках эксперимента школьникам показывали вдохновляющие видеоролики, чтобы они убедили себя в своей силе и мощи. Это положительно сказывалось на регулярности посещения школы, их отношениях в классе и даже их оценках. Эффект эксперимента, по-видимому, не был связан с детским восприятием собственной твердости или серьезности (во всяком случае дети ставили себе низкие оценки). Скорее, причина в том, что школьники стали гораздо оптимистичнее относиться к шансам на успех для таких, как они[679]. Организация АТД «Четвертый мир» в сотрудничестве с Высшим институтом Марии Монтессори в Париже пытается как можно раньше разорвать этот порочный круг низких ожиданий. Для этого в самых проблемных районах, где работает АТД, эта организация открывает школы Монтессори отличного качества, столь же блестящие и хорошо управляемые, как и несколько частных школ Монтессори, которые обслуживают высшие классы в центре Парижа.

Подобный переход от покровительственного отношения к уважительному предполагается также программой Becoming a Man, которая реализуется в бедных районах в центре Чикаго. Эта программа направлена на снижение уровня насилия среди молодежи. Однако подросткам не рассказывают о том, что быть жестоким – это неправильно. Напротив, программа исходит из признания, что насилие в неблагополучных районах может быть нормой, а агрессивность может быть необходима, так как того, кто избегает драк, станут считать слабым и не способным постоять за себя человеком. У того, кто вырос в подобной среде, может сформироваться рефлекторная реакция всегда отвечать насилием на брошенный ему вызов. Поэтому вместо того, чтобы говорить участникам, что это неправильно, или наказывать их, организаторы программы Becoming a Man предлагают детям из бедных районов принять участие в ряде мероприятий, которые основаны на когнитивно-поведенческой терапии, чтобы помочь им выяснить, когда драка является подходящей реакцией, а когда нет. По сути, их учат всего за минуту оценить обстановку и выбрать правильный курс действий. Исследование показало, что за время реализации программы общее число арестов среди ее участников сократилось примерно на треть, а арестов за насильственные преступления – наполовину, при этом доля учащихся, окончивших школу, выросла примерно на 15 %[680].

Что общего у страдающего от засухи индийского фермера, молодого человека из южной части Чикаго и белого мужчины за пятьдесят, которого только что уволили? Все они могут иметь проблемы, но сами они не являются проблемой. Они имеют право на то, чтобы их принимали такими, какие они есть, и чтобы их не судили по тем трудностям, с которыми они сталкиваются. В своих поездках по развивающимся странам мы неоднократно убеждались, что тем топливом, которое побуждает людей двигаться вперед, является надежда. Если мы судим о людях по их проблемам, то мы превращаем обстоятельства в сущность. Это лишает надежды и естественной реакцией будет окуклиться в подобной идентичности, что принесет всему обществу лишь новые беды.

Цель социальной политики в наше время перемен и тревог состоит в том, чтобы помочь людям справиться с претерпеваемыми ими потрясениями, не позволяя этим потрясениям влиять на их самоощущение. К сожалению, мы унаследовали совсем не такую систему. Наша социальная защита все еще не полностью избавилась от викторианского духа и слишком многие политики не пытаются скрыть свое презрение к бедным и обездоленным. Даже если подобное отношение изменится, наша социальная защита потребует глубокого и творческого переосмысления. В этой главе мы дали некоторые подсказки о том, в какую сторону двигаться, но у нас явно нет всех решений, и, как мы подозреваем, таких решений нет ни у кого. Нам еще многое предстоит узнать. Но пока мы понимаем, какова цель, мы можем победить.

Заключение

Хорошая и плохая экономическая наука

…Один за другим

Дома возникают и рушатся,

никнут и расширяются,

Переносятся, сносятся,

восстанавливаются или

Вместо них – голое поле,

фабрика или дорога.

Старый камень в новое здание,

старые бревна в новое пламя,

Старое пламя в золу,

а зола в землю…

Томас С. Элиот. Ист Коукер

В представлении экономической теории миру присущ неутомимый динамизм. Люди вдохновляются, меняют работу, переходят от производства машин к созданию музыки, бросают работу и решают скитаться по миру. Новые предприятия рождаются, растут, терпят крах и умирают, а на смену им приходят более своевременные и блестящие идеи. Производительность растет прерывистыми скачками и страны богатеют. То, что было сделано в Манчестере, перемещается на заводы Мумбаи, а затем в Мьянму и, возможно, когда-нибудь, в Момбасу или Могадишо. Информационные технологии возрождают Манчестер, а в Мумбаи заводы превращаются в элитное жилье и торговые центры, где финансисты тратят свои завидные заработки. Возможности есть везде, они ждут, чтобы их открыли и ухватили те, кто в них нуждается.

Но мы, являясь экономистами, которые изучают бедные страны, давно знаем, что все происходит не совсем так, по крайней мере в тех странах, где мы работали и жили. Потенциальный мигрант из Бангладеш голодает вместе с семьей в своей деревне, вместо того чтобы смело искать работу в городе. Безработный из Ганы сидит дома и гадает, когда же в его пустые руки упадут те возможности, которые, как он убежден обещает ему его образование. Внешняя торговля приводит к закрытию фабрик в Южной Америке, но ничто не занимает их место. Возникает ощущение, что от перемен слишком часто выигрывают другие люди, невидимые люди, недостижимые люди. Люди, потерявшие рабочие места на мумбайских заводах, не станут посещать открывшиеся на их месте сверкающие рестораны. Возможно, там получат работу их дети – ту работу, которая вовсе не соответствует устремлениям большинства из них.

За последние несколько лет мы поняли, что это относится также и ко многим местам в развитых странах. Инертность характерна для экономики всех стран. Конечно, существуют важные различия. Малые предприятия в Соединенных Штатах растут гораздо быстрее, чем в Индии или Мексике, а те, которые не растут, закрываются, что вынуждает их владельцев двигаться дальше. Малый бизнес в Индии, а также, хотя и не в такой степени, в Мексике, кажется застрявшим на своем месте во времени, он не вырастает в новый Walmart и не занимается чем-то другим, более перспективным[681]. Тем не менее за американским динамизмом скрываются огромные региональные диспропорции. Предприятия закрываются в Бойсе и появляются в процветающем Сиэтле, но потерявшие работу люди не могут позволить себе переехать в Сиэтл. Да они и не хотят этого, потому что многое из того, что они ценят – их друзья и семьи, их воспоминания и привязанности, – должно остаться позади. Но по мере того, как хорошие рабочие места исчезают, а местная экономика входит в штопор, доступный выбор выглядит все более и более ужасным, а гнев нарастает. Именно это происходит в Восточной Германии, в большей части Франции за пределами крупных городов, в сердце брексита и в республиканских штатах США, но также и в большей части Бразилии и Мексики. Богатые и талантливые проворно забираются в сверкающие укрытия экономического успеха, но в стороне вынуждены остаться слишком многие. Именно этот мир породил Дональда Трампа, Жаира Болсонару и брексит и породит еще много катастроф, если мы ничего не предпримем.

И все же, как специалисты в области экономики развития, мы также остро осознаем, что самый замечательный факт за последние 40 лет – это темп перемен, хороших и плохих. Падение коммунизма, подъем Китая, сокращение наполовину, а затем и снова наполовину, мировой бедности, взрыв неравенства, рост и падение уровня ВИЧ, огромное падение детской смертности, распространение персональных компьютеров и мобильных телефонов, Amazon и Alibaba, Facebook и Twitter, «арабская весна», распространение авторитарного национализма и надвигающиеся экологические катастрофы – все это мы видели за последние четыре десятилетия. В конце 1970-х годов, когда Абхиджит делал самые первые шаги к тому, чтобы стать экономистом, Советский Союз все еще пользовался уважением, Индия задумывалась над тем, как стать на него похожей, крайне левые поклонялись Китаю, китайцы поклонялись Мао, Рейган и Тэтчер только начинали свое наступление на современное государство всеобщего благосостояния, а 40 % населения мира находилось в ужасающей нищете. С тех пор многое изменилось. Многое к лучшему.

Не все эти изменения зависели от чьей-то воли. Некоторые хорошие идеи вспыхнули случайно, но и некоторые плохие тоже. Некоторые изменения были случайными, некоторые – непредвиденными последствиями чего-то другого. Например, отчасти рост неравенства был вызван инертностью экономики, в результате которой стало очень выгодно оказаться в нужном месте и в нужное время. Рост неравенства, в свою очередь, стал основой строительного бума, создавшего рабочие места для неквалифицированных рабочих в городах развивающегося мира, что проложило путь к сокращению бедности.

Но было бы неправильно недооценивать, насколько эти изменения были вызваны политикой, такой как – открытие Китая и Индии для частного предпринимательства и торговли, снижение налогов на богатых в Великобритании, США и в подражавших им странах, глобальное сотрудничество в борьбе с предотвратимой смертностью, приоритет, отдаваемый экономическому росту перед сохранением окружающей среды, поощрение внутренней миграции путем развития средств сообщения или ее дестимулирование из-за отказа инвестировать в пригодные для жизни городские пространства, упадок государства всеобщего благосостояния, но также и недавнее возрождение социальных трансфертов в развивающихся странах и так далее. Государственная политика располагает огромными возможностями. Правительства могут принести огромную пользу, но также и значительный ущерб, как и крупные частные и двусторонние донорские организации.

Политика часто стоит на плечах хорошей и плохой экономической теории (и социальных наук в целом). Представители общественных наук писали о безумных амбициях дирижизма советского образца, о необходимости освободить джинна предпринимательства в таких странах, как Индия и Китай, о потенциальной экологической катастрофе и необычайной силе сетевых связей задолго до того, как это стало очевидным для всего мира. Умные филантропы опирались на хорошую социальную науку, когда настаивали на бесплатном предоставлении антиретровирусных препаратов пациентам с ВИЧ в развивающихся странах, чтобы обеспечить их гораздо более широкое применение и спасти миллионы жизней. Хорошая экономическая наука возобладала над невежеством и идеологией, обеспечив раздачу обработанных инсектицидами противомоскитных сеток в Африке, а не их продажу, тем самым сократив детскую смертность от малярии более чем наполовину. Плохая экономическая наука поддерживала грандиозное одаривание богатых и сжатие программ социального обеспечения, продавала идею о том, что государство бессильно и коррумпировано, а бедные ленивы, и проложила путь к нынешнему тупику взрывающегося неравенства и разгневанной инертности. Зашоренная экономическая наука рассказывала нам, что международная торговля хороша для всех и обеспечивает экономический рост повсюду. Она требует лишь более усердной работы и стоит всей той боли, которую может принести. Слепая экономическая наука просмотрела взрыв неравенства во всем мире, растущую социальную фрагментацию, которая пришла с ним, и надвигающуюся экологическую катастрофу, удержав от противодействия им, возможно, необратимо.

Джон Мейнард Кейнс, идеи которого преобразовали макроэкономическую политику, писал: «Люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад»[682]. Идеи сильны. Идеи направляют изменения. Одна только хорошая экономическая теория не спасет нас. Но без нее мы обречены повторять ошибки вчерашнего дня. Невежество, интуиция, идеология и инертность в совокупности дают нам ответы, которые выглядят правдоподобными, обещают многое и предсказуемо нас обманывают. Увы, история показывает нам снова и снова, что побеждающие в конечном итоге идеи могут быть как хорошими, так и плохими. Мы видим, что идея о том, что открытость к миграции неизбежно разрушит наши общества, похоже, побеждает в наши дни, несмотря на все доказательства обратного. Единственное, что мы можем противопоставить плохим идеям, – это сохранять бдительность, не поддаваться соблазну «очевидного», скептически относиться к обещаемым чудесам, исследовать факты, терпеливо преодолевать сложности и честно говорить о том, что мы знаем и что мы можем узнать. Без такой бдительности, разговоры о многогранных проблемах превращаются в лозунги и карикатуры, а анализ политики подменяется шарлатанством.

Наш призыв обращен не только к академическим экономистам – он обращен ко всем тем, кто хочет лучшего, более разумного, более гуманного мира. Экономика слишком важна, чтобы оставлять ее экономистам.

Благодарности

Все книги являются продуктом многих умов, а к этой книге это относится еще в большей степени, чем в большинству. Чики Сокар вдохновляла нас еще до того, как мы сами решили, в какую сторону направить свои усилия. Ее энтузиазм, живой ум и вера в наши способности руководили и поддерживали нас на протяжении всего этого проекта. Чуть позже к проекту присоединился Эндрю Уайли. Возможность опереться на его огромный опыт придала нам уверенности в дальнейшей работе. Нил Мукерджи прочитал всю рукопись в первой, еще сырой, версии и дал нам несколько подсказок, советов по стилю и, прежде всего, заверил нас, что это та книга, которую стоило написать и, возможно, даже и прочитать. Мэдди Маккелуэй проделала огромную работу, чтобы убедиться, что каждый факт в рукописи проверен и правильно процитирован и что каждое предложение имеет (по крайней мере какой-то) смысл. Клайв Праддл, как и при работе над предыдущей книгой, прекрасно понимал, куда мы стремимся попасть, часто даже раньше, чем мы сами. Его редакторская работа превратила нашу рукопись в книгу.

При написании книги, выходящей далеко за рамки нашей «основной специальности», нам пришлось в значительной степени полагаться на знания многих наших друзей-экономистов. Мы находимся в окружении такого количества блестящих людей, что невозможно вспомнить, откуда взялась каждая идея. Рискуя пропустить очень многих, назовем имена (не возлагая, конечно, на них никакой ответственности) Дарона Асемоглу, Дэвида Аткина, Арно Костино, Дэйва Дональдсона, Рейчел Гленнерстер, Пенни Голдберг, Майкла Гринстоуна, Бенгта Холмстрома, Майкла Кремера, Бена Олкена, Тома Пикетти, Эммы Ротшильд, Эммануэля Саэса, Фрэнка Шильбаха, Стефани Станчевой и Ивана Вернинга. Большое спасибо, что просветили нас. Спасибо также нашим научным консультантам: Джошу Ангристу, Джерри Грину, Андреу Мас-Колеллу, Эрику Маскину и Ларри Саммерсу, а также нашим многочисленным учителям, сотрудникам, друзьям и ученикам, которые оставили свой след в этой книге. И снова рискуя быть грубо несправедливыми, скажем, что эта книга не была бы такой, какая она есть, без влияния, среди прочих: Филиппа Агийона, Марианны Бертран, Аруна Чандрасекхара, Даниэля Коэна, Бруно Крепона, Эрнста Фера, Эми Финкельштейн, Мэтриша Гатака, Ремы Ханны, Мэтта Джексона, Дина Карлана, Элианы Ла Феррара, Мэтта Лоу, Бена Молла, Сендхила Муллайнатана, Кайвана Мунши, Эндрю Ньюмана, Пола Нихауса, Рохини Пандэ, Нэнси Цянь, Амартии Сена, Боба Солоу, Касса Санстейн, Тавнит Сури и Роберта Таунсенда.

Год, проведенный в Парижской школе экономики, стал для нас настоящим подарком судьбы. Это было приятное и веселое место для работы, столь же коллегиальное, сколь и полное жизни. Мы особенно благодарны Люку Бехагелю, Дени Коно, Оливье Компту, Элен Джакобино, Марку Гурганду, Сильви Ламберт и Карен Макур, а также Жилю Постель-Винэ и Кате Журавской за их всегда приветливые улыбки, веселые беседы и много потных партий в теннис. Наши коллеги из Массачусетского технологического института Гленн и Сара Эллисон, которые провели вместе с нами свой творческий отпуск, сделали этот год еще более замечательным. Мы выражаем признательность за финансовую поддержку региону Иль-де-Франс (Chaire Blaise Pascal), исследовательскому фонду Axa, фонду ENS, Парижской школе экономики и Массачусетскому технологическому институту. Мы благодарим их за поддержку.

На протяжении более 15 лет команда J-PAL не только разжигала в нас исследовательскую страсть, но и поддерживала в нас оптимизм в отношении экономики и человечества в целом. Нам бесконечно повезло работать с добрыми, щедрыми и преданными людьми каждый день, год за годом. Спасибо Икбалу Даливалу, управляющему этим кораблем, и Джону Флоретте, Шобхини Мукерджи, Лауре Посуэлл и Анне Шримпф, которые являются нашими ежедневными спутниками, видимыми и невидимыми. И, конечно же, Хизер Маккарди и Джованне Мэйсон за то, что они отважно пытались навести хоть какое-то подобие порядка в нашей жизни.

Родители Эстер, Мишель и Виолен Дюфло, а также ее брат Кола со своей семьей, помогли нам чудесно провести время в Париже. Спасибо вам за все, что вы делаете для нас год за годом.

Родители Абхиджита, Дипак и Нирмала Банерджи, всегда были идеальными читателями его работ. Он благодарен им за то, что научили его так многому в экономике, но, наверно, самое главное, что они воспитали в нем понимание того, ради чего стоит заниматься экономической наукой.

Примечания

1

«Вернем экономической науке былое величие» – перефразируется лозунг Дональда Трампа на выборах президента США в 2016 году (Make America Great Again). – Прим. пер.

2

Amber Phillips, “Is Split-Ticket Voting Officially Dead?” Washington Post, 2017, https://www.washingtonpost.com/news/the-fix/wp/2016/11/17/is-split-ticket-voting-officially-dead/?utm_term=.6b57fc114762

3

“8. Partisan Animosity, Personal Politics, Views of Trump,” Pew Research Center, 2017, https://www.people-press.org/2017/10/05/8-partisan-animosity-personal-politics-views-of-trump/

4

“Poll: Majority of Democrats Think Republicans Are ‘Racist,’ ‘Bigoted’ or ‘Sexist,’” Axios, 2017, https://www.countable.us/articles/14975-poll-majority-democrats-think-republicans-racist-bigoted-sexist

5

Stephen Hawkins, Daniel Yudkin, Míriam Juan-Torres, and Tim Dixon, “Hidden Tribes: A Study of America’s Polarized Landscape,” More in Common, 2018, https://www.moreincommon.com/hidden-tribes

6

«Тяжелые времена» – роман английского писателя Чарльза Диккенса (1812–1870), впервые опубликованный в 1854 году. – Прим. пер.

7

Charles Dickens, Hard Times, Household Words weekly journal, London, 1854; Рус. пер.: Чарльз Диккенс, “Тяжелые времена”, в Чарльз Диккенс, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 19 (Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1960).

8

Matthew Smith, “Leave Voters Are Less Likely to Trust Any Experts – Even Weather Forecasters,” YouGov, 2017, https://yougov.co.uk/topics/politics/articles-reports/2017/02/17/leave-voters-are-less-likely-trust-any-experts-eve

9

Данный опрос был проведен при участии Стефани Станчевой и описан в: Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

10

“Steel and Aluminum Tariffs,” Chicago Booth, IGM Forum, 2018, http://www.igmchicago.org/surveys/steel-and-aluminum-tariffs

11

“Refugees in Germany,” Chicago Booth, IGM Forum, 2017, http://www.igmchicago.org/surveys/refugees-in-germany (ответы нормируются по числу людей, которые высказывают свое мнение).

12

“Robots and Artificial Intelligence,” Chicago Booth, IGM Forum, 2017, http://www.igmchicago.org/surveys/robots-and-artificial-intelligence

13

Laissez-faire – буквальный перевод с французского «позвольте-делать» – экономическая доктрина минимального вмешательства государства в экономику. – Прим. пер.

14

Paola Sapienza and Luigi Zingales, “Economic Experts versus Average Americans,” American Economic Review 103, no. 10 (2013): 636–642, https://doi.org/10.1257/aer.103.3.636

15

“A Mean Feat,” Economist, January 9, 2016, https://www.economist.com/finance-and-economics/2016/01/09/a-mean-feat

16

Авторы, лауреаты Нобелевской премии по экономике, очевидно, не знакомы с шуткой главного героя сериала, Шелдона Купера в финальном эпизоде: «Мы получили Нобелевскую премию по физике. Скромность для тех, кто получает нобелевку в нелепых номинациях, типа литературы, экономики или мира». – Прим. пер.

17

Siddhartha Mukherjee, The Emperor of All Maladies: A Biography of Cancer (New York: Scribner, 2010); Сиддхартха Мукерджи, Царь всех болезней. Биография рака (Москва: АСТ, 2013).

18

Доклад ООН по международной миграции (подборка), https://www.un.org/en/development/desa/population/migration/publications/migrationreport/docs/MigrationReport2017_Highlights.pdf; Mathias Czaika and Hein de Haas, “The Globalization of Migration: Has the World Become More Migratory?” International Migration Review 48, no. 2 (2014): 2 83 –323.

19

“EU Migrant Crisis: Facts and Figures,” News: European Parliament, June 30, 2017, http://www.europarl.europa.eu/news/en/headlines/society/20170629STO78630/eu-migrant-crisis-facts-and-figures

20

Alberto Alesina, Armando Miano, and Stefanie Stantcheva, “Immigration and Redistribution,” NBER Working Paper 24733, 2018.

21

Oscar Barrera Rodriguez, Sergei M. Guriev, Emeric Henry, and Ekaterina Zhuravskaya, “Facts, Alternative Facts, and Fact-Checking in Times of Post-Truth Politics,” SSRN Electronic Journal (2017), https://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3004631

22

Alesina, Miano, and Stantcheva, “Immigration and Redistribution”.

23

Rodriguez, Guriev, Henry, and Zhuravskaya, “Facts, Alternative Facts, and Fact-Checking in Times of Post-Truth Politics.”

24

Warsan Shire, “Home,” https://www.seekers guidance.org/articles/social-issues/home-warsan-shire/

25

Maheshwor Shrestha, “Push and Pull: A Study of International Migration from Nepal,” Policy Research Working Paper WPS 7965 (Washington, DC: World Bank Group, 2017), http://documents.worldbank.org/curated/en/318581486560991532/Push-and-pull-a-study-of-international-migration-from-Nepal

26

Aparajito, directed by Satyajit Ray, 1956, Merchant Ivory Productions.

27

Используя данные из 65 стран, Олвин Янг обнаружил, что городские жители потребляют на 52 % больше, чем сельские жители: Alwyn Young, “Inequality, the Urban-Rural Gap, and Migration,” Quarterly Journal of Economics 128, no. 4 (2013): 1727–85.

28

Abhijit Banerjee, Nils Enevoldsen, Rohini Pande, and Michael Walton, “Information as an Incentive: Experimental Evidence from Delhi,” MIMEO, Harvard, https://scholar.harvard.edu/files/rpande/files/delhivoter_shared-14.pdf

29

Lois Labrianidis and Manolis Pratsinakis, “Greece’s New Emigration at Times of Crisis,” LSE Hellenic Observatory GreeSE Paper 99, 2016.

30

John Gibson, David McKenzie, Halahingano Rohorua, and Steven Stillman, “The Long-Term Impacts of International Migration: Evidence from a Lottery,” World Bank Economic Review 32, no. 1 (February 2018): 127–47.

31

Michael Clemens, Claudio Montenegro, and Lant Pritchett, “The Place Premium: Wage Differences for Identical Workers Across the U.S. Border,” Center for Global Development Working Paper 148, 2009.

32

Emi Nakamura, Jósef Sigurdsson, and Jón Steinsson, “The Gift of Moving: Intergenerational Consequences of a Mobility Shock,” NBER Working Paper 22392, 2017, revised January 2019, DOI: 10.3386/w22392.

33

Ibid.

34

Matti Sarvimäki, Roope Uusitalo, and Markus Jäntti, “Habit Formation and the Misallocation of Labor: Evidence from Forced Migrations,” 2019, https://ssrn.com/abstract=3361356 or http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3361356

35

Gharad Bryan, Shyamal Chowdhury, and Ahmed Mushfiq Mobarak, “Underinvestment in a Profitable Technology: The Case of Seasonal Migration in Bangladesh,” Econometrica 82, no. 5 (2014): 1671–1748.

36

David Card, “The Impact of the Mariel Boatlift on the Miami Labor Market,” Industrial and Labor Relations Review 43, no. 2 (1990): 245–257.

37

George J. Borjas, “The Wage Impact of the Marielitos: A Reappraisal,” Industrial and Labor Relations Review 70, no. 5 (February 13, 2017): 1077–1110.

38

Giovanni Peri and Vasil Yasenov, “The Labor Market Effects of a Refugee Wave: Synthetic Control Method Meets the Mariel Boatlift,” Journal of Human Resources 54, no. 2 (January 2018): 267–309.

39

Ibid.

40

George J. Borjas, “Still More on Mariel: The Role of Race,” NBER Working Paper 23504, 2017.

41

Jennifer Hunt, “The Impact of the 1962 Repatriates from Algeria on the French Labor Market,” Industrial and Labor Relations Review 45, no. 3 (April 1992): 556–572.

42

Rachel M. Friedberg, “The Impact of Mass Migration on the Israeli Labor Market,” Quarterly Journal of Economics 116, no. 4 (November 2001): 1373–1408.

43

Marco Tabellini, “Gifts of the Immigrants, Woes of the Natives: Lessons from the Age of Mass Migration,” HBS Working Paper 19-005, 2018.

44

Mette Foged and Giovanni Peri, “Immigrants’ Effect on Native Workers: New Analysis on Longitudinal Data,” American Economic Journal: Applied Economics 8, no. 2 (2016): 1–34.

45

The Economic and Fiscal Consequences of Immigration, National Academies of Sciences, Engineering, and Medicine (Washington, DC: National Academies Press, 2017), https://doi.org/10.17226/23550

46

Christian Dustmann, Uta Schönberg, and Jan Stuhler, “Labor Supply Shocks, Native Wages, and the Adjustment of Local Employment, “Quarterly Journal of Economics 132, no. 1 (February 2017): 435–483.

47

Michael A. Clemens, Ethan G. Lewis, and Hannah M. Postel, “Immigration Restrictions as Active Labor Market Policy: Evidence from the Mexican Bracero Exclusion,” American Economic Review 108, no. 6 (June 2018): 1468–1487.

48

Foged and Peri, “Immigrants’ Effect on Native Workers”.

49

Patricia Cortés, “The Effect of Low-Skilled Immigration on US Prices: Evidence from CPI Data,” Journal of Political Economy 116, no. 3 (2008): 381–422.

50

Patricia Cortés and José Tessada, “Low-Skilled Immigration and the Labor Supply of Highly Skilled Women,” American Economic Journal: Applied Economics 3, no. 3 (July 2011): 88–123.

51

Emma Lazarus, “The New Colossus,” in Emma Lazarus: Selected Poems, ed. John Hollander (New York: Library of America, 2005), 58. [Эмма Лазарус (1849–1887) – американская писательница и поэтесса, автор сонета «Новый Колосс» (1883), текст которого размещен на пьедестале статуи Свободы в Нью-Йорке. – Прим. пер.].

52

Ran Abramitzky, Leah Platt Boustan, and Katherine Eriksson, “Europe’s Tired, Poor, Huddled Masses: Self-Selection and Economic Outcomes in the Age of Mass Migration,” American Economic Review 102, no. 5 (2012): 1832–1856.

53

“Immigrant Founders of the 2017 Fortune 500,” Center for American Entrepreneurship, 2017, http://startupsusa.org/fortune500/

54

Nakamura, Sigurdsson, and Steinsson, “The Gift of Moving”.

55

Jie Bai, “Melons as Lemons: Asymmetric Information, Consumer Learning, and Quality Provision,” working paper, 2018, https://drive.google.com/file/d/0B52sohAPtnAWYVhBY-m11cDBrSmM/view

56

«Таким образом, владелец денег лишь в том случае может превратить свои деньги в капитал, если найдет на товарном рынке свободного рабочего, свободного в двояком смысле: в том смысле, что рабочий – свободная личность и располагает своей рабочей силой как товаром и что, с другой стороны, он не имеет для продажи никакого другого товара, гол как сокол, свободен от всех предметов, необходимых для осуществления своей рабочей силы»: Karl Marx, Capital, vol. 1 (New York: Penguin, 1992), 272–273; Карл Маркс, “Капитал. Том I”, в Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Сочинения, т. 23 (Москва: Государственное издательство политической литературы, 1960), 179.

57

Girum Abebe, Stefano Caria, and Esteban Ortiz-Ospina, “The Selection of Talent: Experimental and Structural Evidence from Ethiopia,” working paper, 2018.

58

Christopher Blattman and Stefan Dercon, “The Impacts of Industrial and Entrepreneurial Work on Income and Health: Experimental Evidence from Ethiopia,” American Economic Journal: Applied Economics 10, no. 3 (July 2018): 1–38.

59

Girum Abebe, Stefano Caria, Marcel Fafchamps, Paolo Falco, Simon Franklin, and Simon Quinn, “Anonymity or Distance? Job Search and Labour Market Exclusion in a Growing African City,” CSAE Working Paper WPS/2016-10-2, 2018.

60

Stefano Caria, “Choosing Connections. Experimental Evidence from a Link-Formation Experiment in Urban Ethiopia,” working paper, 2015; Pieter Serneels, “The Nature of Unemployment Among Young Men in Urban Ethiopia,” Review of Development Economics 11, no. 1 (2007): 170–186.

61

Carl Shapiro and Joseph E. Stiglitz, “Equilibrium Unemployment as a Worker Discipline Device,” American Economic Review 74, no. 3 (June 1984): 433–444.

62

Emily Breza, Supreet Kaur, and Yogita Shamdasani, “The Morale Effects of Pay Inequality,” Quarterly Journal of Economics 133, no. 2 (2018): 611–663.

63

Dustmann, Schönberg, and Stuhler, “Labor Supply Shocks, Native Wages, and the Adjustment of Local Employment”.

64

Patricia Cortés and Jessica Pan, “Foreign Nurse Importation and Native Nurse Displacement,” Journal of Health Economics 37 (2017): 164–180.

65

Kaivan Munshi, “Networks in the Modern Economy: Mexican Migrants in the U.S. Labor Market,” Quarterly Journal of Economics 118, no. 2 (2003): 549–599.

66

Lori Beaman, “Social Networks and the Dynamics of Labor Market Outcomes: Evidence from Refugees Resettled in the U.S.,” Review of Economic Studies 79, no. 1 (January 2012): 128–161.

67

George Akerlof, “The Market for ‘Lemons’: Quality Uncertainty and the Market Mechanism,” Quarterly Journal of Economics 84, no. 3 (1970): 488–500; Джордж Акерлоф, “Рынок ‘лимонов’: неопределенность качества и рыночный механизм”, THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем, 1994, вып. 5: 91–104.

68

Рецензенты и редакторы, по-видимому, сочли статью Акерлофа трудной для понимания. По существу, использованное в статье доказательство разваливающегося рынка на основе логического круга должно быть подкреплено надлежащим математическим объяснением, но в 1970 году данный стиль математической аргументации был не знаком большинству экономистов. Поэтому потребовалось некоторое время, прежде чем журнал отважился опубликовать статью. Но после того, как статья Акерлофа была опубликована, она почти сразу стала классикой и до сих пор остается одной из наиболее влиятельных статей в экономической науке. Использованный Акерлофом математический метод, то есть один из разделов прикладной математики, который называется «теория игр», теперь преподается студентам экономических факультетов.

69

Banerjee, Enevoldsen, Pande, and Walton, “Information as an Incentive”.

70

World air quality report, AirVisual, 2018, https://www.airvisual.com/world-most-polluted-cities

71

Abhijit Banerjee and Esther Duflo, “The Economic Lives of the Poor,” Journal of Economic Perspectives 21, no. 1 (2007): 141–168.

72

Global Infrastructure Hub, Global Infrastructure Outlook, Oxford Economics, 2017.

73

Edward Glaeser, Triumph of the City: How Our Greatest Invention Makes Us Richer, Smarter, Greener, Healthier, and Happier (London: Macmillan, 2011); Эдвард Глейзер, Триумф города. Как наше величайшее изобретение делает нас богаче, умнее, экологичнее, здоровее (Москва: Издательство Института Гайдара, 2014).

74

Jan K. Brueckner, Shihe Fu Yizhen Gu, and Junfu Zhang, “Measuring the Stringency of Land Use Regulation: The Case of China’s Building Height Limits,” Review of Economics and Statistics 99, no. 4 (2017) 663–677.

75

Abhijit Banerjee and Esther Duflo, Poor Economics (New York: Public Affairs, 2011), ch. 6.

76

W. Arthur Lewis, “Economic Development with Unlimited Supplies of Labour,” Manchester School 22, no. 2 (1954): 139–191.

77

Robert Jensen and Nolan H. Miller, “Keepin’ ’Em Down on the Farm: Migration and Strategic Investment in Children’s Schooling,” NBER Working Paper 23122, 2017.

78

Robert Jensen, “Do Labor Market Opportunities Affect Young Women’s Work and Family Decisions? Experimental Evidence from India,” Quarterly Journal of Economics 127, no. 2 (2012): 753–792.

79

Bryan, Chowdhury, and Mobarak, “Underinvestment in a Profitable Technology.”

80

Maheshwor Shrestha, “Get Rich or Die Tryin’: Perceived Earnings, Perceived Mortality Rate, and the Value of a Statistical Life of Potential Work-Migrants from Nepal,” World Bank Policy Research Working Paper 7945, 2017.

81

Maheshwor Shrestha, “Death Scares: How Potential Work-Migrants Infer Mortality Rates from Migrant Deaths,” World Bank Policy Research Working Paper 7946, 2017.

82

Donald Rumsfeld, Known and Unknown: A Memoir (New York: Sentinel, 2012). [“Unknown unknowns” – сентенция Дональда Рамсфелда, американского политика, на тот момент министра обороны, произнесенная в 2002 году по поводу поставок режимом Саддама Хусейна в Ираке оружия массового поражения террористам. – Прим. пер.]

83

Frank H. Knight, Risk, Uncertainty, and Profit (Boston: Hart, Schaffner, and Marx, 1921); Фрэнк Найт, Риск, неопределенность и прибыль (Москва: Дело, 2003).

84

Justin Sydnor, “(Over)insuring Modest Risks,” American Economic Journal: Applied Economics 2, no. 4 (2010): 177–99.

85

Мы вернемся к идее мотивированных убеждений в четвертой главе. См. об этом также: Roland Bénabou and Jean Tirole, “Mindful Economics: The Production, Consumption, and Value of Beliefs,” Journal of Economic Perspectives 30, no. 3 (2016): 141–164.

86

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: Saunders and Otley, 1835); Алексис де Токвиль, Демократия в Америке (Москва: Прогресс, 1992).

87

Alberto Alesina, Stefanie Stantcheva, and Edoardo Teso, “Intergenerational Mobility and Preferences for Redistribution,” American Economic Review 108, no. 2 (2018): 521–554, DOI: 10.1257/aer.20162015.

88

Benjamin Austin, Edward Glaeser, and Lawrence H. Summers, “Saving the Heartland: Place-Based Policies in 21st Century America,” Brookings Papers on Economic Activity Conference Drafts, 2018.

89

Peter Ganong and Daniel Shoag, “Why Has Regional Income Convergence in the U.S. Declined?” Journal of Urban Economics 102 (2017): 76–90.

90

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2012).

91

Ganong and Shoag, “Why Has Regional Income Convergence in the U.S. Declined?”

92

“Starbucks,” Indeed.com, https://www.indeed.com/q-Starbucks-l-Boston, – MA-jobs.html; “Starbucks,” Indeed.com, https://www.indeed.com/jobs?q=Starbucks&l=Boise percent2C+ID

93

Этот пример разработан Ганонгом и Шоагом: Peter Ganong and Daniel Shoag, “Why Has Regional Income Convergence in the U.S. Declined?”

94

The San Francisco Rent Explosion: Part II,” Priceonomics, https://priceonomics.com/the-san-francisco-rent-explosion-part-ii/

95

Согласно сайту Rent Café, средняя арендная плата за квартиру в 792 квадратных фута в районе Мишн составляет 3728 долларов. “San Francisco, CA Rental Market Trends,” https://www.rentcafe.com/average-rent-market-trends/us/ca/san-francisco/

96

“New Money Driving Out Working-Class San Franciscans,” Los Angeles Times, June 21, 1999, https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1999-jun-21-mn-48707-story.html

97

Glaeser, Triumph of the City; Глейзер, Триумф города.

98

Данная аргументация развивается Атифом Мианом и Амиром Суфи в их книге: Atif Mian and Amir Sufi, House of Debt: How They (and You) Caused the Great Recession, and How We Can Prevent It from Happening Again (Chicago: University of Chicago Press, 2014), а также во множестве статей, включая: Atif Mian, Kamalesh Rao, and Amir Sufi, “Household Balance Sheets, Consumption, and the Economic Slump,” Quarterly Journal of Economics 128, no. 4 (2013): 1687–1726.

99

Matthew Desmond, Evicted: Poverty and Profit in the American City (New York: Crown, 2016).

100

Mark Aguiar, Mark Bils, Kerwin Kofi Charles, and Erik Hurst, “Leisure Luxuries and the Labor Supply of Young Men,” NBER Working Paper 23552, 2017.

101

Kevin Roose, “Silicon Valley Is Over, Says Silicon Valley,” New York Times, March 4, 2018.

102

Andrew Ross Sorkin, “From Bezos to Walton, Big Investors Back Fund for ‘Flyover’ Start-Ups,” New York Times, December 4, 2017.

103

Glenn Ellison and Edward Glaeser, “Geographic Concentration in U.S. Manufacturing Industries: A Dartboard Approach,” Journal of Political Economy 105, no. 5 (1997): 889–927.

104

Bryan, Chowdhury, and Mobarak, “Underinvestment in a Profitable Technology”.

105

Tabellini, “Gifts of the Immigrants, Woes of the Natives”.

106

Steel and Aluminum Tariffs,” Chicago Booth, IGM Forum, 2018, http://www.igmchicago.org/surveys/steel-and-aluminum-tariffs

107

“Import Duties,” Chicago Booth, IGM Forum, 2016, http://www.igm chicago.org/surveys/import-duties

108

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

109

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

110

The Collected Scientific Papers of Paul A. Samuelson, vol. 3 (Cambridge, MA: MIT Press, 1966), 683.

111

Ibid.

112

David Ricardo, On the Principles of Political Economy and Taxation (London: John Murray, 1817); Давид Рикардо, Начала политической экономии и налогового обложения. Избранное (Москва: Эксмо, 2017).

113

Paul A. Samuelson and William F. Stolper, “Protection and Real Wages,” Review of Economic Studies 9, no. 1 (1941), 58–73.

114

P. A. Samuelson, “The Gains from International Trade Once Again,” Economic Journal 72, no. 288 (1962): 820–829, DOI: 10.2307/2228353.

115

John Keats, “Ode on a Grecian Urn,” in The Complete Poems of John Keats, 3rd ed. (New York: Penguin Classics, 1977); Джон Китс, “Ода к греческой вазе” (пер. В. А. Комаровского).

116

Petia Topalova, “Factor Immobility and Regional Impacts of Trade Liberalization: Evidence on Poverty from India,” American Economic Journal: Applied Economics 2, no. 4 (2010): 1–41, DOI: 10.1257/app.2.4.1.

117

“GDP Growth (annual %),” World Bank, https://data.worldbank.org/indicator/ny.gdp.mktp.kd.zg?end=2017&start=1988

118

Конечно, торговые оптимисты, среди которых Джагдиш Бхагвати, Т. Н. Шринивасан и их последователи, утверждают, что до 1991 года экономический рост был близок к остановке и его спасли только помощь МВФ и либерализация.

119

Tractatus 7, in Ludwig von Wittgenstein, Tractatus Logico-Philosophicus (London: Routledge & Kegan Paul, 1922); Трактат 7 в: Людвиг Витгенштейн, “Логико-философский трактат”, в: Людвиг Витгенштейн, Философские работы (Москва: Гнозис, 1994).

120

“GDP Growth (annual %),” World Bank.

121

Доля доходов верхнего одного процента населения выросла с 6,1 % в 1982 году до 21,3 % в 2015 году. World Inequality Database, https://wid.world/country/india

122

Diego Cerdeiro and Andras Komaromi, approved by Valerie Cerra, “The Effect of Trade on Income and Inequality: A Cross-Sectional Approach,” International Monetary Fund Background Papers, 2017.

123

Pinelopi Koujianou Goldberg and Nina Pavcnik, “Distributional Effects of Globalization in Developing Countries,” Journal of Economic Literature 45, no. 1 (March 2007): 39–82.

124

Thomas Piketty, Li Yang, and Gabriel Zucman, “Capital Accumulation, Private Property and Rising Inequality in China, 1978–2015,” American Economic Review, 109, no. 7 (July 2019): 2469–2496.

125

Topalova, “Factor Immobility and Regional Impacts of Trade Liberalization”.

126

Gaurav Datt, Martin Ravallion, and Rinku Murgai, “Poverty Reduction in India: Revisiting Past Debates with 60 Years of Data,” VOX CEPR Policy Portal, voxeu.org.

127

Eric V. Edmonds, Nina Pavcnik, and Petia Topalova, “Trade Adjustment and Human Capital Investments: Evidence from Indian Tariff Reform,” American Economic Journal: Applied Economics 2, no. 4 (2010): 42–75. DOI: 10.1257/app.2.4.42.

128

Orazio Attanasio, Pinelopi K. Goldberg, and Nina Pavcnik, “Trade Reforms and Trade Inequality in Colombia,” Journal of Development Economics 74, no. 2 (2004): 331–366; Brian K. Kovak, “Regional Effects of Trade Reform: What Is the Correct Level of Liberalization?” American Economic Review 103, no. 5 (2013): 1960–1976.

129

Pinelopi K. Goldberg, Amit Khandelwal, Nina Pavcnik, and Petia Topalova, “Trade Liberalization and New Imported Inputs,” American Economic Review 99, no. 2 (2009): 494–500.

130

Abhijit Vinayak Banerjee, “Globalization and All That,” in Understanding Poverty, ed. Abhijit Vinayak Banerjee, Roland Bénabou, and Dilip Mookherjee (New York: Oxford University Press, 2006).

131

Topalova, “Factor Immobility and Regional Impacts of Trade Liberalization”.

132

Abhijit Banerjee and Esther Duflo, “Growth Theory Through the Lens of Development Economics,” in The Handbook of Economic Growth, eds. Philippe Aghion and Stephen Durlauf (Amsterdam: North Holland, 2005), vol. 1, part A: 473–552.

133

Topalova, “Factor Immobility and Regional Impacts of Trade Liberalization”.

134

Pinelopi K. Goldberg, Amit K. Khandelwal, Nina Pavcnik, and Petia Topalova, “Multiproduct Firms and Product Turnover in the Developing World: Evidence from India,” Review of Economics and Statistics 92, no. 4 (2010): 1042–1049.

135

Robert Grundke and Cristoph Moser, “Hidden Protectionism? Evidence from Non-Tariff Barriers to Trade in the United States,” Journal of International Economics 117 (2019): 143–157.

136

World Trade Organization, “Members Reaffirm Commitment to Aid for Trade and to Development Support,” 2017, https://www.wto.org/english/news_e/news17_e/gr17_13jul17_e.htm

137

David Atkin, Amit K. Khandelwal, and Adam Osman, “Exporting and Firm Performance: Evidence from a Randomized Experiment,” Quarterly Journal of Economics 132, no. 2 (2017): 551–615.

138

Wayfair – крупный американский интернет-магазин, специализирующийся на продаже мебели и товаров для дома. – Прим. пер.

139

Rankings by Country of Average Monthly Net Salary (After Tax) (Salaries and Financing),” Numbeo, https://www.numbeo.com/cost-of-living/country_price_rankings?itemId=105

140

Abhijit V. Banerjee and Esther Duflo, “Reputation Effects and the Limits of Contracting: A Study of the Indian Software Industry,” Quarterly Journal of Economics 115, no. 3 (2000): 989–1017.

141

Amos Tversky and Daniel Kahneman, “The Framing of Decisions and Psychology of Choice,” Science 211 (1981): 453–458.

142

Jean Tirole, “A Theory of Collective Reputations (with Applications to the Persistence of Corruption and to Firm Quality),” Review of Economic Studies 63, no. 1 (1996): 1–22.

143

Rocco Machiavello and Ameet Morjaria, “The Value of Relationships: Evidence from Supply Shock to Kenyan Rose Exports,” American Economic Review 105, no. 9 (2015): 2911–2945.

144

Wang Xiaodong, “Govt Issues Guidance for Quality of Products,” China Daily, updated September 14, 2017, http://www.chinadaily.com.cn/china/2017-09/14/content_31975019.htm

145

Gujanita Kalita, “The Emergence of Tirupur as the Export Hub of Knitted Garments in India: A Case Study,” ICRIER, https://www.econ-jobs.com/research/52329-The-Emergence-of-Tirupur-as-the-Export-Hub-of-Knitted-Garments-in-India-A-Case-Study.pdf

146

L. N. Revathy, “GST, Export Slump Have Tirupur’s Garment Units Hanging by a Thread,” https://www.thehindubusinessline.com/economy/gst-export-slump-have-tirupurs-garment-units-hanging-by-a-thread/article9968689.ece

147

“Clusters 101,” Cluster Mapping, http://www.clustermapping.us/content/clusters-101

148

Antonio Gramsci, “‘Wave of Materialism’ and ‘Crisis of Authority,’” in Selections from the Prison Notebooks (New York: International Publishers, 1971), 275–276.

149

По данным Всемирного банка, коэффициент открытости Индии в 2015 году составил 42 %, по сравнению с 28 % в США и 39 % в Китае. “Trade Openness – Country Rankings,” TheGlobalEconomy.com, https://www.theglobaleconomy.com/rankings/trade_open ness/

150

Pinelopi K. Goldberg, Amit K. Khandelwal, Nina Pavcnik, and Petia Topalova, “Imported Intermediate Inputs and Domestic Product Growth: Evidence from India,” Quarterly Journal of Economics 125, no. 4 (2010): 1727–1767.

151

Paul Krugman, “Taking on China,” New York Times, September 30, 2010.

152

J. D. Vance, Hillbilly Elegy: A Memoir of a Family and Culture in Crisis (New York: Harper, 2016); Джей Ди Вэнс, Элегия Хиллбилли. История жизни одной семьи в условиях кризиса (Москва: Бомбора, 2020).

153

David Autor, David Dorn, and Gordon Hanson, “The China Syndrome: Local Labor Market Effects of Import Competition in the United States,” American Economic Review 103, no. 6 (2013): 2121–2168; David Autor, David Dorn, and Gordon Hanson, “The China Shock: Learning from Labor-Market Adjustment to Large Changes in Trade,” Annual Review of Economics 8 (2016): 205–240.

154

Ragnhild Balsvik, Sissel Jensen, and Kjell G. Salvanes, “Made in China, Sold in Norway: Local Labor Market Effects of an Import Shock,” Journal of Public Economics 127 (2015): 137–144; Wolfgang Dauth, Sebastian Findeisen, and Jens Suedekum, “The Rise of the East and the Far East: German Labor Markets and Trade Integration,” Journal of the European Economic Association 12, no. 6 (2014): 1643–1675; Vicente Donoso, Víctor Martín, and Asier Minondo, “Do Differences in the Exposure to Chinese Imports Lead to Differences in Local Labour Market Outcomes? An Analysis for Spanish Provinces,” Regional Studies 49, no. 10 (2015): 1746–1764.

155

M. Allirajan, “Garment Exports Dive 41 Percent in October on GST Woes,” Times of India, November 16, 2017, https://timesofindia.indiatimes.com/business/india-business/garment-exports-dive-41-in-october-on-gst-woes/articleshow/61666363.cms

156

Atif Mian, Kamalesh Rao, and Amir Sufi, “Housing Balance Sheets, Consumption, and the Economic Slump,” Quarterly Journal of Economics 128, no. 4 (2013): 1687–1726.

157

Эта история рассказывается по статье из журнала The Atlantic. Alana Semuels, “Ghost Towns of the 21st Century,” Atlantic, October 20, 2015.

158

Autor, Dorn, and Hanson, “The China Syndrome”.

159

Агент «оранж» – название ядовитого химического вещества, которое применялось армией США для уничтожения тропических лесов во время войны во Вьетнаме. – Прим. пер.

160

David H. Autor, Mark Duggan, Kyle Greenberg, and David S. Lyle, “The Impact of Disability Benefits on Labor Supply: Evidence from the VA’s Disability Compensation Program,” American Economic Journal: Applied Economics 8, no. 3 (2016): 31–68.

161

David H. Autor, “The Unsustainable Rise of the Disability Rolls in the United States: Causes, Consequences, and Policy Options,” in Social Policies in an Age of Austerity, eds. John Karl Scholz, Hyunpyo Moon, and Sang-Hyop Lee (Northampton, MA: Edward Elgar, 2015) 107–136.

162

Aparna Soni, Marguerite E. Burns, Laura Dague, and Kosali I. Simon, “Medicaid Expansion and State Trends in Supplemental Security Income Program Participation,” Health Affairs 36, no. 8 (2017): 1485–1488.

163

См., например: Enrico Moretti and Pat Kline, “People, Places and Public Policy: Some Simple Welfare Economics of Local Economic Development Programs,” Annual Review of Economics 6 (2014): 629–662.

164

David Autor, David Dorn, and Gordon H. Hanson, “When Work Disappears: Manufacturing Decline and the Fall of Marriage Market Value of Young Men,” American Economic Review: Insights 1, no. 2 (Septemper 2019): 161–178.

165

Anne Case and Angus Deaton, “Rising Morbidity and Mortality in Midlife Among White Non-Hispanic Americans in the 21st Century,” PNAS 112, no. 49 (2015): 15078–15083, https://doi.org/10.1073/pnas.1518393112

166

Arnaud Costinot and Andrés Rodríguez-Clare, “The US Gains from Trade: Valuation Using the Demand for Foreign Factor Services,” Journal of Economic Perspectives 32, no. 2 (Spring 2018): 3–24.

167

Rodrigo Adao, Arnaud Costinot, and Dave Donaldson, “Nonparametric Counterfactual Predictions in Neoclassical Models of International Trade,” American Economic Review 107, no. 3 (2017): 633–89; Costinot and Rodríguez-Clare, “The US Gains from Trade”.

168

“GDP Growth (annual %),” World Bank, https://data.worldbank.org/indicator/ny.gdp.mktp.kd.zg

169

Costinot and Rodríguez-Clare, “The US Gains from Trade”.

170

Sam Asher and Paul Novosad, “Rural Roads and Local Economic Development,” Policy Research Working Paper 8466 (Washington, DC: World Bank, 2018).

171

Sandra Poncet, “The Fragmentation of the Chinese Domestic Market Peking Struggles to Put an End to Regional Protectionism,” China Perspectives, https://journals.openedition.org/chinaperspectives/410.

172

«Малое прекрасно» – книга, написанная немецким экологом Э. Ф. Шумахером в защиту идей Ганди о небольших фермах в деревнях: E. F. Schumacher, Small Is Beautiful: A Study of Economics as If People Mattered (London: Blond & Briggs, 1973); Э. Ф. Шумахер, Малое прекрасно. Экономика, в которой люди имеют значение (Москва: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012).

173

Nirmala Banerjee, “Is Small Beautiful?” in Change and Choice in Indian Industry, eds. Amiya Bagchi and Nirmala Banerjee (Calcutta: K. P. Bagchi & Company, 1981).

174

Chang-Tai Hsieh and Benjamin A. Olken, “The Missing ‘Missing Middle,’” Journal of Economic Perspectives 28, no. 3 (2014): 89–108.

175

Adam Smith, The Wealth of Nations (W. Strahan and T. Cadell, 1776); Адам Смит, Исследование о природе и причинах богатства народов (Москва: Эксмо, 2007).

176

Dave Donaldson, “Railroads of the Raj: Estimating the Impact of Transportation Infrastructure,” American Economic Review 108, nos. 4–5 (2018): 899–934.

177

Dave Donaldson and Richard Hornbeck, “Railroads and American Growth: A ‘Market Access’ Approach,” Quarterly Journal of Economics 131, no. 2 (2016): 799–858.

178

Arnaud Costinot and Dave Donaldson, “Ricardo’s Theory of Comparative Advantage: Old Idea, New Evidence,” American Economic Review 102, no. 3 (2012): 453–458.

179

Asher and Novosad, “Rural Roads and Local Economic Development”.

180

David Atkin and Dave Donaldson, “Who’s Getting Globalized? The Size and Implications of Intra-National Trade Costs,” NBER Working Paper 21439, 2015.

181

“U.S. Agriculture and Trade at a Glance,” US Department of Agriculture Economic Research Service, https://www.ers.usda.gov/topics/international-markets-us-trade/us-agricultural-trade/us-agricultural-trade-at-a-glance/

182

Ibid.

183

Occupational Employment Statistics,” Bureau of Labor Statistics, https://www.bls.gov/oes/2017/may/oes452099.htm

184

“Quick Facts: United States,” US Census Bureau, https://www.census.gov/quickfacts/fact/map/US/INC910217

185

Benjamin Hyman, “Can Displaced Labor Be Retrained? Evidence from Quasi-Random Assignment to Trade Adjustment Assistance,” January 10, 2018, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3155386

186

GI Bill – термин, используемый в США для обозначения программ помощи ветеранам вооруженных сил. Аббревиатурой GI, о происхождении которой ведутся дискуссии, называют солдат армии США. – Прим. пер.

187

“Education and Training,” Veterans Administration, https://benefits.va.gov/gibill/

188

Sewin Chan and Ann Huff Stevens, “Job Loss and Employment Patterns of Older Workers,” Journal of Labor Economics 19, no. 2 (2001): 484–521.

189

Henry S. Farber, Chris M. Herbst, Dan Silverman, and Till von Wachter, “Whom Do Employers Want? The Role of Recent Employment and Unemployment Status and Age,” Journal of Labor Economics 37, no. 2 (April 2019): 323–49, https://doi.org/10.1086/700184

190

Benjamin Austin, Edward Glaesar, and Lawrence Summers, “Saving the Heartland: Place-Based policies in 21st Century America,” Brookings Papers on Economic Activity conference draft 2018, https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2018/03/3_austinetal.pdf

191

John Sides, Michael Tesler, and Lynn Vavreck, Identity Crisis: The 2016 Presidential Campaign and the Battle for the Meaning of America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018).

192

Обещание построить разделительную стену на границе с Мексикой для предотвращения нелегальной миграции было одним из основных пунктов предвыборной программы Дональда Трампа в 2016 году. – Прим. пер.

193

George Stigler and Gary Becker, “De Gustibus Non Est Disputandum,” American Economic Review 67, no. 2 (1977): 76–90; Гэри Беккер и Джордж Стиглер, “De Gustibus Non Est Disputandum”, в: Гэри Беккер, Человеческое поведение: экономический подход (Москва: ГУ ВШЭ, 2003), 488–518.

194

Abhijit Banerjee and Esther Duflo, Poor Economics: A Radical Rethinking of the Way to Fight Global Poverty (New York: Public Affairs, 2011).

195

Abhijit V. Banerjee, “Policies for a Better-Fed World,” Review of World Economics 152, no. 1 (2016): 3–17.

196

Abhijit Banerjee, “A Simple Model of Herd Behavior,” Quarterly Journal of Economics 107, no. 3 (1992): 797–817.

197

Lev Muchnik, Sinan Aral, and Sean J. Taylor, “Social Influence Bias: A Randomized Experiment,” Science 341, no. 6146 (2013): 647–651.

198

Drew Fudenberg and Eric Maskin, “The Folk Theorem in Repeated Games with Discounting or with Incomplete Information,” Econometrica 54, no. 3 (1986): 533–554; Dilip Abreu, “On the Theory of Infinitely Repeated Games with Discounting,” Econometrica 56, no. 2 (1988): 383–396.

199

Оригинальное издание книги уже готовилось к печати, когда было объявлено о присуждении Нобелевской премии ее авторам, таким образом Эстер Дюфло стала второй женщиной – Нобелевским лауреатом по экономике. – Прим. пер.

200

Elinor Ostrom, Governing the Commons (Cambridge: Cambridge University Press, 1990); Элинор Остром, Управляя общим. Эволюция институтов коллективной деятельности (Москва: Мысль, ИРИСЭН, 2011).

201

См., например: E. R. Prabhakar Somanathan and Bhupendra Singh Mehta, “Decentralization for Cost-Effective Conservation,” Proceedings of the National Academy of Sciences 106, no. 11 (2009): 4143–4147; J. M. Baland, P. Bardhan, S. Das, and D. Mookherjee, “Forests to the People: Decentralization and Forest Degradation in the Indian Himalayas,” World Development 38, no. 11 (2010): 1642–1656. Отсюда не следует, что общее владение всегда работает. Предположим, например, что вы ожидаете, что другие люди в сообществе не всегда будут играть по правилам. В этом случае у вас будут более сильные стимулы к обману, поскольку, когда некоторые люди выгоняют на общественное пастбище слишком много скота, его качество снижается; следовательно, угроза недопущения на него становится не такой пугающей. Но на самом деле у нас не так много свидетельств того, что находящиеся в общинной собственности лесные массивы меньше лишены лесов.

202

Robert M. Townsend, “Risk and Insurance in Village India,” Econometrica 62, no. 3 (1994): 539–591; Christopher Udry, “Risk and Insurance in a Rural Credit Market: An Empirical Investigation in Northern Nigeria,” Review of Economic Studies 61, no. 3 (1994): 495–526.

203

Этот вопрос рассматривается в недавней хорошо аргументированной книге: Raghuram Rajan, The Third Pillar: How Markets and the State Leave Community Behind (New York: Harper Collins, 2019).

204

Harold L. Cole, George J. Mailath, and Andrew Postlewaite, “Social Norms, Savings Behavior, and Growth,” Journal of Political Economy 100, no. 6 (1992): 1092–1125.

205

Constituent Assembly of India Debates (proceedings), vol. 7, November 4, 1948, https://cadindia.clpr.org.in/constitution_assembly_debates/volume/7/1948-11-04. Отношения между двумя этими людьми были хорошо описаны в литературе, в частности романисткой Арундати Рой в ее книге 2017 года «Доктор и святой». В последней книге основное внимание уделяется Амбедкару, а Рамачандра Гуха в своей недавней книге о Ганди рассказывает историю с его стороны. Амбедкар и Ганди не ладили друг с другом. Ганди считал Амбедкара горячей головой; Амбедкар намекал, что старик был немного мошенником. Несмотря на их столкновения, именно с благословения Ганди Амбедкар приступил к разработке Конституции. См.: Arundhati Roy, The Doctor and the Saint: Caste, War, and the Annihilation of Caste (Chicago: Haymarket Books, 2017); Ramachandra Guha, Gandhi: The Years That Changed the World, 1914–1948 (New York: Knopf, 2018).

206

Viktoria Hnatkovska, Amartya Lahiri, and Sourabh Paul, “Castes and Labor Mobility,” American Economic Journal: Applied Economics 4, no. 2 (2012): 274–307.

207

Karla Hoff, “Caste System,” World Bank Policy Research Working Paper 7929, 2016.

208

Kanchan Chandra, Why Ethnic Parties Succeed: Patronage and Ethnic Headcounts in India (Cambridge: Cambridge University Press, 2004); Christophe Jaffrelot, India’s Silent Revolution: The Rise of the Lower Castes in North India (London: Hurst and Company, 2003); Yogendra Yadav, Understanding the Second Democratic Upsurge: Trends of Bahujan Participation in Electoral Politics in the 1990s (Delhi: Oxford University Press, 2000).

209

Abhijit Banerjee, Amory Gethin, and Thomas Piketty, “Growing Cleavages in India? Evidence from the Changing Structure of Electorates, 1962–2014,” Economic & Political Weekly 54, no. 11 (2019): 33–44.

210

Abhijit Banerjee and Rohini Pande, “Parochial Politics: Ethnic Preferences and Politician Corruption,” CEPR Discussion Paper DP6381, 2007.

211

“Black Guy Asks Nation for Change,” Onion, March 19, 2008, https://politics.theonion.com/black-guy-asks-nation-for-change- 1819569703

212

Eileen Patten, “Racial, Gender Wage Gaps Persist in U.S. Despite Some Progress,” Pew Research Center, July 1, 2016.

213

Raj Chetty, Nathaniel Hendren, Maggie R. Jones, and Sonya R. Porter, “Race and Economic Opportunity in the United States: An Intergenerational Perspective,” NBER Working Paper 24441, 2018.

214

Согласно исследованию Стэнфордского центра бедности и неравенства: «в конце 2015 года 9,1 % молодых чернокожих мужчин (в возрасте 20–34 лет) находились в заключении, что в 5,7 раза превышает этот показатель для молодых белых мужчин (1,6 %). В 2015 году у 10 % чернокожих детей один из родителей находился в заключении, в сравнении с 3,6 % для детей латиноамериканцев и 1,7 % белых детей». Becky Pettit and Bryan Sykes, “State of the Union 2017: Incarceration,” Stanford Center on Poverty and Inequality.

215

В этом смысле афроамериканцы больше походят на индийских мусульман, а не на представителей зарегистрированных каст. Мусульмане одновременно отстают от индуистского населения в экономическом плане и являются мишенью для растущего насилия со стороны большинства индуистского населения.

216

Jane Coaston, “How White Supremacist Candidates Fared in 2018,” Vox, November 7, 2018, https://www.vox.com/policy-and-politics/2018/11/7/18064670/white-supremacist-candidates- 2018- midterm-elections

217

Robert P. Jones, Daniel Cox, Betsy Cooper, and Rachel Lienesch, “How Americans View Immigrants and What They Want from Immigration Reform: Findings from the 2015 American Values Atlas,” Public Religion Research Institute, March 29, 2016.

218

В настоящее время в США в предвыборной инфографике, используемой средствами массовой информации, красным цветом обозначается Республиканская партия. Соответственно, темно-красным закрашивают на предвыборных картах те штаты, где гарантирована победа республиканского кандидата (в 2016 году им был Дональд Трамп). – Прим. пер.

219

Leonardo Bursztyn, Georgy Egorov, and Stefano Fiorin, “From Extreme to Mainstream: How Social Norms Unravel,” NBER Working Paper 23415, 2017.

220

Цит. по: Chris Haynes, Jennifer L. Merolla, and S. Karthik Ramakrishnan, Framing Immigrants: News Coverage, Public Opinion, and Policy (New York: Russell Sage Foundation, 2016).

221

Ibid.

222

Anirban Mitra and Debraj Ray, “Implications of an Economic Theory of Conflict: Hindu-Muslim Violence in India,” Journal of Political Economy 122, no. 4 (2014): 719–765.

223

Daniel L. Chen, “Club Goods and Group Identity: Evidence from Islamic Resurgence During the Indonesian Financial Crisis,” Journal of Political Economy 118, no. 2 (2010): 300–354.

224

Amanda Agan and Sonja Starr, “Ban the Box, Criminal Records, and Statistical Discrimination: A Field Experiment,” Quarterly Journal of Economics 133, no. 1 (2017): 191–235.

225

Amanda Agan and Sonja Starr, “Ban the Box, Criminal Records, and Statistical Discrimination: A Field Experiment,” Quarterly Journal of Economics 133, no. 1 (2017): 191–235.

226

Claude M. Steele and Joshua Aronson, “Stereotype Threat and the Intellectual Test Performance of African Americans,” Journal of Personality and Social Psychology 69, no. 5 (1995): 797–811.

227

Steven J. Spencer, Claude M. Steele, and Diane M. Quinn, “Stereotype Threat and Women’s Math Performance,” Journal of Experimental Social Psychology 35, no. 1 (1999): 4–28.

228

SAT – один из стандартизованных тестов для поступления в высшие учебные заведения США. – Прим. пер.

229

Joshua Aronson, Michael J. Lustina, Catherine Good, Kelli Keough, Claude M. Steele, and Joseph Brown, “When White Men Can’t Do Math: Necessary and Sufficient Factors in Stereotype Threat,” Journal of Experimental Social Psychology 35, no. 1 (1999): 29–46.

230

Robert Rosenthal and Lenore Jacobson, “Pygmalion in the Classroom,” Urban Review 3, no. 1 (1968): 16–20.

231

Dylan Glover, Amanda Pallais, and William Pariente, “Discrimination as a Self-Fulfilling Prophecy: Evidence from French Grocery Stores,” Quarterly Journal of Economics 132, no. 3 (2017): 1219–1260.

232

Ariel Ben Yishay, Maria Jones, Florence Kondylis, and Ahmed Mushfiq Mobarak, “Are Gender Differences in Performance Innate or Socially Mediated?” World Bank Policy Research Working Paper 7689, 2016.

233

Rocco Macchiavello, Andreas Menzel, Antonu Rabbani, and Christopher Woodruff, “Challenges of Change: An Experiment Training Women to Manage in the Bangladeshi Garment Sector,” University of Warwick Working Paper Series No. 256, 2015.

234

Jeff Stone, Christian I. Lynch, Mike Sjomeling, and John M. Darley, “Stereotype Threat Effects on Black and White Athletic Performance,” Journal of Personality and Social Psychology 77, no. 6 (1999): 1213–1227.

235

Ibid.

236

Marco Tabellini, “Racial Heterogeneity and Local Government Finances: Evidence from the Great Migration,” Harvard Business School BGIE Unit Working Paper 19-006, 2018, https://ssrn.com/abstract=3220439 or http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3220439; Conrad Miller, “When Work Moves: Job Suburbanization and Black Employment,” NBER Working Paper No. 24728, June 2018, DOI: 10.3386/w24728.

237

Ellora Derenoncourt, “Can You Move to Opportunity? Evidence from the Great Migration,” working paper, https://scholar.harvard.edu/files/elloraderenoncourt/files/derenoncourt_jmp_2018.pdf

238

Leonardo Bursztyn and Robert Jensen, “How Does Peer Pressure Affect Educational Investments?” Quarterly Journal of Economics 130, no. 3 (2015): 1329–1367.

239

Ernst Fehr, “Degustibus Est Disputandum,” Emerging Science of Preference Formation, inaugural talk, Universitat Pompeu Fabra, Barcelona, Spain, October 7, 2015.

240

Alain Cohn, Ernst Fehr, and Michel Andre Marechal, “Business Culture and Dishonesty in the Banking Industry,” Nature 516 (2014): 86–89.

241

Обзор этой работы см. в: Roland Bénabou and Jean Tirole, “Mindful Economics: The Production, Consumption, and Value of Beliefs,” Journal of Economic Perspectives 30, no. 3 (2016): 141–164.

242

В ходе предвыборной кампании 2016 года Х. Клинтон, кандидат на пост президента США, назвала сторонников своего оппонента, Д. Трампа, basket of deplorables. Точно перевести это высказывание трудно, наиболее близкие значения «корзина безнадежных» или «скопище людей, заслуживающих лишь сожаления». – Прим. пер.

243

William Julius Wilson, When Work Disappears: The World of the New Urban Poor (New York: Knopf Doubleday, 1997).

244

J. D. Vance, Hillbilly Elegy: A Memoir of a Family and Culture in Crisis (New York: Harper, 2016); Джей Ди Вэнс, Элегия Хиллбилли. История жизни одной семьи в условиях кризиса (Москва: Бомбора, 2020).

245

«Ржавый пояс» – неформальное наименование депрессивных индустриальных районов на Среднем Западе и Восточном побережье США. – Прим. пер.

246

«Королева социального обеспечения» или «королева пособий» (welfare queen) – образ женщины, во многом апокрифический, которая ведет королевский образ жизни за счет злоупотребления возможностями социальных программ, одним из первых на него стал ссылаться Р. Рейган в период проигранной им президентской кампании 1976 года. – Прим. пер.

247

Dan Ariely, George Loewenstein, and Drazen Prelec, “’Coherent Arbitrariness’: Stable Demand Curves without Stable Preferences,”Quarterly Journal of Economics 118, no. 1 (2003): 73–106.

248

Daniel Kahneman, Jack L. Knetsch, and Richard H. Thaler, “Experimental Tests of the Endowment Effect and the Coase Theorem,” Journal of Political Economy 98, no. 6 (1990): 1325–1348.

249

Dan Ariely, George Loewenstein, and Drazen Prelec, “’Coherent Arbitrariness’: Stable Demand Curves without Stable Preferences,” Quarterly Journal of Economics 118, no. 1 (2003): 73–106.

250

Muzafer Sherif, The Robber’s Cave Experiment: Intergroup Conflict and Cooperation, (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1998).

251

Gerard Prunier, The Rwanda Crisis: History of a Genocide (New York: Columbia University Press, 1997).

252

Гомофилия (homophily) – любовь к похожим на тебя. Термин, введенный социологом Робертом Мертоном. – Прим. ред.

253

Paul Lazarsfeld and Robert Merton, “Friendship as a Social Process: A Substantive and Methodological Analysis,” in Freedom and Control in Modern Society, eds. Morroe Berger, Theodore Abel, and Charles H. Page (New York: Van Nostrand, 1954).

254

Matthew Jackson, “An Overview of Social Networks and Economic Applications,” Handbook of Social Economics, 2010, https://web.stanford.edu/~jacksonm/socialnetecon-chapter.pdf

255

Kristen Bialik, “Key Facts about Race and Marriage, 50 Years after Loving v. Virginia,” Pew Research Center, 2017, http://www.pewresearch.org/fact-tank/2017/06/12/key-facts-about-race-and-marriage-50-years-after-loving-v-virginia/

256

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, Maitreesh Ghatak, and Jeanne Lafortune, “Marry for What? Caste and Mate Selection in Modern India,” American Economic Journal: Microeconomics 5, no. 2 (2013), https://doi.org/10.1257/mic.5.2.33.

257

Cass R. Sunstein, Republic.com (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001); Cass R. Sunstein, #Republic: Divided Democracy in the Age of Social Media (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

258

“Little Consensus on Global Warming: Partisanship Drives Opinion,” Pew Research Center, 2006, http://www.people-press.org/2006/07/12/little-consensus-on-global-warming/

259

R. Cass Sunstein, “On Mandatory Labeling, with Special Reference to Genetically Modified Foods,” University of Pennsylvania Law Review 165, no. 5 (2017): 1043–1095.

260

Matthew Gentzkow, Jesse M. Shapiro, and Matt Taddy, “Measuring Polarization in High-Dimensional Data: Method and Application to Congressional Speech,” working paper, 2016.

261

Yuriy Gorodnichenko, Tho Pham, and Oleksandr Talavera, “Social Media, Sentiment and Public Opinions: Evidence from #Brexit and #USElection,” National Bureau of Economics Research Working Paper 24631, 2018.

262

Shanto Iyengar, Gaurav Sood, and Yphtach Lelkes, “Affect, Not Ideology: A Social Identity Perspective on Polarization,” Public Opinion Quarterly, 2012, http://doi.org/10.1093/poq/nfs038

263

“Most Popular Social Networks Worldwide as of January 2019, Ranked by Number of Active Users (in millions),” Statista.com, 2019, https://www.statista.com/statistics/272014/global-social-networks-ranked-by-number-of-users/

264

Maeve Duggan, Nicole B. Ellison, Cliff Lampe, Amanda Lenhart, and Mary Madden,“Social Media Update 2014,” Pew Research Center, 2015, http://www.pewinternet.org/2015/01/09/social-media-update-2014/

265

Johan Ugander, Brian Karrer, Lars Backstrom, and Cameron Marlow, “The Anatomy of the Facebook Social Graph,” Cornell University, 2011, https://arxiv.org/abs/1111.4503v1

266

Yosh Halberstam and Brian Knight “Homophily, Group Size, and the Diffusion of Political Information in Social Networks: Evidence from Twitter,” Journal of Public Economics, 143 (November 2016), 73–88, https://doi.org/10.1016/j.jpubeco.2016.08.011

267

David Brock, The Republican Noise Machine (New York: Crown, 2004).

268

David Yanagizawa-Drott, “Propaganda and Conflict: Evidence from the Rwandan Genocide,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 4 (2014), https://doi.org/10.1093/qje/qju020

269

Matthew Gentzkow and Jesse Shapiro, “Ideological Segregation Online and Offline,” Quarterly Journal of Economics 126, no. 4 (2011), http://doi.org/10.1093/qje/qjr044

270

Levi Boxell, Matthew Gentzkow, and Jesse Shapiro, “Greater Internet Use Is Not Associated with Faster Growth in Political Polarization among US Demographic Groups,” Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 2017, https://doi.org/10.1073/pnas.1706588114

271

Gregory J. Martin and Ali Yurukoglu, “Bias in Cable News: Persuasion and Polarization,” American Economic Review 107, no. 9 (2017), http://doi.org/10.1257/aer.20160812

272

Ibid.

273

Matthew Gentzkow, Jesse M. Shapiro, and Matt Taddy, “Measuring Polarization in High-Dimensional Data: Method and Application to Congressional Speech,” working paper, 2016.

274

Julia Cagé, Nicolas Hervé, and Marie-Luce Viaud, “The Production of Information in an Online World: Is Copy Right?” Net Institute working paper, 2017, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.2672050

275

“2015 Census,” American Society of News Editors, https://www.asne.org/diversity-survey-2015

276

Sociocultural Dimensions of Immigrant Integration,” in The Integration of Immigrants into American Society, eds. Mary C. Waters and Marissa Gerstein Pineau (Washington, DC: National Academies of Sciences Engineering Medicine, 2015).

277

Hunt Allcott and Matthew Gentzkow, “Social Media and Fake News in the 2016 Election,” Journal of Economic Perspectives 31, no. 2 (2017), http://doi.org/10.1257/jep.31.2.211

278

Donghee Jo, “Better the Devil You Know: An Online Field Experiment on News Consumption,” Northeastern University working paper, https://www.dongheejo.com/

279

Gordon Allport, The Nature of Prejudice (Cambridge, MA: Addison-Wesley, 1954).

280

Elizabeth Levy Paluck, Seth Green, and Donald P. Green, “The Contact Hypothesis Re-evaluated,” Behavioral Public Policy (2017): 1–30.

281

Johanne Boisjoly, Greg J. Duncan, Michael Kremer, Dan M. Levy, and Jacque Eccles, “Empathy or Antipathy? The Impact of Diversity,” American Economic Review 96, no. 5 (2006): 1890–1905.

282

Gautam Rao, “Familiarity Does Not Breed Contempt: Generosity, Discrimination, and Diversity in Delhi Schools,” American Economic Review 109, no. 3 (2019): 774–809.

283

Matthew Lowe, “Types of Contact: A Field Experiment on Collaborative and Adversarial Caste Integration,” OSF, last updated on May 29, 2019, osf.io/u2d9x.

284

Thomas C. Schelling, “Dynamic Models of Segregation,” Journal of Mathematical Sociology 1 (1971): 143–186.

285

David Card, Alexandre Mas, and Jesse Rothstein, “Tipping and the Dynamics of Segregation,” Quarterly Journal of Economics 123, no. 1 (2008): 177–218.

286

Французская система предоставления государственного жилья не применяет лотерейный принцип, но ее организация должна способствовать распределению людей. Для этого на уровне департамента (аналог округа) собирается комиссия по распределению свободных квартир семьям заявителей по всему департаменту, при этом она руководствуется размерами семьи и другими приоритетными критериями, но не расой. Однако субсидируемое жилье в хороших районах настолько привлекательно, что стимул к мошенничеству очень силен. В середине 1990-х годов было установлено, что распределение квартир является ключевым элементом системы патрон-клиентских отношений, созданной и поддерживаемой Жаком Шираком (мэром Парижа, а затем президентом Франции). Yann Algan, Camille Hémet, and David D. Laitin, “The Social Effects of Ethnic Diversity at the Local Level: A Natural Experiment with Exogenous Residential Allocation,” Journal of Political Economy 124, no. 3 (2016): 696–733.

287

Joshua D. Angrist and Kevin Lang, “Does School Integration Generate Peer Effects? Evidence from Boston’s Metco Program,”American Economic Review 94, no. 5 (2004): 1613–1634.

288

Abhijit Banerjee, Donald Green, Jennifer Green, and Rohini Pande, “Can Voters Be Primed to Choose Better Legislators? Experimental Evidence from Rural India,” Poverty Action Lab working paper, 2010, https://www.povertyactionlab.org/sites/default/files/publications/105_419_Can%20Voters%20be%20Primed_Abhijit_Oct2009.pdf

289

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016).

290

C. I. Jones, “The Facts of Economic Growth,” in Handbook of Macroeconomics, vol. 2, eds. John B. Taylor and Harald Uhlig (Amsterdam: North Holland, 2016), 3–69.

291

Angus Maddison, “Historical Statistics of the World Economy: 1-2008 AD,” Groningen Growth and Development Centre: Maddison Project Database (2010).

292

Angus Maddison, “Measuring and Interpreting World Economic Performance 1500–2001,” Review of Income and Wealth 51, no. 1 (2005): 1–35, https://doi.org/10.1111/j.1475–4991. 2005.00143. x

293

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 258.

294

Bradford DeLong, Claudia Goldin, and Lawrence F. Katz, “Sustaining U.S. Economic Growth,” in Henry J. Aaron, James M. Lindsay, Pietro S. Nivola, Agenda for the Nation (Washington, DC: Brookings Institution, 2003), 17–60.

295

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 575, figure 17.2. Среднегодовой рост TFP в Соединенных Штатах в период с 1880 по 1920 год составлял 0,46 % в год, а в период с 1920 по 1970 год – 1,89 % в год.

296

Nicholas Crafts, “Fifty Years of Economic Growth in Western Europe: No Longer Catching Up but Falling Behind?” World Economics 5, no. 2 (2004): 131–145.

297

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016).

298

Среднегодовой рост TFP в Соединенных Штатах составлял 1,89 % в год в период с 1920 по 1970 год и только 0,57 % в год в период с 1970 по 1995 год; Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 575, figure 17.2.

299

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 575, fig. 17.2. Среднегодовой рост TFP составил 0,4 % в период с 2004 по 2014 год, что даже ниже уровня в 0,7 % в год за период c 1973 по 1994 год и 0,46 % роста в период c 1890 по 1920 год.

300

“Total Factor Productivity,” Federal Reserve Bank of San Francisco, https://www.frbsf.org/economic-research/indicators-data/total-factor-productivity-tfp/

301

Robert Gordon and Joel Mokyr, “Boom vs. Doom: Debating the Future of the US Economy,” debate, Chicago Council of Global Affairs, October 31, 2016.

302

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 594–603.

303

Robert Gordon and Joel Mokyr, “Boom vs. Doom: Debating the Future of the US Economy,” debate, Chicago Council of Global Affairs, October 31, 2016.

304

Alvin H. Hansen, “Economic Progress and Declining Population Growth,” American Economic Review 29, no. 1 (1939): 1–15.

305

Angus Maddison, Growth and Interaction in the World Economy: The Roots of Modernity (Washington, DC: AEI Press, 2005).

306

Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 73, table 2.1; Томас Пикетти, Капитал в XXI веке (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2016), 88, табл. 2.1. Данные, которые использует Пикетти для изучения долгосрочного роста, заимствованы у Агнуса Мэддисона. Их можно найти в базе данных проекта исторической статистики Мэддисона: https://www.rug.nl/ggdc/historicaldevelopment/maddison/releases/maddison-project-database-2018

307

Заинтересованному читателю, который решит просмотреть литературу по данной проблематике, будет полезно знать, что экономисты называют благополучием (well-being) и благосостоянием (welfare). В отличие от общераспространенного употребления этого термина, при расчете благосостояния под этим термином они не имеют в виду программы социального обеспечения.

308

Chad Syverson, “Challenges to Mismeasurement Explanations for the US Productivity Slowdown,” Journal of Economic Perspectives 31, no. 2 (2017): 165–186, https://doi.org/10.1257/jep.31.2.165

309

Ibid.

310

Hunt Allcott, Luca Braghieri, Sarah Eichmeyer, and Matthew Gentzkow, “The Welfare Effects of Social Media,” NBER Working Paper 25514 (2019).

311

Robert M. Solow, “A Contribution to the Theory of Economic Growth,” Quarterly Journal of Economics 70, no. 1 (1956): 65–94, https://doi.org/10.2307/1884513

312

“Estimating the U.S. Labor Share,” Bureau of Labor Statistics, 2017, https://www.bls.gov/opub/mlr/2017/article/estimating-the-us-labor-share.htm

313

Экономист из Беркли, Брэд Де Лонг, известен тем, что обосновал эту точку зрения в статье J. Bradford De Long, “Productivity Growth, Convergence, and Welfare: Comment,” American Economic Review 78, no. 5 (1988): 1138–1154. Недавно он обновил свой график, использовав данные Всемирного банка: www.bradford-delong.com/2015/08/in-which-i-once-again-bet-on-a-substantial-growth-slowdown-in-china.html

314

Архимед: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю». The Library of History of Diodorus Siculus, Fragments of Book XXVI, as translated by F. R. Walton, in Loeb Classical Library, vol. 11 (Cambridge: Harvard University Press 1957).

315

Robert E. Lucas Jr., “On the Mechanics of Economic Development,” Journal of Monetary Economics 22, no. 1 (1988): 3–42.

316

Robert E. Lucas Jr., “Why Doesn’t Capital Flow from Rich to Poor Countries?” American Economic Review 80, no. 2 (1990): 92–96.

317

Francesco Caselli, “Accounting for Cross-Country Income Differences,” in Handbook of Economic Growth, vol. 1, part A, eds. Philippe Aghion and Steven N. Durlauf (Amsterdam: North Holland, 2005), 679–741.

318

Anne Robert Jacques Turgot, “Sur le Memoire de M. de Saint-Péravy,” in Oeuvres de Turgot et documents le concernant, avec biographie et notes, ed. G. Schelle (Paris: F. Alcan, 1913).

319

Karl Marx, Capital, vol. 1 (New York: Penguin, 1992); Карл Маркс, “Капитал. Том I”, в Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Сочинения, т. 23 (Москва: Государственное издательство политической литературы, 1960). К счастью для капитализма в логике Маркса была допущена ошибка. Как отмечал Солоу, когда падает отдача капитала, падает и скорость накопления капитала. Поэтому, если капиталисты не начнут увеличивать сбережения именно тогда, когда это приносит меньше выгоды, накопление в конце концов замедлится и норма прибыли перестанет снижаться.

320

Julia Carrie, “Amazon Posts Record 2.5bn Profit Fueled by Ad and Cloud Business,” Guardian, July 26, 2018. Часть прибыли была получена за счет продажи облачного хранилища. Однако облачное хранилище само по себе является побочным продуктом избыточной емкости облака, которую они должны были создать, чтобы оставаться доминирующим участником рынка. Таким образом, облачный бизнес компании Amazon является неотъемлемой частью ее гигантского размера.

321

Paul M. Romer, “Increasing Returns and Long-Run Growth,” Journal of Political Economy 94, no. 5 (1986): 1002–1037, https://doi.org/10.1086/261420

322

Danielle Paquette, “Scott Walker Just Approved $3 billion Deal for a New Foxconn Factory in Wisconsin,” Washington Post, September 18, 2017; Natalie Kitroeff, “Foxconn Affirms Wisconsin Factory Plan, Citing Trump Chat,” New York Times, February 1, 2019.

323

Enrico Moretti, “Are Cities the New Growth Escalator?” in The Urban Imperative: Towards Competitive Cities, ed. Abha Joshi-Ghani and Edward Glaeser (New Delhi: Oxford University Press, 2015), 116–148.

324

Laura Stevens and Shayndi Raice, “How Amazon Picked HQ2 and Jilted 236 Cities,” Wall Street Journal, November 14, 2018.

325

“Amazon HQ2 RFP,” September 2017, https://images-na.ssl-images-amazon.com/images/G/01/Anything/test/images/usa/RFP_3._V516043504_.pdf

326

Adam B. Jaffe, Manuel Trajtenberg, and Rebecca Henderson, “Geographic Localization of Knowledge Spillovers as Evidenced by Patent Citations,” Quarterly Journal of Economics 108, no. 3 (1993): 577–598, https://doi.org/10.2307/2118401

327

Enrico Moretti. The New Geography of Jobs (Boston: Mariner Books, 2012).

328

Michael Greenstone, Richard Hornbeck, and Enrico Moretti, “Identifying Agglomeration Spillovers: Evidence from Winners and Losers of Large Plant Openings,” Journal of Political Economy 118, no. 3 (June 2010): 536–598, https://doi.org/10.1086/653714

329

Разумеется, вопрос, который обсуждался в Нью-Йорке, не касался размера выгод (все были согласны с тем, что они будут в том или ином размере), он касался того, почему выгоды Amazon будут так велики. В конце концов Александрией было предложено гораздо меньше, а Бостон и вовсе не предложил ничего (хотя он и не победил).

330

Jane Jacobs, “Why TVA Failed,” New York Review of Books, May 10, 1984.

331

Patrick Kline and Enrico Moretti, “Local Economic Development, Agglomeration Economies, and the Big Push: 100 Years of Evidence from the Tennessee Valley Authority,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 1 (2014): 275–331, https://doi.org/10.1093/qje/qjt034

332

Десятипроцентный рост за прошлое десятилетие увеличит рост в следующем десятилетии на 20 % от 10 %, то есть на 2 %. Это создаст дополнительный рост в 20 % от 2 %, или 0,4 %, в следующем десятилетии и так далее. Очевидно, что дополнительный прирост мал с самого начала и продолжает быстро снижаться.

333

Patrick Kline and Enrico Moretti, “Local Economic Development, Agglomeration Economies and the Big Push: 100 Years of Evidence from the Tennessee Valley Authority,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 1 (2014): 275–331, https://doi.org/10.1093/qje/qjt034

334

Enrico Moretti, “Are Cities the New Growth Escalator?” in The Urban Imperative: Towards Competitive Cities, ed. Edward Glaeser and Abha Joshi-Ghani (New Delhi: Oxford University Press, 2015), 116–148.

335

Peter Ellis and Mark Roberts, Leveraging Urbanization in South Asia: Managing Spatial Transformation for Prosperity and Livability, South Asia Development Matters (Washington, DC: World Bank, 2016), https://doi.org/10.1596/978-1-4648-0662-9. License: Creative Commons Attribution CC BY 3.0 IGO.

336

Paul M. Romer, “Endogenous Technological Change,” Journal of Political Economy 98, no. 5, part 2 (1990): S71–S102, https://doi.org/10.1086/261725

337

Philippe Aghion and Peter Howitt, “A Model of Growth Through Creative Destruction,” Econometrica 60, no. 2 (1992): 323–51.

338

В статье о Шумпетере в Википедии сказано следующее: «Шумпетер утверждал, что поставил перед собой три цели в жизни: стать величайшим экономистом в мире, лучшим всадником в Австрии и величайшим любовником в Вене. Две из них, по его словам, были достигнуты, однако какие именно он не говорил. Хотя поговаривали, что он обмолвился, что в Австрии слишком много отличных всадников, чтобы он мог преуспеть во всех своих устремлениях». См.: https://en.wikipedia.org/wiki/Joseph_Schumpeter. [Шумпетер Йозеф Алоиз (1883–1950) – выдающийся австрийский экономист и социолог. С 1932 года – профессор Гарвардского университета в США. Приведенная авторами шутка основана на воспоминаниях некоторых студентов, посещавших лекции Шумпетера. – Прим. пер.]

339

Philippe Aghion and Peter Howitt, “A Model of Growth Through Creative Destruction,” Econometrica 60, no. 2 (1992): 323–51.

340

Real GDP Growth,” US Budget and Economy, http://usbudget.blogspot.fr/2009/02/real-gdp-growth.html

341

David Leonardt, “Do Tax Cuts Lead to Economic Growth?” New York Times, September 15, 2012, https://nyti.ms/2mBjewo

342

Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Stefanie Stantcheva, “Optimal Taxation of Top Labor Incomes: A Tale of Three Elasticities,” American Economic Journal: Economic Policy 6, no. 1 (2014): 230–271, https://doi.org/10.1257/pol.6.1.230

343

William Gale, “The Kansas Tax Cut Experiment,” Brookings Institution, 2017, https://www.brookings.edu/blog/unpacked/2017/ 07/11/ the-kansas-tax-cut-experiment/

344

Owen Zidar, “Tax Cuts for Whom? Heterogeneous Effects of Income Tax Changes on Growth and Employment,” Journal of Political Economy 127, no. 3 (2019): 1437–72, https://doi.org/10.1086/701424

345

Emmanuel Saez, Joel Slemrod, and Seth H. Giertz, “The Elasticity of Taxable Income with Respect to Marginal Tax Rates: A Critical Review,” Journal of Economic Literature 50, no. 1 (2012): 3–50, https://doi.org/10.1257/jel.50.1.3

346

“Tax Reform,” IGM Forum, 2017, http://www.igmchicago.org/surveys/tax-reform-2

347

“Analysis of Growth and Revenue Estimates Based on the US Senate Committee on Finance Tax Reform Plan,” Department of the Treasury, 2017, https://www.treasury.gov/press-center/press-releases/Documents/TreasuryGrowthMemo12-11-17.pdf

348

Подписантами письма были Роберт Дж. Барро, Майкл Дж. Боскин, Джон Коган, Дуглас Хольц-Икин, Глен Хаббард, Лоуренс Б. Линдси, Харви Ш. Роузен, Джордж П. Шульц и Джон Б. Тейлор. См.: “How Tax Reform Will Lift the Economy,” Wall Street Journal: Opinion, 2017, https://www.wsj.com/articles/how-tax-reform-will-lift-he-economy-1511729894?mg=prod/accounts-wsj

349

Jason Furman and Lawrence Summers, “Dear colleagues: You Responded, but We Have More Questions About Your Tax-Cut Analysis,” Washington Post, 2017, https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2017/11/30/dear-colleagues-you-responded-but-we-have-more-questions-about-your-tax-cut-analysis/?utm_term=.bbd78b5f1ef9

350

“Economic Report of the President together with the Annual Report of the Council of Economic Advisers,” 2016, https://obamawhitehouse.archives.gov/sites/default/files/docs/ERP_2016_Book_Complete%20JA.pdf

351

Thomas Philippon, The Great Reversal: How America Gave up on Free Markets (Cambridge: Harvard University Press, 2019).

352

David Autor, David Dorn, Lawrence F. Katz, Christina Patterson, and John Van Reenen, “The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms,” NBER Working Paper 23396, 2017.

353

Серьезные аргументы в пользу того, что повышение концентрации ухудшило положение потребителей см. в: Thomas Philippon, The Great Reversal: How America Gave Up on Free Markets (Cambridge: Harvard University Press, 2019); Jan De Loecker, Jan Eeckhout, and Gabriel Unger, “The Rise of Market Power and the Macroeconomic Implications,” working paper, 2018.

354

Esteban Rossi-Hansberg, Pierre-Daniel Sarte, and Nicholas Trachter, “Diverging Trends in National and Local Concentration,”NBER Working Paper 25066, 2018.

355

Alberto Cavallo, “More Amazon Effects: Online Competition and Pricing Behaviors,” NBER Working Paper 25138, 2018.

356

Germán Gutiérrez and Thomas Philippon, “Ownership, Concentration, and Investment,” AEA Papers and Proceedings 108 (2018): 432–437, https://doi.org/10.1257/pandp.20181010; Thomas Philippon, The Great Reversal: How America Gave Up on Free Markets (Cambridge: Harvard University Press, 2019).

357

Facundo Alvaredo, Lucas Chancel, Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Gabriel Zucman, “World Inequality Report 2018: Executive Summary,” World Inequality Lab, 2018.

358

Mats Elzén and Per Ferström, “The Ignorance Survey: United States,” Gapminder, 2013, https://static.gapminder.org/GapminderMedia/wp-uploads/Results-from-the-Ignorance-Survey-in-the-US.pdf

359

“Poverty,” World Bank, 2019, https://www.worldbank.org/en/topic/poverty/overview#1

360

“The Millennium Development Goals Report 2015: Fact Sheet,” United Nations, 2015.

361

“Child Health,” USAID.com, February 17, 2018, https://www.usaid.gov/what-we-do/global-health/maternal-and-child-health/technical-areas/child-health

362

“The Millennium Development Goals Report 2015: Fact Sheet,” United Nations, 2015.

363

“Literacy Rate, Adult Total (% of People Ages 15 and Above),” World Bank Open Data, https://data.worldbank.org/indicator/se.adt.litr.zs

364

“Number of Deaths Due to HIV/AIDS,” World Health Organization, https://www.who.int/gho/hiv/epidemic_status/deaths_text/en/

365

Paul Romer “Economic Growth,” in Library of Economics and Liberty: Economic Systems, https://www.econlib.org/library/Enc/EconomicGrowth.html

366

William Easterly, The Elusive Quest for Growth (Cambridge, MA: MIT Press 2001); Уильям Истерли, В поисках роста: Приключения и злоключения экономистов в тропиках (Москва: Институт комплексных стратегических исследований, 2006).

367

Ross Levine and David Renelt, “A Sensitivity Analysis of Cross-Country Growth Regressions,” American Economic Review 82, no. 4 (September 1992): 942–963.

368

Daron Acemoglu, Simon Johnson, and James A. Robinson, “The Colonial Origins of Comparative Development: An Empirical Investigation, “American Economic Review 91, no. 5 (2001): 1369–1401, https://doi.org/10.1257/aer.91.5.1369; Daron Acemoglu, Simon Johnson, James A. Robinson, “Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution,” Quarterly Journal of Economics 117, no. 4 (November 2002): 1231–1294, https://doi.org/10.1162/003355302320935025/

369

Dani Rodrik, Arvind Subramanian, and Francesco Trebbi, “Institutions Rule: The Primacy of Institutions over Geography and Integration in Economic Development,” Journal of Economic Growth 9, no. 2 (2004): 131–165, https://doi.org/10.1023/ B: JOEG.0000031425.72248.85

370

“Global 500 2014,” Fortune, 2014, http://fortune.com/global500/2014/

371

William Easterly, “Trust the Development Experts – All 7 Billion,” Brookings Institution, 2008, https://www.brookings.edu/opinions/trust-the-development-experts-all-7-billion/

372

“The Impact of the Internet in Africa: Establishing Conditions for Success and Catalyzing Inclusive Growth in Ghana, Kenya, Nigeria and Senegal,” Dalberg, 2013.

373

World Development Report 2016: Digital Dividends,” World Bank, 2016, http://www.worldbank.org/en/publication/wdr2016

374

Kenneth Lee, Edward Miguel, and Catherine Wolfram, “Experimental Evidence on the Economics of Rural Electrification,” working paper, 2018.

375

Julian Cristia, Pablo Ibarrarán, Santiago Cueta, Ana Santiago, and Eugenio Severín, “Technology and Child Development: Evidence from the One Laptop per Child Program,” American Economic Journal: Applied Economics 9, no. 3 (2017): 295–320, https://doi.org/10.1257/app.20150385

376

Rema Hanna, Esther Duflo, and Michael Greenstone, “Up in Smoke: The Influence of Household Behavior on the Long-Run Impact of Improved Cooking Stoves,” American Economic Journal: Economic Policy 8, no. 1 (2016): 80–114, https://doi.org/10.1257/pol.20140008

377

James Berry, Greg Fischer, and Raymond P. Guiteras, “Eliciting and Utilizing Willingness-to-Pay: Evidence from Field Trials in Northern Ghana,” CEnREP Working Paper 18-016, May 2018.

378

Rachel Peletz, Alicea Cock-Esteb, Dorothea Ysenburg, Salim Haji, Ranjiv Khush, and Pascaline Dupas, “Supply and Demand for Improved Sanitation: Results from Randomized Pricing Experiments in Rural Tanzania,” Environmental Science and Technology 51, no. 12 (2017): 7138–7147, https://doi.org/10.1021/acs.est.6b03846

379

“India: The Growth Imperative,” report, McKinsey Global Institute, 2001.

380

Robert Jensen, “The Digital Provide: Information (Technology), Market Performance, and Welfare in the South Indian Fisheries Sector,” Quarterly Journal of Economics 122, no. 3 (August 2007): 879–924. https://doi.org/10.1162/qjec.122.3.879

381

Robert Jensen and Nolan H. Miller, “Market Integration, Demand, and the Growth of Firms: Evidence from a Natural Experiment in India, “American Economic Review 108 no. 12 (2018): 3583–3625, https://doi.org/10.1257/aer.20161965

382

См., к примеру, проспект одной из фирм из Тируппура: “Prospectus,” Vijayeswari Textiles Limited, February 25, 2007, http://www.idbicapital.com/pdf/IDBICapital-VijayeswariTextilesLtdRedHerringProspectus.pdf

383

Abhijit Banerjee and Kaivan Munshi, “How Efficiently Is Capital Allocated? Evidence from the Knitted Garment Industry in Tirupur,” Review of Economic Studies 71, no. 1 (2004): 19–42, https://doi.org/10.1111/0034-6527.00274

384

Nicholas Bloom and John Van Reenen, “Measuring and Explaining Management Practices Across Firms and Countries,” Quarterly Journal of Economics 122, no. 4 (2007): 1351–1408.

385

Chris Udry, “Gender, Agricultural Production, and the Theory of the Household,” Journal of Political Economy 104, no. 5 (1996): 1010–46.

386

Francisco Pérez-González, “Inherited Control and Firm Performance,” American Economic Review 96, no. 5 (2006): 1559–1588.

387

Chang-Tai Hsieh and Peter J. Klenow, “Misallocation and Manufacturing TFP in China and India,” Quarterly Journal of Economics 124, no. 4 (2009): 1403–1448, https://doi.org/10.1162/qjec.2009.124.4.1403

388

Chang-Tai Hsieh and Peter Klenow, “The Life Cycle of Plants in India and Mexico,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 3 (2014): 1035–1084, https://doi.org/10.1093/qje/qju014

389

Chang-Tai Hsieh and Peter Klenow, “Misallocation and Manufacturing TFP in China and India,” Quarterly Journal of Economics 124, no. 4 (2009): 1403–1448, https://doi.org/10.1162/qjec.2009.124.4.1403

390

Qi Liang, Pisun Xu, Pornsit Jiraporn, “Board Characteristics and Chinese Bank Performance,” Journal of Banking and Finance 37, no. 8 (2013): 2953–2968, https://doi.org/10.1016/j.jbankfin.2013.04.018

391

“Bank Lending Rates,” Trading Economics, https://tradingeconomics.com/country-list/bank-lending-rate

392

“Interest Rates,” Trading Economics, https://tradingeconomics.com/country-list/interest-rate

393

Gilles Duranton, Ejaz Ghani, Arti Grover Goswami, and William Kerr, “The Misallocation of Land and Other Factors of Production in India,” World Bank Group Policy Research Working Paper 7547, (2016), https://doi.org/10.1596/1813-9450-7221

394

Nicholas Bloom, Benn Eifert, Aprajit Mahajan, David McKenzie, and John Roberts, “Does Management Matter? Evidence from India,” Quarterly Journal of Economics 128, no. 1 (2013), https://doi.org/10.1093/qje/qjs044

395

Jaideep Prabhu, Navi Radjou, and Simone Ahuja, Jugaad Innovation: Think Frugal, Be Flexible, Generate Breakthrough Growth (San Francisco: Jossey-Bass, 2012).

396

Emily Breza, Supreet Kaur, and Nandita Krishnaswamy, “Scabs: The Social Suppression of Labor Supply,” NBER Working Paper 25880 (2019), https://doi.org/10.3386/w25880

397

Расчеты авторов по материалам Выборочного национального исследования (National Sample Survey, 66h round, 2009–2010), http://www.icssrdataservice.in/datarepository/index.php/catalog/89/overview

398

Abhijit Banerjee and Gaurav Chiplunkar, “How Important Are Matching Frictions in the Labor Market? Experimental and Non-Experimental Evidence from a Large Indian Firm,” working paper, 2018, https://gauravchiplunkar.com/wp-content/uploads/2018/08/matchingfrictions_banerjeechiplunkar_aug18.pdf

399

Esther Duflo, Pascaline Dupas, and Michael Kremer, “The impact of Free Secondary Education: Experimental Evidence from Ghana,” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, https://economics.mit.edu/files/16094

400

“Unemployment, Youth Total (% of total labor force ages 15–24) (national estimate),” World Bank Open Data, https://data.worldbank.org/indicator/SL.UEM.1524.NE.ZS

401

Abhijit Banerjee and Gaurav Chiplunkar, “How Important Are Matching Frictions in the Labor Market? Experimental and Non-Experimental Evidence from a Large Indian Firm,” working paper, 2018.

402

“Labour Market Employment, Employment in Public Sector, Employment in Private Sector Different Categories-wise,” Data.gov.in, https://data.gov.in/resources/labour-market-employment-employment-public-sector-employment-private-sector-different

403

Sonalde Desai and Veena Kulkarni, “Changing Educational Inequalities in India in the Context of Affirmative Action,” Demography 45, no. 2 (2008): 245–270.

404

Abhijit Banerjee and Sandra Sequeira, “Spatial Mismatches and Beliefs about the Job Search: Evidence from South Africa,” MIMEO, MIT, 2019.

405

Neha Dasgupta, “More Than 25 Million People Apply for Indian Railway Vacancies,” Reuters, March 29, 2018, https://www.reuters.com/article/us-india-unemployment-railways/more-than-25-million-people-apply-for-indian-railway-vacancies-idUSKBN1H524C

406

Frederico Finan, Benjamin A. Olken, and Rohini Pande, “The Personnel Economics of the States,” in Handbook of Field Experiments, vol. 2, eds. Abhijit Banerjee and Esther Duflo (Amsterdam: North Holland, 2017).

407

Ezra Vogel, Japan as Number One (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979), 153–154, 204–205, 159, 166.

408

Ernest Liu, “Industrial Policies in Production Networks,” working paper, 2019.

409

Albert Bollard, Peter J. Klenow, and Gunjan Sharma, “India’s Mysterious Manufacturing Miracle,” Review of Economic Dynamics 16, no. 1 (2013): 59–85.

410

Pierre-Richard Agénor and Otaviano Canuto, “Middle-Income Growth Traps,” Research in Economics 69, no. 4 (2015): 641–660, https://doi.org/10.1016/j.rie.2015.04.003

411

“Guidance Note for Surveillance under Article IV Consultation,” International Monetary Fund, 2015.

412

Фактически в Шри-Ланке смертность детей в возрасте до пяти лет в 2017 году была на уровне только 8,8 смертей на 1000 родившихся, что намного ниже, чем в Гватемале (27,6), но близко к значению этого показателя в Соединенных Штатах (6,6). “Mortality Rate, under-5 (per 1,000 Live Births),” World Bank Data, https://data.worldbank.org/indicator/SH.DYN.MORT?end=2017&locations=GT-LK-US&start=2009; “Maternal Mortality Rate (National Estimate per 100,000 Live Births).” World Bank Data, https://data.worldbank.org/indicator/SH.STA.MMRT.NE?end=2017&locations=GT-LK-US&start=2009; “Mortality Rate, Infant (per 1,000 Live Births),” World Bank Data, https://data.worldbank.org/indicator/SP.DYN.IMRT.IN?end=2017&locations=GT-LK-US&start=2009

413

“Mortality Rate, under-5 (per 1,000 Live Births),” World Bank Data, https://data.worldbank.org/indicator/SH.DYN.MORT?end=2017&locations=GT-LK-US&start=2009

414

Taz Hussein, Matt Plummer, and Bill Breen (for the Stanford Social Innovation Review), “How Field Catalysts Galvanise Social Change,” SocialInnovationExchange.org, 2018, https://socialinnovationexchange.org/insights/how-field-catalysts-galvanise-social-change

415

Christian Lengeler, “Insecticide-Treated Bed Nets and Curtains for Preventing Malaria,” Cochrane Database of Systematic Reviews 2, no. 2 (2004), https://doi.org/10.1002/14651858.CD000363.pub2

416

Abhijit Banerjee and Esther Duflo, Poor Economics (New York: PublicAffairs, 2011).

417

Jessica Cohen and Pascaline Dupas, “Free Distribution or Cost-Sharing? Evidence from a Randomized Malaria Prevention Experiment,” Quarterly Journal of Economics 125, no. 1 (2010): 1–45.

418

“World Malaria Report 2017,” World Health Organization, 2017.

419

S. Bhatt, D. J. Weiss, E. Cameron, D. Bisanzio, B. Mappin, U. Dalrymple, K. Battle, C. L. Moyes, A. Henry, P. A. Eckhoff, E. A. Wenger, O. Briët, M. A. Penny, T. A. Smith, A. Bennett, J. Yukich, T. P. Eisele, J. T. Griffin, C. A. Fergus, M. Lynch, F. Lindgren, J. M. Cohen, C. L. J. Murray, D. L. Smith, S. I. Hay, R. E. Cibulskis, and P. W. Gething, “The Effect on Malaria Control on Plasmodium falciparum in Africa between 2000 and 2015,” Nature 526 (2015): 207–211, https://doi.org/10.1038/nature15535

420

William Easterly, “Looks like @JeffDSachs got it more right than I did on effectiveness of mass bed net distribution to fight malaria in Africa,” tweet, August 18, 2017, 11:04 a.m. (Похоже, что Джефф Сакс, а не я, оказался прав относительно эффективности массового распределения прикроватных сеток для борьбы с малярией в Африке.)

421

“Global Warming of 1.5 °C,” IPCC Special Report, Intergovernmental Panel on Climate Change, 2008, https://www.ipcc.ch/sr15/

422

Как утверждается в октябрьском докладе IPCC за 2018 год, «по оценкам, человеческая деятельность вызвала повышение глобальной средней температуры примерно на 1,0 °C по сравнению с доиндустриальными уровнями, с вероятным диапазоном от 0,8 °C до 1,2 °C. Глобальное потепление, вероятно, достигнет 1,5 °C между 2030 и 2052 годами, если оно будет продолжать увеличиваться нынешними темпами».

423

Выбросами углекислого газа и его эквивалентов называют выбросы парниковых газов (СО₂, метана и так далее), которые выражаются в общей единице путем преобразования определенного количества других газов в эквивалентное количество CO₂, обладающее тем же воздействием на глобальное потепление. Например, один миллион метрических тонн метана составляет 25 миллионов метрических тонн CO₂е.

424

Lucas Chancel and Thomas Piketty, “Carbon and Inequality: from Kyoto to Paris,” report, Paris School of Economics, 2015, http://piketty.pse.ens.fr/files/ChancelPiketty2015.pdf

425

Robin Burgess, Olivier Deschenes, Dave Donaldson, and Michael Greenstone, “Weather, Climate Change and Death in India,” LSE working paper, 2017, http://www.lse.ac.uk/economics/Assets/Documents/personal-pages/robin-burgess/weather-climate-change-and-death.pdf

426

Orley C. Ashenfelter and Karl Storchmann, “Measuring the Economic Effect of Global Warming on Viticulture Using Auction, Retail, and Wholesale Prices,” Review of Industrial Organization 37, no. 1 (2010): 51–64.

427

Joshua Graff Zivin and Matthew Neidell, “Temperature and the Allocation of Time: Implications for Climate Change,” Journal of Labor Economics 32, no. 1 (2014): 1–26.

428

Joshua Goodman, Michael Hurwitz, Jisung Park, and Jonathan Smith, “Heat and Learning,” NBER Working Paper 24639, 2018.

429

Achyuta Adhvaryu, Namrata Kala, and Anant Nyshadham, “The Light and the Heat: Productivity Co-benefits of Energy-saving Technology,” NBER Working Paper 24314, 2018.

430

Melissa Dell, Benjamin F. Jones, and Benjamin A. Olken, “What Do We Learn from the Weather? The New Climate-Economy Literature,” Journal of Economic Literature 52, no. 3 (2014): 740–798.

431

Olivier Deschenes and Michael Greenstone, “Climate Change, Mortality, and Adaptation: Evidence from Annual Fluctuations in Weather in the US,” American Economic Journal: Applied Economics, 3 no. 4 (2011): 152–185.

432

Robin Burgess, Olivier Deschenes, Dave Donaldson and Michael Greenstone, “Weather, Climate Change and Death in India,” LSE working paper, 2017, http://www.lse.ac.uk/economics/Assets/Documents/personal-pages/robin-burgess/weather-climate-change-and-death.pdf

433

Melissa Dell, Benjamin F. Jones, and Benjamin A. Olken, “What Do We Learn from the Weather? The New Climate-Economy Literature,” Journal of Economic Literature 52, no. 3 (2014): 740–798.

434

Nihar Shah, Max Wei, Virginie Letschert, and Amol Phadke, “Benefits of Leapfrogging to Superefficiency and Low Global Warming Potential Refrigerants in Room Air Conditioning,” U.S. Department of Energy: Ernest Orlando Lawrence Berkeley National Laboratory Technical Report, 2015, https://eta.lbl.gov/publications/benefits-leap frogging-superefficiency

435

Maximilian Auffhammer and Catherine Wolfram, “Powering Up China: Income Distributions and Residential Electricity Consumption,” American Economic Review: Papers & Proceedings 104, no. 5 (2014): 575–580.

436

Nicholas Stern, The Economics of Climate Change: The Stern Review (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006).

437

Daron Acemoglu, Philippe Aghion, Leonardo Bursztyn, and David Hemous, “The Environment and Directed Technical Change,” American Economic Review 102, no. 1 (2012): 131–166.

438

Daron Acemoglu and Joshua Linn, “Market Size in Innovation: Theory and Evidence from the Pharmaceutical Industry,” Quarterly Journal of Economics 119, no. 3 (2004): 1049–1090.

439

Hannah Choi Granade et al., “Unlocking Energy Efficiency in the U.S. Economy,” executive summary,” McKinsey & Company, 2009, https://www.mckinsey.com/~/media/mckinsey/dotcom/client_service/epng/pdfs/unlocking%20energy%20efficiency/us_energy_efficiency_exc_summary.ashx

440

“Redrawing the Energy-Climate Map,” technical report, International Energy Agency, 2013, https://www.iea.org/publications/freepublications/publication/WEO_Special_Report_2013_Redrawing_the_Energy_Climate_Map.pdf

441

Meredith Fowlie, Michael Greenstone, and Catherine Wolfram, “Do Energy Efficiency Investments Deliver? Evidence from the Weatherization Assistance Program,” Quarterly Journal of Economics 133, no. 3 (2018): 1597–1644.

442

Nicholas Ryan, “Energy Productivity and Energy Demand: Experimental Evidence from Indian Manufacturing Plants,” NBER Working Paper 24619, 2018.

443

Meredith Fowlie, Catherine Wolfram, C. Anna Spurlock, Annika Todd, Patrick Baylis, and Peter Cappers, “Default Effects and Follow-on Behavior: Evidence from an Electricity Pricing Program,” NBER Working Paper 23553, 2017

444

Hunt Allcott and Todd Rogers, “The Short-Run and Long-Run Effects of Behavioral Interventions: Experimental Evidence from Energy Conservation,” American Economic Review 104, no. 10 (2014): 3003–3037.

445

David Atkin, “The Caloric Costs of Culture: Evidence from Indian Migrants,” American Economic Review 106, no. 4 (2016): 1144–1181.

446

Проведенное в Бангладеш исследование показало, что участники эксперимента, которых несколько недель стимулировали мыть руки перед едой, сохранили эту привычку и тогда, когда стимулирование закончилось. Более того, люди, предупрежденные о том, что они получат стимулы в будущем, начали мыть руки в ожидании программы, чтобы подготовиться. Hussam, Reshmaan, Atonu Rabbani, Giovanni Regianni, and Natalia Rigol, “Habit Formation and Rational Addiction: A Field Experiment in Handwashing,” Harvard Business School BGIE Unit Working Paper 18-030, 2017.

447

Avraham Ebenstein, Maoyong Fan, Michael Greenstone, Guojun He, and Maigeng Zhou, “New Evidence on the Impact of Sustained Exposure to Air Pollution on Life Expectancy from China’s Huai River Policy,” PNAS 114, no. 39 (2017): 10384–10389

448

WHO Global Ambient Air Quality Database (update 2018), https://www.who.int/airpollution/data/cities/en/

449

Umair Irfan, “How Delhi Became the Most Polluted City on Earth,” Vox, November 25, 2017.

450

“The Lancet Commission on Pollution and Health,” Lancet 391 (2017): 462–512.

451

“The Lancet: Pollution Linked to Nine Million Deaths Worldwide in 2015, Equivalent to One in Six Deaths,” Lancet, public release, 2018.

452

Achyuta Adhvaryu, Namrata Kala, and Anant Nyshadham, “Management and Shocks to Worker Productivity: Evidence from Air Pollution Exposure in an Indian Garment Factory,” IGC working paper, 2016, https://www.theigc.org/wp-content/uploads/2017/01/Adhvaryu-et-al-2016-Working-paper.pdf

453

Tom Y. Chang, Joshua Graff Zivin, Tal Gross, and Matthew Neidell, “The Effect of Pollution on Worker Productivity: Evidence from Call Center Workers in China,” American Economic Journal: Applied Economics 11, no. 1 (2019): 151–172.

454

Недолгое время действовало правило «четное-нечетное», когда в четные дни на улицы допускались автомобили с номерными знаками, заканчивающимися четными числами, а в нечетные – наоборот. Это ограничение привело к снижению содержания твердых частиц в воздухе, но было отменено в результате сговора элит и экспертов по окружающей среде, предлагавших «лучшие» планы. Michael Greenstone, Santosh Harish, Rohini Pande, and Anant Sudarshan, “The Solvable Challenge of Air Pollution in India,” in India Policy Forum volume conference volume 2017 (New Delhi: Sage Publications, 2017).

455

Kevin Mortimer et al., “A Cleaner-Burning Biomass-Fuelled Cookstove Intervention to Prevent Pneumonia in Children under 5 Years Old in Rural Malawi (the Cooking and Pneumonia Study): A Cluster Randomised Controlled Trial,” Lancet 389, no. 10065 (2016): 167–175.

456

Theresa Beltramo, David L. Levine, and Garrick Blalock, “The Effect of Marketing Messages, Liquidity Constraints, and Household Bargaining on Willingness to Pay for a Nontraditional Cook-stove,” Center for Effective Global Action Working Paper Series No. 035, 2014; Theresa Beltramo, Garrick Blalock, David I. Levine, and Andres M. Simons, “Does Peer Use Influence Adoption of Efficient Cookstoves? Evidence from a Randomized Controlled Trial in Uganda,” Journal of Health Communication: International Perspectives 20 (2015): 55–66; David I. Levine, Theresa Beltramo, Garrick Blalock, and Carolyn Cotterman, “What Impedes Efficient Adoption of Products? Evidence from Randomized Variation of Sales Offers for Improved Cookstoves in Uganda,” Journal of the European Economic Association 16, no. 6 (2018): 1850–1880; Ahmed Mushfiq Mobarak, Puneet Dwivedi, Robert Bailis, Lynn Hildemann, and Grant Miller, “Low Demand for Nontraditional Cookstove Technology,” Proceedings of the National Academy of Sciences 109, no. 27 (2012): 10815–10820.

457

Rema Hanna, Esther Duflo, and Michael Greenstone, “Up in Smoke: The Influence of Household Behavior on the Long-Run Impact of Improved Cooking Stoves,” American Economic Journal: Economic Policy 8, no. 1 (2016): 80–114.

458

Abhijit V. Banerjee, Selvan Kumar, Rohini Pande, and Felix Su, “Do Voters Make Informed Choices? Experimental Evidence from Urban India,” working paper, 2010.

459

Kurt Vonnegut, Player Piano (New York: Charles Scribner’s Sons, 1952); Курт Воннегут, Механическое пианино (Москва: АСТ, 2016).

460

Kurt Vonnegut, God Bless You, Mr. Rosewater (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1965); Курт Воннегут, Дай вам Бог здоровья, мастер Розуотер, или Не мечите бисера перед свиньями (Санкт-Петербург: Кристалл, 2001).

461

Erik Brynjolfsson and Andrew McAfee, The Second Machine Age (New York: W. W. Norton & Company, 2014); Эрик Бриньолфсон и Эндрю Макафи, Вторая эра машин: работа, прогресс и процветание в эпоху новейших технологий (Москва: АСТ, 2017).

462

David H. Autor, “Why Are There Still So Many Jobs? The History and Future of Workplace Automation,” Journal of Economic Perspectives 29, no. 3 (2015): 3–30.

463

Ellen Fort, “Robots Are Making $6 Burgers in San Francisco,” Eater San Francisco, June, 21, 2018.

464

Michael Chui, James Manyika, and Mehdi Miremadi, “How Many of Your Daily Tasks Could Be Automated?” Harvard Business Review, December 14, 2015 and “Four Fundamentals of Business Automation,” McKinsey Quarterly, November 2016, https://www.mckinsey.com/business-functions/digital-mckinsey/our-insights/four-fundamentals-of-workplace-automation

465

“Automation, Skills Use and Training,” Organisation for Economic Co-operation and Development Library, https://www.oecd-ilibrary.org/employment/automation-skills-use-and-training_2e2f 4eea-en.

466

“Robots and Artificial Intelligence,” Chicago Booth: The Initiative on Global Markets, IGM Forum, June 30, 2017.

467

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016).

468

Databases, Tables, and Calculators by Subject, Series LNS14000000, Bureau of Labor Statistics, https://data.bls.gov/timeseries/lns14000000

469

Robert Gordon, The Rise and Fall of American Growth (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016); “Labor Force Participation Rate, Total (% total population ages 15+) (national estimate),” World Bank Open Data, https://data.worldbank.org/indicator/SL.TLF.CACT.NE.ZS?locations =US

470

Daron Acemoglu and Pascual Restrepo, “Artificial Intelligence, Automation and Work,” NBER Working Paper 24196, 2018.

471

N. F. R. Crafts and Terence C. Mills, “Trends in Real Wages in Britain 1750–1913,” Explorations in Economic History 31, no. 2 (1994): 176–194.

472

Robert Fogel and Stanley Engerman, Time on the Cross (New York: W. W. Norton & Company, 1974).

473

Daron Acemoglu and Pascual Restrepo, “Robots and Jobs: Evidence from United States Labor Markets,” NBER Working Paper 23285, 2017.

474

Daron Acemoglu and Pascual Restrepo, “The Race Between Machine and Man: Implications of Technology for Growth, Factor Shares and Employment,” NBER Working Paper 22252, 2017.

475

David Autor, “Work of the Past, Work of the Future,” Richard T. Ely Lecture, American Economic Association: Papers and Proceedings, 2019.

476

Daron Acemoglu and Pascual Restrepo, “Artificial Intelligence, Automation and Work,” NBER Working Paper 24196, 2018.

477

Daron Acemoglu and Pascual Restrepo, “Artificial Intelligence, Automation and Work,” NBER Working Paper 24196, 2018.

478

Ibid.

479

Aaron Smith and Monica Anderson, “Americans’ Attitudes towards a Future in Which Robots and Computers Can Do Many Human Jobs,” Pew Research Center, October 4, 2017, http://www.pew internet.org/2017/10/04/americans-attitudes-toward-a-future-in-which-robots-and-computers-can-do-many-human-jobs/

480

Например, Жан Тироль и Оливье Бланшар доказывали, что на самом деле неопределенность в исходе увольнения может усугубить безработицу (Olivier Blanchard and Jean Tirole, “The Optimal Design of Unemployment Insurance and Employment Protection. A First Pass,” NBER Working Paper 10443, 2004.) Однако не похоже, что в тех европейских странах, где защита занятости был ослаблена, безработица ниже. В целом кажется, что взаимосвязь здесь отсутствует: Giuseppe Bertola, “Labor Market Regulations: Motives, Measures, Effects,” International Labor Organization, Conditions of Work and Employment Series No. 21, 2009.

481

Kevin J. Delaney, “The Robot That Takes Your Job Should Pay Taxes, Says Bill Gates,” Quartz, February 17, 2017, https://qz.com/911968/bill-gates-the-robot-that-takes-your-job-should-pay-taxes/

482

“European Parliament Calls for Robot Law, Rejects Robot Tax,” Reuters, February 16, 2017, https://www.reuters.com/article/us-europe-robots-lawmaking/european-parliament-calls-for-robot-law-rejects-robot-tax-idUSKBN15V2KM

483

Ryan Abbott and Bret Bogenschneider, “Should Robots Pay Taxes? Tax Policy in the Age of Automation,” Harvard Law & Policy Review 12 (2018).

484

John DiNardo, Nicole M. Fortin, and Thomas Lemieux, “Labor Market Institutions and Distribution of Wages, 1973–1990: A Semiparametric Approach,” Econometrica 64, no. 5 (1996): 1001–1044; David Card, “The Effect of Unions on the Structure of Wages: A Longitudinal Analysis,” Econometrica 64, no. 4 (1996): 957–979; Richard B. Freeman, “How Much Has Deunionization Contributed to the Rise of Male Earnings Inequality?” in eds. Sheldon Danziger and Peter Gottschalk Uneven Tides: Rising Income Inequality in America (New York: Russell Sage Foundation, 1993), 133–163.

485

См.: “UK Public Spending Since 1900,” https://www.ukpublicspend ing.co.uk/past_spending

486

John Kenneth Galbraith. “Recession Economics.” New York Review of Books, February 4, 1982.

487

Facundo Alvaredo, Lucas Chancel, Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Gabriel Zucman, “World Inequality Report 2018: Executive Summary,” Wid.World, 2017, https://wir2018.wid.world/files/download/wir2018-summary-english.pdf

488

“United Kingdom,” World Inequality Database, Wid.World, https://wid.world/country/united-kingdom/

489

Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Stefanie Stantcheva, “Optimal Taxation of Top Labor Incomes: A Tale of Three Elasticities,” American Economic Journal: Economic Policy 6, no. 1 (2014): 230–271, DOI: 10.1257/pol.6.1.230.

490

Facundo Alvaredo, Lucas Chancel, Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Gabriel Zucman, “World Inequality Report 2018,” https://wir2018.wid.world/files/download/wir2018-full-report-english.pdf

491

David Autor, “Work of the Past, Work of the Future,” Richard T. Ely Lecture, American Economic Review: Papers and Proceedings, 2019.

492

David Autor, David Dorn, Lawrence F. Katz, Christina Patterson, and John Van Reenen, “The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms,” NBER Working Paper 23396, issued in May 2017, DOI: 10.3386/w2339.

493

Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, trans. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Томас Пикетти, Капитал в XXI веке (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2016).

494

World Bank Data, https://data.worldbank.org/indicator/ne.trd.gnfs.zs

495

Claudia Goldin and Lawrence F. Katz, The Race between Education and Technology (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010).

496

Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, trans. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Томас Пикетти, Капитал в XXI веке (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2016).

497

David Autor, David Dorn, Lawrence F. Katz, Christina Patterson, and John Van Reenen, “The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms,” NBER Working Paper 23396 10.3386/w2339, 2017.

498

Jason Furman and Peter Orszag, “Slower Productivity and Higher Inequality: Are They Related?” Peterson Institute for International Economics Working Paper 18-4, 2018.

499

Jae Song, David J Price, Fatih Guvenen, Nicholas Bloom, Till von Wachter, “Firming Up Inequality,” Quarterly Journal of Economics, Volume 134, no. 1 (2019): 1–50, https://doi.org/10.1093/qje/qjy025

500

Sherwin Rosen, “The Economics of Superstars,” American Economic Review 71, no. 5 (1981): 845–58.

501

Xavier Gabaix and Augustin Landier, “Why Has CEO Pay Increased So Much?” Quarterly Journal of Economics 123, no. 1 (2008): 49–100.

502

Facundo Alvaredo, Lucas Chancel, Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Gabriel Zucman, “World Inequality Report 2018,” Wid.World, 2017, https://wir2018.wid.world/files/download/wir2018-full-report-english.pdf

503

World Inequality Database, Wid.World, https://www.wid.world

504

Robin Greenwood and David Scharfstein, “The Growth of Finance,” Journal of Economic Perspectives 27, no. 2 (2013): 3 –28.

505

Thomas Philippon and Ariell Reshef, “Wages and Human Capital in the U.S. Finance Industry: 1909–2006,” Quarterly Journal of Economics 127, no. 4 (2012): 1551–1609.

506

Brian Bell and John Van Reenen, “Bankers’ Pay and Extreme Wage Inequality in the UK,” CEP Special Report, 2010.

507

Jon Bakija, Adam Cole, and Bradley T. Heim, “Jobs and Income Growth of Top Earners and the Causes of Changing Income Inequality: Evidence from U.S. Tax Return Data,” working paper, Williams College, 2012, https://web.williams.edu/Economics/wp/BakijaCole HeimJobsIncomeGrowthTopEarners.pdf

508

Bertrand Garbinti, Jonathan Goupille-Lebret, and Thomas Piketty, “Income Inequality in France, 1900–2014: Evidence from Distributional National Accounts (DINA),” WID.world Working Paper Series No. 2017/4, 2017.

509

Olivier Godechot, “Is Finance Responsible for the Rise in Wage Inequality in France?” Socio-Economic Review 10, no. 3 (2012): 447–470.

510

Eugene F. Fama and Kenneth R. French, “Luck Versus Skill in the Cross-Section of Mutual-Fund Returns,” Journal of Finance 65, no. 5 (2010): 1915–1947.

511

Thomas Philippon and Ariell Reshef, “Wages and Human Capital in the U.S. Finance Industry: 1909–2006, Quarterly Journal of Economics 127, no. 4 (2012): 1551–1609.

512

Robin Greenwood and David Scharfstein, “The Growth of Finance,” Journal of Economic Perspectives 27, no. 2 (2013): 3–28.

513

Claudia Goldin and Lawrence F. Katz, “Transitions: Career and Family Life Cycles of the Educational Elite,” American Economic Review 98, no. 2 (2008): 363–369.

514

Marianne Bertrand and Sendhil Mullainathan, “Are CEO’s Rewarded for Luck? The Ones Without Principals Are,” Quarterly Journal of Economics 116, no. 3 (2001): 901–932.

515

Шарфштейн и Гринвуд показали, что в большинстве континентальных европейских стран доля финансов в экономике либо не сильно выросла в 1990-е и 2000-е годы, либо даже снизилась. См.: Robin Greenwood and David Scharfstein, “The Growth of Finance,” Journal of Economic Perspectives 27, no. 2 (2013): 3–28.

516

Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, trans. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 550–551; Томас Пикетти, Капитал в XXI веке (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2016), 434–435; Emmanuel Saez and Gabriel Zucman, “Alexandria Ocasio-Cortez’s Idea Is Not about Soaking the Rich,” https://www.nytimes.com/2019/01/22/opinion/ocasio-cortez-taxes.html

517

Thomas Piketty, Emmanuel Saez, and Stefanie Stantcheva, “Optimal Taxation of Top Labor Incomes: A Tale of Three Elasticities,” American Economic Journal: Economic Policy 6, no. 1 (2014): 230–271.

518

Maury Brown, “It’s Time to Blowup the Salary Cap Systems in the NFL, NBA, and NHL,” Forbes, March 10, 2015, https://www.forbes.com/sites/maurybrown/2015/03/10/its-time-to-blowup-the-salary-cap-systems-in-the-nfl-nba-and-nhl/#1e35ced969b3

519

Наше обсуждение в этом и следующем разделах в значительной степени опирается на работы Тома Пикетти, Эммануэля Саэса и Габриэля Зукмана. Читателю, который хочет углубиться в рассматриваемые проблемы, рекомендуется прочитать: Thomas Piketty, Capital in the Twentieth Century, trans. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Томас Пикетти, Капитал в XXI веке (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2016); Gabriel Zucman, The Hidden Wealth of Nations (Chicago: University of Chicago Press, 2015); Emmanuel Saez and Gabriel Zucman, The Triumph of Injustice (New York: W. W. Norton, 2019).

520

Emmanuel Saez, Joel Slemrod, and Seth H. Giertz, “The Elasticity of Taxable Income with Respect to Marginal Tax Rates: A Critical Review,” Journal of Economic Literature 50, no. 1 (2012): 3–50.

521

Винсент Ломбарди (1913–1970) – знаменитый в США тренер по американскому футболу. – Прим. пер.

522

Pian Shu, “Career Choice and Skill Development of MIT Graduates: Are the ‘Best and Brightest’ Going into Finance?” Harvard Business School Working Paper 16-067, 2017.

523

David Autor, “Skills, Education, and the Rise of Earnings Inequality among the ‘Other 99 Percent,’” Science 344, no. 6168 (2014): 843–851.

524

Henrik J. Kleven, Camille Landais, and Emmanuel Saez. 2013. “Taxation and International Migration of Superstars: Evidence from the European Football Market,” American Economic Review 103, no. 5: 1892–1924.

525

Annette Alstadsæter, Niels Johannesen, and Gabriel Zucman, “Tax Evasion and Inequality,” NBER Working Paper 23772, 2018.

526

Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, trans. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Томаc Пикетти, Капитал в XXI веке (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2016).

527

Ibid.; там же.

528

Отметим также, что инвестиционный доход в любом случае облагается налогом по более низкой ставке. Альтернативой налогу на богатство было бы налогообложение инвестиционного дохода, даже если он не распределяется, но учесть этот доход технически очень трудно.

529

Ben Casselman and Jim Tankersly, “Democrats Want to Tax the Wealthy. Many Voters Agree.” New York Times, February 19, 2019, https://www.nytimes.com/2019/02/19/business/economy/wealth-tax-elizabeth-warren.html

530

H. J. Kleven, Knudsen, M. B., Kreiner, C. T., Pedersen, S. and E. Saez, “Unwilling or Unable to Cheat? Evidence from a Tax Audit Experiment in Denmark,” Econometrica 79 (2011): 651–692, doi:10.3982/ECTA9113.

531

Gabriel Zucman, “Sanctions for Offshore Tax Havens, Transparency at Home,” New York Times, April 7, 2016; Gabriel Zucman, “The Desperate Inequality behind Global Tax Dodging,” Guardian, November 8, 2017.

532

Henrik Jacobsen Kleven, Camille Landais, Emmanuel Saez, and Esben Schultz, “Migration and Wage Effects of Taxing Top Earners: Evidence from the Foreigners’ Tax Scheme in Denmark,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 1 (2013): 333–78.

533

Ben Casselman and Jim Tankersly, “Democrats Want to Tax the Wealthy. Many Voters Agree,” New York Times, February 19, 2019, https://www.nytimes.com/2019/02/19/business/economy/wealth-tax-elizabeth-warren.html

534

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

535

Erzo F. P. Luttmer, “Neighbors as Negatives: Relative Earnings and Well-Being,” Quarterly Journal of Economics 120, no. 3 (2005): 963–1002.

536

Ricardo Perez-Truglia, “The Effects of Income Transparency on Well-Being: Evidence from a Natural Experiment,” NBER Working Paper 25622, 2019.

537

Leonardo Bursztyn, Bruno Ferman, Stefano Fiorin, Martin Kanz, Gautam Rao, “Status Goods: Experimental Evidence from Platinum Credit Cards,” Quarterly Journal of Economics 133, no. 3 (2018): 1561–1595, https://doi.org/10.1093/qje/qjx048

538

Alberto Alesina, Stefanie Stantcheva, and Edoardo Teso, “Intergenerational Mobility and Preferences for Redistribution,” American Economic Review 108, no. 2 (2018): 521–554.

539

Ibid.

540

Ibid.

541

Anne Case and Angus Deaton, “Rising Midlife Morbidity and Mortality, US Whites,” Proceedings of the National Academy of Sciences, December 2015, 112 (49) 15078–15083; DOI:10.1073/pnas.1518393112; Anne Case and Angus Deaton, “Mortality and Morbidity in the 21st Century,” Brookings Papers on Economic Activity, 2017.

542

Tamara Men, Paul Brennan, and David Zaridze, “Russian Mortality Trends for 1991–2001: Analysis by Cause and Region,” BMJ: British Medical Journal 327, no. 7421 (2003): 964–966.

543

Anne Case and Angus Deaton, “Mortality and Morbidity in the 21st Century,” Brookings Papers on Economic Activity, 2017.

544

Alberto Alesina, Stefanie Stantcheva, and Edoardo Teso, “Intergenerational Mobility and Preferences for Redistribution,” American Economic Review 108, no. 2 (2018): 521–554.

545

Emily Breza, Supreet Kaur, and Yogita Shamdasani, “The Morale Effects of Income Inequality.” Quarterly Journal of Economics 133, no.2 (2017): 611–663.

546

David Autor, David Dorn, Gordon Hansen, and Kaveh Majlesi, “Importing Political Polarization. The Electoral Consequences of Rising Trade Exposure,” NBER Working Paper 22637, September 2016, revised December 2017.

547

“Revenue Statistics 2018 Tax Revenue Trends in the OECD,” Organisation for Economic Co-operation and Development, December 5, 2018, https://www.oecd.org/tax/tax-policy/revenue-statistics-highlights-brochure.pdf

548

Emmanuel Saez and Gabriel Zucman to Elizabeth Warren, January 18, 2019, http://gabriel-zucman.eu/files/saez-zucman-wealthtax-warren.pdf

549

Ben Casselman and Jim Tankersly, “Democrats Want to Tax the Wealthy. Many Voters Agree,” New York Times, February 19, 2019, https://www.nytimes.com/2019/02/19/business/economy/wealth-tax-elizabeth-warren.html

550

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

551

Цит. по: Conservatives Betrayed: How George W. Bush and Other Big Government Republicans Hijacked the Conservative Cause, by Richard A. Viguerie (Los Angeles: Bonus Books, 2006), 46.

552

Emmanuel Saez, Joel Slemrod, and Seth H. Giertz, “The Elasticity of Taxable Income with Respect to Marginal Tax Rates: A Critical Review,” Journal of Economic Literature 50, no. 1 (2012): 3–50.

553

Isabel Z. Martinez, Emmanuel Saez, and Michael Seigenthaler, “Intertemporal Labor Supply Substitution? Evidence from the Swiss Income Tax Holidays,” NBER Working Paper 24634, 2018.

554

Emmanuel Saez, Joel Slemrod, and Seth H. Giertz, “The Elasticity of Taxable Income with Respect to Marginal Tax Rates: A Critical Review,” Journal of Economic Literature 50, no. 1 (2012): 3–50.

555

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

556

Ronald Reagan, Inaugural Address, Washington, DC, 1981.

557

Alberto Alesina, Stefanie Stantcheva, and Edoardo Teso, “Intergenerational Mobility and Preferences for Redistribution,” American Economic Review 108, no. 2 (2018): 521–554.

558

Anju Agnihotri Chaba, “Sustainable Agriculture: Punjab Has a New Plan to Move Farmers Away from Water-Guzzling Paddy,” Indian Express, March 28, 2018, https://indianexpress.com/article/india/sustainable-agriculture-punjab-has-a-new-plan-to-move-farmers-away-from-water-guzzling-paddy-5064481/

559

“Which States Rely Most on Federal Aid?” Tax Foundation, https://taxfoundation.org/states-rely-most-federal-aid/

560

Среди часто цитируемых высказываний Милтона Фридмана, вдохновлявшего поколения экономистов, особую популярность в Twitter и во всех онлайн-сборниках приобрело следующее изречение: «Великие достижения цивилизации пришли не из правительственных бюро». Но затем Фридман продолжает: «Эйнштейн не создавал свою теорию по приказу бюрократа». Выбор этого примера особенно странен. Эйнштейн сам был бюрократом (в швейцарском патентном бюро), когда проводил свои ранние исследования, и если бы он не сделал то, что сделал, то его деятельность была бы ярким примером расточительства в правительстве. Milton Friedman Quotes, BrainyQuote.com, BrainyMedia Inc., 2019, https://www.brainyquote.com/quotes/milton_friedman_412621

561

Abhijit Banerjee, Rema Hanna, Jordan Kyle, Benjamin A. Olken, and Sudarno Sumarto, “Tangible Information and Citizen Empowerment: Identification Cards and Food Subsidy Programs in Indonesia,” Journal of Political Economy 126, no. 2 (2018): 451–491.

562

Karthik Muralidharan and Venkatesh Sundararaman, “The Aggregate Effect of School Choice: Evidence from a Two-Stage Experiment in India,” Quarterly Journal of Economics 130, no. 3 (2015): 1011–1066.

563

Luc Behaghel, Bruno Crépon, and Marc Gurgand, “Private and Public Provision of Counseling to Job Seekers: Evidence from a Large Controlled Experiment,” American Economic Journal: Applied Economics 6, no. 4 (2014): 142–174.

564

Mauricio Romero, Justin Sandefur and Wayne Sandholtz, “Outsourcing Service Delivery in a Fragile State: Experimental Evidence from Liberia,” working paper, ITAM, https://www.dropbox.com/s/o82lfb6tdffedya/MainText.pdf?dl=0

565

Finlay Young, “What Will Come of the More Than Me Rape Scandal?” ProPublica, May 3, 2019, https://www.pro publica.org/article/more-than-me-liberia-rape-scandal

566

Oriana Bandiera, Andrea Prat, and Tommaso Valletti, “Active and Passive Waste in Government Spending: Evidence from a Policy Experiment,” American Economic Review 99, no. 4 (2009): 1278–1308.

567

Abhijit Banerjee, Rema Hanna, Jordan Kyle, Benjamin A. Olken, and Sudarno Sumarto, “Tangible Information and Citizen Empowerment: Identification Cards and Food Subsidy Programs in Indonesia,” Journal of Political Economy 126, no. 2 (2018): 451–491.

568

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

569

Alain Cohn, Ernst Fehr, and Michel Andre Marechal, “Business Culture and Dishonesty in the Banking Industry,” Nature 516: (2014) 86–89.

570

Reman Hanna and Shing-Yi Wang, “Dishonesty and Selection into Public Service: Evidence from India,” American Economic Journal: Economic Policy 9 no. 3 (2017): 262–290.

571

Sebastian Baufort, Nikolaj Harmon, Frederik Hjorth, and Asmus Leth Olsen et al., “Dishonesty and Selection into Public Service in Denmark: Who Runs the World’s Least Corrupt Public Sector?” Discussion Papers 15–12, University of Copenhagen, Department of Economics, 2015.

572

Oriana Bandiera, Michael Carlos Best, Adnan Khan, and Andrea Prat, “Incentives and the Allocation of Authority in Organizations: A Field Experiment with Bureaucrats,” CEP/DOM Capabilities, Competition and Innovation Seminars, London School of Economics, London, May 24, 2018.

573

Clay Johnson and Harper Reed, “Why the Government Never Gets Tech Right,” New York Times, October 24, 2013, https://www.nytimes.com/2013/10/25/opinion/getting-to-the-bottom-of-healthcaregovs-flop.html?_r=0.

574

Окружные бандиты (Beltway bandits) – американское идиоматическое выражение, означающее лоббистские организации, офисы которых находятся в Вашингтоне (то есть внутри столичной окружной автомобильной дороги). – Прим. пер.

575

Bertrand Garbinti, Jonathan Goupille-Lebret, and Thomas Piketty, “Income Inequality in France, 1900–2014: Evidence from Distributional National Accounts (DINA),” Journal of Public Economics 162 (2018): 63–77.

576

Thomas Piketty and Nancy Qian, “Income Inequality and Progressive Income Taxation in China and India, 1986–2015,” American Economic Journal: Applied Economics 1 no. 2 (2009): 53–63, DOI: 10.1257/app.1.2.53.

577

World Inequality Database, https://wid.world/country/india/ and https://wid.world/country/china/

578

Luis Felipe López-Calva and Nora Lustig, Declining Inequality in Latin America: A Decade of Progress? (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2010), 1–24.

579

Santiago Levy, Progress Against Poverty: Sustaining Mexico’s PROGRESA-Oportunidades Program (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2006).

580

Quid pro quo («то за это» – лат.) – фразеологизм, обычно используемый в значении «услуга за услугу». – Прим. пер.

581

Различные аспекты эксперимента Progresa были рассмотрены в десятках исследований, а впервые в следующем препринте: Paul J. Gertler and Simone Boyce, “An Experiment in Incentive-Based Welfare: The Impact of Progresa on Health in Mexico,” working paper, 2003. Обзор этого и последующих экспериментов см. в: Conditional Cash Transfers: Reducing Present and Future Poverty, ed. Ariel Fizsbein and Norbert Schady, http://documents.worldbank.org/curated/en/914561468314712643/Conditional-cash-transfers-reducing-present-and-future-poverty

582

World Inequality data base, https://wid.world/country/colombia, https://wid.world/country/chile, https://wid.world/country/brazil

583

Высказывание Латисии Анимас, которая возглавляет новую программу. Benjamin Russell, “What AMLO’s Anti-Poverty Overhaul Says About His Government,” Americas Quarterly, February 26, 2019, https://www.americasquarterly.org/content/what-amlos-anti-poverty-overhaul-says-about-his-government

584

David Raul Perez Coady and Hadid Vera-Llamas, “Evaluating the Cost of Poverty Alleviation Transfer Programs: An Illustration Based on PROGRESA in Mexico,” IFRPI discussion paper, http://ebrary.ifpri.org/utils/getfile/collection/p15738coll2/id/60365/filename/60318.pdf. См. также: Natalia Caldes, David Coady, and John A. Maluccio, “The Cost of Poverty Alleviation Transfer Programs: A Comparative Analysis of Three Programs in Latin America,” World Development 34, no. 5 (2006): 818–837.

585

Florencia Devoto, Esther Duflo, Pascaline Dupas, William Parienté, and Vincent Pons, “Happiness on Tap: Piped Water Adoption in Urban Morocco,” American Economic Journal: Economic Policy 4 no. 4 (2012): 68–99.

586

Maria Mini Jos, Rinku Murgai, Shrayana Bhattacharya, and Soumya Kapoor Mehta, “From Policy to Practice: How Should Social Pensions Be Scaled Up?” Economic and Political Weekly 50, no. 14 (2015): 60–67.

587

Sarika Gupta, “Perils of the Paperwork: The Impact of Information and Application Assistance on Welfare Program Take-Up in India,” Harvard University, November 2017, https://scholar.harvard.edu/files/sarikagupta/files/gupta_jmp_11_1.pdf

588

Esther Duflo, “The Economist as Plumber,” American Economic Review: Papers & Proceedings 107, no. 5 (2017): 1–26.

589

Amy Finkelstein and Matthew J. Notowidigdo, “Take-up and Targeting: Experimental Evidence from SNAP,” NBER Working Paper 24652, 2018.

590

Diane Whitmore Schanzenbach, “Experimental Estimates to the Barriers of Food Stamp Enrollment,” Institute for Research on Poverty Discussion Paper no. 1367-09, September 2009.

591

Bruno Tardieu, Quand un people parle: ATD, Quarte Monde, un combat radical contre la misère (Paris: Editions La Découverte, 2015).

592

Najy Benhassine, Florencia Devoto, Esther Duflo, Pascaline Dupas, and Victor Pouliquen, “Turning a Shove into a Nudge? A ‘Labeled Cash Transfer’ for Education,” American Economic Journal: Economic Policy 7, no. 3 (2015): 86–125.

593

Эти ключевые цифры приводятся Робертом Райхом в его обзоре двух книг об универсальном базовом доходе: https://www.nytimes.com/2018/07/09/books/review/annie-lowrey-give-people-money-andrew-yang-war-on-normal-people.html. Также их можно найти и в самих книгах: Annie Lowrey, Give People Money: How a Universal Basic Income Would End Poverty, Revolutionize Work, and Remake the World (New York: Crown, 2018); Andrew Yang, The War on Normal People: The Truth About America’s Disappearing Jobs and Why Universal Basic Income Is Our Future (New York: Hachette Books, 2018).

594

George Bernard Shaw, Pygmalion (London: Penguin Classics, 2013); Бернард Шоу, “Пигмалион”, в: Бернард Шоу, Избранные произведения (Москва: Панорама, 1993).

595

Map Descriptive of London Poverty 1898–1899, https://booth.lse.ac.uk/learn-more/download-maps/sheet9

596

Имеется в виду роман Стейнбека «Гроздья гнева» (1939). – Прим. пер.

597

“Radio Address to the Nation on Welfare Reform,” Ronald Reagan Presidential Library and Museum, https://www.reaganlibrary.gov/research/speeches/21586a

598

“Radio Address to the Nation on Welfare Reform,” Ronald Reagan Presidential Library and Museum, https://www.reaganlibrary.gov/research/speeches/21586a

599

Те читатели, которые хотят узнать больше, могут обратиться к обобщению этой литературы в следующих книгах: James P. Ziliak, “Temporary Assistance for Needy Families,” in Economics of Means-Tested Transfer Programs in the United States, vol. 1, ed. Robert A. Moffitt (National Bureau of Economic Research and University of Chicago Press, 2016), 303–393; Robert Moffitt “The Temporary Assistance for Needy Families Program,” in Means-Tested Transfer Programs in the U.S., ed. R. Moffitt (University of Chicago Press and NBER, 2003); Robert Moffitt, “The Effect of Welfare on Marriage and Fertility: What Do We Know and What Do We Need to Know?” in Welfare, the Family, and Reproductive Behavior, ed. R. Moffitt (Washington, DC: National Research Council, National Academy of Sciences Press, 1998).

600

Sibith Ndiaye (@SibithNdiaye), “Le Président? Toujours exigeant. Pas encore satisfait du discours qu’il prononcera demain au congrès de la Mutualité, il nous précise donc le brief! Au boulot!” tweet, June 12, 2018, 3:28 p.m., https://twitter.com/SibethNdiaye/status/1006664614619308033

601

“Expanding Work Requirements in Non-Cash Welfare Programs,” Council of Economic Advisors, July 2018, https://www.whitehouse.gov/wp-content/uploads/2018/07/Expanding-Work-Requirements-in-Non-Cash-Welfare-Programs.pdf

602

Shrayana Bhattacharya, Vanita Leah Falcao, and Raghav Puri, “The Public Distribution System in India: Policy Evaluation and Program Delivery Trends,” in The 1.5 Billion People Question: Food, Vouchers, or Cash Transfers? (Washington, DC: World Bank, 2017).

603

“Egypt to Raise Food Subsidy Allowance in Bid to Ease Pressure from Austerity,” Reuters, June 20, 2017, https://www.reuters.com/article/us-egypt-economy/egypt-to-raise-food-subsidy-allowance-in-bid-to-ease-pressure-from-austerity-idUSKBN19B2YW

604

Peter Timmer, Hastuti, and Sudarno Sumarto, “Evolution and Implementation of the Rastra Program in Indonesia,” in The 1.5 Billion People Question: Food, Vouchers, or Cash Transfers? (Washington, DC: World Bank, 2017).

605

Abhijit Banerjee, Rema Hanna, Jordan Kyle, Benjamin A. Olken, and Sudarno Sumarto, “Tangible Information and Citizen Empowerment: Identification Cards and Food Subsidy Programs in Indonesia,” Journal of Political Economy 126, no. 2 (2018): 451–491.

606

Reetika Khera, “Cash vs In-Kind Transfers: Indian Data Meets Theory,” Food Policy 46 (June 2014): 116–128, https://doi.org/10.1016/j.foodpol.2014.03.009

607

Ugo Gentilini, Maddalena Honorati, and Ruslan Yemtsov, “The State of Social Safety Nets 2014 (English),” World Bank Group, 2014, http://documents.worldbank.org/curated/en/302571468320707386/The-state-of-social-safety-nets-2014

608

Abhijit V. Banerjee, “Policies for a Better Fed World,” Review of World Economics 152, no. 1 (2016): 3–17.

609

David K. Evans and Anna Popova “Cash Transfers and Temptation Goods,” Economic Development and Cultural Change 65, no. 2 (2917), 189–221.

610

Abhijit V. Banerjee, “Policies for a Better Fed World,” Review of World Economics 152, no. 1 (2016): 3–17.

611

Johannes Haushofer and Jeremy Shapiro, “The Short-Term Impact of Unconditional Cash Transfers to the Poor: Experimental Evidence from Kenya,” Quarterly Journal of Economics 131, no. 4 (2016): 1973–2042.

612

Ercia Field, Rohini Pande, Natalia Rigol, Simone Schaner, and Charity Troyer Moore, “On Her Account: Can Strengthening Women’s Financial Control Boost Female Labor Supply?” working paper, Harvard University, Cambridge, MA, 2016, http://scholar.harvard.edu/files/rpande/files/on_her_account.can_strengthening_womens_financial_control_boost_female_labor_supply.pdf

613

Abhijit Banerjee, Rema Hanna, Gabriel Kreindler, and Ben Olken, “Debunking the Stereotype of the Lazy Welfare Recipient: Evidence from Cash Transfer Programs,” World Bank Research Observer 32, no. 2 (August 2017) 155–184, https://doi.org/10.1093/wbro/lkx002

614

Abhijit Banerjee, Karlan Dean and Chris Udry, “Does Poverty Increase Labor Supply? Evidence from Multiple Income Effects,” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

615

David Greenberg and Mark Shroder, “Part 1: Introduction. An Overview of Social Experimentation and the Digest,” Digest of Social Experiments, https://web.archive.org/web/20111130101109; http://www.urban.org/pubs/digest/introduction.html#n22

616

Philip K. Robins, “A Comparison of the Labor Supply Findings from the Four Negative Income Tax Experiments,” Journal of Human Resources 20, no. 4 (Autumn 1985): 567–582.

617

Orley Ashenfelter and Mark W. Plant, “Nonparametric Estimates of the Labor Supply Effects of Negative Income Tax Programs,” Journal of Labor Economics 8, no. 1, Part 2: Essays in Honor of Albert Rees (January 1990): S396–S415.

618

Philip K. Robins, “A Comparison of the Labor Supply Findings from the Four Negative Income Tax Experiments,” Journal of Human Resources 20, no. 4 (Autumn, 1985): 567–582.

619

Ibid.

620

Albert Rees, “An Overview of the Labor-Supply Results,” Journal of Human Resources 9, no. 2 (Spring 1974): 158–180.

621

Damon Jones and Ioana Marinescu, “The Labor Market Impacts of Universal and Permanent Cash Transfers: Evidence from the Alaska Permanent Fund,” NBER Working Paper 24312.

622

Randall K.Q. Akee, William E. Copeland, Gordon Keeler, Adrian Angold, and E. Jane Costello, “Parents’ Income and Children’s Outcomes: A Quasi-Experiment Using Transfer Payments from Casino Profits,” American Economic Journal: Applied Economics 2, no. 1 (2010): 86–115.

623

Vivi Alatas, Abhijit Banerjee, Rema Hanna, Matt Wai-poi, Ririn Purnamasari, Benjamin A. Olken, and Julia Tobias, “Targeting the Poor: Evidence from a Field Experiment in Indonesia,” American Economic Review 102, no. 4 (2012): 1206–1240, DOI: 10.1257/aer.102.4.1206.

624

Clément Imbert and John Papp, “Labor Market Effects of Social Programs: Evidence from India’s Employment Guarantee,” American Economic Journal: Applied Economics 7, no. 2 (2015): 233–263; Muralidharan Karthik, Paul Niehuas, and Sandip Sukhtankar, “General Equilibrium Effects of (Improving) Public Employment Programs: Experimental Evidence from India,” NBER Working Paper 23838, 2018 DOI: 10.3386/w23838.

625

Martin Ravalion, “Is a Decentralized Right to Work Policy Feasible?” NBER Working Paper 25687, March 2019.

626

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, Clement Imbert, Santhos Mattthews, and Rohini Pande, “E-Governance, Accountability, and Leakage in Public Programs: Experimental Evidence from a Financial Management Reform in India,” NBER Working Paper 22803, 2016.

627

“Economic Survey 2016–17,” Government of India, Ministry of Finance, Department of Economic Affairs, Economic Division, 2017, 188–190.

628

Nur Cahyadi, Rema Hanna, Benjamin A. Olken, Rizal Adi Prima, Elan Satriawan, and Ekki Syamsulhakim, “Cumulative Impacts of Conditional Cash Transfer Programs: Experimental Evidence from Indonesia,” NBER Working Paper 24670, 2018.

629

Najy Benhassine, Florencia Devoto, Esther Duflo, Pascaline Dupas, and Victor Pouliquen, “Turning a Shove into a Nudge? A “Labeled Cash Transfer” for Education,” American Economic Journal: Economic Policy 7, no. 3 (2015): 86–125.

630

Aaron Smith and Monica Anderson, “Americans’ Attitudes towards a Future in Which Robots and Computers Can Do Many Human Jobs,” Pew Research Center, October 4, 2017, http://www.pew internet.org/2017/10/04/americans-attitudes-toward-a-future-in-which-robots-and-computers-can-do-many-human-jobs/

631

Robert B. Reich, “What If the Government Gave Everyone a Paycheck?” July 9, 2018, https://www.nytimes.com/2018/07/09/books/review/annie-lowrey-give-people-money-andrew-yang-war-on-normal-people.html

632

Olli Kangas, Signe Jauhiainen, Miska Simanainen, Mina Ylikännö, eds., “The Basic Income Experiment 2017–2018 in Finland. Preliminary Results,” Reports and Memorandums of the Ministry of Social Affairs and Health, 2019, 9.

633

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, and Stefanie Stantcheva, “Me and Everyone Else: Do People Think Like Economists?” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

634

Nicole Maestas, Kathleen J. Mullen, David Powell, Till von Wachter, and Jeffrey B. Wenger, “Working Conditions in the United States: Results of the 2015 American Working Conditions Survey,” Rand Corporation, 2017.

635

“The State of American Jobs: How the Shifting Economic Landscape Is Reshaping Work and Society and Affecting the Way People Think about the Skills and Training They Need to Get Ahead,” ch. 3, Pew Research Center, October 2016, http://www.pewsocialtrends.org/2016/10/06/3-how-americans-view-their-jobs/#fn-22004-26

636

См.: Steve Davis and Till Von Wachter, “Recession and the Costs of Job Loss,” Brookings Papers on Economic Activity, Brookings Institution, Washington, DC, 2011, https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2011/09/2011b_bpea_davis.pdf, and references therein

637

Daniel Sullivan and Till Von Wachter, “Job Displacement and Mortality: An Analysis Using Administrative Data,” Quarterly Journal of Economics 124, no. 3 (2009): 1265–1306.

638

Mark Aguiar and Erik Hurst, “Measuring Trends in Leisure: The Allocation of Time over Five Decades,” Quarterly Journal of Economics 122, no. 3 (2007): 969–100.

639

Mark Aguiar, Mark Bils, Kerwin Kofi Charles, and Erik Hurst, “Leisure Luxuries and the Labor Supply of Young Men,” NBER Working Paper 23552, June 2007.

640

“American Time Use Survey – 2017 Results,”, Bureau of Labor Statistics, US Department of Labor, June 28, 2018, https://www.bls.gov/news.release/atus.nr0.htm

641

Mark Aguiar, Erik Hurst, and Loukas Karabarbounis, “Time Use During the Great Recession,” American Economic Review 103, no. 5 (2013): 1664–1696.

642

Daniel Kahneman and Alan G. Krueger, “Developments in the Measurement of Subjective Well-Being,” Journal of Economic Perspectives 20, no. 1 (2006): 3–24.

643

Aaron Smith and Monica Anderson, “Americans’ Attitudes towards a Future in Which Robots and Computers Can Do Many Human Jobs,” Pew Research Center, October 4, 2017, http://www.pew internet.org/2017/10/04/americans-attitudes-toward-a-future-in-which-robots-and-computers-can-do-many-human-jobs/

644

“Volunteering in the United States, 2015,” Economic News Release, February 25, 2016, https://www.bls.gov/news.release/volun.nr0.htm

645

«Новый курс» (New Deal) – название экономической политики, которую президент США Ф. Рузвельт проводил с 1933 года для преодоления Великой депрессии. – Прим. пер.

646

David Deming, “The Growing Importance of Social Skills in the Labor Market,” Quarterly Journal of Economics 132, no. 4 (2017): 1593–1640, https://doi.org/10.1093/qje/qjx022

647

Román Zárate, “Social and Cognitive Peer Effects: Experimental Evidence from Selective High Schools in Peru,” MIT Economics, 2019, https://economics.mit.edu/files/16276

648

Raj Chetty, Nathaniel Hendren, Patrick Kline, and Emmanuel Saez, “Where Is the Land of Opportunity? The Geography of Intergenerational Mobility in the United States,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 4 (2014): 1553–1623, https://doi.org/10.1093/qje/qju022

649

Lawrence F. Katz, Jeffrey R. Kling, and Jeffrey B. Liebman, “Moving to Opportunity in Boston: Early Results of a Randomized Mobility Experiment,” Quarterly Journal of Economics 116 no. 2 (2001): 607–654, https://doi.org/10.1162/ 00335530151144113

650

Ra Chetty, Nathaniel Hendren, and Lawrence F. Katz, “The Effect of Exposure to Better Neighborhoods and Children: New Evidence from the Moving to Opportunity Experiment,” American Economic Review 106, no. 4 (2016): 855–902.

651

Raj Chetty and Nathaniel Hendren, “The Impacts of Neighborhoods on Intergenerational Mobility II: County-Level Estimates,” Quarterly Journal of Economics 133, no. 3 (2018): 1163–1228.

652

Roland G. Fryer Jr., “The Production of Human Capital in Developed Countries: Evidence from 196 Randomized Field Experiments,” in Handbook of Economic Field Experiments 2 (Amsterdam: North-Holland, 2017): 95–322.

653

Abhijit Banerjee, Rukmini Banerji, James Berry, Esther Duflo, Harini Kannan, Shobhini Mukerji, Marc Shotland, and Michael Walton, “From Proof of Concept to Scalable Policies: Challenges and Solutions, with an Application,” Journal of Economic Perspectives 31, no. 4 (2017): 73–102.

654

Raj Chetty, John Friedman, Nathaniel Hilger, Emmanuel Saez, Diane Whitmore Schanzenbach, and Danny Yagan, “How Does Your Kindergarten Classroom Affect Your Earnings? Evidence from Project Star,” Quarterly Journal of Economics 126, no. 4 (2011): 1593–1660.

655

Ajay Chaudry and Rupa Datta, “The Current Landscape for Public Pre-Kindergarten Programs,” in The Current State of Scientific Knowledge on Pre-Kindergarten Effects, Brookings Institution, Washington, DC, 2017, https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2017/04/duke_prekstudy_final_4-4-17_hires.pdf

656

Maria Stephens, Laura K. Warren, and Ariana L. Harner, “Comparative Indicators of Education in the United States and Other G-2 °Countries: 2015. NCES 2016-100,” National Center for Education Statistics, 2015.

657

Все ссылки на исследования Хекмана о дошкольном обучении могут быть найдены на сайте: https://heckmanequation.org/. Среди прочего см.: Jorge Luis García, James J. Heckman, Duncan Ermini Leaf, and María José Prados, “The Life-Cycle Benefits of an Influential Early Childhood Program,” NBER Working Paper 22993, 2016.

658

Michael Puma, Stephen Bell, Ronna Cook, and Camilla Heid, “Head Start Impact Study Final Report,” US Department of Health and Human Services, Administration for Children and Families, 2010, https://www.acf.hhs.gov/sites/default/files/opre/executive_summary_final.pdf; Mark Lipsey, Dale Farran, and Kelley Durkin, “Effects of the Tennessee Prekindergarten Program on Children’s Achievement and Behavior through Third Grade,” Early Childhood Research Quarterly 45 (2017): 155–176.

659

R. M. Ford, S. J. McDougall, and D. Evans, “Parent-Delivered Compensatory Education for Children at Risk of Educational Failure: Improving the Academic and Self-Regulatory Skills of a Sure Start Preschool Sample,” British Journal of Psychology 100, no. 4 (2009), 773–797. A. J. L. Baker, C. S. Piotrkowski, and J. Brooks-Gunn, “The Effects of the Home Instruction Program for Preschool Youngsters on Children’s School Performance at the End of the Program and One Year Later,” Early Childhood Research Quarterly 13, no. 4 (1998), 571–586. K. L. Bierman, J. Welsh, B. S. Heinrichs, R. L. Nix, and E. T. Mathis, “Helping Head Start Parents Promote Their Children’s Kindergarten Adjustment: The REDI Parent Program,” Child Development, 2015. James J. Heckman, Margaret L. Holland, Kevin K. Makinom Rodrigo Pinto, and Maria Rosales-Rueda, “An Analysis of the Memphis Nurse-Family Partnership Program,” NBER Working Paper 23610, July 2017, http://www.nber.org/papers/w23610. Orazio Attanasio, C. Fernández, E. Fitzsimons, S. M Grantham-McGregor, C. Meghir, and M. Rubio-Codina, “Using the Infrastructure of a Conditional Cash Transfer Programme to Deliver a Scalable Integrated Early Child Development Programme in Colombia: A Cluster Randomised Controlled Trial,” British Medical Journal 349 (September 29, 2014): g5785. Paul Gertler, James Heckman, Rodrigo Pinto, Arianna Zanolini, Christel Vermeerch, Susan Walker, Susan Chang-Lopez, and Sally Grantham-McGregor, “Labor Market Returns to an Early Childhood Stimulation Intervention in Jamaica,” Science 344, no. 6187 (2014): 998–1001.

660

Moira R. Dillon, Harini Kannan, Joshua T. Dean, Elizabeth S. Spelke, and Esther Duflo, “Cognitive Science in the Field: A Preschool Intervention Durably Enhances Intuitive but Not Formal Mathematics,” Science 357, no. 6346 (2017): 47–55.

661

Henrik Kleven, Camille Landais, Johanna Posch, Andreas Steinhauer, and Josef Zweimüller, “Child Penalties Across Countries: Evidence and Explanations,” no. w25524, National Bureau of Economic Research, 2019.

662

Henrik Kleven, Camille Landais, and Jakob Egholt Søgaard, “Children and Gender Inequality: Evidence from Denmark,” no. w24219, National Bureau of Economic Research, 2018.

663

“Denmark: Long-term Care,” Organisation for Economic Co-Operation and Development, 2011, http://www.oecd.org/denmark/47877588.pdf

664

Bruno Crépon and Gerard van den Berg, “Active Labor Market Policies,” Annual Review of Economics, https://doi.org/10.1146/annurev-economics-080614-115738; Bruno Crépon, Esther Duflo, Marc Gurgand, Roland Rathelot, and Philippe Zamora, “Do Labor Market Policies Have Displacement Effects? Evidence from a Clustered Randomized Experiment,” Quarterly Journal of Economics 128, no. 2 (2013): 531–580.

665

Sheila Maguire, Joshua Freely, Carol Clymer, Maureen Conway, and Deena Schwartz, “Tuning In to Local Labor Markets: Findings from the Sectoral Employment Impact Study,” Public/Private Ventures, 2010, http://ppv.issuelab.org/resources/5101/5101.pdf

666

Yann Algan, Bruno Crépon, Dylan Glover, “The Value of a Vacancy: Evidence from a Randomized Evaluation with Local Employment Agencies in France,” J-PAL working paper, 2018, https://www.povertyactionlab.org/sites/default/files/publications/5484_The-Value_of_a_vacancy_Algan-Crepon-Glover_June2018.pdf

667

“Employment Database – Labour Market Policies And Institutions,” Organisation for Economic Co-operation and Development.

668

“Active Labour Market Policies: Connecting People with Jobs,” Organisation for Economic Co-operation and Development, http://www.oecd.org/employment/activation.htm

669

Benjamin Hyman, “Can Displaced Labor Be Retrained? Evidence from Quasi-Random Assignment to Trade Adjustment Assistance,” January 10, 2018, https://ssrn.com/abstract=3155386 or http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3155386

670

Aaron Smith and Monica Anderson, “Automation in Everyday Life: Chapter 2,” Pew Research Center, 2017, https://www.pewinternet.org/2017/10/04/americans-attitudes-toward-a-future-in-which-robots-and-computers-can-do-many-human-jobs/

671

Bruno Tardieu, Quand un people parle (Paris: La Découverte, 2015).

672

Abhijit Banerjee, Esther Duflo, Nathanael Goldberg, Dean Karlan, Robert Osei, William Parienté, Jeremy Shapiro, Bram Thuysbaert, and Christopher Udry, “A Multifaceted Program Causes Lasting Progress for the Very Poor: Evidence from Six Countries,” Science 348, no. 6236 (2015): 1260799.

673

Esther Duflo, Abhijit Banerjee, Raghabendra Chattopadyay, Jeremy Shapiro, “The Long-Term Impacts of a ’Graduation’ Program: Evidence from West Bengal,” MIMEO, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

674

Christopher Blattman, Nathan Fiala, and Sebastian Martinez, “The Long Term Impacts of Grants on Poverty: 9-Year Evidence from Uganda’s Youth Opportunities Program,” April 5, 2019, https://ssrn.com/abstract =3223028 or http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3223028

675

Bruno Crépon, Esther Duflo, Éllise Huillery, William Pariente, Juliette Seban, and Paul-Armand Veillon, “Cream Skimming and the Comparison between Social Interventions Evidence from Entrepreneurship Programs for At-Risk Youth in France,” 2018.

676

Bruno Crépon, Esther Duflo, Éllise Huillery, William Pariente, Juliette Seban, and Paul-Armand Veillon, “Cream Skimming and the Comparison between Social Interventions Evidence from Entrepreneurship Programs for At-Risk Youth in France,” 2018.

677

Robert Rosenthal and Lenore Jacobson, “Pygmalion in the Classroom,” Urban Review 3, no. 1 (1968): 16–20.

678

Angela Duckworth, Grit: The Power of Passion and Perseverance (New York; Scribner, 2016).

679

Yann Algan, Adrien Bouguen, Axelle Charpentier, Coralie Chevallier, and Élise Huillery, “The Impact of a Large-Scale Mindset Intervention on School Outcomes: Experimental Evidence from France,” MIMEO, 2018.

680

Sara B. Heller, Anuj K. Shah, Jonathan Guryan, Jens Ludwig, Sendhil Mullainathan, and Harold A. Pollack, “Thinking, Fast and Slow? Some Field Experiments to Reduce Crime and Dropout in Chicago,” Quarterly Journal of Economics 132k, no. 1 (2017): 1–54.

681

Chang-Tai Hsieh and Peter J. Klenow, “The Life Cycle of Plants in India and Mexico,” Quarterly Journal of Economics 129, no. 3 (August 2014): 1035–1084, https://doi.org/10.1093/qje/qju014

682

Джон Мейнард Кейнс, Общая теория занятости, процента и денег. Избранное (Москва: Эксмо, 2007), с. 340. – Прим. пер.

Content

А. Банерджи, Э. Дюфло
Экономическая наука в тяжелые времена. Продуманные решения самых важных проблем современности

Предисловие

Глава 1 MEGA: Make Economics Great Again

Глава 2 Из акульей глотки

Глава 3 Негативные последствия торговли

Глава 4 Вкусы, желания и потребности

Глава 5 Конец эпохи роста?

Глава 6 Слишком горячо

Глава 7 Механическое пианино

Глава 8 Legit.gov

Глава 9 Плати и заботься

Заключение Хорошая и плохая экономическая наука

Благодарности

Примечания