Лоренцо Мароне

Соблазн быть счастливым

© Lorenzo Marone, 2022

© Дроздова П., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Хрупким и уязвимым душам, любящим других, но не себя

Небольшое уточнение

Мой сын не такой, как все.

Он это знает. И я это знаю. Хотя сам он никогда мне в этом не признавался. Ничего страшного – есть масса людей, которые решают подождать, пока родители умрут, чтобы перестать скрываться и с полной свободой переживать собственную сексуальность. Только вот со мной такое не пройдет: я еще долго собираюсь топтать землю, уж как минимум годиков десять. И если Данте захочется быть свободным от предрассудков, то, значит, ему придется начхать и на вашего покорного слугу. Мне помирать ради его сексуальных предпочтений даже и в голову не придет.

Чезаре Аннунциата

Один лишь будильник составляет мне компанию, нарушая тишину своим тиканьем. В этот час люди обычно спят. Говорят, что раннее утро – это наиболее подходящее время, чтобы видеть сны: мозг находится в фазе быстрого сна, при которой к человеку приходят сновидения, его дыхание учащается, а глаза под закрытыми веками быстро двигаются. В общем, не самое приятное зрелище – как будто в кого-то вселились бесы.

Я никогда не вижу снов. Во всяком случае, я ничего особенного не помню. Может быть потому, что сплю я мало и просыпаюсь рано. А может быть потому, что я слишком много пью. Или всего лишь потому, что я старик, а к старости сны иссякают. У мозга была целая жизнь на порождение самых причудливых фантазий, и естественно, что со временем вдохновение теряется. Сила воображения у каждого с течением жизни достигает своего пика, а потом в какой-то момент неизбежно идет на убыль, и под конец своих дней ты даже не в состоянии представить себе, как занимаешься сексом. В юности же, наоборот, все начинается именно с этого – с фантазий о невероятных страстных ночах с очередной эстрадной звездой, с одноклассницей или даже с учительницей, которой неведомо почему вдруг захотелось оказаться в объятиях молокососа с едва пробивающимися усиками и кучей прыщей. Конечно, изобретательность просыпается еще раньше, с самого детства, но я считаю, что подростковая мастурбация очень сильно влияет на развитие воображения.

Мое воображение было очень развитым.

Я решаю открыть глаза. Все равно в таких условиях не заснешь, как ни старайся. В постели мозг совершает поразительные путешествия. Например, у меня всплывает мысль о доме моих бабушки с дедушкой. Я могу видеть его будто наяву, пройти по нему из одной комнаты в другую, почувствовать запахи, доносящиеся из кухни, услышать скрип дверцы шкафчика в столовой или щебет птиц на балконе. Мне удается даже разглядеть обстановку – я помню каждую самую маленькую деталь, вплоть до безделушек на мебели. А если я сожму веки покрепче, то у меня получится поймать свое отражение в бабушкином зеркале, снова увидеть себя ребенком. Я знаю, я говорил, что больше не вижу снов, но это касалось времени, когда я сплю. Когда же я бодрствую, мне еще найдется о чем рассказать.

Я бросаю взгляд на часы и позволяю себе тихонько выругаться под одеялом. Я думал, что уже пять утра, но еще всего лишь четыре часа с четвертью. На улице темно, где-то вдалеке с равными промежутками завывает автосигнализация, во влажном воздухе все кажется зыбким, и кошки, свернувшись в клубок, спят под машинами.

Весь квартал погружен в сон, я наедине со своими мыслями.

Я переворачиваюсь на другой бок и заставляю себя снова опустить веки. Правда в том, что в постели мне не удается полежать спокойно даже одну минуту, я высвобождаю энергию, накопленную в течение дня – примерно как море летом собирает дневную жару, чтобы отдать ее ночи. Моя бабушка говорила, что, когда тело знать не желает об отдыхе, нужно заставить его сохранять неподвижность; спустя какое-то время оно поймет, что бунтовать напрасно, и успокоится. Только вот чтобы привести в действие подобный план, необходимы терпение и самообладание, а у меня уже давно закончилось и то и другое.

Я замечаю, что мой взгляд прикован к книге, лежащей на тумбочке у моей кровати. Я часто рассматривал обложку этой книги, однако сейчас мне бросаются в глаза детали, раньше от меня ускользавшие. Меня вдруг охватывает оторопь, и чуть погодя я понимаю, в чем дело: мне удается различать буквы вблизи. Никто во всем мире в моем возрасте не способен этого делать. За минувшее столетие технологии сделали гигантский шаг вперед, но дальнозоркость по-прежнему остается неразрешимой загадкой для науки. Я подношу руки к лицу и понимаю причину моего внезапного и чудесного исцеления: я в очках, которые теперь надеваю машинально, не отдавая себе в этом отчета.

Настала пора вставать. Я иду в туалет. Не стоило бы об этом рассказывать, но я старик и делаю то, что мне вздумается. Короче, я мочусь сидя, как это делают женщины. И не потому, что меня не держат ноги, а потому, что в противном случае мой краник обольет все вокруг, включая настенную плитку. Ничего не поделаешь, этот хрен с определенного возраста начинает жить своей собственной жизнью. Ему – так же, как и мне (и наверное, как и всем старикам) – наплевать на тех, кто хотел бы научить его жить, и он делает все по-своему.

Тот, кто жалуется на старость, – просто ненормальный. Даже не так, лучше, мне кажется, сказать – слепой. Человек, не видящий дальше своего носа. Ведь альтернатива у старости только одна, и она мне не кажется слишком желанной. Даже дожить до нее – это уже большое везение. Но самое интересное – это то, что, как я уже говорил, ты можешь позволить себе делать все, что захочется. Нам, старикам, позволено все, и даже дедок, ворующий в супермаркете, будет выглядеть в чужих глазах невинным и вызывающим сочувствие. А вот если воровать будет парень, то в самом лучшем случае его назовут «проходимцем».

Другими словами, в определенный момент жизни перед тобой открывается новый, ранее недоступный тебе мир – волшебная страна, населенная любезными, внимательными и приветливыми людьми. Все же самое ценное, что удается завоевать благодаря старости, – это уважение. Духовная целостность личности, ее солидарность, талант и культура – ничто перед высохшей как пергамент кожей, старческими пигментными пятнами и трясущимися руками. Как ни крути, сегодня я всеми уважаемый человек, и, слушайте, это совсем не пустяки. Уважение – это то оружие, которое позволяет человеку прийти к цели, для многих недостижимой, и сделать со своей жизнью то, что ему хочется.

Меня зовут Че́заре Аннунциа́та, мне семьдесят семь лет, и семьдесят два года и сто одиннадцать дней моей жизни я пустил коту под хвост. Потом я понял, что пришло время обратить в свою пользу заработанное старостью уважение, чтобы начать получать от жизни настоящее удовольствие.

Нас разделяет только одно

Сегодня утром мне позвонила Звева, моя старшая дочь.

– Папа?

– Привет.

– Слушай, мне нужна твоя помощь…

Мне не стоило отвечать. Опыт нужен именно для того, чтобы не совершать всю жизнь одни и те же идиотские поступки. Меня же прошлое ничему не учит, и я без особых размышлений продолжаю действовать инстинктивно.

– Ты не заберешь Федерико из школы? У меня слушание, я поздно освобожусь.

– А Диего не может этого сделать?

– Нет, у него дела.

– Понятно…

– Ты же знаешь, что я не стала бы тебя просить, если бы у меня был другой выход.

Не могу пожаловаться: я хорошо воспитал своих детей. Я не тот дед, что обычно забирает своих внуков. При виде этих жалких старичков у школы – когда они, например, останавливают машины, чтобы перейти дорогу, – меня бросает в дрожь. Да, я знаю, они приносят пользу вместо того, чтобы киснуть дома на диване, но все-таки ничего не могу с собой поделать: дед, выполняющий свой «гражданский долг», является для меня чем-то вроде катушки с фотопленкой, телефонной кабины, жетона на метро или видеокассеты – предметов давно ушедшей эпохи, потерявших свои настоящие функции.

– И что потом, куда мне его отвести?

– К тебе, или можете прийти ко мне на работу. Да, давай так, приведи его сюда, пожалуйста.

Сейчас я стою перед школой в ожидании моего внука. Я поднимаю воротник пальто и сую руки в карманы. Я пришел заранее – этому, в числе прочего, я научился с возрастом. Как организовать свой день. Господи, не то чтобы у меня было много чего планировать, но это немногое я предпочитаю упорядочить.

Звонок Звевы расстроил мои планы. Я собирался пойти в парикмахерскую, сегодня вечером у меня романтическая встреча с Россаной. Она проститутка. Да, я хожу к девкам, и что с того? Во мне еще не погасло желание, требующее удовлетворения, а рядом со мной нет никого, кому бы я был обязан отчетом. В любом случае, я немного преувеличил: не то чтобы я снимаю на улице шлюх – хотя бы потому, что это было бы непросто, когда ездишь на автобусе; права же у меня просрочены, и я не стал получать новые. Россана – это моя старая подруга, мы с ней познакомились довольно давно, когда она ходила на дом делать уколы. И таким манером она оказалась у меня в гостиной. Она приходила каждый день с утра пораньше, вонзала шприц мне в ягодицу и удалялась, не проронив ни слова. Потом она стала оставаться на чашку кофе, и наконец мне удалось уговорить ее забраться ко мне под одеяло. Если подумать, это было не так уж и сложно. Только спустя какое-то время я понял, что вовсе не моя сногсшибательная улыбка покорила эту псевдомедсестру – когда с самым серьезным лицом она сказала: «Ты, конечно, милый и даже очень симпатичный, но у меня есть сын, и ему нужно помогать!»

Мне всегда нравились прямолинейные люди, и с тех пор мы стали друзьями. Теперь ей уже под шестьдесят, но у нее по-прежнему две огромные титьки и соразмерный с ними шикарный зад. А в моем возрасте другого и не нужно: влюбляешься скорее в недостатки, придающие достоверности романтическим сценам.

Появляется Федерико. Если бы люди здесь вокруг только знали, что этот старикан, забирающий внука, еще минуту назад думал о груди проститутки, они возмутились бы и поспешили сообщить родителям ребенка. Кто знает, почему у старого человека не может возникнуть желания потрахаться.

Мы садимся в такси. Это всего третий раз, когда я прихожу в школу за моим внуком, и тем не менее Федерико признался маме, что ему нравится возвращаться со мной. Он говорит, что другой дед заставляет его идти домой пешком и он приходит весь взмокший. Зато со мной он всегда ездит на такси. Еще бы, конечно! У меня вполне приличная пенсия, никаких празднований годовщин свадьбы и двое взрослых детей. Я могу тратить деньги на такси и на всяких Россан. Однако водитель просто хам. Такое бывает, к сожалению. Сыплет проклятиями, сигналит без повода, резко газует и тормозит, ругается на пешеходов, не останавливается перед светофором. Я уже говорил: одно из преимуществ преклонного или «третьего» возраста – это то, что можешь делать все что вздумается, ведь все равно никакого четвертого возраста для раскаяния уже не будет. Поэтому я решаю наказать человека, который хочет испортить мне день.

– Вы бы ехали помедленнее! – окликаю я его.

Он и не думает отвечать.

– Вы слышали, что я сказал?

Молчание.

– Так, остановитесь и покажите мне ваши права.

Таксист оборачивается и смотрит на меня с подозрением.

– Я старшина карабинеров[1] в отставке. Вы управляете автомобилем ненадлежащим образом, подвергая опасности жизнь и здоровье пассажиров.

– Нет, командир, простите меня, просто день сегодня выдался паршивый. И дома неприятности. Пожалуйста, я поеду помедленнее.

Федерико поднимает глаза и пристально смотрит на меня, собираясь открыть рот. Я стискиваю ему руку и незаметно подмигиваю.

– Что за неприятности? – спрашиваю я чуть погодя.

Мой собеседник лишь на секунду задумывается и тут же изливает на нас поток своей бурной фантазии:

– Моя дочь должна была скоро выйти замуж, но ее муж потерял работу.

– Понятно.

Неплохое оправдание, ничего не скажешь – никакой тебе болезни или смерти близкого человека. Так более достоверно. Когда мы подъезжаем к конторе Звевы, водитель отказывается брать деньги. Еще одна поездка за счет хамоватого неаполитанца. Федерико смотрит на меня и смеется, в ответ я снова ему подмигиваю. Он уже привык к моим выходкам – в прошлый раз я представился служащим финансовой гвардии. Я делаю это из развлечения, а не чтобы сэкономить. И я ничего не имею против таксистов как класса.

Звева еще не пришла. Мы проходим в ее кабинет – Федерико растягивается на диванчике, а я сажусь за ее рабочий стол, на котором красуется для всеобщего обозрения ее фотография вместе с мужем и сыном. Мне не слишком нравится Диего – нет, он, конечно, славный парень, но такие слишком уж правильные наводят скуку, тут ничего не поделаешь. По правде говоря, я считаю, что и Звеву он достал – она вечно недовольная, всегда спешит и голова у нее занята только работой. То есть полная противоположность мне сегодняшнему – но, может быть, очень похожая на меня, каким я был раньше. Я думаю, что она несчастлива, вот только со мной она об этом не говорит. Может быть, она делилась с матерью. Я не подхожу для того, чтобы выслушивать других.

Говорят, что для того, чтобы быть хорошим мужем или партнером, вовсе не нужно давать бог знает какие ценные советы – достаточно просто внимательно выслушать и посочувствовать, женщины ждут только этого. Но я на такое неспособен, я моментально вспыхиваю, высказываю, что думаю, и зверею, если очередная собеседница меня не слушает и действует по своему разумению. Это было одним из поводов для постоянных ссор с моей женой Катериной. Ей просто нужен был кто-то, чтобы излить душу, а я через две минуты уже сгорал от нетерпения предложить ей решение проблемы. К счастью, старость пришла мне на помощь: я понял, что для моего здоровья будет лучше не слушать о семейных проблемах. Все равно тебе потом не дадут возможности их решить.

В кабинете Звевы прекрасное большое окно, которое выходит на переполненную пешеходами улицу, и если бы напротив оказался небоскреб, а не облезлое здание из туфа, то я мог бы почти подумать, что я в Нью-Йорке. Только вот в американском мегаполисе нет Испанских кварталов[2] с их узенькими проулками, сбегающими с вершины холма; нет облупившихся домов, которые передают друг другу секреты по натянутым между ними проводам с развешенным для просушки бельем; нет усеянных выбоинами улиц и машин, пристроившихся на узеньком тротуаре между ограничительным столбиком и входом в церковь. В Нью-Йорке боковые улицы не таят в себе мир, теряющийся за собственными тенями, и плесень там не оседает на лица людей.

Предаваясь размышлениям о различиях между Неаполем и «Большим яблоком», вижу Звеву, которая выходит из черного внедорожника и направляется к двери. У входа она останавливается, достает из сумки ключи, но потом разворачивается и возвращается в машину. Сверху мне видны только ее ноги в черных колготках. Она наклоняется к водителю – наверное, чтобы с ним попрощаться, и он кладет руку ей на бедро. Я подъезжаю с креслом поближе к окну и стукаюсь головой о стекло. Федерико отрывается от игры со своим другом роботом и внимательно смотрит на меня. Я улыбаюсь ему и возвращаюсь к сцене, завершающейся у меня на глазах. Звева выходит из машины и заходит в здание. Машина уезжает.

Я смотрю прямо перед собой, ничего не видя вокруг. Может быть, у меня была галлюцинация, а может быть, это был Диего. У которого, однако – маленькая деталь – нет никакого внедорожника. Может быть, это был коллега, подвезший ее по пути. Но разве коллега стал бы класть ей руку на бедро?

– Привет, пап.

– Привет.

– А вот и мое солнышко! – восклицает она, поднимая Федерико за подмышки, чтобы покрыть его поцелуями.

Эта сцена пробуждает во мне воспоминание о ее матери. Она точно так же вела себя по отношению к детям. Она была слишком нежной и ласковой, слишком сильно участвовала в их жизни, проявляла слишком много заботы, до навязчивости. Может быть, именно поэтому Данте и не такой, как все. Интересно, знает ли об этом его сестра?

– Данте гей? – спрашиваю я ее.

Звева стремительно поворачивается ко мне, все еще держа Федерико на руках. Она возвращает его на диван и ледяным тоном парирует:

– А мне откуда знать? Почему бы тебе не спросить его самого? – Да, он не такой, как все. И она знает об этом. – И вообще, с чего ты сейчас об этом?

– Так. Как прошло слушание?

Она начинает еще больше огрызаться.

– А что такое?

– Мне что, спросить нельзя?

– Тебе никогда не было дела до моей работы. Разве не ты говорил, что юриспруденция испортит мне жизнь?

– Да, я так думал и думаю по-прежнему. Ты себя видела?

– Слушай, пап, сегодня не самый лучший день для твоих бесполезных проповедей. У меня куча дел!

Правда в том, что моя дочь слишком часто ошибалась в выборе: учебы, работы и, наконец, мужа. После всех этих ошибок невозможно улыбаться и притворяться, что все в порядке. Однако и я сам, конечно, не всегда делал правильный выбор, глупостей в моей жизни тоже было достаточно – например, жениться на Катерине и завести двоих детей. Данте и Звева тут ни при чем, боже упаси, просто не стоит заводить детей с женщиной, которую не любишь.

– Как у вас с Диего?

– Все в порядке, – небрежно бросает она, доставая из сумки папку и кладя ее на стол. На обложке папки надпись: Сарнатаро против жилого комплекса на Виа Рома.

Я не понимаю, как можно по своей воле проводить целые дни, разбираясь в бесполезных распрях – как будто жизнь и так не полна своих ссор и нужно добавить в нее еще и чужие. И тем не менее Звеве нравится. Или, может быть, она делает так, чтобы ей нравилось – совсем как ее мать. Катерина умела видеть положительную сторону в любом опыте, зато я никогда не желал удовлетворяться тем, что в чем-то плохом можно отыскать и капельку хорошего.

– С чего вдруг сегодня все эти вопросы?

– Так просто, мы же никогда нормально не говорим…

Но она уже выскочила в коридор, ее каблуки быстро цокают между кабинетами, слышен ее голос, когда она быстро переговаривается с одной из сотрудниц. Обсуждают процесс по какому-то страховому случаю. Ну и скучища!

Я наблюдаю за моим внуком, который забавляется с игрушкой – кем-то, похожим на дракона, – и улыбаюсь. По сути, мы с ним одинаковы: ни за что не несем ответственности и не имеем других забот, кроме игрушек. Федерико играет с драконами, я – с Россаной и с парой других безделиц. Нас разделяет только одно: у него впереди еще целая жизнь и куча разных планов, мне же осталось немного лет и много сожалений.

Старая кошатница

Едва выйдя из лифта, я сталкиваюсь с Элеонорой: у нее на руках кот, которого я прежде не видел. Дверь в ее квартиру распахнута настежь, и вонь оттуда уже разнеслась по всей площадке. Не знаю, как только она сама этого не понимает, и самое главное – как она может проводить все свои дни в этом непереносимом смраде. Элеонора – одна из тех старушенций, что видишь на улице с картонной тарелочкой корма в руках, озирающихся у припаркованных машин, и ее квартира теперь превратилась в приют для кошек с трудной судьбой. По правде говоря, те немногие, которых я видел, были в прекрасной форме, но поскольку она утверждает, что вынуждена приносить их домой, потому что они ранены или больны, я предпочитаю не вмешиваться. Знаю лишь, что частенько то один, то другой ее кот или кошка пытаются совершить побег, чтобы выбраться на свободу – подальше от эгоистичной любви своей тюремщицы.

Порой случается, что мне достаточно только войти в подъезд, чтобы понять, что несколькими этажами выше у Элеоноры открыта дверь в квартиру. Разумеется, с таким количеством этажей, где могла бы обитать выжившая из ума старушка-вдова, которой не хватает любви и тепла, именно мой должен был принять на себя это бремя.

На моем лице все еще написано отвращение, когда она приветливо здоровается со мной.

– Привет, Элеонора, – здороваюсь я в ответ, нащупывая ключи в кармане пальто.

Я пытаюсь не дышать, моя жизнь сейчас зависит от того, сколько времени мне потребуется, чтобы выудить связку ключей и попасть наконец к себе домой. В моем возрасте я способен задержать дыхание лишь на несколько секунд. Однако к моему сожалению, происходит то, что – как я надеялся – не должно было произойти: Элеонора заговаривает со мной, и мне приходится сделать вдох, чтобы ей ответить.

– Это Джиджо, – произносит она с улыбкой, показывая мне кота, который, судя по всему, испытывает не меньший дискомфорт, чем я сам.

Я гримасничаю, изо всех сил пытаясь бороться со зловонными испарениями, проникающими мне в ноздри, и отвечаю:

– Еще один жилец?

– Да, – тут же откликается она, – это новенький. Бедняжка, на него напала собака и чуть его не загрызла! Я спасла его от верной смерти.

Я окидываю взглядом кота, который спокойно и сосредоточенно смотрит куда-то вдаль, и спрашиваю себя, не планирует ли он уже в уме свой побег. Мгновение спустя из квартиры Элеоноры выкатывается парочка лет под пятьдесят – она с крашеными волосами и накачанными силиконом губами, он лысый, в то и дело сползающих с носа очках с толстыми стеклами, – и здоровается со мной, прежде чем протянуть руку моей соседке для сердечного рукопожатия. Элеонора, однако, никак не реагирует ни на их приветствие, ни на рукопожатие.

По парочке видно, что оба они заставляют себя улыбаться и держать себя любезно, но на самом деле они в ужасе от зрелища, только что представшего перед их глазами. Они прошмыгивают мимо нас в сторону лифта, напоследок робким взором окидывая площадку и меня самого – вероятно, спрашивая себя, как я могу водить дружбу с кошатницей, но самое главное, как я могу быть ее соседом. Однако мое удивление гораздо больше: вот уже много лет я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь выходил из квартиры Элеоноры Витальяно – только муж, но это было целую вечность назад. Такого не случалось никогда, и тем более не было никаких молодых людей или, во всяком случае, моложавых. Ни одного человека, который не скривился бы от отвратительной вони. Но в этом отличилась и нынешняя парочка.

– Кто это был? – с любопытством спрашиваю я, когда за ними закрываются двери лифта.

Насколько я знаю, у Элеоноры нет никого, кто бы о ней заботился. Детей у нее точно нет, муж давно умер, а родственников я никогда не видел.

– Что? – переспрашивает она.

Элеоноре приблизительно столько же лет, сколько и мне, и она глуха как тетерев, так что в тех редких случаях, когда мне приходится с ней говорить, я вынужден повторять или перефразировать сказанное, повышая соответственно при этом свой голос.

– Я хотел знать, кто были эти двое, – снова говорю я.

– А, эти, – бросает она, отпуская кота, который тут же проскальзывает в квартиру и исчезает в коридоре. – Они приходили посмотреть квартиру.

– А ты что, ее продаешь?

Элеонора нерешительно смотрит на меня. У нее нечесаные волосы, седые усики над губой и покрытые синими венами руки с изуродованными ревматизмом пальцами, похожими на когти.

– Ты решила уехать отсюда? – снова приходится повторить мне, еще сильнее повысив голос.

– Нет, конечно, да и куда я поеду? Это мой дом, и я хочу здесь умереть. Как тебе в голову такое пришло. – Я вопросительно смотрю на нее, и тогда она продолжает:

– Это все моя племянница, дочь моего брата, знаешь ее? – Я отрицательно мотаю головой. – Она – единственная, кто у меня остался из родных. И… В общем, она уговаривает меня продать – говорит, что у нее проблемы и что все равно когда-нибудь эта квартира достанется ей, а я в любом случае смогу остаться здесь, и что фактически квартира будет продана только после моей смерти. Я ничего толком не поняла, но покивала с согласием: мне жаль тратить время на ссоры с близкими, а я все равно никогда ничего не подпишу, и даже вот что – когда кто-то придет смотреть квартиру, я устрою там настоящий кавардак.

Я без труда поверил ее словам. Хоть Элеонора и очень старая и пары винтиков в голове у нее не хватает, она все еще умеет поставить на своем.

– Твоя племянница хочет продать «голую собственность», без права пользования, – заявляю я, пытаясь лучше объяснить ей, о чем идет речь, – новые владельцы купят твою квартиру уже сейчас, но жить в ней они смогут только после твоей смерти.

– Ну да, я примерно так и поняла. Даже и не думай, что я смогу жить, зная, что есть еще кто-то, кроме моей племянницы, кто спит и видит, чтобы я поскорей протянула ноги.

Меня смешат ее слова, и я улыбаюсь, хотя поведение этой невесть откуда взявшейся племянницы смешным никак не назовешь. Если бы она оказалась рядом, уж я бы ей сказал пару ласковых.

– И ты предпочтешь пускать в дом посторонних вместо того, чтобы прямо так и сказать твоей племяннице? – возмущаюсь я и тут же раскаиваюсь. Не столько из-за самого вопроса, немного бесцеремонного, сколько потому, что я сам, со своей стороны, потакаю растягиванию до бесконечности нашего разговора, а значит, и времени, в течение которого ее дверь остается открытой. Теперь потребуется не один день, чтобы весь дом полностью проветрился. К счастью, я еще не успел открыть дверь к себе в квартиру.

– Ну, Чезаре, ну что тебе сказать – ты прав, но ты же понимаешь, как это бывает… Я не хочу настраивать ее против себя, я уже столько времени живу одна, и мне не нужна какая-то большая помощь, но ведь никогда не знаешь, что может случиться завтра и что будет, если мне придется иногда о чем-то ее попросить. Ты ведь тоже один, ты можешь меня понять… – И она замолкает, пристально глядя на меня.

– Ну да, – коротко буркаю я в ответ, хотя что-то подталкивает меня сказать нечто более выразительное, проявить больше солидарности.

– В жизни нужно уметь идти на компромиссы, – продолжает Элеонора, увлекшись темой разговора, – а старость, дорогой мой Чезаре, – это один беспрерывный компромисс.

– Ну да, – снова повторяю я, будто позабыв все другие слова.

В течение семидесяти лет я был настоящим мастером компромиссов, дорогая моя кошатница, но потом я потерял все и, как ни удивительно, почувствовал себя свободным. Правда в том, что мне больше нечего было предлагать, и это стало моей большой удачей. Вот так мне следовало бы ей ответить, но кто знает, как далеко завел бы нас этот разговор, а кислород в зоне моего доступа уже заканчивается. И поэтому я прощаюсь с Элеонорой и вставляю ключ в замочную скважину в тот самый момент, когда открывается еще и третья дверь на нашей площадке. Эту квартиру несколько месяцев назад стала снимать пара – ей, кажется, около тридцати, он немного постарше. Так или иначе, они молоды и у них нет детей, что делает их пребывание совершенно неуместным как в нашем доме – где основную часть жильцов составляют старики или семьи с детьми – так и вообще в мире. Могу поспорить, что эти бедняжки вынуждены без конца давать объяснения по поводу отсутствия в их жизни малыша – кстати, тот же вопрос, судя по ее любопытному взгляду, очень интересует и старую кошатницу.

– Добрый день! – говорит девушка и тут же сдвигает брови, пытаясь защититься от вони. – У меня вырывается смешок, и молодая соседка бросает на меня недовольный взгляд.

– Добрый день! – спешу я откликнуться, но она уже повернулась ко мне спиной.

– Добрый день, – восклицает в свою очередь Элеонора и тут же добавляет:

– Синьора, хорошо, что мы встретились, я хотела сказать, что если к вам случайно зашел черный кот, то это мой. Знаете, как бывает – при прежних жильцах он привык залезать с балкона в ваше окно, и мне бы не хотелось, чтобы он делал то же самое и при вас.

– Нет, никакого кота не было, не беспокойтесь, – отвечает девушка, торопясь заскочить в лифт.

– Странные люди, – комментирует Элеонора.

– Почему?

– Да так, они ведь уже довольно давно здесь, но никогда даже не улыбнутся тебе, только здрасте и до свиданья, хоть бы раз остановились на пару слов.

– Ну, они молодые ребята, у них наверняка есть свои друзья, главное – что они никак нам не мешают. Что касается меня, они могут со мной даже не здороваться, да и знать, как их зовут, мне ни к чему… – отзываюсь я и снова возвращаюсь к ключам в замке.

– Его не знаю как, а ее зовут Эмма.

– Эмма… – повторяю я и внезапно оборачиваюсь.

– Да, Эмма, а что?

– Нет, ничего, красивое имя.

– Что?

– Я говорю: красивое имя – Эмма.

– Ааа, ну да, неплохое.

– Ладно, Элеонора, я с тобой прощаюсь, – я открываю свою дверь, – если тебе что-нибудь нужно, ты знаешь, где я.

– Чезаре?

– Да?

– Я могу позвать тебя, если еще кто-нибудь захочет посмотреть квартиру? Мне каждые пять минут звонит агент по недвижимости и дает всякие советы, которых я у него не просила.

Ну вот, прояви по отношению к кому-то любезность, и тут же окажешься втянутым в разборки, которые тебя не касаются.

– И что он хочет?

– Ну, что он хочет… Вчера вечером он напрямую заявил мне, что нужно навести порядок в квартире, иначе потенциальные покупатели будут разочарованы. Я же не могла ему сказать, что это и есть моя цель, – улыбается она.

– Хм, а сегодня его почему не было?

– Он просто раньше ушел, но вот увидишь – через несколько дней он снова явится. Если бы ты тоже присутствовал, все было бы по-другому… Когда есть мужчина, это всегда по-другому. Он бы и вякнуть ничего не посмел по поводу состояния квартиры. Потому что если он снова об этом заговорит, мне придется вышвырнуть его, а как потом быть с племянницей?

– Ну хорошо, позовешь меня.

– Спасибо.

Я закрываю за собой дверь и вдыхаю воздух в прихожей, чтобы убедиться, что вонь не проникла ко мне домой. Только после этого я стягиваю пальто и отправляюсь на кухню, качая по дороге головой в знак неодобрения. Похоже, я действительно стал слишком стар, если позволяю какому-то имени испортить мне день.

Хотя Эмма – это не просто какое-то имя.

Парочка цирковых уродцев

Россана по праву заслуживала бы другую жизнь. В том смысле, что она должна была быть более счастливой; мне же кажется, что она понапрасну теряет время. Может быть потому, что она целыми днями старается дарить радость клиентам – самой же ей радости достается мало. Люди, делающие других счастливыми, должны заслуживать благодарности и уважения. Пусть это даже проститутка, даже Россана. Если бы ее не было, я был бы другим, худшим, человеком – более нервным, может быть, чуть более одиноким и уж конечно более подавленным жизнью.

В нормальных отношениях в паре принимают участие оба, каждый дает партнеру то что может – будь это много или мало. Россана же ни от кого ничего не получает, разве что деньги. Только вот за деньги не купишь внимание и заботу.

– Слушай, а что, если как-нибудь вечером мы сходим куда-нибудь поесть?

Я встречаюсь с Россаной вот уже два года, и самым отдаленным от кровати местом, где мы сказали друг другу хотя бы пару слов, была кухня. Мне гораздо больше знакомы растяжки на ее коже, чем ее пристрастия в еде, и я мог бы мысленно прочертить линию между ее родинками, как между точками в журналах с головоломками, но я даже не знаю, есть ли у нее сестра. Про сына она рассказала мне в один из вечеров, когда я заявился к ней с грошовым шампанским, купленным в какой-то халупе у ее дома. Она говорила, а я пил; она пила, а я смотрел в потолок. Я никогда не отличался умением вести разговоры.

– Поесть?

– Ну да, в какой-нибудь ресторан.

– Что случилось, синьор Аннунциата, ты должен что-то у меня попросить?

Никто мне не доверяет, вот в чем дело – даже собственные дети, даже проститутка. Хотя мне не кажется, что у меня какой-то особенно коварный вид. Да, это правда, может быть, как говорила Катерина, я немного слишком сосредоточен на самом себе – но это не значит, что мне нравится надувать своих ближних.

– А что такое, разве я не могу пригласить тебя на ужин просто так, без всякой задней мысли?

– Хммм, я слишком давно тебя знаю, может, кого другого, а уж меня ты не проведешь!

Ничего не поделаешь, мне придется отказаться от своей идеи. В последние годы я приложил столько усилий к очернению собственного образа, что обратно пути уже нет. Я так и умру мрачным угрюмым циником.

– Мы могли бы сходить в какой-нибудь небольшой ресторанчик, поесть рыбы и выпить вина, и немного поговорить о нас самих. По сути, мы с тобой давно знакомы, но я ничего о тебе не знаю.

Россана уже встала с кровати и стоит ко мне спиной, а я еще валяюсь с бокалом в руках и пялюсь на зад моей любезной стервозины. Она замирает, держа трусики в руках: вероятно, мое предложение повергло ее в такой шок, что помешало совершить даже такое простое действие, как надеть пару трусов.

– Ну так что думаешь? Неплохая программа? – Вместо ответа она садится на край кровати и опускает голову. Я продолжаю видеть ее спину – проблема в том, что мне больше не виден ее зад. Да, я так и думал, нужно было поаккуратнее со словами, это как в кроссворде: ошибешься в одном слове и можешь все запутать. – Ладно, если не хочешь, то нет проблем, я не обижусь.

Россана не оборачивается, и в комнате повисает молчание, которое позволяет моему взбунтовавшемуся кишечнику громко заявить о себе долгим и переливистым урчанием. Я притворно закашливаюсь, чтобы приглушить его ропот, хотя, по правде говоря, если бы я мог, я бы лучше с удовольствием пукнул, и живот бы тут же успокоился. Ставлю пустой бокал на тумбочку и приподнимаюсь, садясь повыше в кровати. Совершенно ясно, что я сказал что-то не то: проблема понять, что именно. Дело в том, что я потерял ловкость в обращении с женщинами. Катерина умерла пять лет назад, моя последняя любовница еще помнит меня без седины в паху, а Россана – что ж, мне не пришлось прикладывать каких-то грандиозных усилий, чтобы ее завоевать. Это отрицательная сторона того, когда слишком долгое время ходишь к проститутке: ты забываешь подходы, прелюдии, вежливое обращение, разные знаки внимания – все те вещи, которые необходимы тебе, чтобы уложить в постель «нормальную» женщину.

Я закуриваю сигарету и искоса замечаю, что по щеке у нее ползет слеза – пока она не смахивает ее сердитым движением руки. Елки-палки, последней женщиной, которую я видел плачущей, была та моя коллега – как бишь ее звали? – признавшаяся, что хотела бы построить со мной серьезные отношения. Я утер ей слезы и дал стрекача. Нет, на самом деле последней была не она, последней была Катерина. Только она плакала не из-за меня, а из-за своего больного тела. Но даже тогда я был не в состоянии помешать этому чем-то, кроме вымученных и ненужных жестов. Иногда по ночам я вдруг просыпаюсь и мне мерещится, что она все еще лежит со мной рядом, и я шепчу холодной стене то, что мне следовало бы тогда сказать ей: «Ты не одна, я здесь, я с тобой».

Я сказал, что не любил ее, но не бывает и дня, когда бы я не просил прощения за то, что я ей сделал.

– Прости меня… – шепчет Россана.

Я придвигаюсь к ней поближе и кладу руку ей на плечо. Кожа у нее холодная и вся в мелких прыщиках, и тем не менее несколько минут назад она казалась мне бархатной и благоухающей, как у юной девушки. В такие моменты я способен видеть то, что угодно моему воображению.

– Просто уже столько лет как никто не приглашает меня поужинать в ресторане.

– Ну, если это тебя так огорчает, беру свое предложение обратно!

Она улыбается и вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Дурак, просто это было так неожиданно. И в любом случае, сейчас не самый легкий период.

Ну вот, мы и добрались до сути. Теперь мне нужно было бы встать, натянуть брюки, оставить деньги и уйти. Она – проститутка, я – клиент. Наши отношения должны заканчиваться на этом – к обоюдному удовлетворению. Но с женщинами всегда так – даже когда ты ей платишь, если ты слишком надолго задержишься в ее постели, все дьявольски усложняется. И поэтому мне приходится задать вопрос, который она молчаливо ждет:

– Что-то случилось? Хочешь рассказать мне?

– Нет, что ты, куда я буду лезть с моими проблемами, у тебя и своих хватает. И вообще, ты приходишь сюда расслабиться, а не слушать о чужих неприятностях.

Ну да, так и есть, я прихожу, чтобы расслабиться, плачу и не желаю слушать о проблемах. Все правильно. Однако кто его знает почему, сегодня вечером трудности Россаны вызывают у меня любопытство. Я уже давно не слушал о чужих проблемах.

– Давай сделаем так, – предлагаю я, – мы сейчас встанем, пойдем на кухню, ты поджаришь мне яичницу, и мы обо всем поговорим.

Она поворачивается ко мне лицом, перепачканным растекшейся от слез косметикой. Похоже на карнавальную маску, вот только смеяться совсем не хочется. Мне приходится перевести взгляд на ее отвисшие груди, чтобы напомнить себе, в связи с чем я оказался в этом доме. Снова подняв глаза, я внезапно натыкаюсь на собственное отражение в зеркале: я восседаю на кровати с брюшком, прикрывающим собой пах, дряблыми руками, седыми волосами на груди и складками, напоминающими уши спаниеля; я сам себе отвратителен. Да, вот именно что отвратителен. Тогда я поворачиваюсь и встречаюсь глазами с Россаной, которая смотрит на меня; она заметила, как я метнул взгляд на свое отражение, и теперь улыбается.

– Наверное, стоит убрать из спальни зеркало, – замечает она.

– Да, – откликаюсь я – мне кажется, да.

Когда мы встаем, в зеркале продолжает отражаться одна лишь неубранная постель. Парочка цирковых уродцев завершила – по крайней мере сегодня – представление своего жалкого зрелища.

В халате и без косметики Россана не заработала бы и десяти евро, но в конце концов хватило бы и красивого белья, чтобы сделать ее по-прежнему привлекательной.

– В твоем возрасте стоило бы уделять больше внимания тому, что ты ешь, – произносит она.

– Да, это правда, но готовка – одна из тех немногих вещей, что обычно делаются для других, а не для себя.

Она улыбается. Кажется, что все, что я говорю, поднимает ей настроение. Я не считаю себя особенно приятным собеседником, но она, однако, дает мне почувствовать себя вполне общительным человеком. В этом одно из ее достоинств, ее самое весомое преимущество (не считая сисек, разумеется). Благодаря Россане ты считаешь себя лучше, чем ты есть. Кто его знает, притворяется ли она, но даже если и так, то, черт побери, она очень хорошая актриса.

– Но у тебя есть семья, дети? Ты мне никогда об этом не говорил! Я знаю только, что ты был женат.

Это все потому, что мы сидим за столом – это он придал ей храбрости задать этот вопрос. На самом деле чувствуешь гораздо большую близость, когда сидишь вместе на кухне, чем когда лежишь вместе в постели.

– Да, у меня двое детей, – буркаю я, набив рот хлебом, которым я заедаю яичницу.

Мой ответ звучит резко, но она все же не отступает.

– Два сына?

– А мы разве не должны были говорить о твоих проблемах?

– Ладно, проехали.

– Сын и дочь. Хотя я, наверное, должен сказать «две дочери».

– В каком смысле?

– Мой сын – не такой, как все, – бросаю я небрежно и отхлебываю глоток вина.

На этот раз Россана не просто улыбается, она смеется вовсю.

– Что такое?

– Ты говоришь так, будто это не твой сын!

– А как мне, по-твоему, нужно говорить?

– У него кто-то есть?

– На самом деле он от меня это скрывает.

Она поднимается и достает пачку сигарет из шкафчика над мойкой. Я пользуюсь случаем и тоже беру себе сигаретку, хотя мне и не следовало бы курить – три года назад у меня был инфаркт. Слишком беспорядочная жизнь, как сказали врачи. Курение, алкоголь, недосып, неподходящее питание. Несколько месяцев я жил у Звевы, где она держала меня в черном теле – не дай бог было нарушить режим! – но потом мне осточертело изображать сына собственной дочери, и я вернулся к себе домой, где снова стал вести свою обычную жизнь. Все равно в моем возрасте сердечный удар – это еще не самый плохой конец.

– Мой сын потерял работу, – сообщает Россана немного погодя.

Я делаю затяжку и наблюдаю, как рассеивается дым в желтоватом свете маленькой лампочки под потолком. Помещение кухни – темное, с дряхлой мебелью и выщербленной кафельной плиткой. Атмосфера, в общем, гнетущая. Но, во всяком случае, кухня кажется чистой.

– У него трое детей и жена, которых ему надо кормить, и он не знает, что ему делать. А у меня денег он брать не хочет, от меня ему ничего не надо!

Россана – спокойная, миролюбивая женщина, несмотря на свое агрессивное лицо с резкими чертами, черными грозными глазами, орлиным носом и мясистым ртом. Именно это противоречие и делает ее такой привлекательной.

– На самом деле он со мной не разговаривает. Когда я прихожу навестить внуков, он просто уходит. Он не может простить мне того, чем я занимаюсь.

– А зачем ты ему сказала?

– Он сам узнал, не так давно. С тех пор он не хочет со мной разговаривать.

– Но почему, ты ведь сколько уже этим занимаешься?

– Тридцать лет, уже целую жизнь! – Ничего себе, если бы она платила пенсионные взносы, она могла бы скоро выйти на пенсию. Я стараюсь не думать, сколько мужчин побывало за последние тридцать лет на этой кухне, и концентрируюсь на ее словах. В том числе и потому, что, пока она говорит, мой мозг уже приступил к поиску решения. – Хозяин фирмы выгнал его ни с того ни с сего, даже не выплатив расчета.

– Как такое возможно?

– Он работал без оформления, ты же знаешь, как у нас это бывает.

Ну конечно, я знаю, вот только никак не могу с этим смириться. Она снова принимается что-то говорить, я подливаю вина в бокал. Я уже ее не слушаю – мне только что пришла в голову одна мысль.

– Может быть, что-то и можно сделать, – прерываю ее я.

Она смотрит на меня со слабой улыбкой, пытаясь понять, шучу я или серьезно.

– Тебе нужно спросить сына, может ли он доказать, что он там работал, есть ли кто-то, кто готов выступить свидетелем. Может быть, удастся составить неплохой иск и подать в суд на этого типа.

– Правда? – В глазах у нее загорается свет.

– Я сказал «может быть»…

– И как это сделать?

– Ну, предоставь это мне. Скажи только, как зовут хозяина фирмы, и постарайся найти хоть какие-то доказательства, что твой сын там работал.

Она протягивает свою руку к моей, но я инстинктивно отстраняюсь прежде, чем почувствовать что-то вроде раскаяния. Однако Россана уже опомнилась и вернулась к себе прежней.

– А ты что, был адвокатом?

Теперь моя очередь рассмеяться.

– Боже упаси, это моя дочь – адвокат, а я – трансформист!

– Трансформист? Это кто?

– Трансформист – это тот, кто умеет прикидываться кем угодно. Типа хамелеона.

Она зависает в растерянности на пару секунд, а потом говорит:

– Все равно, ты помог бы мне решить очень большую проблему. Я весь день ни о чем другом и думать не могу!

– Ну, я не сказал, что дело точно выгорит, но я поговорю о нем с моей дочерью Звевой – черт побери, она по жизни только тем и занимается, что ведет тяжбы с ближним! Вот увидишь, твоего сына снова вернут на работу. Или, по крайней мере, он получит то, что ему причитается.

Ее рука стискивает мне локоть. На этот раз я не могу отстраниться, это было бы уже слишком.

– Но почему ты это для меня делаешь? Почему помогаешь моему сыну? Почему приглашаешь меня на ужин?

Такое количество вопросов заставляет меня нервничать – особенно когда я не знаю на них ответа. Я не знаю, почему мне хочется ей помочь, но я внезапно чувствую, что это будет правильно. Я поднимаюсь без всяких объяснений и направляюсь в спальню в поисках своей одежды. Она показывается в дверях и какое-то время молча наблюдает за мной, а потом выдает:

– Предложение еще в силе?

– Какое? – Я отыскиваю взглядом свои вещи среди разбросанной по комнате одежды.

– Приглашение на ужин.

По правде говоря, сейчас у меня уже нет сильного желания. Может, потому что я только что слопал яичницу из трех яиц, или потому что большинство стариков в этот поздний час мирно храпят в своей постели, но ужинать с Россаной и говорить о Данте и Звеве мне больше не представляется столь уж заманчивой идеей. Только вот теперь уже поздно брать свои слова назад.

– Конечно! – отзываюсь я, с большим трудом наклоняясь, чтобы подобрать с пола носки.

Россана подходит ко мне и обнимает меня сзади. Тяжесть ее огромной груди заставляет меня пошатнуться, и на секунду я опасаюсь, что вот-вот окажусь на полу с переломанными костями, но мне удается выпрямиться, удержавшись на ногах.

Это первый раз, когда она так обнимает меня, но с другой стороны, это и первый раз, когда я ем у нее дома и рассказываю ей о своих детях. Кажется, я теряю контроль над происходящим. Я оборачиваюсь в надежде, что она поймет сама и отодвинется от меня подальше, но она не сдвигается ни на миллиметр. Мы так и остаемся в обнимку, почти соприкасаясь друг с другом лицом, как двое подростков на скамейке у школы. Она смотрит мне в глаза, я – на ее грудь. Если бы я поднял взгляд, то самым естественным было бы поцеловать ее. Только вот такому старперу, как я, негоже целовать женщину. Всему есть предел.

К счастью, Россана – женщина опытная и понимающая и знает, в какой момент нужно разрядить обстановку. Она заметила, что я так и не отрываю взгляд от ее груди, и выдает лучший вопрос за весь этот вечер:

– Что скажешь, может, пойдем еще разок?

Я задумываюсь на мгновение и потом с серьезным видом киваю. По правде говоря, мне кажется, что тот хрен у меня внизу не совсем со мной согласен: неплохо поддерживать спортивную форму, но и перегружать мотор тоже неправильно. Вот только я не готов признаться в этом даже с Россаной. Поэтому я отвечаю:

– Давай, только сначала возьми что-нибудь и накрой это чертово зеркало!

Соевые котлеты

– Папа, открой, это я!

Я нажимаю кнопку домофона и так и остаюсь стоять, упершись взглядом в белую стену и пытаясь ответить себе на вопрос, который буравит мой мозг: что тут делает мой сын? Да еще и в такое необычное время? К счастью, когда я открываю дверь, он уже оказывается на площадке, с двумя пакетами покупок в руках.

– Здорово, – первым говорю я, – какими ты здесь судьбами?

Данте, не отвечая, закрывает ногой дверь лифта, улыбается мне и протискивается мимо меня, чтобы войти в квартиру, точнее сказать – на кухню. Я иду следом, теряясь в догадках и ожидая объяснений. Он ставит пакеты на стол и снова мне улыбается. Только в этот момент я обращаю внимание на его одежду. На нем облегающие бежевые брюки, что-то вроде черных, с заклепками, сапожек на ногах и рубашка такого цвета, типа лососевого или кораллового, – короче, оттенка, всегда встречавшегося мне только на одеяниях старых тетушек или на картинках, украшающих всякие бесполезные безделушки, которыми те же тетушки наполняли свои жилища.

– У меня недалеко отсюда были дела, и мне пришла в голову мысль зайти тут у тебя в супермаркет и принести тебе кое-что из продуктов. Так тебе не придется таскать пакеты.

– Вообще-то можно заказать доставку, – это все, что мне удается сказать, и в тот самый момент, когда я произношу эти слова, я уже чувствую себя мерзавцем.

К счастью, кажется, он не обращает внимания на мои не самые любезные реплики, закатывает рукава рубашки и начинает выкладывать из пакетов продукты.

– Ну что, как поживаешь? Какие новости?

– Ничего нового, – бурчу я, глядя, как он уставляет стол продуктами, большинство из которых я не ем.

– Я не мог сообразить, что тебе нужно, и поэтому взял всего понемногу, – продолжает он как ни в чем не бывало.

Если и есть что-то положительное в наших встречах с сыном, так это то, что с ним мне не нужно притворяться, я могу быть самим собой – вечным ворчуном, каким я всегда и был. По правде говоря, Данте, несмотря на мое очевидное нежелание общаться, следует своей цели, не слишком заботясь о том, что я делаю или говорю в его присутствии. Можно подумать, что у него выросла броня, от которой любая моя фраза и любой мой жест просто отскакивают как от стенки горох.

– А как поживает твоя сестра? Ты давно с ней разговаривал?

На этот раз он отвечает мне сухим и отрывистым «нет», не предполагающим дальнейших расспросов. Мне уже надо привыкнуть, что единственная вещь, которую Данте просто не переносит, – это когда его спрашивают о сестре. «Почему ты всегда меня о ней спрашиваешь? Сними трубку и позвони ей!» Так обычно он отвечает. По крайней мере, так было все прежние годы. Однако, кажется, в последнее время он стал спокойнее на этот счет и отвечает просто и односложно. Наверное, понял, что старикам не так легко менять свои привычки. Я всегда спрашиваю его о Звеве и был бы уже не в состоянии перестать это делать. На самом деле мне даже не интересно что-то знать о дочери – она и сама регулярно мне звонит, но просто с Данте я толком не знаю что сказать, и поэтому мне кажется естественным заговаривать о Звеве. Она всегда стояла между нами двумя, и ее присутствие – даже в ее отсутствие – очень ощущается.

– Я взял тебе кое-что диетическое: безйодовую соль, рисовый майонез… – продолжает он, водружая одну на другую банки с консервированными томатами.

– Мне тут еды на год хватит… – замечаю я и молча продолжаю смотреть, как он заканчивает заниматься продуктами.

Наконец он поворачивается ко мне и восклицает:

– Я смотрю, ты хорошо выглядишь!

– Да и ты выглядишь неплохо, – с усилием отвечаю я, стараясь оторвать взгляд от его рубашки.

К счастью, время, которое он мог выделить, чтобы позаботиться о бедном-несчастном, оставшемся в одиночестве родителе, уже вышло.

– Ладно, я побежал. Созвонимся вечером или завтра! – бросает он и кладет мне руку на плечо.

Примерный отец в этот момент должен был бы притянуть сына к себе и крепко его обнять, а потом еще сказать, что он им гордится. Но помимо того, что подобные сцены можно увидеть разве что в американском кино, я слишком далек от того, чтобы быть примерным отцом, и поэтому я стою как истукан, пока он, повернувшись к выходу, не замечает вдруг на полке пачку сигарет. Выражение его лица меняется в ту же секунду.

– Зачем они тебе? – спрашивает он.

– Кто они? – Я прикидываюсь, что не понял, стараясь потянуть время и найти подходящее оправдание.

По правде говоря, после инфаркта при детях я больше не курил – как раз чтобы избежать выговора, который, я уверен, ждет меня прямо сейчас, если только я не подыщу достоверную причину.

– Это Марино принес, – говорю я первое, что приходит в голову, – чтобы он мог курить, когда поднимется меня навестить.

– Но ты разве не говорил, что он больше не выходит из дома?

– Да, на улицу он не выходит, но на один-то этаж он может подняться.

Кажется, будто он поверил этой бесстыдной лжи, но тем не менее он предпочитает уточнить:

– Давай только без глупостей, пап, я тебя прошу, ты же не ребенок.

– Ну что ты такое говоришь… – Я провожаю его до двери.

– Послушай, в субботу… – что-то хочет сказать Данте, но в этот момент из подошедшего лифта на площадку выходит Эмма, которая, по всей видимости, не очень рада встрече – она торопливо здоровается и тут же захлопывает за собой дверь к себе в квартиру.

– Какая красотка у тебя соседка! – восклицает вслед за этим мой сын, что приводит меня в некоторую растерянность. По сути, это первый раз, когда он отпускает замечание по поводу женщины в моем присутствии. На какой-то крошечный миг меня охватывают колебания в отношении сына, но потом мой взгляд снова падает на его коралловую рубашку, и я понимаю, что сомнений быть не может. И действительно, разве такой, как он, не может найти женщину привлекательной? А эта Эмма и вправду привлекательна.

– Хотя очень приветливой ее не назовешь.

Я корчу ему рожу, чтобы показать, что меня мало волнует приветливость моей соседки, и потом он прощается и заходит в лифт.

– Да, совсем забыл! – восклицаю я вдогонку.

Данте высовывается и вопросительно смотрит на меня.

– В следующий раз, когда тебе придет в голову обращаться со мной как со старым маразматиком, которому нужна нянька, я просто тебя не впущу!

Он хохочет и нажимает на кнопку первого этажа.

Когда смеется, Данте настоящий красавчик. К счастью, это случается частенько.

Из них двоих я всегда отдавал предпочтение Звеве, вот только сейчас я сам не смог бы объяснить почему.

Я нажимаю на кнопку звонка и слышу цоканье каблуков Эммы, приближающееся к двери. Потом дверной глазок закрывает тень, и я понимаю, что девушка разглядывает мое лицо. Тогда я улыбаюсь и заявляю:

– Здравствуйте, это Аннунциата, ваш сосед…

Она открывает мне дверь и вежливо улыбается. Хотя она хорошо воспитана, тем не менее видно, что моему приходу она совсем не рада. Может быть, она думает, что я из тех навязчивых стариков, которые вечно пристают ко всем подряд, нуждаясь во внимании, и я пытаюсь найти повод пообщаться с ней, чтобы затем воспользоваться ее расположением. Спокойно, дорогая, у меня нет ни малейшего желания заводить дружбу с тобой и с твоим мужем – меня бы тяготили ваши приглашения на ужин, ваша забота и ваши жалостливые взгляды. Мне просто нужно избавиться от этих продуктов, ничего больше; потом, как по мне, мы сможем вернуться к нашим обычным здрасте до свиданья.

Это то, что я бы хотел ей сказать. Вместо этого я объясняю:

– Мой сын нанес мне диетических и биологических продуктов, которые я не ем. Знаете, в мое время всех этих странных штук просто не было. – Я достаю из пакета упаковку соевых котлет. – Я всегда ел говяжьи котлеты, и все еще жив, – продолжаю я с улыбкой, – поэтому мне не хотелось бы именно сейчас начинать беспокоиться о моем здоровье. Я подумал, что вам они могли бы пригодиться…

На этот раз Эмма улыбается от души и берет пакет, который я ей протягиваю.

– Это очень любезно с вашей стороны, – произносит она чуть погодя.

– Я бы мог постучаться к Элеоноре, – добавляю я, показывая головой на закрытую дверь рядом, – но думаю, что она тоже не представляет себе, как готовить эту хренотень.

Эмма снова мне улыбается. Должен сказать, что у моего сына, несмотря ни на что, глаз – не промах, она и в самом деле удивительная девушка: у нее темные гладкие волосы, мягкой волной падающие на плечи, невысокая, но очень ладная фигурка, миндалевидные глаза и пухлый рот. И потом, у нее есть маленький недостаток, добавляющий ее красоте оригинальности: щель между передними зубами, придающая ей нотку агрессивности и чувственности. Если бы мне было вполовину меньше лет, чем сейчас, может быть, я бы и потратил чуток своего времени, чтобы приударить за ней.

– Так это был ваш сын? – спрашивает она.

– Да, – коротко отвечаю я и потом медлю, вглядываясь в ее лицо, чтобы понять, поняла ли она, хватило ли ей одного брошенного взгляда, чтобы увидеть, что Данте не такой, как все.

– У меня кастрюля на огне, – внезапно заявляет Эмма, отрывая меня от нелепых мыслей.

– Идите, идите, – спешу попрощаться я, сопровождая свои слова взмахом руки, бьющей по воздуху.

Мгновение спустя я снова один на площадке. Краем глаза я замечаю какое-то движение в глазке на двери Элеоноры. Синьора Витальяно была поглощена одним из самых своих любимых занятий: подглядыванием.

– Чертовы старики, – бормочу я сам себе, возвращаясь к себе в квартиру, – вечно вы торчите как приклеенные у глазка и подглядываете за миром!

Мне нравится не относить себя к их числу. Так мне кажется, что я не такой, как они. И уж, конечно, гораздо лучше них.

Я родился мягким, а умру черствым

У меня такое ощущение, что на мою соседку Эмму ее парень поднимает руку. Или ее муж. Короче, тот кретин, с которым она живет.

Я старик, а для стариков во всем важен привычный порядок, они не любят перемен. Это потому, что они боятся, что все изменится к худшему, а не к лучшему: на протяжении лет этому учит нас наше тело. И поэтому, когда молодая пара поселилась здесь, я сморщил нос – я думал, что они нарушат мой покой, будут устраивать вечеринки, дни рождения, ужины и все такое прочее. В их возрасте любое событие является поводом отпраздновать, а день рождения еще представляется очередной целью, достижение которой немедленно забывается в стремлении к следующей. В их возрасте люди еще не понимают, что да, это, конечно, важно достигнуть цели, но нет никакой спешки – ты не должен ставить никакой рекорд. Гораздо лучше прийти к финишу не торопясь, медленным шагом, наслаждаясь окружающим пейзажем и сохраняя размеренный темп и ровное дыхание на протяжении всего пути, чтобы наконец закончить свое путешествие как можно позже. Потому что – не знаю, в курсе ли этого молодежь – но когда ты рвешь грудью финишную ленту, никто тебя не встречает с медалью, чтобы повесить ее тебе на шею.

И однако я ошибался – никаких праздников, ужинов с гостями, дней рождения. Эти двое в соседней квартире вели себя тихо как мышки; никогда не было ни криков, ни шума от слишком громко работающего телевизора, ни выставленного за дверь пакета с вонючим мусором. Просто пара невидимок, короче.

Вплоть до сегодняшнего дня.

До них в этой квартире жила семейка – муж, жена и трое маленьких детей. Это был ад, мелкие заразы плакали беспрерывно четыре года: худших в моей жизни. Соседствовать с семьей, где каждый год появляется по младенцу, было настоящим бедствием: почти, как если бы я во второй раз стал отцом – вернее, если учитывать Звеву и Данте, то в третий, в четвертый и в пятый раз. Но форменной катастрофой оказалось то, что их спальня была через стенку от моей. Я живу в Вомеро – квартале Неаполя, расположенном на холме, где воздух относительно чистый и летом не очень жарко. Только вот есть одна проблема, одна большая проблема. Мой дом был построен в шестидесятые годы, во время экономического бума, и построен не слишком добросовестно и очень небрежно. Другими словами, его стены служат исключительно в качестве перегородок, они не изолируют от шума. Живя в нем, приходится постоянно участвовать в жизни соседей: то за стенкой рядом со мной плачут дети, то писает и спускает воду в туалете синьора сверху, то заходится в кашле Марино – старый (другими словами и не назовешь) друг, обитающий у меня под ногами. Здесь, если у тебя чуткий сон, кто-то двумя этажами выше пукнет – и уже может тебя разбудить.

После первых трех бессонных ночей я взял подушку и перебрался на диван. Потом однажды эти вежливые соседи пригласили меня на ужин – может, потому что они думали, что я одинокий старик и нуждаюсь в помощи. То, что я одинокий – это правда, но помощь мне никакая не нужна. В любом случае, мне пришлось согласиться и провести вечер в компании этих засранцев, не дававших мне спать по ночам. Они воображали, что я растаю при виде их крошек, что я один из тех старых маразматиков, которые, чтобы не думать о смерти, цепляются за тех, у кого еще впереди целая жизнь. Короче, они надеялись, что мое сердце было не таким заскорузлым. Они ошибались. Обычно говорят, что время смягчает характер, в особенности это касается мужчин. Многие строгие отцы превращаются в нежнейших дедов. А со мной случилось наоборот – я родился мягким, а умру черствым.

Но я вижу, что я отвлекся. Я говорил о новых соседях и том, что, как мне кажется, он ее бьет. Как я уже сказал, сплю я мало и плохо. Позавчера ночью я все еще ворочался под одеялом, когда эта парочка начала ссориться. Поначалу слышался один только ее взволнованный упрекающий голос, потом в какой-то момент он тоже принялся орать в ответ. И чуть погодя я услышал звук падения – как будто что-то тяжелое обрушилось на пол – и наступило молчание. Мне стало любопытно, и я приложил ухо к стене. Не думаю, что я ошибусь, если скажу, что она плакала, а он ее утешал. На следующее утро, когда я вынимал почту из ящика, появилась Эмма. На ней были темные очки, и она не поднимала глаз от земли. Едва заметив меня, она отвернулась и почти бегом стала подниматься по лестнице.

– Добрый день, – сказал я ей, но она была уже далеко.

Я уверен, что у нее был синяк под подбитым глазом, и поэтому, когда я поднялся к нам на этаж, мне захотелось позвонить им в дверь, чтобы спросить, все ли в порядке. Я уже протянул руку к звонку, но в последний момент передумал. Я всегда занимался только своими делами, и все было в порядке, так с чего мне лезть в то, что меня не касается? Да и потом она – моя соседка – и сама уже большая девочка: если муж ее бьет, то ей ничто не мешает от него уйти. До конца дня я и думать забыл обо всем этом, пока сегодня утром я не обнаружил на площадке Эмму, которая рылась в сумке в поисках ключей, стоя ко мне спиной. В ответ на мое приветствие она торопливо улыбнулась, но это не помогло ей скрыть распухшую, с кровоподтеками, губу.

Это правда: я нелюдим со скверным характером, и если кто-то из моих детей соберется с духом на моих похоронах взобраться на ту штуку, с которой толкают речи, чтобы воспроизвести список моих достоинств, то вряд ли они смогут назвать меня общительным человеком. Не то чтобы я ненавижу людей – просто я слишком занят самим собой, чтобы меня волновали еще и другие. Мне и Катерина так всегда говорила: «Ты не злой, ты просто эгоист». Я никогда не был с этим согласен. Эгоист – это тот, кто любой ценой добивается собственного благополучия, а я в своей жизни благополучия так и не увидел. Даже как эгоист я не преуспел.

Но мы говорили о моей соседке. Домашнее насилие – одна из тех тем, о которых ты слышишь разве что в новостях, что-то очень далекое от жизни нас, «обычных людей». Это примерно как убийство: трудно представить, что кто-то из моих знакомых умрет от руки убийцы, гораздо легче поверить, что в него шарахнет молния, когда он полезет на крышу поправить антенну.

Короче, теперь эта распрекрасная женщина довольно сильно выводит меня из себя, потому что на этот раз я уже не могу сделать вид, что ничего не случилось, особенно если она так и будет расхаживать с распухшим от побоев лицом. Поэтому я решаю вмешаться, хотя пока еще не знаю, как именно.

Полагаю, что мне надо поговорить об этом с Марино – может быть, ему придет в голову дельная мысль.

Хотя это будет еще удивительнее, чем если завтра вдруг не взойдет солнце.

Упущения

Марино – один из тех старых зануд, над которыми вечно потешаются внуки, который вечно повторяет одно и то же, ничего не слышит, не понимает языка молодежи и не умеет пользоваться компьютером. Однако в отличие от многих своих ровесников компьютером он обзавелся, и теперь он красуется на столе у него в кабинете. Я всегда спрашивал себя, зачем он ему нужен, поскольку для него даже пишущая машинка была уже своего рода прыжком в неизвестность, но потом я узнал, что это компьютер его внука Орацио, который часто приходит днем заниматься к деду.

Марино уже перевалило за восемьдесят, у него несет изо рта гнилью, без вставной челюсти он не может внятно произнести ни слова, и время от времени он способен даже намочиться в штаны. Короче, ходячая катастрофа. Однако он большой молодец, и, потом, он составляет мне компанию. Конечно, с ним нельзя поржать от души, но это человек, с которым можно поговорить и который, пусть и не слыша тебя, внимательно слушает и даже иногда дает хорошие советы. В общем, Марино в моей жизни – это кто-то между психотерапевтом, на которого я могу вывалить все свои тревоги, и священником, которому я доверяю свои грехи. Самое замечательное, что и те, и другие – психологи и священники – всегда меня бесили.

– А если выплывет, что это мы послали им письмо? Если они смогут вычислить нас по почерку? – спрашивает мой друг взволнованным тоном.

Я фыркаю. Я забыл добавить, что Марино – еще и очень тревожный тип, а меня тревожные типы в свою очередь заставляют тревожиться. И поэтому иногда возникает замкнутый круг, усиливающий беспокойство, для которого мало того, что нет реальных причин, но прежде всего непонятно, с чего вообще оно началось.

– Если не говорить о том, что вряд ли уж, как я считаю, они станут беспокоить спецслужбы ради нашего письма, в любом случае, я подумал и об этом. Вот поэтому я сегодня здесь.

Он с вопросительным видом смотрит на меня, несмотря на то, что давно уже привык к моим выходкам.

– Мы используем твой компьютер! – добавляю я чуть погодя с лукавой улыбкой.

Он не отвечает, качая головой и похлопывая ладонями по протертым подлокотникам кресла. Я знаком с Марино уже около сорока лет, половину его жизни. И за все это время я ни разу не видел, чтобы он хотя бы сменил обивку на своем обожаемом кресле.

Наконец он выдает:

– Ты с ума сошел! Ты знаешь, что по компьютеру легче легкого найти того, кто писал? Нас вычислят на следующий же день.

Я задумываюсь. Я точно не знаю, правда ли то, что он говорит, но он кажется настолько уверенным, что почти убеждает меня.

– И это говоришь ты? Да ты даже не знаешь, как и включить-то компьютер!

– Мне объяснил Орацио.

Тогда это, должно быть, правда. Значит, нужно вернуться к первоначальному плану: написать письмо от руки и опустить его в ящик. Эта мысль пришла мне в голову вчера ночью, когда я, по своему обыкновению, ворочался с боку на бок в постели. Я подумал, что мерзавец, бьющий свою жену, должен знать, что есть кто-то, кто об этом знает, и тогда в следующий раз он дважды подумает, прежде чем поднять руку.

Я снова встретил девушку-соседку, на этот раз в магазине у дома. Я бродил между полок, она стояла у прилавка с колбасами. Едва заметив меня, она тут же отвела взгляд и повернулась ко мне спиной, совсем как в прошлый раз. Мне кажется, что ей стыдно – наверное, она поняла, что я все понял.

В любом случае, я не мог упустить такую возможность: схватив консервы из тунца со скидкой, я направился в ее сторону, и когда я проходил у нее за спиной, я прошептал: «Я все знаю». После этого я как ни в чем не бывало продолжил свою прогулку по магазину и даже не оглянулся, чтобы убедиться, услышала ли она меня.

Мне нравится выглядеть загадочным.

– Все равно я даже не знаю, как на этой штуке напечатать письмо. И потом, ты и в самом деле уверен в том, что говоришь? Нельзя обвинять человека в том, что он бьет жену, не имея никаких доказательств. Мы сломаем ему жизнь!

У Марино есть еще одна характерная особенность, о которой я не сказал: он очень добрый, слишком добрый. Когда я с ним говорю, то мне иногда кажется, что передо мной мой внук Федерико. Может, и правда жизнь делает круг и под конец возвращается к своей отправной точке; у восьмидесятилетнего старика и у младенца, если приглядеться, можно заметить одни и те же страхи.

– Ну, нам же не обязательно заявлять на него в полицию. Мы только заставим его немного понервничать. Если то, что он бьет жену, – неправда, и я просто вбил это себе в голову, он лишь посмеется и выбросит это из головы. Но вот если он – как я думаю – и в самом деле виновен, то это заставит его начать озираться по сторонам.

– Чезаре, тебе нравится изображать детектива, такие истории тебя развлекают. А вот меня нет, я хочу жить спокойно, такие выходки не для меня.

Это правда, мне нравится играть в сыщика. И не только. Я обожаю преображаться в других людей, примерять на себя разные личности, жить в фантастическом, выдуманном мире. Просто до определенного возраста я вел, можно сказать, «нормальную» жизнь и не испытывал особенных эмоций. Но проблема в том, что когда твоя жизнь близится к концу, по ночам у тебя в голове раздается множество тоненьких противных голосков, настойчиво нашептывающих тебе: Ну-ка, встряхнись, хватит киснуть дома, выкини что-нибудь эдакое безумное, постарайся наверстать все «упущения» твоей жалкой жизни.

Да, вот именно, упущения. Я потратил больше семидесяти лет, чтобы понять, что подлинный я именно там, в упущениях. Моя истинная сущность, мои желания, энергия и чутье сохранились во всем том, что я хотел бы сделать, а не упускать. Не слишком приятно раз за разом повторять себе, что всю свою жизнь ты ошибался, что ты плохо распорядился своими картами и отошел от карточного стола в то время, как тебе следовало бы остаться и посмотреть, как пойдет игра, даже если при этом ты рисковал бы потерять все имеющиеся у тебя фишки. И потом, не так просто наверстать потерянное время: за несколько лет тебе нужно привести в порядок целую жизнь. Почти невозможно. Забавно: когда ты начинаешь понимать, что к чему, раздается гонг – как если бы ты участвовал в телевикторине и начал свою игру только в последние тридцать секунд, а имевшиеся у тебя до этого три минуты ты просто провел, рассматривая свои ногти.

– Марино, тебе уже восемьдесят лет, и насколько я знаю, ты вообще никогда не устраивал никаких выходок. Вот уже десять лет, как ты восседаешь в этом кресле, и если ты поднимешься, то увидишь, что твои очертания уже впечатались в него намертво. Ты не думаешь, что, прежде чем помереть, стоило бы выкинуть что-нибудь не очень разумное?

Он пристально смотрит мне в глаза, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Я не отвожу взгляда – все равно ведь я знаю, что он сдастся первым. Так и есть: чуть погодя он наклоняет голову и бормочет:

– Ну хорошо. Но я тебя предупреждаю – если за мной придут, я скажу, что это была твоя идея!

Это в репертуаре Марино – бросать дела на полпути. Кто знает, может, он и в сексе не доводил дело до конца. Мне кажется, что в школе он был одним из тех ребят, которые удовольствуются едва удовлетворительной оценкой. Ему не хватало мужества плюнуть на учебу, но и знания вместе с тем ему были не важны: он только хотел поскорее отделаться, чтобы его оставили в покое. Если вообразить Марино в виде школьного сочинения, то он был бы отпиской на пару страничек – строго необходимым минимумом. Я же, наоборот, мог бы и в этом случае предстать в двух разных обличьях: как пространное сочинение на восьми страницах или как пустой лист без единой строчки. И та и другая возможность доставили бы мне удовольствие.

– Мы же не должны врываться в банк в масках: нам нужно просто написать письмо с предупреждением. И потом, мы делаем это по вполне уважительной причине. Ты разве не хочешь помочь бедной девушке? – Он кивает, но видно, что он не слишком убежден. – Ты и правда не понял, о ком мы говорим? Неужели ты никогда не сталкивался с ней на лестнице? – спрашиваю я с изумлением. Он лишь отрицательно качает головой в ответ. – Ну конечно, глупо думать, что ты мог бы ее встретить. Сколько ты уже и носа не кажешь из этой своей мышиной норы?

– Вовсе это не мышиная нора! – восклицает он, подавшись грудью мне навстречу.

Он прав, это не нора, но чтобы встряхнуться, моему другу нужна хорошая оплеуха.

– Да, Марино, твой дом – не мышиная нора, но вот твоя жизнь на нее похожа. Ты же еще не умер, ты это понимаешь? Там снаружи все еще есть мир: за последние десять лет никаких метеоритов на нас не падало. Там по-прежнему существуют улицы, деревья, витрины магазинов и красивые женщины.

Он должен был бы взбеситься. Я бы на его месте так и поступил: я бы поднялся и схватил моего собеседника за плечи, осыпал бы его руганью, может, даже влепил бы ему затрещину и потом вышвырнул бы его из дома. Но после этого я бы натянул пальто и бросился вниз по лестнице. Марино не делает ни одной из этих трех вещей: не начинает злиться, не отвешивает мне оплеуху и не пытается выбраться из кресла. Он лишь смотрит на меня и улыбается. Этот старикан очень тепло ко мне относится, как и я к нему, но я не собираюсь гнить здесь с ним за компанию. Я поднимаюсь и иду к двери. Он останавливает меня.

– Я тут подумал… Может, мне стоит позвонить Орацио, спросить, как он считает: могут ли нас и правда вычислить через компьютер. Он мог бы помочь нам написать это письмо.

– Да, молодец, – отвечаю я, – мне кажется, это хорошая мысль.

– Ну тогда я вечером позвоню ему и потом скажу тебе, что он думает.

Я закрываю за собой дверь и поднимаюсь этажом выше. Лифтом я не пользуюсь: мне нужно держать себя в форме, если я хочу продолжать делать глупости. На первой же ступеньке у меня звонит мобильный.

– Папа?

– Привет, Данте, – отвечаю я, задыхаясь. Я могу или говорить, или подниматься по лестнице. Я решаю остановиться, не дойдя несколько ступенек до цели.

– Как ты?

– Хорошо.

– Слушай, я в тот раз забыл тебе сказать, что в субботу вечером будет открытие одной важной выставки. Ты не хочешь прийти?

– А угощать там будут?

– Да, угощать будут, иначе бы я тебя не позвал, – отвечает он, и у него вырывается вздох.

– Ну хорошо. А кто художник?

– Лео Перотти, он уже известный художник, выставлялся в Берлине. Мне бы хотелось тебя с ним познакомить.

Впервые слышу это имя, но признаюсь – я небольшой знаток искусства. Если бы вместо Перотти это была бы выставка Пикассо, я бы выслушал эту новость в том же расположении духа. Зато Данте, кажется, очень воодушевлен – у него звенящий голос, срывающийся почти до визга, как у женщины перед месячными.

– Хорошо, я приду, – соглашаюсь я.

Мне бы хотелось проявить больше энтузиазма, но у меня не получается. Каждый раз я обещаю себе вести себя с Данте по-другому, но потом, когда я встречаюсь с ним или говорю с ним по телефону, я ни на миллиметр не отступаю от прежнего. Продолжать быть прежним мрачным ворчуном по отношению к детям – единственное, что мне остается: попытка поменять это отношение привела бы к значительным затратам энергии. А мне энергия нужна для другого.

– А Звева тоже придет? – прибавляю я вслед за этим.

– Не знаю, – фыркает он, – она сказала, что если получится, то она зайдет. – Я молчу, так как темы для разговора исчерпаны. К счастью, он сам делает следующий шаг:

– Жду не дождусь субботы, я так возбужден!

Возбужден чем, не могу я понять, ведь это даже не у него выставка. У моего сына художественная галерея в самом центре города – очень приятное и модное место, куда ходят довольно экстравагантные люди, по правде говоря. Но мне все равно нравится его работа, вот только ему бы я ни за что в этом не признался. Я знаю, это неправильно, но так уж я устроен – у меня никогда не получается сказать то что следует. Несколько раз я пытался, но слова так и застряли у меня на языке, прежде чем провалиться назад в глотку.

– Я за тебя рад, – отвечаю я без особой уверенности.

Кажется, он это замечает, потому что в телефоне ненадолго повисает молчание, а потом он прощается и завершает разговор. Я горжусь Данте: его личностью, его работой, его поступками. В какой-то мере я теперь считаю его даже лучше сестры, и тем не менее у меня по-прежнему с ней более доверительные отношения: с женщинами проще общаться, хотя у моей дочери и не самый легкий характер. Когда они были маленькими, Катерина упрекала меня за явное предпочтение по отношению к Звеве, и поэтому она, стараясь уравновесить родительскую любовь, сильнее привязалась к Данте. На самом деле я не выбирал: Данте появился, когда Звева в своем детском развитии начала уже общаться со мной, говорить, играть, обнимать меня своими ручонками. Данте рядом с ней казался мне одним из тех больших пупсов, что беспомощно таращатся на тебя из витрин кукольных магазинов. Короче, сами того не желая, мы с Катериной поделили между собой детей и обязанности. Она занималась Данте, я – Звевой. И вот он вырос гомосексуалистом, а она – эгоцентричной невротичкой.

– Если бы ты была здесь, нам стоило бы теперь поменяться ролями. Может быть, так у нас бы получилось исправить причиненный нами вред! – восклицаю я, оказавшись дома. Мои слова гулко разносятся по пустому коридору. – Хотя я считаю, что сейчас уже слишком поздно. Нам нужно было раньше об этом подумать. Это все ты виновата – ты не хотела меняться, никогда ни в чем не сомневалась и думала, что в жизни есть только один путь. А вот я – ты не можешь с этим не согласиться – уже и тогда брыкался. Если бы ты только меня слушала, может быть, все сложилось бы по-другому.

Стены ничего мне не отвечают. Так даже и лучше: во всяком случае, они не могут мне возразить. Часы на кухне тем временем продолжают отсчитывать секунды. Я никогда раньше этого не замечал, но в этом доме всем правит молчание.

Нельзя спасти того, кто этого не хочет

Один из котов синьоры Витальяно время от времени является ко мне с визитом. Наглая зверюга выбирается на идущий вдоль дома балкон, огибает здание и залезает ко мне в окно. Полагаю, что это в том числе и вина Эммы, окно которой всегда закрыто, и поэтому котяра вынужден преодолевать лишние метры в поисках милосердной души, готовой пойти навстречу его желанию ускользнуть от патологического кошелюбия Элеоноры. И если – как сейчас – ставни на окне закрыты, то он будет оставаться снаружи и скрестись до тех пор, пока я ему не открою.

В общем, это целая проблема, но заодно и компания. Я поднимаюсь и хватаю его за шкирку, помогая забраться внутрь, а потом устраиваю его на постели. Сейчас половина четвертого утра, и сна ни в одном глазу. Кота зовут Фуффи, но я окрестил его Вельзевулом. Что за отвратное имя – Фуффи, только женщина могла выбрать такое.

В нашем доме все не переносят Элеонору Витальяно, потому что уличные коты и кошки идут следом за ней, заходя даже в подъезд. По правде говоря, эти бродяги способны броситься ради нее с пятого этажа. Что и говорить, она их пичкает едой с утра до вечера! Я не удивлюсь, если окажется, что кто-то из этих бедняжек заработал диабет или страдает от повышенного холестерина.

При всем этом по большому счету Элеонора-кошатница мне нравится, в молодости она была даже милой и жизнерадостной. Сейчас она стала более неуживчивой, не такой доброжелательной по отношению к людям, однако она не сильно раздражает и к тому же делает добро животным. И если бы я дожил до моих лет, так и не увидев, насколько звери заслуживают нашего уважения, то это значило бы, что я ничегошеньки не понял в том, как все устроено.

В любом случае кота я стал звать Вельзевулом, потому что он весь черный и в глазах у него сверкают красные искорки. Короче, самый настоящий дьявол, который бродит по нашему дому в поисках какого-нибудь придурка, готового предложить ему мисочку кошачьего корма. Корма у меня нет, но его непрекращающееся мяуканье в ночной тишине меня нервирует. Я отправляюсь на кухню и, открыв холодильник, в задумчивости озираю жалкое зрелище: там всего три яйца, немножко ветчины, упаковка с пластинками плавленого сыра, молоко и бутылка вина. Выбор падает на ветчину и на молоко. Я сажусь за кухонный стол и бросаю ветчину моему другу: он расправляется с ней в одну секунду, но потом не двигается с места, глядя на меня просительными глазами.

– Мне жаль, котик, у меня больше ничего для тебя нет, придется смириться.

Я наливаю ему немного молока, а себе вина, и в процессе размышляю о том, что со стороны это выглядит довольно комично: я сижу среди ночи в компании зверя, и каждый из нас лакает свое пойло. К счастью, мое пойло гораздо вкуснее.

Вообще-то я бы не возражал быть котом: ведь кот никогда ни к кому по-настоящему не привязывается, кот сам «решает» любить – потому что, по сути, он в этом не нуждается и может спокойно находиться и один. Мне нравится тот, кто в состоянии жить, не доставая других до печенок. Точно, если мне суждено в следующей жизни родиться животным (что, учитывая мои многочисленные грехи, не так уж невероятно), я бы хотел быть котом. Я бы тоже нашел себе подходящую кошатницу, чтобы она носилась со мной и во всем угождала, и целыми днями шлялся бы в поисках какой-нибудь кошечки, за которой можно было бы поухлестывать. Я был бы одним из тех ободранных большеголовых и темноглазых котяр, что разгуливают среди мусорных баков подобно гепардам среди деревьев в африканской саванне. А вот Марино оказался бы персидским или сиамским котом – короче, одной из тех кошачьих пород, которые за сотни лет адаптировались к домашней жизни и теперь не в состоянии жить на улице. Персидскому коту потребовалось несколько поколений, чтобы превратиться в размазню, нуждающуюся в чужой помощи, зато Марино хватило всего одной жизни.

На лестничной площадке раздается глухой удар. Вельзевул на секунду оглядывается и тут же возвращается к своей плошке с молоком. Я поднимаюсь и выхожу в коридор.

– Сука, открывай!

Я смотрю в глазок и вижу его – того соседа, что распускает руки. Он колотит в дверь своей квартиры и сыплет проклятиями.

– Ах ты, стерва, быстро открой, а не то пожалеешь!

Похоже, что он пьян. Я должен что-то сделать, но если буду долго думать, то так ничего и не сделаю.

Я открываю дверь.

Он оборачивается и смотрит на меня так, будто увидел марсианина, выходящего из летающей тарелки.

– Это что значит? Разве так принято обращаться к женщине?

Я и сам хорошенько не знаю, что собираюсь устроить: действую по наитию. В некоторых случаях или ты полагаешься на собственное чутье, или ничего не выйдет.

– Какого хрена тебе надо?

От него несет выпивкой, и он мне кажется довольно разъяренным. Наверное, мне стоило бы закрыть дверь и вернуться к себе допивать вино, но мне не позволяет гордость. И потом, что за ерунда: у кого хватит духу поднять руку на бедного старика?

– Вы меня разбудили и теперь к тому же беспокоите вашу жену, вот что мне надо!

Он подходит ко мне вплотную и тяжелым взглядом уставляется мне в глаза. Потом, обдав меня смрадным дыханием, выражает свою мысль:

– Да пошел ты!

Марино на моем месте опустил бы глаза, попросил бы прощения и поспешил бы скрыться в своей квартире. Но на моем месте нахожусь я сам, а Чезаре Аннунциата сильно отличается от других стариков. Если кто-то наступает мне на ногу, я этого не спущу, пусть и с риском поплатиться за это целой бедренной костью. Так что я начинаю разыгрывать одну из моих классических сцен – из тех, что удаются мне лучше всего.

– Ах вы мерзавец, вы говорите с генералом армии в отставке. Извольте сбавить тон, а не то я сотру это идиотское выражение с вашего лица!

Он отступает, и я удовлетворенно усмехаюсь. «Генерал армии» – это работает всегда. Этот ублюдок собирается что-то возразить, но как раз в этот момент открывается дверь и на пороге появляется она. Парень вкладывает всю накопившуюся у него злость во взгляд, которым он награждает свою жену, и потом бросается в квартиру и исчезает за дверью. А Эмма остается на пороге и поворачивается ко мне. Я улыбаюсь ей, гордый собой, только вот дамочка, кажется, не слишком довольна.

– Что вам от меня надо? Не лезьте не в свое дело, вас никто ни о чем не просил! – И закрывает за собой дверь.

Я остаюсь на площадке с лицом, с которого еще не успела полностью сойти улыбка, потом огорченно вздыхаю и направляюсь в сортир. Мне приспичило помочиться – так всегда случается, когда я злюсь или волнуюсь. Я сажусь на унитаз, и появляется Вельзевул, чтобы потереться о мои морщинистые икры. Я обращаюсь к нему – моему единственному слушателю:

– А ведь я чуть не дал себя убить – лишь бы защитить ее! Я просто глупый сентиментальный старик. Нельзя спасти того, кто этого не хочет. За почти восемьдесят лет я все еще этого не понял!

Вельзевул смотрит на меня безучастным взглядом, потом решает не терять времени с выжившим из ума стариком, который разговаривает сам с собой, и начинает вылизывать себе лапу. Я всегда находил такой способ мыться просто гениальным: он не требует затрат, не загрязняет окружающую среду и не отнимает у тебя много времени. Только для этого нас должны бы были сделать очень гибкими и с цепким языком. Я часто спрашиваю себя, почему нас создали такими сложными: с какой стати нам потребовались все эти органы, сосуды, кровь, кишки, ногти, волосы? Неужели не было альтернативы попроще? И потом, почему нам нужно получать энергию извне – из воды и пищи? И почему нам необходим кислород? Разве нельзя было сделать нас самодостаточными? Это глубокий вопрос, и если, размышляя над ним, я просижу в туалете еще хоть немного, то кончится тем, что у меня онемеют ноги и, чтобы вернуться в кровать, мне придется вызывать спасателей.

Раздается звонок в дверь. Вельзевул стремглав прячется под диваном. Я смотрю на часы: сейчас четверть пятого. Ночка выдалась более оживленной, чем обычно. Наверное, это Эмма хочет извиниться, или, может быть, ее муженек передумал и решил начистить мне рожу. Я замираю посреди коридора и навостряю уши. В дверь снова звонят, коротким звонком. Злодей за дверью собирается меня убить, но вместе с тем беспокоится, чтобы не перебудить весь дом. На долю секунды я испытываю искушение вернуться в кровать и заткнуть уши берушами, которые все еще храню в ящике тумбочки, потом в мыслях у меня всплывает лицо этого тюфяка Марино, и я открываю дверь. Если меня ждет смерть, то что ж – я хочу встретить ее живым.

Передо мной возникает жалкая фигура Элеоноры Витальяно в халате и тапочках.

– Привет, – первым здороваюсь я.

– Привет. Прости, что в такое время, но мне надо с тобой поговорить.

Я не привык пускать женщин к себе в квартиру, особенно когда я в пижаме, но слово «женщина» вряд ли можно отнести к моей соседке. Как только я закрываю дверь, появляется Вельзевул.

– Солнышко, так вот куда ты запропастился! – восклицает она, хватая на руки коварного котяру, уже забывшего и гостеприимного хозяина дома, и сожранную ветчину.

– Чезаре, я слышала то, что тут недавно творилось на площадке… – Ей кажется, что она шепчет, но поскольку она глухая, то громкость ее голоса совершенно не соответствует таинственному выражению лица.

– Мм… – тяну я, не зная, что еще сказать.

– Ты очень правильно сделал, что вмешался, – продолжает она, – этот тип заслуживал, чтобы кто-нибудь дал ему отпор.

Я киваю и остаюсь стоять у входной двери: надеюсь, таким образом старушенция скорее догадается убраться восвояси. Но нет – она так и стоит, держа на руках своего дорогого Фуффи, и пристально глядит на меня.

– Элеонора, сейчас четыре часа утра… – с укором произношу я, но она даже не желает слушать.

– Думаю, что этот человек бьет свою жену!

Я смотрю на нее во все глаза. Так значит, бабулька не настолько выжила из ума, как я считал.

– С чего ты взяла?

– А?

Я немного прибавляю громкость голоса:

– Я говорил… Ты в этом уверена?

– Да уверена, уверена. Знаешь, я не слишком хорошо слышу, но эта парочка в последнее время поднимает такой ор…

– Это да.

– Представь себе, вчера ночью я видела, как они возвращаются домой, и она прикрывала лицо платком.

– В любом случае, девушка попросила меня не лезть к ним. Я так и поступлю, – коротко отвечаю я.

– А если что-нибудь случится?

– Уж, конечно, моей вины в этом не будет.

– Мы могли бы вызвать полицию.

– Вызывай сама – меня чуть не поколотили, а потом я еще слушал упреки. Короче, Элеонора, я и правда понимаю твое беспокойство, но знаешь, сейчас так поздно…

– Да, прости, ты прав. Дело в том, что мне больше не спится по ночам…

– Да уж, я тебя понимаю.

Странная штука жизнь. Когда ты молод и полон сил, тебе не составляет труда заснуть, а когда ты становишься дряхлым стариком и такое занятие, как сон, прекрасно помогло бы тебе скоротать время – ты не в состоянии и глаз сомкнуть.

– Но если эта парочка опять начнет ругаться, я тебя позову, – предупреждает Элеонора, выходя на площадку.

– Хорошо, – киваю я. В этот момент я готов пообещать ей все что угодно.

Я прощаюсь с ней и с этим пройдохой Вельзевулом и закрываю за собой дверь. Снова бросаю взгляд на часы: половина пятого утра. Теперь уже бесполезно пытаться заснуть, лучше поставить кофе на огонь. Что за чудная ночка! Посиделки на кухне в компании кота-подлизы, разборки, в ходе которых меня чуть не убили, упреки со стороны гадкой соседки, которую я же и старался защитить, и болтовня с Элеонорой Витальяно. Хорошо, что уже скоро взойдет солнце. А пока мне стоит принять душ. Правы все мои соседи по дому – пусть даже эта кошатница и милая, но, бог мой, как же от нее воняет.

Первая из трех недосягаемых женщин

Когда доживаешь до моего возраста, неизбежно думаешь об итогах собственной жизни: о том, что сделано и что упущено, какие ошибки совершены, какие возможности потеряны. Но все же, поскольку мне никогда не нравилось подводить итоги, я избегал и по-прежнему избегаю этим заниматься. Все равно, что ни говори, если меня отправят на Землю еще десять раз, то каждый раз я буду идти тем же путем, постоянно спотыкаясь о те же камни. Большинство из нас похожи на муравьев – следуют по уже проторенному пути. А потому – не беспокойтесь, я не буду докучать вам, составляя список моих сожалений, а лучше поговорю о женщинах, остающихся все же, по моему мнению, одной из главных причин, ради которых стоит жить.

Сколько их у меня было: красивых и уродливых, милых и отвратительных, добрых и стерв. И ни одной из них я не любил так, как тех единственных трех, которыми мне не удалось обладать. Известно, что радость от обладания чем-либо – будь это машина, дом, работа и даже женщина – сгорает быстро, как воск на огне. Но вот то, что не получаешь, никогда не надоест. Поэтому-то даже и теперь, когда я стал скрюченным старикашкой, который может надеяться разве что на альтруизм (назовем это так) Россаны, единственные дамы, чей образ посещает меня в ночной тишине – помимо моей жены, – это они: три змеи, не пожелавшие лечь со мной в постель.

Анна училась со мной в одной школе: у нее были светлые волосы, зеленые глаза и большие сиськи. Я, как только ее увидел, сразу втюрился. Что и говорить – еще в те времена я питал чрезмерную страсть к округлым формам. Проблема в том, что она была старше меня, хоть и всего на год. Тем не менее в подростковом возрасте эти триста шестьдесят пять дней в пользу женщины играют большую роль; за то время, которое Земля тратит, чтобы совершить оборот вокруг Солнца, женщина уже поняла, что ты – мелкое и ничтожное существо из младшего класса – значишь не больше, чем жвачка, прилепленная под ее партой.

В жизни каждого человека наступает момент, когда он понимает, что все эти романтические истории о невероятной любви, которые рассказывают бабушки и старые тетушки, – все это полный бред. Любовь гораздо безжалостнее сентиментальных пожилых родственниц, она бросает тебе горькую правду прямо в лицо, а именно: что ты можешь быть обладателем чудесной улыбки и посвящать своей избраннице любовные стихи или исполнять для нее серенады под балконом, но если у тебя все лицо в прыщах и пахнет изо рта, то она пойдет гулять с другим. Поэтому мне пришлось ждать, пока она не оказалась уже в выпускном классе, и тогда я попытался к ней подкатить. И если подумать, это было правильно. Время, которое я провел, потихоньку ходя за ней следом (или посвящая ей столь же краткие, сколь и бурные минуты страсти в ванной), научило меня тому, что когда ты сильно чего-то желаешь, то ожидание превращается в надежду и время, проведенное в ожидании, прожито не зря.

В Анну я был влюблен так, как может быть влюблен малолетний сопляк, ничего не знающий о ловушках, подстерегающих его в жизни. По сути, именно этот возраст больше всего подходит, чтобы потерять голову из-за девушки: если ты не научишься любить в пятнадцать, то не научишься уже никогда. Когда в тот день я подошел к ней, я желал ее на протяжении уже трех лет: я знал, где она живет, кто были ее лучшие подруги и даже ее бывшие парни. Зато она ничего обо мне не знала. И тем не менее через несколько дней мы поцеловались.

Думаю, что не ошибусь, утверждая, что то, кем я потом стал, было следствием этого знаменательного момента. Банальное действие изменило всю мою дальнейшую жизнь. Потому что я, придя домой, был уверен, что у меня появилась невеста. Я даже сказал об этом матери, которая улыбнулась и вернулась к своим кастрюлям. В первый момент я не придал значения тому, как она пожала плечами, но вместо этого я бы очень правильно поступил, если бы попросил ее объяснить свое скептическое отношение. На следующий день я подошел к Анне и обнял ее – она изумленно посмотрела на меня, высвободилась и спросила, что я делаю. Поцелуй – это всего лишь поцелуй; разумеется, мы не должны теперь из-за него жениться. Проблема в том, что для меня этот поцелуй был первым. Первый раз должен быть исключительно с неопытным партнером, иначе тот, кто уже пережил опыт, погасит в другом – пусть и сам того не желая – чувство восхищения. Анна испортила мне первый поцелуй. Тогда я решил, что для того, чтобы завоевать ее по-настоящему, мне нужно сделать кое-что гораздо более трудное: потерять вместе с ней невинность, разделить с ней мой и ее «первый раз». Короче, мне нужно было затащить ее в постель.

Я потратил одиннадцать месяцев на выполнение этого плана – месяцев, в течение которых я побывал в роли друга, поверенного всех ее секретов, друга, сопровождающего ее повсюду, друга, дающего ей советы, всегда, когда нужно, оказывающегося рядом: почти как собачка. В конечном счете, я был само совершенство. Только вот в друге ты не видишь парня, и действительно – она встречалась с другими, но, разумеется, не со мной. Однако когда умер ее отец, признаюсь, это было моей большой удачей, потому что Анна стала нуждаться во мне еще больше. В результате однажды мы задержались дольше обычного, сидя у меня на кровати и беседуя о ее отце. Как по мне, я бы так до конца вечера и продолжал слушать кучу историй про ее папочку, до которого мне не было никакого дела, но в какой-то момент она обняла меня и приблизила свое лицо почти вплотную к моему. Она все еще что-то рассказывала, только губы ее теперь были в паре сантиметров от моих, и при всем желании было невозможно продолжать беседовать как ни в чем не бывало. Короче, мы снова поцеловались и в считаные секунды оказались полуголыми под одеялом.

Я все еще помню свои ощущения в тот момент: моя кожа может переживать их до бесконечности. Ведь правда в том, что вещи, которые мы бережно храним у себя в сердце, никогда не умирают – это как дом моих бабушки с дедушкой, куда я могу перенестись, просто закрыв глаза. Так что мой первый телесный контакт с Анной до сих пор скрывается в каком-нибудь дальнем капилляре на периферии моей сердечно-сосудистой системы, и когда он возвращается – пусть даже на мгновение, то по коже у меня пробегают такие же мурашки, что и тем вечером шестьдесят лет назад.

Суть в том, что я был с ней; еще несколько мгновений – и я бы тоже подарил ей ее «первый раз», я бы навсегда вошел в тот уголок, где она ревностно хранит все самое для нее ценное. Но известно, что любовь не обманывает тебя и когда надо – предпочитает ударить наотмашь, залепить тебе прямо по роже хорошую оплеуху. В самый интересный момент она остановила меня, взяла мое лицо в ладони и сказала: «Чезаре, прости, я очень хорошо к тебе отношусь, но это я сделаю с мужчиной всей моей жизни!»

Мне было бы очень любопытно узнать, сдержала ли она свое обещание. Я был бы рад встретиться с ней и спросить ее: «Ну что, ты поняла? Твои благородные намерения оказались полной чушью! Разве ты не могла тем вечером сделать исключение? И кто тебе сказал, что именно я не мог бы стать мужчиной всей твоей жизни?»

Но тогда я ничего не сказал: я оделся, по-братски поцеловал ее в щеку и проводил домой. Мы с ней больше не встречались: у нее вскоре появился жених, а я ушел в армию. Через несколько лет я узнал, что она переехала на север страны вместе с мужем. Я ее так никогда больше и не встретил – кто знает, может, она даже уже умерла.

Анна стала моим первым опытом неразделенной любви – бесполезной штуки, если задуматься. В мире столько одиноких людей, которые могли бы между собой встречаться, влюбляться, жить счастливо, заводить детей, изменять друг другу и потом расходиться, но однако же многие теряют время в погоне за теми, кто едва замечает их существование.

Тем не менее один важный урок из этой истории я вынес: угрюмые, нелюдимые и разочарованные в жизни люди на самом деле не злые – просто в отличие от других они оказались не в состоянии выдержать горькую правду, а именно что в мире нет места для добрых людей.

Я был добрым. А потом появилась Анна и дала мне хорошего пинка под зад.

Мне бы следовало рассказать эту историю моим детям: объяснить Звеве, что я тоже поначалу был лучше, пока жизнь не научила меня глядеть на все вокруг с подозрением, как заяц, выбирающийся из норы в поисках пищи. У зверя чувство опасности в крови, оно запрограммировано в его ДНК, и уже при рождении он готов защищаться от хищников; мне же пришлось потратить первые двадцать лет своей жизни, чтобы научиться оберегать себя от себе подобных.

Наша земная жизнь должна быть чем-то вроде путешествия на Восток – опытом, раскрывающим ум и душу и делающим нас особенными, лучшими. Однако же происходит в точности наоборот: когда нас вытаскивают из черной дыры на свет божий, мы чисты как белый лист, и потом нас засовывают в ящик после того, как мы до предела сгустим краски на палитре нашей жизни. Мне кажется, что-то в тот краткий миг, на который мы остаемся здесь, на Земле, работает не так, как надо.

Эмма

У меня, как и у всех пожилых людей, есть свои маленькие пунктики; ничего особенно безумного, боже упаси – всего лишь несколько правил, которым я стараюсь следовать, чтобы чувствовать себя более спокойно и расслабленно. Например, прежде чем сесть на стульчак унитаза, я застилаю его туалетной бумагой. В этом нет ничего плохого, когда речь идет об общественном туалете; проблема в том, что я поступаю так же, даже когда я у себя дома – я пытаюсь защититься от своих собственных микробов. На самом деле эта привычка у меня с молодости, с того времени, когда я работал в Партенопе-Сервис[3] – агентстве по оказанию различного вида услуг – на Виа деи Трибунали, в самом сердце исторического центра Неаполя. Признаюсь, жалкая работенка, но тогда я был полным надежд и ожиданий юнцом, верящим в сказочку, будто жизнь – это лестница, по которой ты взбираешься ступенька за ступенькой, чтобы оказаться наконец в райских кущах. Короче, что всего нужно добиваться понемногу, ценой больших усилий и жертв. Потом, с годами, я усвоил, что идти вверх не так просто, потому что лестница часто оказывается гнилой и ее ступеньки обрушиваются под твоим весом.

В конце концов я понял, что история с первоначальным самопожертвованием, в результате которого ты когда-нибудь потом, в далеком будущем, может быть, будешь вознагражден, – это тупость, придуманная взрослыми дядями, чтобы воспользоваться энтузиазмом более юных. Никого там сверху нет, чтобы оценить твои усилия и выдать тебе поощрение за всю твою растраченную энергию. На самом деле те годы, когда все наперебой уговаривают тебя держаться, сжав зубы, чтобы построить свое будущее, – это лучшие годы, и нельзя выбрасывать их на помойку из-за мыслей о последующих годах, которые в любом случае не стоят и десятой доли тех, что потрачены впустую.

В Партенопе-Сервис кроме меня было еще три сотрудника: двое дядек под шестьдесят и секретарша примерно моего возраста. Нетрудно догадаться, по чьей вине стульчак унитаза был вечно забрызганным. В первое время я его оставлял, но однажды секретарша просветила меня по этому поводу, и с тех самых пор я больше не в состоянии усесться своим задом на холодный пластик. Так или иначе, через несколько месяцев я оттуда уволился. Из того опыта я вынес три приобретения: манию застилать бумагой стульчак унитаза, о которой идет речь четкое осознание того, что я не хочу погубить лучший период моей жизни, чтобы обеспечить себе худший, и Луизу – секретаршу, давшую мне тогда решающий совет. Из трех приобретений только первые два сопровождали меня на всем моем жизненном пути, а Луизу я обронил на первом же повороте.

В любом случае, как я говорил, этих пунктиков, свойственных выжившим из ума старикам, у меня не так много, и они помогают мне коротать дни. Помимо туалетной бумаги на стульчаке есть еще, например, абсолютная непереносимость всяких узлов. Когда так говоришь, это звучит безумнее, чем есть на самом деле. Правда в том, что мне они неприятны – точнее, я ненавижу их распутывать. И речь идет не о запутанных жизненных ситуациях, я говорю о вещах более материальных. Телефонный провод, перекрученный до такой степени, что превращается в спутанный клубок, так что поднять трубку с телефона не представляется возможным. А кроме того, еще узелки на пластиковых пакетах, или провода за телевизором, которые с течением времени перепутываются сами по себе. Или шнурки на ботинках, когда они не желают развязываться. Поэтому с возрастом я устроил свою жизнь так, чтобы в ней присутствовали только мокасины и беспроводные телефоны. Окружающим я говорю, что это из-за пальцев, которые потеряли былую ловкость и силу, чтобы выполнять мелкие повторяющиеся жесты, но на самом деле мне ужасно скучно, у меня не хватает терпения, и я не хочу терять время, разделяя то, что потом так или иначе снова соединится.

И потом, есть еще Неаполь: самый значительный узел из всех. Проблема в том, что я выбрал худший город, чтобы родиться. Здесь тебе не удастся жить, не поддерживая отношений с ближним, здесь ближний придет стучаться прямо к тебе домой. И поэтому я разработал способы выживания, призванные защитить мою социопатию. Если я замечаю соседа, который ждет лифт, то я торможу у почтового ящика, заглядываю в него и топчусь рядом до тех пор, пока агрессор, жаждущий вторгнуться в мою приватность, не решает сесть в лифт и начать подниматься, не дожидаясь меня. Или вот еще: я избегаю очередей. Неаполитанец не в состоянии тихо и спокойно ждать молча – он просто обязан вцепиться железной хваткой в соседа и в ожидании своей очереди завести с ним разговор о том о сем. На почте или в банке, в супермаркете или в кассе кинотеатра – очереди в Неаполе являются средством распространения слухов и бесплатных сведений о чужой жизни. Парикмахерская рядом с моим домом – тоже что-то вроде стихийного клуба для жаждущих сплетен горожан. И поэтому, когда мне пора подстричься, я вызываю такси и прошу отвезти меня в другой район города.

А вот с покупками все обстоит гораздо сложнее. Прямо рядом со входом в мой дом разместились лавочки колбасника, мясника и продавца овощей и фруктов: вся эта шайка напоминает расстрельный взвод, цепко вглядываясь в тебя, чтобы уловить – хотя бы по походке – какую-нибудь пикантную новость, способную добавить капельку интереса в их пустые жизни. Уже много лет я не переступал порога их лавчонок, и более того, я избегаю даже просто проходить мимо. Я перехожу дорогу, иду несколько метров по тротуару с другой стороны, а потом возвращаюсь на свою сторону. Должно быть, эта троица заметила мои маневры, но меня это не волнует; главное – это не попасться к ним на крючок. Про себя я назвал их хороший, плохой и злой. Плохой – это продавец овощей и фруктов: он старый, грязный и неопрятный, у него вечно черные ногти, а во рту всего три зуба, разговаривает он исключительно на диалекте, и ни хрена ни разберешь в том, что он говорит. В прошлом я много раз зависал после какого-нибудь его утверждения по поводу абрикосов или персиков. Хороший – это колбасник: славный человек, вечно улыбающийся и ловко лавирующий между сырами, нарезками и пустой болтовней с многочисленными клиентами. И, наконец, злой – это мясник. На самом деле, сам он – неплохой тип и даже очень любезный, проблема в его жене. Это она плетет интриги и пускает слухи, это она в то время, пока ты ждешь кусок говяжьего филе, задает тебе один из своих вопросиков с подковыркой. Это она в нашем районе главный босс по сплетням – местный лидер, на которого все ссылаются как на авторитет.

Проблема в том, что и в супермаркете дело обстоит ненамного лучше. Пока речь идет только о том, чтобы бродить среди полок с продуктами, я еще могу надеяться, что все пройдет гладко – достаточно просто не обращать внимания на пенсионера, пытающегося завязать разговор, указывая на невоспитанность кого-то из работников или девчушки, врезавшейся в него своей тележкой. Однако трудности начинаются уже у прилавка с колбасами. Там вечно оказывается какая-нибудь синьора, которая, пока ждет, чтобы ей отпустили товар, непременно должна вступить в беседу с очередным продавцом, а часто еще и с другой синьорой, также подошедшей к этому прилавку. Первоначальная группка из трех человек, в зависимости от медлительности продавца, может разрастаться до бесконечности, иногда становясь чуть ли не толпой. К счастью, после долгих наблюдений мне удалось выяснить, кто из продавцов самый расторопный, и если за прилавком не он, то я сразу иду мимо. Дойдя до касс, я сразу выбираю кассу быстрого обслуживания – спасение для человека с фобиями типа меня – и с облегчением выметаюсь наружу. Уже рядом с домом я перехожу через дорогу, чтобы через несколько метров снова перейти обратно, и наконец-то достаю ключи, чтобы открыть дверь подъезда. Только в этот момент я могу сказать, что я почти в безопасности. В любом случае, я никогда не оборачиваюсь – я и так знаю, что плохой, хороший и злой сверлят глазами мне спину, на которую давит груз моих маний.

Когда я закрываю за собой дверь подъезда, меня встречает мяуканье. Устроивший на лестнице наблюдательный пункт Вельзевул смотрит на меня ангельским взглядом, пытаясь распознать содержимое пакета у меня в руках. Этот кот необыкновенно умен: каждый раз, когда я иду в супермаркет, он поджидает меня в подъезде, чтобы испускать призывное мяуканье и льстиво тереться о мои ноги, едва заметив в моих руках сумку с продуктами.

В почтовом ящике лежит пара конвертов – я оставляю их на месте и иду к лифту. Уже добрых тридцать лет как я перестал верить, что из щели для писем может вылезти что-то хорошее. Всем известно, что добрые вести не станут разыскивать тебя дома. Не понимаю, почему мои коллеги-пенсионеры все еще так нерушимо верят в благословение фортуны. Тратят пенсию на билеты Гратта-э-Винчи и Лотто[4] в надежде изменить свою жизнь. Хотя им следовало бы уже понять, что если богиня с повязкой на глазах не поцеловала их, когда они были еще в хорошей форме и могли нравиться, то уже, конечно, она не станет делать этого сейчас – когда из носа у них торчит шерсть, во рту нет ни одного своего зуба, а глаза подернуты пленкой из-за катаракты. К тому же в определенном возрасте что ты будешь делать, если даже и выиграешь миллион? Ты добьешься только того, что твои дети перегрызутся из-за наследства.

Я открываю двери лифта.

– Давай, котик! – восклицаю я, обращаясь к зверю, который пристально смотрит на меня пару секунд, а потом быстро проскальзывает в лифт между моих ног. Я нажимаю на кнопку и бросаю полный восхищения взгляд на этого котяру, бунтарская душа которого не удовольствуется сытым и спокойным житьем в доме синьоры Витальяно, но стремится исследовать окружающий мир, загрести от всех понемногу и попользоваться ближними. Он порядочный мерзавец, этот Вельзевул, а мне мерзавцы нравятся. И потом, в этом доме он нашел себе целый гарем, к тому же тут полно квартир, куда можно проникнуть – в некоторых сколько угодно еды, в других – только воспоминания. Ну да, потому что, конечно, дома людей не похожи один на другой – одни открываются и закрываются по несколько раз на дню, другие все время закрыты. В некоторых пахнет чистым постельным бельем и свежеприготовленным томатным соусом, в других стоит запах картона и сырости. И все же именно этим последним, как правило, можно больше доверять – несмотря ни на что, они не сломлены и живут ожиданием кого-то, кто вернется, чтобы о них позаботиться.

Доехав до своего этажа, я ставлю на пол пакет с продуктами и достаю из пальто ключи. В этот момент открывается соседская дверь, и на пороге снова появляется Эмма – женщина, за которую я заступился понапрасну. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, потом я отворачиваюсь и вставляю ключ в замочную скважину – не самая простая манипуляция, когда руки у тебя дрожат, как трамплин после прыжка в воду.

– Давайте я.

Я позволяю ей мне помочь, хотя моя самооценка и испытывает при этом столь же неожиданное, сколь нежелательное падение. Но с этой женщиной я не хочу больше иметь никаких дел, и чем скорее я избавлюсь от нее, тем лучше. Она завершает операцию и улыбается мне. Полагаю, что она хочет заслужить прощение.

– Спасибо! – говорю я и забираю у нее связку ключей. Вельзевул тут же заскакивает в квартиру, а я медлю на пороге, ожидая, пока соседка решит сделать следующий шаг. Она пристально смотрит на меня, не отводя взгляда, и поэтому я замечаю, что у нее распухла скула. В ней есть что-то такое, что меня привлекает – помимо красоты. Возможно, это то, что она немного напоминает мне Звеву, когда она еще была подростком – при том, что моя соседка уже давно не подросток.

Я не знаю, что мне делать: Эмма не двигается с места – может, она хочет войти, а может, поговорить, но при этом она не делает ни того, ни другого, а только стоит столбом, глядя на меня. Тогда я беру ситуацию в свои руки. Пусть я и бедный старик, который не в состоянии вставить ключ в замочную скважину, но выглядеть идиотом в глазах женщины мне пока еще не свойственно.

– Не хотите зайти? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Прошу вас, – и я сопровождаю эти слова приглашающим жестом.

Эмма осторожными шагами ступает внутрь моего мира – примерно так же делал Вельзевул, когда появился здесь впервые. Ей хочется понять, попала ли она на дружескую территорию или за углом коридора, ведущего на кухню, таится какая-нибудь опасность.

– Я могу вас чем-нибудь угостить?

Она снова кивает – такое впечатление, что она проглотила язык. Я стягиваю пальто и прохожу на кухню, девушка идет за мной и садится у стола, на котором свалены в кучу трусы вперемешку с носками. Когда слишком долго живешь один, то начинаешь думать, что интимная сторона твоей жизни надежно скрыта от постороннего взгляда. Я бормочу извинения, сгребаю со стола белье, чтобы отнести его в спальню, но один мятежный носок ускользает от товарищей и прыгает на пол, так что, когда я возвращаюсь, он все еще лежит там – прямо у ног моей неожиданной гостьи.

– Я хотела извиниться за свое поведение прошлой ночью, – начинает она.

– Не беспокойтесь, – тут же отвечаю я, – я уже и думать забыл.

На самом деле я не забыл ее грубости, но один из главных недостатков стариков – это злопамятность, а я не хочу быть похожим на старика.

Я открываю холодильник. В нем нет ничего такого, что бы я мог ей предложить – разве что обычная бутылка красного вина, помогающая мне скрашивать вечера. Я беру ее за горлышко и ставлю на стол вместе с двумя бокалами. Потом усаживаюсь напротив нее. Я не понимаю, чего от меня хочет эта восхитительная девушка, и я уже отвык принимать гостей. За исключением Вельзевула, разумеется.

– Мой муж рано или поздно меня убьет, – говорит Эмма, глядя мне прямо в глаза, так что мне становится трудно выдержать ее взгляд. Ее глухой и безжизненный голос резко контрастирует со свежей юной внешностью, которая ее отличает, несмотря на все обстоятельства.

Я наполняю бокалы, даже не спросив у нее разрешения, и она не останавливает меня. Вельзевул появляется на кухне по требованию своего желудка.

– Вы кому-нибудь говорили об этом? Родителям или кому-то из подруг?

– Нет, здесь в городе у меня никого нет, да и потом, я бы никогда не призналась: люди обычно сразу тебя осуждают.

Я прихлебываю красной жидкости из бокала и разглядываю молодую женщину. Если бы мне было вполовину меньше лет, чем теперь, я бы разобрался с этой ситуацией по-своему, но сегодня мне нужно засунуть свою злость куда подальше. Бог знает, почему она думает, что я, в отличие от других, ее не осуждаю. Может, ей просто наплевать на мое мнение – мнение старика-соседа, который может поделиться этой новостью разве что с живущим в подъезде котом.

– И сколько это все уже продолжается?

Она опускает голову и начинает барабанить пальцами по стенке бокала, и потом шепчет:

– Три года. – Я смотрю на нее с оторопью. – Первый раз это случилось, потому что я выронила из рук картину. Он двинул мне поварешкой по шее. У меня до сих пор в ушах стоит этот глухой звук. Целый месяц я везде ходила только в шарфе.

Я ставлю бокал в мойку и достаю с верхнего шкафчика сигареты – первое, что мне хочется сделать, когда меня охватывает тревога.

– Нет, прошу вас… – говорит она.

Я останавливаюсь на полпути и бросаю на нее взгляд, в котором смешиваются досада и любопытство.

– …я беременна.

Я прикрываю глаза и, не глядя, падаю на стул. Ну почему я полез не в свое дело? Все это все слишком серьезная проблема даже для такого древнего мафусаила, как я.

– И какой срок?

– Два месяца.

– А он знает?

– Нет.

– Вы хотите сделать аборт?

– Нет.

Я замолкаю. Может, она пришла, чтобы попросить материальной поддержки, а может, ей нужно всего лишь немного тепла и понимания. Может, она видит во мне отца. Мне жаль, дорогая, но мне с трудом удается быть им даже для собственных детей.

– Вам следовало бы ему сказать.

– Я бы хотела уйти от него, но не знаю, как это сделать. Он станет меня искать.

– Почему вы мне все это рассказываете?

– Потому что вы не прошли мимо. Большинство людей даже если они что-то подозревают, бросают на тебя сочувственный взгляд и отворачиваются. Люди по-прежнему думают, что это все личные проблемы, которые надо решать, не вынося из семьи.

– Вы пробовали обратиться в какую-нибудь организацию?

– Нет, мне стыдно.

А со мной разговаривать ей не стыдно. Несмотря на то, что я не из тех, кому люди любят открывать душу. Звева, например, этого никогда не делала, и тот же Данте скрывает от меня свои сексуальные наклонности. Эта почти незнакомая женщина за десять минут доверила мне больше своих тайн, чем мои дети за всю свою жизнь.

– А где он сейчас?

– Его нет в городе, он вернется завтра.

Между нами снова повисает молчание, и тиканье настенных часов несколько секунд заполняет собой тишину, пока мяуканье Вельзевула не напоминает мне, что бедняжка все еще в ожидании своей порции еды. Что ж, я решаю предложить моей соседке единственное, что есть в моем распоряжении – немного хорошего настроения.

– Послушайте, кот проголодался, да и у меня уже что-то начинает сосать под ложечкой. Почему бы вам не остаться здесь? Я могу предложить вам спагетти со свежими томатами черри.

Кажется, будто она только этого и ждала.

– С удовольствием, – слышу я ее торопливый ответ.

Я поднимаюсь, беру кастрюлю, наливаю в нее воды и ставлю на огонь. После этого достаю томаты черри из пакета с продуктами, так и оставшегося неразобранным на столе, и начинаю их резать. Она встает с места и подходит ко мне:

– Давайте это сделаю я, а вы пока накройте на стол.

Я в некоторой растерянности смотрю на нее, а потом вручаю ей нож. Уже пять лет, как ни одна женщина не готовит на моей кухне, и уже пять лет, как я ужинаю, не накрывая на стол. Принимаюсь шарить по кухонным ящикам в поисках старых скатертей, а Эмма тем временем снова начинает говорить – такое впечатление, что ей не остановиться. Если ты снимаешь с души груз, то нужно делать это до конца. Примерно, как когда ты идешь по малой нужде в туалет – ты не можешь вдруг остановиться посреди процесса и вернуться к своим делам.

– Я недооценивала знаки, не придавала внимания всем этим тревожным звоночкам. В первое время он меня не трогал, только орал по малейшему поводу. Я говорила себе, что просто у него сильный стресс, что это пройдет, что, вообще-то, ничего особенного не случилось. И поэтому я решила быть мягкой и сделала все, чтобы внушить себе, что моя поддержка поможет ему стать более спокойным.

Скатерть никак не находится. Тем не менее, я уверен, что одна из них точно должна быть здесь. Сейчас как никогда я чувствую, что мне не хватает Катерины.

– Как-то вечером я смогла убежать и до ночи пряталась в баре. Но потом, когда бар закрылся, он пришел за мной и отвел меня домой. А дома он поколотил меня и сломал мне ребро. Потом были новые ссоры и новые побои. В конце концов, я почти убедила себя, что это все моя вина, что из-за меня его жизнь стала невыносимой.

Мне становится трудно дышать – и не потому, что я, наклонившись, роюсь в нижних ящиках кухни в поисках мистически испарившейся скатерти, а потому, что я больше не в состоянии слушать этот жуткий рассказ. Как если бы кто-то вскарабкался ко мне на спину с тем, чтобы я носил его на закорках. Этого у меня никогда не получалось даже со Звевой. Как-то я решил еще раз попробовать с Федерико, но как только он уселся мне на плечи, я почувствовал, как – хрясь – что-то хрустнуло в позвоночнике, и мне пришлось отказаться. Тогда я уже в который раз пообещал себе больше не играть с внуком. Мне жаль, но игры напоминают мне о том, что я старик, а как я уже говорил – мне не нравится быть мишенью для шуток по этому поводу.

– Вам следовало бы заявить на него в полицию, – это единственное, что я в силах произнести.

– Нет, он убил бы меня еще до того, как на него завели бы дело. И если бы я даже ушла от него, он стал бы меня разыскивать.

Я сдаюсь: нигде нет ни одной скатерти. Наверное, я отдал их все Звеве как память о матери.

– Тогда что вы теперь думаете делать?

Она поворачивается и смотрит на меня. Ее рука в это время машинально помешивает половником соус из томатов черри.

– Не знаю. Я бы хотела только немного покоя.

Покой – это то, что мы сильно недооцениваем. Принято думать, что это наше естественное состояние, из которого мы время от времени выходим, однако, по сути, все в точности наоборот – в жизни покой посещает нас только в отдельные редкие моменты, и часто мы этого даже не замечаем.

– Послушайте… У меня нет скатерти… – вынужден я наконец признаться.

Она смотрит на меня и улыбается, потом тут же подносит руку к занывшей от боли скуле и снова становится серьезной.

– Ничего страшного, поедим без нее, – произносит она.

Вот только от ее едва проступившей улыбки меня охватывает ярость, и на какую-то долю секунды я на самом деле думаю, что сейчас открою дверь, пойду к соседу и отлуплю его, а там будь что будет. Потом вспоминаю, что его нет дома.

– Вы показывались врачу? – спрашиваю я.

Нет, но мне кажется, что скула сломана. Я периодически прикладываю лед.

Я подхожу к ней и, не говоря ни слова, дотрагиваюсь пальцем до пострадавшей кости. Кожа над ней вздулась и посинела. Эмма не отстраняется.

– Если вы не заявите на него в полицию, то это сделаю я! – восклицаю я наконец.

– Нет, прошу вас, я боюсь. И потом, у меня нет своего дома, нет даже работы. Он не хочет.

Я вздыхаю. Еще одна женщина, которая приходит ко мне с проблемой, но не желает слушать решения. Только на этот раз я не могу отвернуться и притвориться, что меня это не волнует.

– Все готово, – в конце концов заявляет она.

Я подаю ей тарелки: быстрыми и уверенными движениями Эмма раскладывает по ним еду. Мы садимся за стол. Спагетти получились очень вкусными – гораздо лучше, чем я представлял.

– Не знаю почему, но у меня так никогда не получается, – признаюсь я.

Она улыбается, на этот раз не обращая внимания на боль. Молодчина, Эмма, все равно улыбайся, даже если тебе больно.

Кот начинает испускать жалобные вопли. Я о нем совсем забыл. Я встаю и достаю из холодильника пластинку плавленого сыра и немного ветчины. Вельзевул – сторонник однообразия, и будь его воля, он бы питался одним мясом. Было бы поистине любопытно узнать уровень его триглицеридов – хотя, разумеется, он не может быть выше, чем у меня. Я прекратил делать анализы крови, когда понял, что, пытаясь контролировать показатели, я тешу себя иллюзией, что могу контролировать и свою жизнь. Но я впустую потратил бы прожитые годы, если бы к своему возрасту я не стал отдавать себе отчет, что ничего нельзя контролировать, и единственное, что нам рекомендуется делать, – это жить.

– Это ваш кот?

– Ну уж нет, какой мой, это кот синьоры Витальяно, нашей соседки. Бедняжке иногда удается ускользнуть из ее цепких лап.

Эмма снова улыбается, и затем несколько минут на сцене царит стук вилок по тарелкам.

– Вы живете один? – в какой-то момент спрашивает она.

Меня всю жизнь называли на «вы», но сейчас я чувствую, что мне это надоело.

– Давай перейдем на ты.

Она, жуя, кивает.

– Да, я живу один, моя жена умерла пять лет назад.

– Мне очень жаль, – шепчет она и снова склоняется над тарелкой.

С опущенной головой и длинными каштановыми волосами, падающими ей на колени, она как никогда напоминает мне Звеву. Просто невероятно: мне только сейчас пришло в голову, что моя дочь никогда не оставалась пообедать со мной. Она не любит сюда приходить, этот дом связан для нее с воспоминаниями о матери. Ну а то, что я все еще жив, полагаю, представляется ей не такой важной деталью.

– У меня дочь старше тебя, и она очень на тебя похожа, – озвучиваю я свои мысли.

– Она замужем?

– Да. – На секунду я испытываю искушение рассказать о том, насколько заурядна ее жизнь.

– И потом, у меня еще есть Данте, которого ты видела.

– И он тоже женат?

– Нет, он не такой, как все, – коротко отвечаю я, прежде чем поднести бокал к губам. Это было совсем ненужное уточнение, но это сильнее меня – каждый раз, когда я о нем говорю, эта информация выскакивает сама по себе.

– Понятно, – только и говорит она.

– Почему ты не уезжаешь к своим родителям? – интересуюсь я, покончив с едой.

– Я сбежала из дома в четырнадцать лет: мой отец пил и постоянно цеплялся то ко мне, то к маме. И поэтому, как только смогла, я от них ушла. Представляешь, я поклялась себе, что никогда не стану связываться с мужчинами…

Есть люди, жизнь которых будто предопределена и следует по накатанным рельсам без каких-то внезапных поворотов или происшествий, способных изменить ход событий. Что ж, иногда даже жизнь оказывается банальной.

– В любом случае, сейчас мне не хочется больше разговоров.

Я киваю. Мне нравится эта девушка – как и Россана, она не ходит вокруг да около, а высказывает все без обиняков.

– Как ты думаешь – может, посмотрим немного телевизор?

– Телевизор?

– Ну да. У тебя же есть телевизор?

– Конечно, – киваю я и поднимаюсь.

Она ведет себя так, будто она – моя внучка и этот дом поможет ей переждать неприятности. Дома бабушек и дедушек часто служат убежищем для удравших откуда-нибудь внуков.

Я редко смотрю телевизор, да и то только что-нибудь документальное. Иногда мне приходится буквально заставлять себя, чтобы его включить. Отчасти потому, что я не хочу становиться похожим на Марино, а отчасти потому, что за всю мою жизнь телевизор мне приходилось смотреть даже слишком много.

Мы садимся рядышком на диван, и я невольно усмехаюсь. Жизнь все-таки странная штука: ты вдруг обнаруживаешь, что сидишь за одним столом или на одном диване с тем, кто до вчерашнего дня с тобой даже не здоровался. Полагаю, что в этом преимущество одиноких людей – уметь оказаться рядом. Пару мгновений спустя на диван заскакивает Вельзевул и удобно устраивается между нами.

– Когда его нет, я просто счастлива, – произносит она, щелкая по каналам, – даже если иногда дома слишком пусто и тихо.

Ну конечно, дома слишком пусто и тихо. Люди привыкают ко всему, дорогая моя Эмма, даже к пустоте и тишине, и в конце концов ты начинаешь с ними разговаривать.

– Если что, то я рядом.

– Большое спасибо. – Она даже не поворачивается в мою сторону.

После небольшой паузы я снова начинаю разговор.

– Хочешь, я скажу тебе одну вещь? – И на этот раз она оборачивается ко мне.

– Женщину, которую я очень любил, звали так же, как и тебя: Эмма.

Она подтягивает колени к подбородку и откликается:

– Это была твоя жена?

– Нет.

Так кто же тогда? – кажется, спрашивает она взглядом.

– Это долгая история, – задумчиво говорю я и возвращаюсь к телевизору.

Мы сидим молча, уставившись в экран, пока я не замечаю, что у меня слипаются глаза. Похоже, пора идти спать – в конце концов, я все-таки старик. Я поворачиваюсь к Эмме и обнаруживаю, что она спит, свернувшись калачиком. Так она кажется еще более беззащитной. Непонятно, почему у некоторых людей нет ангелов-хранителей, чтобы они их защищали. Меня ангелом уж никак не назовешь, и все же мне сразу хочется встать и найти чем укрыть Эмму. Я укутываю ее пледом, выключаю телевизор, затем свет и отправляюсь в кровать. В тишине дома слышится лишь мурчание Вельзевула, который свернулся колечком в ногах у этой беззащитной девочки, решившей прийти ко мне, чтобы вывести меня из спячки. Я был бы так рад поддержать тебя, Эмма, помочь тебе спастись, вот только боюсь, что я на это не способен. За всю мою жизнь я так и не научился смело и бестрепетно протягивать руку помощи.

Супермен в юбке

В мое время с приглашенными на праздник обращались внимательно и любезно, окружая их всей возможной заботой. Теперь же существует такое понятие, как фуршет – еще один способ усложнить жизнь бедным людям, которые и без того были вынуждены надеть приличный костюм, вызвать такси и появиться на вечере с полагающейся случаю дежурной улыбкой. Что касается меня, то дело обстояло не совсем так: я не стал надевать никакого праздничного костюма, а пришел в том, в чем хожу каждый день. Достигнув пенсионного возраста, я перестал усложнять себе жизнь – все равно никто никогда не скажет в лицо старику, что он одет неподобающим образом. Зато все остальные вокруг одеты скорее элегантно и разгуливают по залу, делая вид, что восхищаются картинами Перотти, хотя на самом деле их гораздо больше привлекают подносы с едой. Проблема в том, что подойти к столу просто невозможно – некоторым гостям удалось захватить все места в непосредственной близости к угощениям, и они не желают оттуда уходить. К счастью, я старик, а старикам можно посидеть в ожидании, пока кто-то из близких не принесет им тарелочку, полную вкусной еды.

– Держи, – говорит Звева, протягивая мне тарелку.

Вот почему хорошо иметь дочку. Ведь Данте о еде даже и не думает – он расхаживает от одной картины к другой, улыбается, дает пояснения, пожимает руки, а отдельных людей приветствует с особым почтением.

– Почему твой брат так услужлив с этими людьми? – недовольно замечаю я.

– Услужлив? Мне так не кажется, он просто ведет себя любезно.

– Разница невелика.

– Вот именно, и ты ее не видишь.

Моя дочь меня не выносит – мне нужно иметь это в виду и постараться что-нибудь с этим сделать.

– А что твой муж? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Он работает допоздна.

Так всегда и бывает: как только брак дает трещину, начинается работа допоздна, бесконечные совещания, непредвиденные командировки.

Мы замолкаем, сидя плечом к плечу: она смотрит на людей, а я – на нее. Кто знает, почему Звева меня ненавидит. И это при том, что, когда она была маленькая, я столько с ней возился. Может быть, если бы я предоставил тогда все заботы о ней ее матери, сейчас все было бы по-другому. Если ты пытаешься воспитывать ребенка – по его мнению, ты можешь только ошибаться; если же ты оставишь его в покое, то, вполне вероятно, что во взрослом возрасте он не станет обвинять тебя в своих слабостях.

– Что-то случилось, у вас друг с другом проблемы?

Она поворачивается ко мне с распахнутыми от изумления глазами. На самом деле, кажется, я никогда в жизни не задавал ей подобного вопроса. Для этого всегда была Катерина.

– Почему? С чего ты взял?

– Ну, он никогда не появляется, и если я тебя спрашиваю о чем-то, то ты всегда огрызаешься.

– Да когда ты меня о чем-то спрашиваешь? Когда ты вообще меня о чем-нибудь спрашивал? Что это вдруг за новости?

– Вот видишь? Ты начинаешь злиться. Женщины злятся, когда чувствуют себя загнанными в угол, – поясняю я непринужденным тоном, одновременно подхватывая бокал просекко, предложенный мне любезным официантом.

– И ты еще говоришь о женщинах, просто анекдот! – вспыхивает она и отбирает бокал у меня из рук. – Ты не хочешь прекратить пить? Или тебе непременно нужно свести себя в могилу?

Я вздыхаю.

– Звева, какая ты зануда.

Она улыбается и берет меня за руку. Мне хочется отстраниться, чтобы не выглядеть как старый болван, которого утешает многотерпеливая дочь, но ее рука слишком крепко сжимает мою.

– Если хочешь знать, у меня все хорошо. Лучше скажи, как ты поживаешь?

– Прекрасно, как всегда.

– Ну да, – произносит она с горечью в голосе, – это правда.

– Что именно?

– Тебе прекрасно живется одному. Это с другими у тебя возникают проблемы.

Моя дочь хорошо меня знает. Это представляет большое удобство: с ней мне нет необходимости ни в каких объяснениях. Мне нравятся женщины, которые их не требуют.

– Признаюсь, люди не слишком меня привлекают.

Мы снова принимаемся разглядывать людей, которые разгуливают среди картин, болтая и жуя тарталетки, пока в один прекрасный момент Звева не встает и не восклицает:

– Почему бы тебе не пойти и не пообщаться немного с Данте? Ты как пришел, все так тут и сидишь.

– Ну, тут очень удобно. А если я встану, кто-нибудь обязательно займет мое место.

– Поступай как хочешь. Однако я считаю, что ему будет приятно услышать от тебя хоть слово или хотя бы увидеть твою улыбку.

И она исчезает в толпе. Но я уже не в том возрасте, чтобы исполнять отцовские обязанности – слишком много ответственности. Мне не повезло: если бы сейчас здесь была Катерина, то она пошла бы к Данте, чтобы похвалить выставку и выслушать его рассказ об артистической жизни Перотти, а я бы мог спокойно сидеть на своем месте, попивая просекко и пялясь на людей. Если бы моя жена была жива, то именно она пошла бы в тот день забирать Федерико из школы, и я бы не увидел руку того типа за рулем внедорожника на бедре моей дочери. Но моя жена умерла и тем самым сняла с себя всю ответственность за детей. И это я еще считался эгоистом!

Я поднимаюсь, хватаю себе еще один бокал просекко и подхожу к одной из картин, представляющей что-то вроде фотографии, подправленной на компьютере: на фоне американского флага красуется Супермен с буквой S на груди и… в облегающей мини-юбке!

– Что вы об этом думаете? Вам нравится?

Я оборачиваюсь. Рядом со мной стоит мужчина лет около сорока: на нем пиджак из бежевого бархата, в руке – бокал красного вина. На голове у него красуется цилиндр.

– Ну, можно сказать, что это забавно.

Он улыбается.

– Да, я тоже так думаю.

Я поворачиваюсь к картине, надеясь таким образом избавиться от него, но спустя какое-то время этот тип снова ко мне обращается:

– Вы ведь отец Данте, верно?

Брр, нет ничего хуже общительного человека. Что уж такого привлекательного в знакомстве с новыми людьми? Все равно все мы более или менее одинаковы: ходячая куча недостатков, которая на своем пути встречает другие такие же кучи.

– Ну да.

– Данте часто о вас говорит.

– Даже так?

– Именно так, – утвердительно кивает он.

Он рад, что завладел моим вниманием. Бедняжка и не представляет, что на самом деле все мое внимание приковано к женщине у него за спиной – пышной даме с огромной грудью, напоминающей грудь Россаны. Если бы я был помоложе, возможно, мне стоило бы попытаться понять причины такой моей зацикленности и, пожалуй, почитать Фрейда, но я – старик, я могу чихать на эти причины и пялиться на титьки, не забивая себе голову ерундой. В любом случае, я должен избавиться от этого псевдохудожника-всезнайки. Я допиваю последний глоток просекко и протягиваю бокал моему собеседнику: он смотрит на меня с удивлением.

– Вы не подержите? Мне надо в туалет.

Он одаряет меня несколько обескураженной улыбкой и берет бокал. В туалете я захожу в кабинку, сморкаюсь, смотрюсь в зеркало, от души пукаю, затем спускаю воду в унитазе и открываю дверь. В предбаннике ждет своей очереди та самая пышная дама с огромной грудью, которая устремляет на меня суровый взгляд. Возможно, до нее донесся громкий звук из кабинки. Дама просит позволения пройти, стремясь удалиться в кабинку, но я пытаюсь помешать ей, чтобы дать хоть немного рассеяться зловонию от выпущенных моим кишечником газов. Пышнотелая незнакомка смотрит на меня, теряя терпение, пока я продолжаю улыбаться ей как слабоумный.

– Так вы дадите мне пройти?

– Конечно, конечно, – отвечаю я, посторонившись.

В любом случае, этот небольшой конфуз послужил для достижения моей цели: и правда, когда я возвращаюсь в зал, оказывается, что человека в цилиндре поглотила толпа. Воспользовавшись этим, я присоединяюсь к Данте, который что-то рассказывает группке из четырех человек, внимательно его слушающих. Время от времени он поворачивается к картине у себя за спиной, указывая на ту или иную деталь. Он явно не такой, как все, тут уже ничего не попишешь. Я не понимаю – почему, если тебе нравятся мужские члены, ты непременно должен двигаться и махать руками как придурочный? Женщины же так себя не ведут. Не может быть, чтобы те, кто его слушает, этого не замечали. Возможно, они привыкли и не обращают внимания. Зато мне кажется, что эта манера прогрессирует у него день ото дня.

Так или иначе, я уже говорил, что роль отца не для меня. С годами я стал слишком прямолинейным – с самим собой и с другими. Если мой сын не такой, как все, то я так и говорю, хотя вообще я думаю, что он правильно делает, что ведет себя как ему вздумается. Вот только мне бы хотелось, чтобы у него было мужество признаться мне в этом. Что такого страшного, он считает, я могу ему сказать? Какое мне может быть дело до того, с кем он ложится в постель? О боже, все-таки немного мурашек и бежит по спине, если я представляю себе эту сцену…

Данте замечает меня и манит меня рукой, чтобы я подошел, и он представил меня своим гостям. Я пожимаю руки, не слушая имен: все равно я забуду их через пару секунд. Когда мы наконец остаемся одни, он не может удержаться от классического вопроса:

– Ну что, тебе нравится?

Оглядевшись по сторонам, я отвечаю:

– Да, очень красиво.

– Я думал, что эти картины покажутся слишком необычными на твой вкус.

– Что ж, значит, ты плохо меня знаешь. Мне нравится все необычное. А вот обыкновенные вещи как раз наводят на меня скуку. – Кажется, Данте нравится мой ответ. – Лучше вот что, я хотел тебя спросить: ты знаешь, кто та синьора в синем?

– Какая?

– Ну та, с огромным бюстом. – Я тычу пальцем в ее направлении.

Он с кошачьим проворством хватает меня за руку.

– Что ты творишь, ты с ума сошел? Это жена одного из коллекционеров, моих лучших клиентов!

Я стараюсь не обращать внимания на внезапные по-женски истеричные нотки, появившиеся в его голосе, и замечаю:

– Ну что ж, полагаю, что лучший экземпляр его коллекции представлен в плоти и крови.

У Данте вырывается сдержанный смешок, но, по правде говоря, я понимаю, что в душе он не рад моему поведению. Если бы на его месте была Звева, я бы точно получил нагоняй!

– Не волнуйся, – тут же добавляю я, – это была шутка.

Вообще-то это неправда, но я не хочу заставлять его смущаться из-за меня. Скорее даже я бы хотел, чтобы это он – хоть раз в жизни – заставил смутиться меня самого. Но я понимаю, что это задача не из простых.

– Пойдем. – Он берет меня под руку, – я хочу познакомить тебя с художником, это мой большой друг.

Он увлекает меня в другой конец зала и подводит к человеку в бежевом пиджаке и цилиндре. Я во все глаза гляжу на этого типа, потом на моего сына. Наконец спрашиваю:

– Это он – художник?

Данте с гордостью кивает и представляет мне Лео Перотти – того общительного человека, от которого я сбежал под ерундовым предлогом; у него все тот же безмятежный и уверенный взгляд, будто отпечатавшийся на лице. Если бы нужно было всего лишь уметь рисовать, чтобы быть так довольным своей жизнью, то я тут же бы записался на курсы живописи – но, увы, боюсь, что некоторым людям встреча с прекрасным во взрослом возрасте не поможет забыть всю грязь, что они видели с детства.

Перотти пожимает мне руку:

– К счастью, вы не сказали мне, что картина ужасна!

– Это да, – киваю я, – но не волнуйтесь: если бы я так думал, то я бы вам сказал.

– А, в этом я даже не сомневаюсь! Мой отец, скажем прямо, за словом в карман не лезет, – с удовольствием вворачивает Данте.

– И хорошо делает, – соглашается Перотти, – искренность помогает нам жить лучше!

Мне бы очень хотелось сбежать подальше от этой светской беседы, только вот Данте продолжает держать меня под руку даже крепче, чем этого требует ситуация, – как будто мы с ним едем в вагоне метро и рядом с нами нет поручня, чтобы за него ухватиться. Он взволнован, я это вижу по тому, что он беспрестанно мигает – этот тик у него с детства. Для родителей очень удобная штука – его выдавала даже самая невинная ложь. Я помню, как Катерина хотела отвести его к «специалисту», в то время они так назывались: слова «психолог» не существовало или, во всяком случае, оно считалось слишком «сильным». Если ты тащил своего ребенка к психологу – это значило, что он псих, тут уж ничего не попишешь. Совсем другое дело, если ты отводил его к специалисту. Данте в итоге не пошел ни к тому, ни к другому. И вот вам результат.

Не представляю, как я должен продолжать беседу, в которую меня втянули против моей воли. К сожалению, мне нужно научиться принимать тот факт, что с Данте у меня не получается быть самим собой – я никогда не знаю, что мне говорить и что делать.

К нам подходит Звева и берет меня под вторую, остававшуюся свободной, руку. Даже не знаю – то ли мои дети думают, что я уже настолько впал в маразм, что и на ногах не держусь, то ли, наоборот, это им самим все еще нужна моя поддержка.

– Папа, я ухожу. Тебя подвезти?

Молодчина, Звева, ты пришла как раз вовремя!

Я прощаюсь с Данте и его чрезмерно любезным приятелем и усаживаюсь в машину.

– Спасибо, ты меня просто спасла, – прерываю я молчание, пока греется мотор.

– Нельзя же быть таким нелюдимым. Данте был очень мил, выставка чудесная, и художник действительно хороший. Тебе бы следовало просто гордиться своим сыном!

– А кто тебе сказал, что я им не горжусь?

– Значит, ты не в состоянии этого показать.

– Так и есть, я не могу этого показать, я просто на это неспособен.

– Тебе нравится так думать, это очень удобно.

Я откидываюсь затылком на подголовник, прикрыв глаза. У меня начинает болеть голова от одной только мысли о необходимости вступать в очередную дискуссию с моей дочерью. К счастью, она смотрит на дорогу и не раскрывает рта, хотя распирающая ее изнутри обида проявляется в резких движениях, когда она нажимает поворотники или переключает скорость. При всех моих недостатках я считаю, что я – человек спокойный, меня трудно разозлить или вывести из себя. Но вот Звева – такое впечатление, будто она сердится на весь мир. Наверное, это из-за упоминания об искренности в нашем разговоре с дружелюбным художником-геем. Да, потому что он тоже гей – как и многие из тех, что присутствовали на выставке. В любом случае, я говорил, что Звева не слишком искренна сама с собой, и поэтому в ней копится злость и отрицательная энергия. И тут уж ничего не поделаешь, для нашего организма злость – навроде дерьма: отходы жизнедеятельности, которые нужно из себя исторгнуть. Для моей дочери я выступаю отличным слабительным.

– Слушай, а почему бы тебе не поменять работу? – спрашиваю я немного погодя.

Она поворачивается ко мне с еще более напряженным лицом:

– В честь чего это я должна поменять работу?

– Чтобы стать счастливее.

Я ждал, что за этим последует взрыв гнева, но Звева внезапно улыбается. Во всяком случае, она еще умеет удивить старика, который давно уже разучился удивляться.

– Папа, тебе всегда все кажется таким легким. «Ты несчастлива? Так смени работу, мужа, детей». Но все не так просто, как ты это изображаешь.

– Это потому, что ты еще молода: когда стареешь и понимаешь, что времени у тебя остается мало, то даже не представляешь, насколько просто становится что-то менять.

Она не отвечает, и я, отвернувшись, смотрю на дорогу и думаю о Данте и о том, как мерзко я себя чувствую после того, как его увидел. Данте для меня – как зеркало в спальне Россаны, безжалостно отражающее все мои несовершенства.

– А твой брат, – возвращаюсь я к разговору, – он, по-твоему, счастлив?

– С чего вдруг у тебя все эти вопросы о счастье?

– Я бы хотел видеть, что вы довольны своей жизнью.

– Нет, неправда, просто ты чувствуешь себя виноватым.

Да, так и есть, она права. Звева – крепкий орешек, и она не боится меня, как боится ее брат. И потом, она – адвокат, выводить врунов на чистую воду – часть ее работы.

– В любом случае, не беспокойся: хоть и без твоей помощи, мы все равно чего-то добились в жизни, – продолжает она, похлопав меня по коленке.

– Ты, как всегда, очень любезна.

– Если тебе не хочется выслушивать некоторые вещи, то не задавай вопросов. Ты всегда молчал и всегда был всем доволен, так и продолжай.

Мы уже приехали, мне нужно выходить.

– Во всяком случае, я думаю, что он доволен жизнью.

– Почему он не говорит мне, что он не такой, как все?

– Ты опять за свое? Не втягивай меня в то, что меня не касается!

Затем она чмокает меня в щеку. Это ее способ показать мне, что я ее уже достал и мне пора выметаться из машины. Выйдя и закрыв за собой дверцу, я стучу костяшками пальцев по окну машины. Жду, пока Звева опустит стекло, и просовываю голову в салон.

– Скажи мне правду – этот любезный художник, изображающий Супермена в мини-юбке, это его друг?

– Пока, пап, – говорит она и поднимает стекло. Машина трогается с места.

Да, это его друг. Я распахиваю дверь подъезда и вызываю лифт. По крайней мере этот Лео Перотти очень вежливый и улыбчивый. Этих качеств Катерине хватило бы, чтобы им очароваться. Но вот я свою невестку представлял себе совсем иначе. Но жаловаться не приходится – во всяком случае, он хотя бы не лысый и не мохнатый.

Мое фиаско

У одних людей жизненный путь прямой, у других – более извилистый. Моя жизнь, вне всякого сомнения, относится ко второй категории. Не так часто случалось, чтобы я точно знал, чего я хочу и как достичь своей цели, в большинстве случаев я просто плыл по течению. Дело в том, что с самого детства я понял, что для того, чтобы следовать мечте, ты должен быть готов чем-то жертвовать, хотя бы своим свободным временем; мне же никогда не хотелось ничем себя обделять и уж тем более лишаться свободного времени. Многие мои школьные товарищи в результате стали заниматься тем, к чему стремились – вернее сказать, чего желали для них их родные. Но у моих родителей не было в отношении меня никаких грандиозных планов, в том числе и потому, что, как мне кажется, и планов-то у них оставалось не так уж много: почти все их мечты были уже реализованы двумя моими старшими братьями. Поэтому если я сегодня и жалею о том, что не построил достойной карьеры, то, во всяком случае, я не должен предъявлять претензий призракам тех, кого уже больше нет. Хотя, разумеется, так было бы удобнее. Однако нет: в моей профессиональной несостоятельности я могу винить исключительно себя самого и свое недостаточное упорство. Мой отец всю жизнь был рабочим, и в день, когда мне наконец вручили аттестат зрелости, он явился в черном пиджаке, который был ему велик и висел на его худых плечах, как шаль на какой-нибудь древней бабульке. После аттестата он уже больше ничего от меня не требовал и был доволен даже этой малостью, что принял от меня как подарок. И поэтому я решил, что мне достаточно звания бухгалтера, имевшегося у меня в кармане, и пустился на поиски работы: в середине пятидесятых это было не такой сложной задачей. У одного из дядей моей матери была своя контора по оказанию бухгалтерских услуг в Мерджеллине[5]; там я начал работать по специальности и там же понял, что работа бухгалтера не для меня – так что я попрощался с дядей и убрался из конторы.

И на этот раз мои родители снова ничего не сказали. Как и не стали противиться, когда меня приняли на работу в фирму по торговле обувью, где на первых порах моей обязанностью было доставлять обувь со склада в магазин и обратно. Потом в какой-то момент владельцу, не знаю как, стало известно о моей специальности по образованию, и он попросил меня разобраться со счетами фирмы и навести в них порядок. Меня хватило на десять месяцев, под конец как-то вечером – было Рождество – я внезапно почувствовал, что легким не хватает воздуха, и сделался красным как помидор. Рядом со мной сидела дочь владельца фирмы, незадолго до этого начавшая помогать отцу и уже попавшаяся в ловко раскинутую сеть моих ухаживаний. Не знаю, была ли эта паническая атака (по тем временам считавшаяся, разумеется, обычным недомоганием) вызвана моим возвращением в мир расчетов и цифр или же давящим на меня присутствием девушки, которая, как мне казалось, стремилась запереть меня в клетку заранее предопределенной жизни. Я встал с места и, не говоря ни слова, сбежал оттуда.

Какой-то период времени я работал даже частным детективом. Это было забавно – по большей части мне приходилось заниматься слежкой за неверными женами. Правда, и эта моя работа долго не продлилась. Следя за женщинами, я влюбился в одну из них. Наша страсть была короткой, но необыкновенно яркой – прямо как тирада моего шефа, когда он вышвырнул меня на улицу. Дело в том, что в кульминационный момент наших любовных отношений я раскрыл моей возлюбленной, кто я на самом деле такой.

В общем, в течение нескольких лет я хватался то за одну, то за другую работу – лишь бы нигде не пускать корни и не жить под гнетом соображений о посредственном, но обеспеченном будущем. А потом я встретил Катерину. Она была секретаршей в конторе, предлагающей услуги бухгалтерского учета, где я очутился по ходатайству одного из моих братьев. Он был так счастлив, что помог мне, что у меня не хватило мужества отказаться от этого предложения, хотя я с первого дня уже понимал, что не вижу своего будущего в этой конторе. Однако вышло так, что я остался в ней на всю жизнь, успев за это время завоевать Катерину, жениться на ней, завести двоих детей, а потом переключить свое внимание на других женщин.

Я сразу же влюбился в нее, как только увидел. Она была очень милой, скромной, но решительной, элегантно одевалась и всегда была готова оказать помощь и радушный прием. Да, точно, это верное слово: Катерина умела принимать, во всяком случае поначалу. Меня же всегда привлекали те, кто позволял мне поживиться любовью, не претендуя на взаимность.

В эти годы я снова вернулся к профессии бухгалтера и проводил дни в расчетах, в поиске жилья, которое должно было стать нашим домом, и мебели для его обстановки. Потом в какой-то момент я решил остановиться. Я просто больше не мог – я ненавидел эту работу, вычисления, цифры, необходимость плесневеть за рабочим столом. Я ненавидел свою жизнь, которую – в какой уже раз – выбрал не я сам.

Всю мою жизнь я пытался убежать от сидячей работы – и я потерпел фиаско. Всю мою жизнь я брыкался что было сил, веря, что смогу ускользнуть от судьбы, решившей, как мне казалось, поймать меня в западню. Я потерпел фиаско. Всю мою жизнь я менял разные пути, лишь бы только не становиться бухгалтером. Я потерпел фиаско.

Так или иначе, Катерина в этот период очень меня поддерживала: она понимала мое состояние души и подстегивала меня искать мой собственный путь. Я убедил себя в том, что очень ее люблю – хотя уже в тот момент знал, что ничего к ней не испытываю, и вновь ринулся на поиски занятия, более созвучного моему представлению о жизни. Затем пришла новость, что Катерина беременна. Таким образом, ей пришлось оставить контору, а мне, наоборот, вернуться. Работа бухгалтера в очередной раз дотянулась до меня своими длинными щупальцами. Разумеется, в этом не было никакой вины Катерины, вот только подсознательно я обвинял именно ее и ее начавший расти живот. Из-за этой беременности я был вынужден навсегда проститься с любым моим стремлением к бунтарству: по вине моей жены мне предстояло вести ту жизнь, которую я не хотел. Именно тогда я и начал ее ненавидеть. Звева еще сидела у нее в животе, а я уже был плохим мужем.

Я работал бухгалтером сорок лет. Работа была для меня чем-то второстепенным – как музыка, играющая для фона. Моя жизнь состояла из другого: в ней были мои дети, любовницы, безответная любовь, друзья, мечты, так и оставшиеся мечтами и с годами превратившиеся в сожаления. Тем не менее – и сейчас я это понимаю – нельзя относиться к работе как к чему-то, что находится в стороне от твоей жизни, потому что в стороне она никогда не остается. Я бы не совершил многих глупостей, с помощью которых я пытался придать смысл моему существованию, если бы у меня была работа по душе.

Конечно, страстная увлеченность чем-либо не заставит тебя полюбить жену, не научит в полной мере радоваться роли отца и даже не поможет стряхнуть с себя, наконец, всю ту грязь, что налипла на тебя с детства – это правда, но она хотя бы позволит тебе, закрывая вечером глаза, не погружаться в пучину бесконечных терзаний. Я же всю жизнь провел, ища виноватых и жалуясь – на Катерину, на мою работу, на то, что мне не хватает свободы, на неправильно сделанный выбор, на детей, отнимавших у меня силы, на стремительно летящее время – лишь бы не смотреть в глаза единственной настоящей правде: я сам оказался неспособен ничего изменить.

Может быть, я вовсе не такой сильный, каким мне хотелось бы выглядеть.

Мозговой центр

Каждый раз, когда я стучу к Марино, мне приходится по десять минут ждать, пока он откроет мне дверь. Теперь ему трудно даже просто встать со своего проклятого кресла – он тащится, как улитка, к входной двери, где в результате ему приходится сражаться с замком, закрытым на два оборота. Потому что у Марино, ко всему прочему, еще и мания по поводу воров, которые могут забраться в дом. Что там у него воровать, непонятно. Вот только никаких аргументов упрямый старик слушать не желает, и поэтому мне нужно еще дожидаться, чтобы ключ провернулся в замке до упора и дверь наконец смогла открыться. Еще несколько драгоценных секунд, потраченных из-за чьих-то навязчивых идей. Неплохо бы как-нибудь на днях попытаться объяснить ему, что пребывание в постоянном страхе перед гипотетической опасностью не поможет ее избежать, но поможет лишь угробить очередной день своей жизни. Но полагаю, что, увы, это будет пустая трата времени и сил.

– Марино, ты не можешь продолжать отсиживаться тут взаперти, будто ты решил, что живешь в банковском хранилище. – По выражению его лица я догадываюсь, что шутки он не понял. Но с другой стороны, в определенном возрасте уже не стоит привередничать – ты должен удовольствоваться и теми немногими людьми, что остались рядом.

Я первым захожу в гостиную и устраиваюсь на диване. Марино идет следом за мной, волоча ноги, и кулем падает в кресло; при виде этой сцены мне невольно представляется потревоженная улитка, прячущаяся в своем домике.

– Ну что? – спрашивает он. – Как дела? Что нового?

Я никак не могу выбросить из головы образ невероятных размеров улитки, которая вдруг заговорила и стала задавать мне вопросы. Чтобы отогнать видение, мне приходится зажмуриться и снова открыть глаза.

– Много чего, – отвечаю я наконец, – я познакомился с Эммой.

– Да, знаю.

– Знаешь?

– Элеонора держит меня в курсе.

– Кошатница?

– Кошатница.

– Старая шпионка, – недовольно ворчу я.

Он весело ухмыляется. У Марино состояние организма значительно отличается от состояния его разума. Да, он, конечно, глуховат, но с головой у него по-прежнему порядок. Так часто бывает, что тело не повторяет путь, пройденный мозгом, так что, оказавшись в один прекрасный день перед зеркалом, человек просто себя не узнает.

– Что она тебе сказала?

– Что нужно что-то сделать для этой девушки и что ты – обидчивый старик и даже слушать ничего не пожелал.

– Она прямо так и сказала? Что я – обидчивый старик?

– Так и сказала, дословно, – подтверждает он. – А что произошло?

Неизвестно, что именно доставляет ему большее удовольствие – то, что Элеонора назвала меня обидчивым, или то, что назвала стариком. Я скорее склоняюсь ко второму – неприятная правда не так страшна, если она касается не тебя одного.

– Разногласия с Эммой – дело прошлое. Вчера она ночевала у меня.

Марино вытаращивает на меня глаза и, вцепившись изо всех сил в подлокотники, привстает с кресла.

– Что ты такого вообразил?

– Нет, это ты мне скажи.

Даже не знаю, разозлиться ли мне на него из-за грязной мыслишки, пронесшейся у него в мозгу, или возгордиться из-за того, что он считает, будто я по-прежнему способен соблазнить тридцатилетнюю красотку.

– Она пришла ко мне и выложила все начистоту. Сказала, что этот мерзавец бьет ее уже три года, но у нее не хватает духу сбежать. Здесь в городе у нее никого нет. Муж не должен был ночевать дома, и поэтому она попросила разрешения остаться у меня. Этой женщине нужно внимание и немного человеческого тепла.

Марино оставляет в покое подлокотники, в которые он все это время что есть мочи вцепился, и снова тяжелым кулем обрушивается на подушки кресла.

– А ты что ей сказал?

– Ну что я ей сказал? Что если она не заявит на него в полицию, то я сам об этом позабочусь. Но она умоляла меня этого не делать.

– Так что теперь? Мы не будем писать это письмо с угрозами?

Мне приятно, что Марино ощущает себя действующим лицом в этой истории с расследованием; проблема в том, что мне самому все это уже не кажется столь увлекательным, как поначалу. Когда ты слишком близко соприкасаешься с чужим горем, ты и сам начинаешь чувствовать боль.

– Напишем, конечно. Хоть оно и не поможет ее спасти, но во всяком случае мы не будем сидеть сложа руки. Может статься, что этот подлец в следующей раз хорошенько подумает, прежде чем поднять на нее руку.

– Ну, тогда я должен тебе кое-что показать. – С его лица не сходит этакая хитрая усмешечка. Я дожидаюсь, пока он выберется из своего улиткиного домика, и иду вслед за ним в маленькую соседнюю комнатку, где нас ждет компьютер.

– Ты поговорил с Орацио? Он придет нам помочь?

– Нам помочь? Нам не нужна никакая помощь! Лучше молчи и смотри сюда, Фома неверующий!

И с этими словами он подходит к компьютеру и хоть и медленным, но уверенным жестом включает его. Потом усаживается перед монитором и ждет. И после того, как компьютер готов к работе, я наблюдаю, как он в течение нескольких секунд щелкает мышкой – и вдруг как по волшебству перед нами появляется белый лист, ожидающий, пока мы начнем пачкать его нашими жалкими угрозами.

– Круто, но как это у тебя получилось?

– Я целых полдня тренировался с внуком, как это делать, – с гордостью произносит он.

– Молодчина! – восхищаюсь я и хлопаю его по плечу.

– Ай-ай, Чезаре, потише!

Иногда я забываю, что мне приходится якшаться с теми, кто уже стоит одной ногой в могиле. Но я им горжусь: ему захотелось внести свой, пусть и небольшой, вклад в наше дело, и он не поленился потратить несколько часов ради женщины, даже ему не знакомой. Скромный поступок, о котором никто никогда не узнает, и который поэтому приобретает еще большую ценность.

– Ну так что, – прерывает он молчание, – диктуй, я готов!

– Ты будешь писать? – спрашиваю я с сомнением.

– А что, ты хочешь сам?

– Да нет, просто, по правде говоря, я еще не придумал, что надо сказать.

– Ведь это ты наш мозг, – спешит ввернуть Марино, сваливая на меня всю ответственность за операцию.

– Ну тогда… пиши…

Старикан уже занес руки над клавиатурой – что твой пианист за мгновение до того, как начать игру, – когда в дверь вдруг звонят. Застыв на месте, мы обмениваемся встревоженными взглядами.

– Нас вычислили! – шепчет он наконец.

– Ты что, свихнулся? Мы же даже еще не начали!

– Но тогда кто это? – выдыхает он еле слышно.

– Да откуда мне знать, пойди да открой: это же твой дом!

Марино подчиняется и, терзаемый опасениями, уходит по направлению к двери. Хорошо еще, что во время войны он был мальчишкой и ему не пришлось идти на фронт – как солдат он бы представлял собой жалкое зрелище. Я буквально вижу его одним из штурмтруппеновских героев[6].

Едва он отпирает входную дверь, как до меня явственно доносится голос синьоры Витальяно. Пару секунд спустя в комнатку проникает и характерное зловоние. Ведь эта кошатница как будто все время таскает с собой в карманах пальто десяток-другой дохлых кошек. Я слышу, как они о чем-то переговариваются с Марино, идя вместе по коридору.

– Элеонора пришла проверить, как у нас идут дела, – сообщает Марино, заходя в комнату.

Просто замечательно: теперь мы и в самом деле составляем чудную компанию убогих. Старикан берет стул и усаживает на него гостью, затем возвращается к компьютеру.

– Так, значит… – пытаюсь я вернуться к предмету нашего разговора, – пиши: «Мы хо-те-ли бы пре-ду-пре-дить вас, что нам из-вест-но о факте вашего плохого о-бра-ще-ни-я с женой. Если ис-тя-за-ни-я будут про-дол-жаться, то мы будем вы-нужде-ны, хотим мы э-того или нет, о-повестить компе-тент-ны-е ор-га-ны».

Потратив четверть часа и литр пота, мы наконец ставим последнюю точку. Я не знаю, что еще можно сказать, но полагаю, этого будет достаточно.

– И это все? – вопит Элеонора.

– Ну… да, думаю, что да, – неуверенно отвечаю я.

– Нет, так не пойдет! – энергично восклицает она.

– Почему не пойдет?

– Слишком вяло, бесхарактерно, надо совсем по-другому! Марино, пиши вот как: «Слушай, мудак, мы знаем, что ты бьешь свою жену. Если это случится еще хоть один раз, мы придем и переломаем тебе обе ноги. Мы тебя предупредили!»

Я с сомнением гляжу на кошатницу. Зато Марино хихикает в усы, допечатывая нашу угрозу.

– Дорогие мои синьоры, его нужно серьезно напугать. Этот подлец должен в штаны наложить от страха, так что тут не до компетентных органов!

Марино смотрит на меня: я мотаю головой в ответ в знак того, что он должен не молчать, а сказать то, что думает.

– Вообще-то, мне кажется, что Элеонора права.

Обернувшись, я в упор разглядываю старушенцию, которая между тем устроилась подбородком на тыльной стороне кистей рук, крепко сжимающих ее верную клюку. Годы превратили ее в настоящую ведьму – но в ведьму, однако, хорошо знающую свое дело. Она мне нравится. Как Россана, как и все те женщины, которые не сгибаются перед жизнью.

– Окей, вас большинство. Оставим текст как есть.

– А теперь? – спрашивает Марино. – Что будем делать?

– Распечатывай, и потом я брошу письмо в почтовый ящик, а там посмотрим, что произойдет.

Марино смотрит на меня в растерянности.

– Что такое?

– Я не догадался спросить, как это делается…

– Делается что?

– Как нужно распечатывать.

У меня вырывается нецензурное ругательство, и вслед за тем я соображаю, что рядом с нами находится синьора. Но к счастью, старушонка глуха как пень и ни хрена не слышит, продолжая таращиться на нас с дурацкой улыбкой.

– Ты знаешь, как это делать?

– Нет, мои отношения с техникой ограничиваются пультом от телевизора.

– Ну тогда нам ничего не остается, кроме как подождать моего внука Орацио. Вечером я ему позвоню и попрошу зайти еще раз.

Я вздыхаю. Мы потратим не один день, чтобы написать и доставить это несчастное письмо, а между тем ситуация у Эммы может ухудшиться в любой момент. Попрощавшись с шайкой заговорщиков, я поднимаюсь к себе на этаж. На ручке моей двери висит пакет. Открываю его: внутри лежит скатерть. Захожу домой и читаю приложенную к подарку записку. Она от Эммы: «Теперь в следующий раз ты сможешь слушать то, что я стану тебе рассказывать, вместо того, чтобы искать скатерть! P.S. Спасибо».

Я кручу записку в руках и внезапно ощущаю, что я растроган. Как всегда, стоит появиться женщине – и я попался.

Там, где Талиб

Мне кажется, что когда я последний раз приглашал кого-то на свидание, у меня еще были права и я ездил на машине. Вот уже два дня, как я напрасно пытаюсь найти подходящую отмазку, но тот факт, что я стал слишком искренним, мне только мешает: даже не представляю себе достоверной причины, которая бы выдержала разочарование в голосе моей любовницы. Да и потом, не думаю, что обманывать Россану – очень умная мысль: если она решит, что не желает меня больше видеть, я же и останусь в дураках, и мне придется искать другую любовницу, которая при этом, однако, не будет вести себя как любовница и не позволит мне засыпать у нее под боком или не будет жарить мне яичницу у себя на кухне. И я вовсе не уверен, что найти такую окажется так уж просто.

Сейчас я стою у ее дома, ожидая, пока она выйдет – совсем как школьник на первом свидании. Хотя полагаю, что школьник чувствовал бы себя гораздо более уверенно. Моя проблема в том, что я никогда не виделся с Россаной за рамками наших сладострастных встреч и не знаю, как она обычно одевается: носит ли она каблуки, ходит ли в шляпке и шубке, насколько обильный она накладывает макияж. Вдруг она появится передо мной в спортивном костюме или в леопардовой юбке и чулках в сеточку? Если такое случится, мне придется притвориться, что мы не знакомы, и исчезнуть в первом же темном переулке.

Мне не нужно было ее приглашать: наши отношения вот уже два года устраивали нас обоих, а теперь я сам все усложняю. Правда в том, что я знаю как свои пять пальцев каждую клеточку ее тела, но ничего не знаю о ее характере. Или, по крайней мере, знаю только одну его версию. И боюсь обнаружить, что другие варианты меня не устраивают.

Что ж, в попытке хоть как-нибудь отвлечься я начинаю разглядывать пустынную улицу, взбирающуюся на холм. Затем вздыхаю и закуриваю сигарету. Вот еще момент, о котором я успел забыть: когда ты встречаешься с женщиной, тебе предстоит ожидание. Однако в числе стольких моих достоинств не оказалось терпения. Ненавижу ждать – я начинаю нервничать, курю без остановки, у меня начинают болеть ноги. С Катериной у нас это был один из многочисленных поводов для ссоры. Я уже был готов, тогда как она еще только собиралась надеть юбку, так что я выходил покурить на улицу, и одна сигарета превращалась в две или даже три – в зависимости от времени ожидания. К тому моменту, когда она наконец появлялась, от хорошего настроения у меня не оставалось и следа, и при первом же удобном случае я находил предлог, чтобы к ней прицепиться. Часто она мне даже не отвечала, но когда она с непробиваемым упрямством принималась мне возражать, мы начинали ссориться, и вечер был отравлен. Сколько таких вечерних выходов я испортил своей жене! Но если хорошенько подумать, то и самому себе я их испортил немало. Как-то – это было за год до того, как она умерла, – она попросила меня сводить ее к Старита, в его знаменитую пиццерию в районе Матерде́и[7]. Но проблема в том, что, когда мы пришли, там уже было несколько десятков человек, болтавших у входа в ожидании своей очереди, и чтобы войти, требовалось стоять не меньше сорока пяти минут: это было выше моих сил. Поэтому я сказал, что ни за что на свете не соглашусь остаться, и, раздосадованный, пошел прочь. Она последовала за мной, не произнеся ни звука, но с вытянувшимся лицом, и за весь оставшийся вечер (проведенный в какой-то жалкой забегаловке неподалеку, где нам подали не менее жалкую пиццу) не удостоила меня даже словом.

Я бросаю взгляд на часы: я здесь у дома уже пятнадцать минут, и мой гнев начинает постепенно выходить из-под контроля.

Ничего не поделаешь: мне редко удается выходить победителем в борьбе с самим собой, чтобы стать хоть чуть-чуть менее раздражительным. Я почти уверен, что при появлении Россаны мне не удастся скрыть ярость и вечер будет испорчен. Но она уже выходит из дома и выглядит потрясающе, если не сказать безупречно: в длинном пальто, закрывающем ноги, и в туфлях на не слишком высоких каблуках. Я ошеломленно смотрю на нее, и мне чудится, будто я вижу ее впервые. Это другая Россана – совсем не такая, какую я знаю и к какой привык. Растерянно улыбаясь, я шагаю ей навстречу и замечаю, что не один я испытываю смущение. Хотя, вообще-то, мы давно взрослые люди и нам следовало бы чувствовать себя более непринужденно. Дело в том, что мы с ней сделали все наоборот: сначала легли в постель, а потом отправились ужинать – а в нашем возрасте трудно принять, когда что-то следует не своим порядком. К тому же – не знаю, почему – обычно я не думаю о работе Россаны, однако сегодня вечером, как мне кажется, я не смогу выкинуть это из головы.

– Как ты? – спрашивает она.

– Все хорошо, спасибо. Возьмем такси?

– А это далеко?

– Двадцать минут пешком.

– Тогда давай прогуляемся, так ты сможешь рассказать мне что-нибудь о себе.

Новая роль не заставила ее отказаться от привычной прямоты. Очко ей в плюс.

– А что, ты еще недостаточно меня знаешь? Вообще-то тебе обо мне известно больше, чем моим детям.

Явно довольная, она берет меня под руку. Теперь мы похожи на самую настоящую пожилую семейную пару, решившую куда-нибудь сходить, чтобы встряхнуться и слегка освежить свою заплесневелую семейную жизнь.

– Ты ведь тоже тот, кто знает меня лучше всех остальных.

– Твой лучший клиент, – замечаю я полушутя.

Она становится серьезной.

– Нет, с клиентами на ужин я не хожу, – возражает она.

Тогда кто же я? Я хотел бы спросить ее об этом, но боюсь услышать ответ.

– Мне удалось узнать имя начальника моего сына и адрес магазина, – немного помолчав, сообщает она.

– Молодец, потом напишешь мне и то, и другое: так можно будет пойти потолковать с этим так называемым «господином».

Ее лицо озаряет счастливая улыбка. Она очень довольна и совсем этого не скрывает. Хорошо бы, если бы было достаточно пригласить женщину на ужин, чтобы чувствовать себя так глубоко справедливым. И однако же ей меня не обмануть – она может даже улыбаться, шутить, у нее может быть безупречная речь, и наш вечер может завершиться блестящим образом, но из глаз ее так и не исчезнет чувство неполноценности, которое всегда при ней. Россана – одна из тех многочисленных людей, кто просит прощения за то, что живет на свете, как если бы ее существование могло причинить кому-нибудь беспокойство.

Мы идем не спеша, и время от времени она бросает украдкой взгляд на витрины закрытых магазинов. Я же думаю, что лучше было бы, если бы мы поймали такси – в том числе и потому, что внезапно у нас за спиной раздается резкий сигнал мотороллера. Я непроизвольно оборачиваюсь и вижу перед собой двух пареньков: на голове ирокез, в зубах сигарета, шея покрыта татуировками. Они смотрят на меня с крайне суровым выражением, контрастирующим с полудетскими лицами, которые поневоле всегда при них. Они бы хотели, чтобы им освободили место для проезда по тротуару. Проблема в том, что у меня нет ни малейшего желания удовлетворять их просьбу, и поэтому я не двигаюсь с места. Тогда один из парочки заявляет:

– Дед, дай проехать! Освободите дорогу!

Россана крепко сжимает мне руку, напрасно пытаясь помешать мне высказать все, что я думаю.

– Не считая того, что я – не твой дед, если ты не заметил, то это – тротуар!

Но они даже не считают нужным мне отвечать и протискивают морду своего мотоконя в единственный небольшой свободный просвет между мной и моей подругой. И пару секунд спустя они уже исчезают в запутанном лабиринте Испанских кварталов у нас за спиной. Какая жалость, а я-то уже предвкушал, как они разинут рты, глядя на мое представление. На этот раз я бы прикинулся карабинером.

– Тебе так хочется, чтобы тебе врезали? – спрашивает Россана.

– Они бы не стали этого делать. И потом, я просто не в состоянии молчать.

– В этом городе не стоит геройствовать, ты еще этого не понял?

– А я считаю, что стоит. Именно здесь и нужны герои, а вовсе не в Милане или в Турине.

Она горько улыбается и возражает:

– Тем не менее эти ребята плевать на тебя хотели.

– Это правда, но если бы я должен был открывать рот лишь в том случае, когда я уверен, что меня послушают, то мне пришлось бы молчать до конца моих дней.

Россана прыскает от смеха и снова берет меня под руку.

– Как все прошло на выставке твоего сына? – спрашивает она, желая вернуться к нашему свиданию.

– Замечательно, он был очень доволен.

– А ты? Ты получил удовольствие?

– Ну, тарталетки там были вкусные.

– Дурак, я имела в виду, удалось ли тебе побыть немного с твоими детьми?

– Только со Звевой, Данте был занят тем, что расшаркивался перед своими драгоценными коллекционерами.

– Ну не надо так говорить.

– Это чистая правда.

– А как твоя дочь? – интересуется она.

– Очень нервная.

Она останавливается и смотрит мне в глаза.

– Чезаре, ты вообще способен сказать что-нибудь хорошее о своей семье?

Что ж, мне и в самом деле это совсем непросто. Обычно родители не видят у своих детей недостатков – я же, наоборот, только их и замечаю.

– По правде говоря, она просто выводит меня из себя. Это несчастная женщина, но она не хочет даже на секунду задуматься, чтобы это понять.

– Вообще-то это не так легко. Может быть, ей просто нужна помощь.

– Это уж точно! Как и моей соседке по дому, которая терпит побои от своего мужа.

Россана смотрит на меня глазами, которые кажутся просто огромными благодаря превосходной туши для ресниц, а затем спрашивает:

– Ты-то откуда знаешь?

– Я слышу их через стенку, и потом, мы с ней познакомились. Причем я ей сказал, что хочу ей помочь, но она отказалась.

– Прости, но какое это отношение имеет к Звеве?

– Такое. Нельзя спасти того, кто этого не хочет. А Звева не хочет.

Россана вздыхает.

– Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, – помолчав, произносит она.

– Почему, с чего ты взяла?

– Ты чересчур упрямый, если тебе что-то втемяшилось в голову, ты этого уже не оставишь.

Смешно, Катерина говорила примерно то же самое.

– Лучше смотри: здесь работает моя дочь, – и я показываю на вход в контору Звевы.

Внимательно осмотрев здание, Россана заявляет:

– Должно быть, она – успешный адвокат, раз может себе позволить контору в самом центре. Тебе стоило бы ею гордиться.

– Я и горжусь, – и в то же время уголком глаза отмечаю одну деталь, которая привлекает мое внимание, – но не столько из-за работы, сколько потому, что она умеет заставить себя уважать. В чем-то она на меня похожа.

– Ну, тогда у нее ужасный характер, – шутит Россана, но я ее даже не слушаю, по-прежнему поглощенный только что замеченной деталью.

Я даже подумываю, не следует ли нам вернуться назад, но потом решаю не портить вечер моей подруге и меняю тему:

– Слушай, а почему ты сейчас здесь со мной?

– В каком смысле?

– Что ты на самом деле обо мне думаешь? Ты никогда мне этого не говорила, – продолжаю я настаивать.

Россана выдерживает паузу, а затем отвечает:

– Я думаю, что ты – хороший человек, который делает все, чтобы казаться плохим.

Вот почему я назначил свидание Россане, веду ее на ужин и провожу с ней времени больше, чем с моим внуком: она всегда готова без лишних колебаний выпалить мне правду в лицо.

– Ну, можно сказать, что те, кому я дорог, предпочитают смотреть на это так.

– И кто же это тебе сказал, что ты мне дорог? – спрашивает она меня ироническим тоном.

– Это и так понятно, иначе бы ты не легла со мной в постель, – бормочу я, – ведь красавцем меня точно не назовешь!

Она смеется, а я думаю, что хоть я и стараюсь изо всех сил, но мне никак не удается выбросить из головы ту деталь, что я заметил у конторы Звевы.

– Слушай, – восклицаю я в конце концов, – мне нужно вернуться назад кое-что проверить, ты не возражаешь? Мы потратим всего пять минут.

– Что именно? – интересуется она.

– Да ничего, один пустяк. Но если я не вернусь посмотреть, то меня так и будет грызть сомнение.

Россана без всяких сопротивлений позволяет отвести ее обратно. Мы снова оказываемся рядом с конторой моей дочери, и деталь по-прежнему находится там.

– Ты видишь эту машину? – обращаюсь я к Россане, указывая на внедорожник прямо передо мной.

– Какую?

– Вон ту большую, темную, которая припаркована у входа в контору Звевы.

– Да, – неуверенно откликается она.

– Я боюсь ошибиться, но мне кажется, что это та самая машина, в которой несколько дней назад я засек ее в компании одного мужика.

Россана какое-то время пристально всматривается мне в лицо – мое же внимание все посвящено внедорожнику, и я, как насторожившийся кот, не отрываю от него взгляда, вытянув шею и навострив уши настолько, насколько они вообще в состоянии двигаться. Мне всегда было любопытно, каким образом животным удается сохранять концентрацию за нескончаемые минуты ожидания какого-нибудь крошечного, чуть заметного шевеления. А вот чтобы привлечь внимание человека, наоборот, порой даже оплеухи, отвешенной со всего размаху, бывает недостаточно.

– И посмотри туда: видишь, горит свет? Это кабинет Звевы.

– И что это значит? – спрашивает она после паузы, показавшейся мне бесконечной.

– А то, что это может быть та самая машина, и этот тип может быть наверху вместе с ней.

Россана смеется. Мне же это предположение вовсе не кажется забавным.

– Вот с этой стороны я тебя не знала. Да ты параноик.

Знаешь, сколько у меня еще других сторон, с которыми ты пока не познакомилась? Недостатки, которые проявляются у человека под одеялом, – самые незначительные из всех.

– Я предпочел бы сказать, что я проницательный. Моя дочь крутит роман с кем-то на стороне!

– И все потому, что она сидела в машине с каким-то типом?

– Не просто сидела, а этот непонятный тип погладил ее по бедру, когда с ней прощался. Мне не кажется, что любой человек, который подвозит коллегу или просто приятельницу, может трогать ее за ляжки в качестве компенсации. Иначе весь город был бы забит озабоченными, горящими желанием подвезти какую-нибудь женщину.

Россана снова хихикает – кажется, мои слова поднимают ей настроение. Ну а я настроен очень серьезно, мне не до шуток: я достаю телефон и звоню Звеве.

– И что ты делаешь?

Я не отвечаю – в том числе и потому, что слышу, как в трубке уже пошли гудки.

– Папа!

– Привет, Звева, как дела?

– Все хорошо, а что это ты вдруг?

Мне кажется, что она слегка запыхалась. Россана придвигается ближе к моему уху, чтобы тоже слушать.

– Да так, просто хотел узнать, все ли в порядке…

В трубке ненадолго повисает молчание, а затем не очень твердым голосом Звева произносит:

– Конечно, все в порядке.

– Ты какая-то странная, как будто взволнованная.

– Что за ерунда? Я просто не привыкла к тому, что ты звонишь и без конца устраиваешь допросы, как все последние дни.

Вообще-то, я и правда веду себя как старый маразматик, у которого уже нет собственной жизни и который пытается наверстать упущенное за счет жизни своих детей.

– Мне просто хотелось тебя услышать. Ты где, дома?

– Что? Да, дома.

В ее голосе слышится неуверенность. Я знаю свою дочь и знаю, что так просто она не позволит себя преодолеть, но если уж это произошло, то потом она уже не способна защищаться и сдается на милость врага, как беззащитный звереныш, признающий власть вожака стаи. Но я не поддаюсь чувству жалости и решаю идти до конца:

– Позови Федерико, я хочу его услышать.

Снова молчание.

– Пап, сейчас не самое лучшее время, ему пора умываться и ложиться спать. Я лучше завтра тебе перезвоню, прости, – и отключается прежде, чем я успеваю ей что-нибудь ответить.

Я поворачиваюсь к Россане, которая с любопытством смотрит на меня.

– Моя дочь вешает мне кучу лапши на уши, – заявляю я и сую телефон в карман куртки.

– Это нормально, так делают все дети, – пытается смягчить она удар.

– Я уверен, что она там наверху с любовником.

– А даже если и так? Что ты тут можешь сделать? Это ее жизнь.

Это то, что мог сказать бы и я сам своему другу – тому же Марино, например, – имеющему отвратительную привычку совать нос в жизнь своей дочери. Так, как делаю сейчас я.

Свет в кабинете наверху гаснет. Я хватаю Россану, все еще намеренную раздавать советы, которых я не слушаю, и тащу ее в укрытие, прячась за микроавтобусом. Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Я не сумасшедший, дорогая моя Россана, я – трансформист, я тебе уже говорил. Сейчас я играю роль детектива.

– Чезаре, я не хочу в этом участвовать, шпионить за твоей дочерью мне кажется просто неприличным!

Если бы ты знала, сколько других неприличных вещей я делаю каждый день, дорогая моя Россана. Даже то, что я продолжаю оставлять тебе деньги на тумбочке, мне тоже кажется несколько неприличным для нас обоих, однако в этом случае ты ничего не говоришь.

– Всего минуту, и мы уйдем. – Я боюсь оторвать взгляд от входа в здание.

– Уже и так поздно… – пытается возразить она.

Электрическое жужжание входной двери возвещает о появлении Звевы. Я смотрю во все глаза: рядом с ней – элегантный мужчина лет шестидесяти с седыми волосами и выпирающим из-под сорочки брюшком. Парочка подозрительно озирается по сторонам, а затем усаживается во внедорожник, открывшийся после короткого «бип-бип». Я слышу, как у меня над ухом Россана шепчет:

– Ты был прав…

Машина сдает назад и трогается с места. Внезапно мне становится совершенно наплевать на ужин, на Россану, на любовные утехи – я не желаю больше заниматься любовью до конца моих дней! – и, схватив мою подругу за руку, я мчусь в конец улицы, где находится стоянка такси.

– Ну что ты делаешь? – вопит она, сжимая в руках сумочку.

– Мы должны поехать за ними!

– Ты сумасшедший!

Да, я сумасшедший, но ты должна была заметить это раньше. У тебя было два года, чтобы это понять, милая моя, а теперь уже слишком поздно, и если ты не пошевелишь булками, то мы упустим внедорожник, и можно будет попрощаться с желанием проследить за ними.

Я отчаянно торможу такси и командую водителю ехать вслед за автомобилем. Я сильно запыхался и с трудом могу говорить, но, несмотря на это, мне следует извиниться перед Россаной:

– Мне жаль портить тебе вечер, но я должен понять, что происходит с моей дочерью.

Она не отвечает, и тогда я обращаюсь к водителю, требуя ехать побыстрее. Тот бубнит что-то себе под нос и слегка прибавляет скорость; до слежки ему явно нет никакого дела. Однако когда на одном из светофоров загорается красный, он тормозит секундой раньше, чем внедорожник, который успевает проскочить. Тогда я наклоняюсь вперед и возмущаюсь:

– Что вы делаете? Давайте езжайте!

Он оборачивается и крайне нелюбезно заявляет:

– Слушайте, мне до ваших заморочек нет никакого дела, я не хочу схлопотать штраф!

В этот момент я чувствую, что придется прибегнуть к моему обычному способу – трансформации.

– Возможно, вы меня не узнали: я начальник городской полиции и преследую автомобиль с преступником. Я приказываю вам ехать на красный, иначе завтра вашей лицензией вы сможете только подтереться!

Он бледнеет, стягивает фуражку и отвечает:

– Простите, начальник, я вас не узнал.

Потом поворачивается к рулю, врубает первую передачу и трогается с места так, что визжат шины. Несколько мгновений – и мы уже прямо за целью нашего преследования. На лице Россаны наконец появляется улыбка, и я улыбаюсь ей в ответ. Я с ней не ошибся – она зарабатывает, торгуя своим телом, но она единственная, кто получает удовольствие от всех моих выходок. А в моем возрасте нужна женщина, благодаря которой ты веришь, что еще можешь доставлять удовольствие, и что ты еще не старик, чей удел – вечно торчать в кресле перед телевизором.

Внедорожник останавливается в нескольких кварталах от дома Звевы. Парочка в машине переговаривается, целуется, и в конце концов моя дочь выходит и удаляется по направлению к дому. Я размышляю о том, как через несколько минут она встретится с Диего и Федерико и что она будет делать, чтобы не обнаружить свою измену. Я всегда в этом смысле считал себя мастером, но, может быть, это было и не так – может быть, дети обладают какими-то сверхъестественными способностями, и маска, которую мы надеваем, когда приходим домой, растворяется под их взглядом. Так что мы считаем, что ограждены от вопрошающих глаз, а на самом деле мы голы и беззащитны. В Звеве я вижу отражение себя самого. Я изменял ее матери, она – своему мужу.

Таксист смотрит на меня: полагаю, он хочет узнать, что ему делать дальше, но я – начальник полиции, и он испытывает слишком большой трепет перед моей должностью, чтобы задавать вопросы.

– Следуйте за машиной, – говорю я наконец сухим тоном, как полагается тому, кто привык отдавать распоряжения.

Россана вновь, уже в который раз за вечер, бросает на меня выразительный взгляд – я киваю ей, как бы говоря, что держу ситуацию под контролем. Таксист весь покрыт потом – заметно, что он очень волнуется: вполне вероятно, что он думает, будто мы преследуем влиятельного босса каморры[8], а вовсе не пузатого старика на претенциозной машине. В мои времена существовал «Фиат Чинквеченто»[9], который, если ты слишком высокого роста, тебе приходилось вести, согнувшись в три погибели; зато сегодня есть машины, больше напоминающие трансатлантические лайнеры – даже непонятно, для чего они служат. В мире с каждым днем становится все меньше места, но мы все равно упорно продолжаем производить все более огромные вещи.

Но сейчас меня занимают другие проблемы. Например, все последние десять минут я провел, спрашивая себя, почему Звева свое драгоценное свободное время предпочитает проводить в объятиях этого старого борова, а не дома с мужем и Федерико. Потом до меня дошло. Женщина ищет вне брака то, что не может найти в браке; Диего – хороший парень, но он слишком добрый, совсем как Марино. А я уже говорил, что я думаю о добряках. Все это значит, что отличительной чертой типа, которого мы преследуем, является то, что он – мерзавец, а я не могу позволить, чтобы моя дочь оставалась в лапах коварного негодяя, пусть и уверенного в себе, с приятными манерами, веселого и жизнерадостного. Со всеми этими характеристиками у нее уже есть я.

– Что ты хочешь делать? – еле слышно спрашивает меня Россана.

– Пока не знаю.

На самом деле я знаю, только вот я уже не настолько в этом уверен. Если подумать, то какое у меня право решать за мою дочь? Разве я не делал то же самое? И потом у меня в голове крутится другой вопрос: я и правда уверен, что лучше провести свою жизнь рядом с добрым, но ужасно скучным человеком, чем с тем, кто тебе приятен, хоть он и эгоист? Зло отлично умеет прятаться даже за добродушным лицом. Вот только я уже ввязался в дело и должен узнать получше, кто этот старикашка, который спит со Звевой. А я еще волновался о сексуальных предпочтениях Данте! Общительный художник по сравнению с этим стариком выглядит просто фотомоделью.

Выехав к морю, внедорожник останавливается на набережной. Тип за рулем ставит машину на аварийку и заходит в табачный магазин[10]. Когда он снова появляется, изо рта у него торчит сигара, а в руках он держит полный пакет каких-то разноцветных штучек. Я подаюсь вперед, чтобы разглядеть получше, и понимаю, что в пакете – яркие пластиковые зверюшки, из тех, что так нравятся детям, в том числе и моему внуку. Однажды я купил ему набор, в котором была изгородь для загона, несколько свинок, пара пятнистых коровок и еще овечки. Федерико играл с ним столько времени, сколько ему потребовалось, чтобы построить загон и расставить внутри животных пастись. Несколько дней спустя веселая ферма уже печально покоилась в ящике вместе с кучей других игрушек, прекративших к тому времени выполнять свои функции – примерно как брошенные своими владельцами автомобили, что гниют за городом по обочинам трасс.

Тип снова садится в машину и трогается с места. Я оглядываюсь по сторонам: мы оказались очень далеко от нашего ресторана и преследуем человека, который, помимо того, что он крутит интрижку с моей дочерью, наверняка имеет еще внука или внуков, живущих, уж конечно, где-нибудь на другом конце города. И потом, может быть, он не такой уж и мерзавец. Может быть, не всегда работает правило, что вне брака люди ищут нечто противоположное тому, что у них уже есть. Может быть, некоторые люди просто ощущают необходимость вновь обрести самих себя благодаря новому лицу, непривычному запаху, заинтересованному и внимательному взгляду.

– Хорошо, высадите нас здесь! – восклицаю я в итоге в знак того, что сдаюсь.

Таксист с облегчением вздыхает, как будто он избежал серьезной опасности, и отказывается брать с меня плату за проезд – так же поступали со мной и другие его многочисленные предшественники.

– Ты знаешь, что ты вообще-то порядочный гад? – замечает Россана.

Наш романтический ужин уже накрылся медным тазом. Я испортил ей вечер своим приступом подростковой ревности, и теперь она пошлет меня к черту.

– И все же я никогда раньше так хорошо не проводила время на первом свидании! – неожиданно для меня продолжает она с явным удовольствием.

Что за женщина эта Россана, если бы я был на десяток лет моложе, я бы на ней женился! Мы обнимаемся и стоим лицом друг другу, наши губы разделяет лишь несколько сантиметров. Я беру себя в руки и отстраняюсь, я не могу целовать ее – не сейчас и не здесь, у всех на глазах. Иначе если кто-то бы решил позвонить в полицию и сообщить о непристойном поведении в общественном месте, мне было бы даже нечего ему возразить.

– Мне очень жаль, но просто когда я увидел мою дочь в компании такого типа, у меня не выдержали нервы!

– Не переживай, я тебя понимаю, – улыбается она. – По правде говоря, даже не знаю, что она нашла в этом старике.

– Спасибо за комплимент!

– Дурак, я имела в виду – старого для нее.

Я оглядываюсь по сторонам. Напротив нас через дорогу стоит автофургон, где делают панини[11]. Мне в голову приходит одна мысль.

– Слушай, а что, если я тебя угощу изысканнейшим панини «Там, где талиб» – вон там, напротив?

Она оборачивается и начинает хохотать, потом берет мою руку и переплетает свои пальцы с моими. Что-то невероятное: по всей моей руке до самого плеча пробегает дрожь и рассеивается по спине. Последней женщиной, с которой у меня складывались настолько близкие отношения, как мне кажется, была моя жена. Мои руки, покрытые морщинами и пигментными пятнами, уже давно больше привыкли хватать чужие ягодицы, чем гладить чужие ладони. Это все возраст: чем дальше, тем более жадно и неумолимо он поглощает ту малую толику поэзии, которая все еще трепещет у меня в животе.

Ей я покупаю панини с котлетой и сыром провола, а сам набрасываюсь на хот-дог с кислой капустой: прямо скажем, не самый лучший вариант для первого романтического свидания. Но от романтики этим вечером уже мало что осталось – разве что элегантное пальто Россаны, подол которого она подбирает, прежде чем усесться на придорожный парапет. Я следую ее примеру, а затем передаю ей, предварительно отхлебнув оттуда большой глоток, бутылку с ледяным «Перони»[12]. Позади нас – безмятежное море, в котором отражаются огни вилл на Позилиппо, где люди моего возраста сейчас ужинают на серебре, поданном прислугой. Ну а я пью пиво прямо из бутылки, и, если бы я мог, я бы звучно, от души рыгнул, чтобы подарить хоть чуть-чуть спокойствия моему бедному расстроенному желудку.

– Во всяком случае, сегодня вечером я поняла, что мой сын в хороших руках, – замечает она спустя какое-то время. – Если Звева, как ты говоришь, на тебя похожа, то в суде она сражается как лев!

Мы еще целый час сидим на парапете и хохочем над нами и над нашей жизнью, пока она не напоминает мне, что уже поздно и завтра ей надо работать. В этой ситуации – когда за спиной у нас море, и замок Кастель-дель-Ово[13], и набережная с гуляющими по ней семьями, и зорко следящий за нами Везувий – я совсем забыл о профессии Россаны, забыл, что для нее я всего лишь один из клиентов, жалкий скрюченный старикашка. Я забыл, что жизнь – она как этот город: сплошной обман зрения. Все эти огни, улыбки людей на улицах, торговые прилавки, лотки с сахарной ватой, оглушительно звонящие велосипеды, луна, которая отражается в глади моря и льет свет на виднеющийся вдали Капри, – все это такие мелочи по сравнению с гулкой тишиной столь многих грязных и заброшенных улиц, в сопоставлении с горестными воплями узких переулков, где каждый камень источает насилие, по отношению к напуганным взглядам тех, кто пока так и не понял, как себя вести, столкнувшись с другим лицом нашего города.

Мы встаем с парапета и направляемся в сторону стоянки такси: комедия окончена и настало время вернуться к реальной жизни. Однако я все равно доволен: в начале нашего вечера я боялся, что мне предстоит знакомство с какой-то другой женщиной и что она мне может не понравиться, но вместо этого я понял, что не существует других версий Россаны, она всегда все та же: в белье или в блузке с юбкой, лежа в постели или сидя на парапете. Интересно, смогла бы она завоевать и моих детей?

Я уже нахожусь дома, когда у меня на телефоне высвечивается сообщение. Это она. После многократных попыток мне наконец удается прочитать текст. Он гласит: «Спасибо за чудесный вечер, я его не забуду!»

Глаза у меня увлажняются, и поэтому я швыряю телефон на диван и иду в туалет. Вот тебе и на: в моем возрасте я все еще способен растрогаться от слов женщины. Пока я сижу на унитазе, мои губы сами собой решают нарушить молчание и непроизвольно шепчут: «Я хотел только сказать тебе, что сегодня вечером одна женщина сжала мне руку, и я разволновался так, как этого давно уже не случалось. Я знаю, не слишком красиво, что я пришел поделиться этим именно с тобой. Но ты единственная, кому мне хотелось бы об этом сказать. Спокойной ночи».

Затем я спускаю воду и иду спать.

О Звеве ей лучше ничего не рассказывать.

Два сапога пара

Панель лифта извещает меня, что кабина, как и всегда, находится на седьмом этаже. Должно быть, существует некое космическое притяжение, что-то вроде закона гравитации, который действует наоборот и притягивает лифты на последний этаж. Нажав на кнопку, я жду, пока этот старый громыхающий шкаф спустится, чтобы меня забрать. В нескольких метрах у меня над головой кто-то яростно хлопает дверью и бегом устремляется вниз по лестнице. Я смотрю вверх в пролет и узнаю его – того самого распускающего руки соседа, который сейчас мчится как сумасшедший, перескакивая через ступеньки. Сердце начинает громко колотиться у меня в груди, потому что этот тип не просто спешит – он спасается бегством. А если он спасается бегством – это значит, что он сделал Эмме что-то плохое.

Я решаю не дать ему уйти просто так.

Едва заметив мое присутствие, он замедляет шаг и прищуривается. Разумеется, он еще не забыл преподанный ему мной урок. В метре от меня он застывает как вкопанный и просит разрешения пройти. У меня кружится голова, сердце колотится как бешеное, а на лбу выступили капли пота. Но несмотря на это, я не отступаю ни на шаг – это было бы недостойно генерала.

– Вы позволите пройти? – спрашивает он.

Я внимательно разглядываю его. Он покрыт потом, волосы у него всклокочены так, что отдельные пряди встали дыбом, зрачки расширены.

– Что случилось? – решаюсь я спросить.

– А что должно было случиться? – делает он непонимающий вид.

– Почему вы бежите?

– А что, теперь в этом доме даже уже и бегать нельзя?

Действительно, не так просто ответить ему каким-нибудь разумным возражением.

– А ваша жена где? – спрашиваю я.

Он отшатывается, но лишь на секунду, тут же решив перейти в атаку:

– А вам какое дело, простите?

Я чувствую, как пот пропитывает мою майку; в глазах у меня плывет. Теперь уже это не ерунда, не безобидная шутка – тут меня могут по-настоящему отделать по полной. А в моем возрасте я не думаю, что все обойдется парой ссадин и синяков.

– Мне будет дело в том случае, если вы посмеете еще раз ударить ее!

Ну вот, я это сказал. Метнув на меня яростный взгляд, он окончательно слетает с катушек.

– Отвали с дороги, старый маразматик! – И он отшвыривает меня прочь. Мгновение спустя он уже на улице.

К счастью, я отлетаю в стену, так что мне удается за нее удержаться и не покатиться кубарем по полу – так, как это происходит с моим пакетом с покупками, все содержимое которого рассыпалось по подъезду. Гнусный негодяй, я клянусь, что заставлю тебя за это заплатить! Да, но как?

Поправляю дужку очков, которая от удара съехала куда-то на висок, а потом пытаюсь собрать продукты. В нашем доме люди постоянно снуют туда-сюда: стоит тебе вызвать лифт, как обязательно появляется кто-нибудь, кто вынуждает тебя тесниться в кабине и поддерживать беседу о погоде. Зато когда мне нужна помощь, то пожалуйста – вокруг никого нет.

Наконец мне удается попасть домой. Я иду прямо на кухню, ставлю пакеты на стол, достаю две упаковки с заморозкой и убираю их в морозильник, а затем, даже не снимая куртки, стучусь к Эмме, и через некоторое время, показавшееся мне бесконечным, она открывает мне дверь. У нее рассечена губа, и она поддерживает себе руку. Я в ужасе смотрю на нее и в какой-то момент испытываю инстинктивный порыв бежать искать этого мерзавца. Потом осознаю, что самое лучшее сейчас – это оказать ей помощь, а расплата с ним подождет своего часа.

– Можно войти? – спрашиваю я.

– Если он вернется, то убьет сначала тебя, а потом меня.

Впервые ее мрачный прогноз мне не кажется таким уж преувеличением: этот человек – опасный сумасшедший. Тогда я беру ее за здоровую руку и отвожу к себе домой. Она не сопротивляется. Включив в ванной свет, я при помощи ваты и спирта обрабатываю ей ссадины, а затем пытаюсь посмотреть, как двигается ее рука. Эмма кричит от боли.

– По животу он тебя тоже бил?

Не произнося ни слова, она отрицательно мотает головой в ответ. И лишь уступая настойчивости моего встревоженного взгляда, добавляет:

– Нет-нет, клянусь тебе, я делала все, чтобы защитить живот.

Святый Боже, как можно видеть и слышать все это и не вмешиваться? Я так не могу.

– Мы должны поехать в больницу и рассказать им правду, чтобы они вызвали полицию. Нужно заявить на этот кусок дерьма!

– Нет, прошу тебя, – она разражается слезами, – не заставляй меня!

– Почему? Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог? Почему ты его защищаешь?

– Клянусь, что я уйду от него при первой возможности. Но, умоляю, не заявляй на него в полицию, так будет только хуже…

– Не понимаю тебя… – бормочу я.

Я вызываю такси. Когда мы окажемся в больнице, я скажу им правду – а там будь что будет. Если даже случится, что Эмма возненавидит меня, станет упрекать, что это ее жизнь, я сделаю то, что должен сделать.

В приемном отделении нам предлагают подождать вместе с другими людьми в большом помещении, в котором мало стульев и множество каталок с лежащими на них молчаливыми больными. Все это время мы не обмениваемся ни словом и занимаемся тем, что глядим по сторонам; потом в какой-то момент я поворачиваюсь к ней и спрашиваю:

– Как ты смогла влюбиться в такого человека?

Эмма вздыхает, продолжая бережно поддерживать руку.

– Не знаю, я этого уже не помню.

– А почему ты не разрешаешь мне тебе помочь?

– Чезаре, ты не понимаешь. Если мы сегодня на него заявим, нам останется только бежать. И тебе, и мне!

Нет, я не понимаю. И никогда этого не пойму.

– За что он тебя избил на этот раз?

Она отворачивается.

– Ты не хочешь говорить?

Не глядя на меня, она отвечает:

– Я не хотела заниматься любовью, мне было страшно за маленького. А он взбесился!

Я ничего не отвечаю – даже не знаю, что сказать.

– Мне жаль, что я тебя во все это втянула, – помолчав несколько секунд, шепчет она.

– Ну что ты говоришь?

– Мне не стоило тем вечером заходить к тебе.

– А я считаю, что ты хорошо сделала.

– Хочешь знать правду? – И она смотрит мне прямо в глаза.

Я киваю.

На него в полиции уже есть заявление от его бывшей из-за побоев. Дело все еще открыто.

Я качаю головой и вздыхаю, и тогда она продолжает:

– Если бы я заявила на него, то он бы прямиком отправился в тюрьму!

– А ты разве этого не хочешь? – Я повышаю голос больше, чем нужно.

– Я только хочу, чтобы мне было хорошо, а не чтобы ему было плохо.

Даже с лицом, покрытым синяками и в следах запекшейся крови, она мне кажется невероятно красивой. Если бы я был одного с ней возраста, я бы сразился с целым миром, лишь бы обладать ею и защитить ее.

– Как ты можешь так говорить? Он почти сломал тебе руку!

По ее щеке катится слеза, и она смахивает ее здоровой рукой. Жизнь научила ее не показывать боль.

– Я не хочу ломать ему жизнь, я просто хочу уйти от него.

– И тебе нет дела до других женщин, которые придут после тебя? Которым, может быть, этим своим поступком ты спасешь жизнь?

Она поворачивается и смотрит мне в глаза, ее лицо полно отчаяния.

– Ты считаешь, что я об этом не думала? Что я не прошу каждую ночь прощения за то, что у меня не хватает мужества?

Ее страдания изливаются слезами, которые медленно катятся по щекам, стекая ко рту. Я не знаю, что ей ответить, и пытаюсь прогнать желание прижать ее к себе.

Вскоре плач прекращается, и Эмма, глубоко вздохнув, обессиленно обмякает – как старый автобус, приехавший на конечную остановку. И потом остается сидеть, уставив застывший взгляд в пустоту и приоткрыв рот в попытке набрать побольше воздуха. Я рассматриваю ее, и мой взгляд задерживается на том недостатке, который делает ее неповторимой, – маленькой детали, привлекшей меня в ней, как только я ее впервые увидел.

– А зуб тебе он сломал? – спрашиваю я.

Она проводит языком по резцу.

– Этот?

– Да.

Она улыбается – впервые за весь этот вечер – и отвечает:

– Нет, это у меня с детства отколот кусочек. Я упала с велосипеда.

– Мне нравится, – замечаю я.

– Тебе нравится? Отколотый зуб?

– Ну да, отколотый зуб.

– Ты очень странный человек, – заявляет она, и в этот момент ее вызывают.

В комнате находится доктор, который сидит за письменным столом; рядом с ним человек, одетый в зеленый медицинский халат, держит в руках полную папку бумаг на подпись. Мы с Эммой остаемся стоять в ожидании какого-либо приглашающего знака. Доктор даже не поднимает головы, продолжая безостановочно подписывать документы. Зато медбрат оглядывает нас краешком глаза. Только заполнив последнюю бумагу, врач встает с места, берет руку Эммы, пытается повернуть ее, но тут же при крике девушки останавливается. Тогда он решает перейти к осмотру ссадин и кровоподтеков на теле. И потом поворачивается ко мне. В ответ на его вопросительный взгляд я лишь молча смотрю на него, пока он наконец не спрашивает:

– А вы кто, отец?

– Я друг, – невозмутимо отвечаю я.

Врач начинает подозревать что-то неладное и, обращаясь к Эмме, продолжает свой допрос.

– Что с вами случилось, синьорина?

– Я упала с велосипеда.

Опять с велосипеда. Я спрашиваю себя, действительно ли перед этим она мне сказала правду, или же это ее стандартная отмазка, используемая при каждом случае. Врач, кажется, тоже ей не верит, но тем не менее не настаивает и обращается теперь уже ко мне:

– Это так? Синьорина упала?

Эмма пристально смотри на меня. Вот и настал момент сказать правду и засадить мужа за решетку. Однако прямо перед собой я вижу ее глаза, умоляющие меня молчать. Я опускаю голову – я не могу идти против ее воли, у меня нет на это права. Мое молчание затягивается, и доктор торопит меня с ответом.

– Да, это так, – признаю я наконец.

Врач выходит из себя; кто знает, сколько раз он был свидетелем подобных сцен. У него на лице написано, что он понял правду и сейчас только решает, до какой степени ему хочется во все это вмешиваться.

– Я жду ребенка! – внезапно восклицает Эмма. Врач устремляет взгляд на ее живот, а затем, обращаясь к медбрату рядом, говорит с торопливой деловитостью:

– Хорошо, тогда сделаем только УЗИ брюшной полости и наложим повязку на руку.

Медбрат провожает Эмму из кабинета. Я собираюсь отправиться в зал ожидания, но тип в белом халате меня останавливает.

– Вы знаете, сколько я видел женщин в таком состоянии и даже хуже? И знаете, что почти все они упали с велосипеда, со стула, с качелей или с мотороллера?

Я опускаю голову, не в силах выдержать его взгляд.

– Что вы от меня хотите? – спрашиваю я наконец.

– Ничего. Если вы можете, убедите синьору говорить!

– Я сделал все что мог. Ну а вы сами: почему все эти вопросы вы не зададите самой девушке?

– Она бы все равно никогда не сказала мне правду.

– Это не так, вам просто нравится так думать, – возражаю я, прежде чем выйти из кабинета и вернуться на свое место.

Краешком глаза я успеваю заметить, как врач пристально смотрит на меня и качает головой в знак неодобрения. Не считай меня старым придурком, мы с тобой не слишком отличаемся друг от друга: тем или иным образом, но мы оба решили не вмешиваться и заниматься каждый своими делами. Остается надеяться, что в один прекрасный день нам не придется вместе испытывать еще и угрызения совести.

Эмма выходит через полчаса; рука у нее перевязана. Она идет мне навстречу и смотрит на меня со слезами на глазах. Молча ждет, чтобы первым заговорил я.

– Не волнуйся, я ничего не сказал.

Губы ее улыбаются, и здоровой рукой она обнимает меня за плечи. Я с большим трудом нахожу в себе силы обнять ее в ответ. Но вот улыбка, однако, у меня совсем не получается.

Хотел бы я быть Гормити[14]

Бывают такие дни, когда не хочется признаваться самому себе в неприглядной правде: годы у тебя за спиной всем очевидны и давят на тебя своим тяжким грузом. Утро началось отвратительно. В автобусе какой-то прыщавый парнишка с наушниками в ушах почувствовал, что он обязан вскочить в моем присутствии, будто он был солдатом, а я – его командиром. Я бросил на него полный ненависти взгляд, но он сказал: «Садитесь, пожалуйста». После этого я уже был вынужден сесть, чтобы не продолжать привлекать к себе новых нескромных взглядов со стороны окружающих. Да, я знаю, я должен был бы поблагодарить его за любезность, но вместо этого я молча уселся и отвернул от него свое морщинистое лицо к окну.

На самом деле это была моя ошибка – не стоило мне ехать на автобусе, где обычно битком набито разных личностей, пытающихся перещеголять друг друга в том, кто из них больше вызовет у людей жалости. Я же скорее готов сломать себе ногу, лишь бы не вызывать у других подобного чувства.

Но это было еще не все. Потом, если это только возможно, стало еще хуже. Я сидел на лавочке у школы и ждал, пока выйдет мой внук Федерико. Я в очередной раз не смог найти подходящего предлога, которой помог бы мне спихнуть с себя это поручение.

Короче, я сидел и никого не трогал, когда вдруг заметил, что стайка из троих ребят показывала на меня пальцем и хихикала. Я отвернулся в другую сторону – в конце концов, это были всего лишь дети, я же сосредоточил все свое внимание на ожидающих мамашах, бывших, уж конечно, более приятным зрелищем. Только вот эти трое поганцев не прекращали потешаться надо мной.

«Да, давайте, молодцы, веселитесь, – подумал я – все равно прежде, чем вы успеете заметить, жизнь уже поменяет роли, и это вы будете сидеть на этой проклятой лавке и служить мишенью какого-нибудь очередного сопляка».

Потом я опустил взгляд и заметил, что у меня расстегнута молния на ширинке: трудно придумать что-то более смешное для восьмилетнего придурка. Тогда я исправил свою оплошность и скорчил троим моим преследователям ласковую мину, сделав им знак подойти ко мне. Дитятки присмирели, но самый рослый из них направился в мою сторону.

– Привет, – обратился я к нему сердечным тоном.

Он ответил, не поднимая глаз.

– Ты знаешь, кто я такой?

Руки этот молокосос держал продетыми под лямки рюкзака. Взглянув на меня, он отрицательно помотал головой.

– Я полицейский, – сообщил ему я, по-прежнему улыбаясь и все тем же ласковым голосом.

Он уставился на меня во все глаза.

– Ты знаешь, что некрасиво смеяться над полицейским? Это то, чего никогда нельзя делать, твоей маме стоило бы тебя этому научить!

Он опустил голову. Когда я захочу, я умею напустить страху.

– Ну и что я должен теперь сделать? Отвести тебя с собой в участок?

В этот момент мальчишка заплакал, еще чуть-чуть – и одна из мам могла бы обратить внимание на происходящее. Может, я и правда перегнул палку со своим представлением, поэтому я поднялся с места и попытался исправить положение.

– Ну что ты, не волнуйся, – сказал я, – полицейские добрые. Пойдем, я куплю тебе мороженое!

Однако он удрал от меня к друзьям, и после недолгого совещания они все вместе обратились в бегство. На мое счастье, случившегося никто не заметил. Но самое главное было еще впереди. Я забрал внука, и мы пешком двинулись по направлению к конторе его матери. Только вот всем известно, что как старый, так и малый не могут слишком долгое время гулять спокойно, не испытывая нужду опорожнить мочевой пузырь. И поэтому мы вошли в один большой магазин и устремились в туалет. Всякий раз, когда мне случается посещать общественный туалет, я благодарю Бога за то бремя, что болтается у меня между ног. Если бы я был женщиной, я бы предпочел описаться, чем выстаивать всю эту очередь. Так или иначе, я помог Федерико, а потом сказал ему выйти и подождать меня снаружи; по правде говоря, если бы он увидел, как я мочусь сидя, многие из его идеалов рухнули бы в одно мгновение.

Проблема в том, что когда я вышел из туалета, Федерико не было. Я подумал, что он отправился ждать меня к выходу из магазина, но это было не так. Тогда я вернулся к туалету и стал спрашивать у женщин из очереди. Никто не видел никакого мальчика. Меня прошиб холодный пот. Правда в том – и я уже это говорил – что я не в состоянии следить за внуком: в моем возрасте уже другим нужно было бы следить за мной, а не наоборот. Короче, я обшарил сверху донизу весь магазин, прежде чем заметил этого несносного мальчишку, который преспокойно гладил щенка лабрадора. Я подбежал к нему и, даже не переведя дыхания, завопил:

– Федерико, какого хрена ты творишь? Я же сказал тебе не двигаться с места!

Несколько секунд он отчаянно старался не заплакать, и губы у него прыгали от усилий сдержаться, но в конце концов он горестно разрыдался. Тогда владелица собаки, грозно посмотрев на меня, заявила:

– Что это за манеры?

– А вы вообще молчите, – огрызнулся я ей. – Вы разве не заметили, что ребенок один? Вам не пришло в голову, что его, может быть, кто-то ищет?

Она тут же ретировалась, пробормотав в ответ:

– Да как вы себе позволяете…

– Позволяю, позволяю, – резко проговорил я, – и скажите еще спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение!

Я сгреб Федерико за капюшон толстовки и потащил его на улицу. Около десяти минут мы не раскрывали рта – он был занят тем, что пытался перестать плакать, а я терзался угрызениями совести. Я умею развлечь проститутку, прикинуться генералом армии, приструнить мужа, бьющего свою жену, умею расшевелить старого доходягу и вытащить его из кресла или приютить у себя дома того, кто нуждается в убежище. Но я не умею быть заботливым дедом – я не в состоянии дать свою любовь тому, кто имеет на нее все права.

Так я думал, пока шагал в молчании вместе с внуком, и так же я думаю сейчас, сидя на диване в конторе дочери, где рядом со мной спит Федерико, а Звева пишет апелляцию. Я смотрю на нее, и мне кажется, что я ее не узнаю. Не понимаю, от кого она могла взять всю эту злость, за которой она прячется. Она очень жесткая и даже внешне представляет собой сплошные острые углы. Я бы на такую женщину и смотреть не стал: мне нравятся легкие изгибы, которые можно преодолеть с двигателем на низких оборотах. А вот резкие повороты меня раздражают, они заставляют меня понижать передачу. Моя дочь похожа на горный перевал: она представляет собой кучу крутых поворотов.

– Слушай, я пойду, – говорю я, чтобы отвлечь ее внимание от тех угроз, которые, как я могу себе представить, она сейчас потоком изливает на клавиатуру.

– Подожди, я уже почти закончила. Пообедаем вместе?

Час от часу не легче.

– Окей.

Она возвращается к своим запугиваниям, а я снова принимаюсь ее разглядывать. Я спрашиваю себя, как можно целый день только и делать, что требовать, чтобы ближнему заплатили за чью-то чужую провинность. Но, может, для меня самого так даже и лучше: пусть лучше Звева выплескивает свою досаду за то, что ей чего-то не хватало в жизни, в зале суда, чем предъявляет за это счет мне.

Я поворачиваюсь к внуку. В конце концов я попросил у него прощения, поцеловал его и купил ему одного из Гормити – маленьких пластмассовых монстриков высотой около десяти сантиметров, которому я был благодарен за то, что он переключил на себя все его внимание. В самом деле, Федерико, полностью поглощенный своим новым другом, вскоре позабыл о том, что его дед – сволочь. Кажется, ни у Звевы, ни у Данте я никогда не просил прощения, и может быть, не просил его даже у моей жены. Просто я всегда думал, что извинения тем, кто их получает, нужны скорее для того, чтобы убедиться в собственной правоте, чем для того, чтобы положить конец ссоре. Вот только в старости все мелькает у тебя под носом так быстро, что ты не можешь позволить себе тратить драгоценное время, строя разные невероятные предположения. Поэтому сейчас я прошу прощения и считаю вопрос закрытым.

– Окей, я закончила. Пойдем, – внезапно говорит Звева и подает мне руку, чтобы я мог на нее опереться. Странно, но она улыбается. Я поднимаюсь, соблюдая осторожность, чтобы не разбудить Федерико. Мы бы так хотелось не подчиняться ее предупредительному жесту и сунуть руки в карманы, но это бы ее обидело. Попробуй-ка объяснить ей, что старик, который из кожи вон лезет, чтобы не чувствовать себя стариком, почувствует себя еще большим стариком, если будет опираться на дочь. Так или иначе, но пытка длится недолго – столько, сколько потребовалось, чтобы пройти по коридору, в конце которого Звева заводит меня в комнату для совещаний. Я с удивлением озираюсь вокруг и спрашиваю:

– Мы разве не должны были идти обедать?

– Конечно, – откликается она все с той же улыбкой, что и две минуты назад, – мы будем обедать здесь.

– Здесь?

– Здесь, – коротко отвечает она.

В этот момент входят две работницы с листочками А4 в руках и раскладывают их на стеклянном столе, другими словами – накрывают с их помощью стол, как если бы это были салфетки. Я в ужасе смотрю на все это до тех пор, пока Звева не приглашает меня садиться к столу. Проходит несколько секунд, и появляется долгожданная еда: салат из кукурузы с тунцом и ломтик цельнозернового хлеба.

Девушки желают нам приятного аппетита и уходят на обеденный перерыв. В конторе остаемся только мы со Звевой и Федерико, который спит в соседней комнате в компании Гормити. Как же ему повезло, хочется мне добавить: уж лучше отвратительный монстр, чем взвинченная, заведенная Звева. Полагаю, моя ошибка в том, что я встречаюсь со своей дочерью только у нее на работе – может быть, за ее пределами Звева более человечная и приятная.

– Ну, – заявляет она, – что ты мне расскажешь?

Но я ее даже не слушаю, за почти восемьдесят лет жизни мне не хватало только обеда на листочке А4.

– Почему ты ешь вот так? – спрашиваю я ее.

– Как? – удивляется она.

– Таким диким образом!

– А что такого дикого в салате?

– Не в салате, а в листочке офисной бумаги, который ты используешь вместо скатерти в комнате для совещаний!

– С возрастом ты становишься занудой, – бормочет она, поднося ко рту вилку с салатом.

Вот сейчас я бы охотно влепил ей пощечину – своим снисходительным всезнайским тоном она меня просто бесит.

– Звева, ты должна прекратить наплевательски относиться к своей жизни! Хватит думать только о работе – съезди куда-нибудь отдохнуть, выкинь эти ужасные деловые костюмы, которыми забит твой шкаф, оденься как-нибудь помолодежнее и наладь отношения со своим мужем!

Ну что ж, я это сказал. Она смотрит на меня с застывшей на полдороге ко рту вилкой, масло с которой капает в тарелку. Она вне себя от злости, я вижу это по глазам. Когда она злится, то ее зрачки напоминают узкую черточку в радужке – совсем как у кошек. И так же, как кошки, если на нее нападают, она сразу выпускает когти.

– Да как ты себе позволяешь трепать языком о моей жизни, моей работе и моем браке? Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я должна и чего не должна делать?

От ее пронзительного голоса начинает вибрировать стекло столешницы под нашими локтями. Я сам испортил себе обед своими собственными руками: ведь я мог поулыбаться, как ни в чем не бывало, отпустить пару дурацких замечаний и скрыться с глаз подальше – вернуться к моей жизни, к моему дивану, к Марино, Россане и прочим бесполезным вещам, которыми я пытаюсь заполнить пустоту. Но вместо этого я напал на нее, и теперь мне придется опустить забрало и выйти на поле боя.

– Как это кто я такой? – удивляюсь я. – Пока не доказано обратное, я все еще твой отец!

– Нет уж, мой дорогой, теперь тебе слишком удобно быть моим отцом, нужно было раньше думать, если тебе так хотелось изображать образцового папашу, раздающего мудрые советы!

Если ты знаешь, что неправ, перед тобой два пути: спешно отступать или же атаковать самому. Я выбираю второй вариант. Во всяком случае, хоть выпущу пар.

– Но чего ты от меня не получала? Давай, скажи мне! Может, твой брат и мог бы высказывать мне подобные претензии, но уж конечно не ты. Тем не менее он-то ничего не говорит, это все ты только и делаешь, что жалуешься!

Она силится взять себя в руки. Собирается с мыслями, берет со стола салфетку и вытирает рот.

– Ты на самом деле считаешь, что был хорошим отцом? – Она внимательно смотрит на меня.

– Нет, я не был хорошим отцом. Я сделал кучу ошибок, но, видишь ли, мне не кажется, что ты не делаешь того же с Федерико. Ты постоянно торчишь в этой проклятой конторе. Я, по крайней мере, несмотря на все мои ошибки, старался быть с вами!

Кажется, ее гнев немного улегся, хотя, когда она наливает себе воды, я вижу, как у нее дрожат руки.

– Пап, ты натворил кучу глупостей, но я не хочу сидеть здесь и спустя сорок лет копаться в прошлом. Но вот чего бы мне хотелось – это чтобы ты был по крайней мере последовательным, как всегда и было раньше. Если уж называть достоинство, которое я признавала за тобой еще несколько лет назад, то именно это. Ты не указал нам никакого жизненного пути, не помог нам с выбором, не объяснил нам, как все происходит в жизни, однако ты хотя бы никогда не просил от нас ничего взамен. Ты был честен – ничего не давал, но и сам ни на что не претендовал.

Я опускаю голову. В этом она права – я никогда не думал, что мои дети что-нибудь мне должны. Вот Катерина – да, она так думала. Матери часто считают, что отданная ими любовь должна вернуться им тем или иным образом. Короче, своего рода возмещение убытков.

– Но в последнее время ты изменился: ты берешься судить нашу жизнь, кидаешься обвинениями, высказываешь свое мнение, даешь советы.

Это все старость: это она заставляет тебя думать, будто ты знаешь, как устроен мир, – и лишь потому, что тебе повезло топтать землю дольше, чем другим. Так мне следовало бы ей ответить, но вместо этого я говорю совсем другое:

– Просто когда я был моложе, я не замечал, что вы несчастливы. И уверяю тебя, что так было намного лучше.

– Да кто тебе сказал, что мы несчастливы? С чего ты теперь на этом зациклился?

Я заглядываю ей в глаза: зрачки снова стали круглыми. И хорошо – значит, она спрятала свои когти.

– А ты счастлива, Звева? – спрашиваю тогда я. – Ты можешь заявить с абсолютной уверенностью, что довольна своей жизнью?

Она опускает глаза в тарелку.

– А что, разве существует человек, который мог бы сделать подобное заявление? Вот ты счастлив?

– Да, я счастлив, как только может быть счастлив старик, решивший урвать от жизни все, пока ему это еще позволено.

– Может, в твоем возрасте все и проще.

Ну да, это правда – только когда ты знаешь, что у тебя нет никакой альтернативы, ты бросаешься вперед очертя голову. И будь что будет.

– Я видел тебя позавчера, – тихо говорю я.

Я знаю, что совершаю очередную ошибку, которых так много было в моей жизни, но мною движет инстинкт. Так было всегда: в трудных ситуациях он отпихивал меня в сторону и занимал мое место. Я ему не мешаю: гораздо удобнее наслаждаться зрелищем со стороны.

– Где?

– С тем человеком, когда ты выходила из конторы.

Она заливается краской и, взяв стакан, залпом выпивает большой глоток воды. Я вижу, как она размышляет, что мне ответить.

– Ну так и что, в чем проблема?

– Проблема в том, что мне ты сказала, что ты дома.

Она смотрит на меня не отвечая. Однако по ее лицу читается, что ей невероятно хотелось бы это сделать: что она желала бы заткнуть меня, но вместо этого вынуждена переживать неприятное и беспомощное ощущение того, кто не знает, что возразить. Это ее работа сделала ее такой: я ее никогда не учил, что нужно непременно всегда найти какую-то причину, в том числе и потому, что я знаю, что очень часто никаких причин нет и лучше просто промолчать.

– Дело даже не в той чуши, которую ты пыталась мне впарить, а просто я не думал, что ты можешь спутаться с таким стариком. Если бы ты вышла из подъезда с шикарным улыбающимся красавцем, я бы просто отвернулся, может, я бы даже прикрыл тебя перед мужем в случае необходимости. Но так, как сейчас, не пойдет: я должен знать, что ты нашла в этом древнем экспонате.

Сквозь ее броню наконец пробивается слеза. Мне жаль, солнышко, но чтобы выиграть сражение, нужно быть плохим. А в этом, ты же знаешь, я мастер.

– Чего ты от меня хочешь? Почему ты продолжаешь портить мне жизнь? Каждый раз все снова и снова! – кричит она. Потом вскакивает, швыряет стакан об стену и выбегает из комнаты.

Я остаюсь в одиночестве и смотрю по сторонам. Мне не нравятся комнаты для совещаний: какие-то стерильные, идеальные, неподвижные. Как и сами совещания, впрочем. Кажется, я перегнул палку: наверное, мне стоит пойти к ней и попросить прощения. Наверное, мне стоит обнять ее. Сколько времени я уже этого не делал? Я бы хотел, чтобы у меня была возможность вернуться в тот самый момент, когда я перестал обнимать ее – в последний раз, когда это произошло. Тогда я смог бы предупредить этого здоровенного придурка, что Звева потом вырастет и что он превратится в старика с кучей угрызений совести.

К счастью, вскоре она снова появляется в комнате и садится к столу. Внешне она кажется спокойной, но все же следы потекшей косметики выдают то, что она плакала в одиночестве – наверное, в туалете, столь же стерильном, что и то место, где в эту минуту отец с дочерью впервые решили поговорить друг с другом.

– Ты хочешь знать, что я нашла в этом древнем экспонате, так?

Я киваю. Губы у меня пересохли.

– Что ж, дорогой папа, в этом редком антикварном экземпляре – у которого, кстати говоря, есть имя, его зовут Энрико, – я нашла все то, что всегда искала. То, чего ни ты, ни Диего никогда не были в состоянии мне дать!

Ну вот, я так и знал, я сам напросился, я отдал ей пас для слишком легкого броска. Я решаю ничего не отвечать – путь к святости усеян терниями.

– В нем я нашла любовь, страсть, понимание, чувство спокойствия, уверенность и силу. С тех пор, как он появился в моей жизни, я чувствую себя более сильной, способной противостоять всем и всему. И знаю, что если мне случится упасть, то он будет рядом и меня поддержит.

– Это все? – спрашиваю я.

Она не смотрит на меня, но я знаю, что ей снова очень хотелось бы послать меня куда подальше. Все же она не отвечает. Теперь моя очередь говорить.

– Окей, допустим, чувство спокойствия. Я признаю, что никогда не относился к числу отцов, которые готовы улаживать жизнь их детей, при том, что в те несколько раз, когда я попытался это сделать, мне пришлось выслушать все возможные обвинения. Допустим, даже страсть – я по своему опыту знаю, что старик многое может дать с этой точки зрения. Допустим, в конце концов, сила. Да, это правда: я никогда не был слишком сильным человеком, или, по крайней мере, мне нравится так думать. Но вот любовь, понимание и уверенность – нет уж, их я не дам тебе допустить!

– Как ты можешь шутить даже в такой момент?

– У меня само собой получается, – отвечаю я с улыбкой. Улыбку, в отличие от объятия, я еще в состоянии дарить без колебаний. Звеву я одаряю множеством улыбок, и тем не менее она почти никогда не отвечает мне тем же. Может, мне бы тоже стоило пожаловаться, но я понимаю, что сейчас не тот момент.

– Молодец, продолжай изображать из себя идиота. Почти восьмидесятилетний старик, который ведет себя как мальчишка. Ты просто смешон!

– Ну уж, как сильно сказано!

– Ты ведь считаешь себя непробиваемым, правда? – усмехается она. Тебе абсолютно наплевать на то, что я тебе говорю!

Если бы, вставая с дивана, я бы разбудил Федерико, то я не оказался бы сейчас в этой ситуации – в этот момент он был бы здесь с нами и помешал бы нам обвинять друг друга в наших собственных неудачах. Как бы мне хотелось, чтобы это я был ребенком, спящим в соседней комнате. Хотя если бы я мог выбирать, я бы лучше сразу стал Гормити – монстриком, у которого в жизни нет других забот, кроме как играть и играть, до бесконечности.

– Нет, я просто думаю, что тебе нравится изображать роль жертвы. У меня были мои ошибки, у твоего мужа, наверное, свои – хотя, зная его, я даже не представляю, что такого страшного он мог сотворить но ты не можешь сказать, что не получала от нас любви и внимания. Любовь у тебя была – тебе просто нужно как следует покопаться в своей ненависти, чтобы вспомнить. Понимание… что ж, ты не поверишь, но оно у тебя есть прямо сейчас.

Она сморкается; наш разговор ее измучил. Детям приходится совершать над собой нечеловеческие усилия, чтобы открыть родителю правду, не подозревая, что тот уже все знает. И притворяется, что не видит.

– Ты думаешь, что знаешь абсолютно все обо мне, о Данте, даже о маме! – немного помолчав, восклицает она. В руках она все еще сжимает платочек, пропитанный злостью и досадой.

Салат в наших тарелках уже заветрился, и две помощницы скоро должны вернуться с обеда.

– Ну, я очень стараюсь.

– Так вот, ни хрена ты не знаешь, ты никогда ни хрена о нас не знал, понимаешь ты это или нет? Ты ни вот столечко не знаешь ни обо мне, ни о Данте, который уже больше десяти лет назад признался нам с мамой, что он не такой, как все, и даже о ней ты никогда ни хрена не знал!

Внезапно я чувствую, как у меня пересохло во рту и сердце заколотилось сильнее. Катерина знала, что наш сын не такой, как все, и за все время так со мной этим и не поделилась, даже на смертном одре. Я бы это сделал – хотя бы перед тем, как испустить последний вздох. Я смотрю на свою руку и вижу, что кожа вся покрыта множеством мелких пупырышек. Не знаю почему, но мне кажется, что сейчас произойдет что-то очень важное.

– Что именно я должен был знать о твоей матери? – спрашиваю почти шепотом и сжимаю ладони в кулаки.

– Ладно, проехали… – произносит она и встает, чтобы убрать со стола.

Непроизвольным движением я хватаю ее за запястье и заглядываю в глаза. Она снова опускается на стул и сидит, уставившись в тарелку.

– У мамы был другой. Она встречалась с ним пять лет! – в конце концов изрекает она ледяным тоном.

Если ты получаешь мощную оплеуху, то первым делом после этого дотрагиваешься до лица. Это инстинктивный жест – твое тело в беспокойстве проверяет, все ли в порядке: не повреждена ли случайно челюсть и все ли зубы на месте. Поэтому моей первой реакцией на слова Звевы было поднести руки к лицу и помассировать челюсть, как если бы кто-то и в самом деле влепил мне затрещину. Ощущение то же самое – я чувствую, что я оглушен, и если бы на этом куске стекла весом в двести кило оказалась бы бутылка вина, я бы выхлебал его залпом прямо из бутылки.

Так как я молчу, то Звева продолжает:

– Ты ничего не скажешь?

У меня нет слюны, чтобы говорить.

– Ты понял, что я тебе сказала?

– И ты всегда это знала? – в конце концов удается выдавить мне глухим голосом.

– Да.

– И никогда мне ничего не говорила…

– Ну, если уж на то пошло, то и маме я не рассказывала о твоих похождениях!

– Так вот именно что похождениях! А тут речь идет об отношениях, длившихся пять лет!

– У нее не хватало духу оставить тебя. Она очень хорошо к тебе относилась…

– Да пошла она в жопу! – воплю я и вскакиваю с места.

Внезапно – и впервые за всю жизнь – я чувствую, что смертельно обижен на свою семью. На Катерину, которая выставила меня дураком еще чище, чем обращался с ней я, но особенно на Звеву. И на Данте.

– Данте тоже знает?

– Мама никогда ему не говорила, но я думаю, что в какой-то момент он и сам догадался.

– Как давно это случилось?

– Она бросила его незадолго до того, как заболела. Как-то вечером она сказала мне, что решила, что хочет провести с тобой старость.

– Какая щедрость! Любовнику подарила лучшие годы, а со мной решила провести старость!

– Не смей плохо говорить о маме, она хотя бы пыталась всю жизнь любить тебя! Что ей нужно было делать – проводить все свое время с человеком, который и не смотрел на нее? И потом в отличие от тебя до старости она так и не дожила. Если тебе хочется на нее обижаться, то только не в моем присутствии!

Я больше не знаю, что говорить, в голове у меня все перепуталось, и мне кажется, что я не могу дышать, поэтому я направляюсь к выходу. Мой внук – по всей вероятности разбуженный нашими криками – идет мне навстречу, держа в руке того самого Гормити, которому я так завидую. Он поднимает ко мне свое заспанное личико и показывает, что хочет ко мне на руки. Я поднимаю его и целую в щечку. В этот момент он кажется мне единственным членом семьи, в котором нет фальши. Когда я оборачиваюсь к Звеве, она все еще сидит за столом.

– А где он сейчас?

– Он умер в прошлом году.

Я чувствую, как кровь пульсирует у меня в висках и щеки заливает жаром. Попрощавшись с Федерико, я открываю дверь и вызываю лифт. На пороге появляется Звева с сыном на руках и блестящими от слез глазами. В ожидании, пока за мной придет спасительная кабина, я инстинктивно подношу руки к горлу, отчаянно пытаясь набрать в грудь хоть немного воздуха. Я должен выбраться отсюда – мне необходимо подышать, пройтись, подумать, простить.

– Как так получилось, что я ничего не замечал?

– Папа, ты же ее в упор не видел. Мы для тебя были словно невидимки…

Несколько долгих секунд мы смотрим друг другу в глаза; потом, за мгновение до того, как ее слезы могли бы стать моими, я заскакиваю в лифт и нажимаю на кнопку. К тому времени, как я оказываюсь на улице, я уже понял одну вещь: неправильно посеяв, ты не можешь ждать какого-то чудесного урожая.

Вторая из трех недосягаемых женщин

Мы полагаем, что жизнь никогда не заканчивается и что за углом нас непременно ждет что-то новое – то, благодаря чему все изменится. Это своего рода надувательство, обман по отношению к самим же себе – чтобы не очень переживать из-за неудачи, из-за упущенной возможности, из-за поезда, ушедшего у нас из-под носа. Я, например, сорок лет провел в ожидании, что смогу вновь быть вместе с Дарией – предметом моей пылкой юношеской страсти, в которую я по уши влюбился после вечера, проведенного в разговорах о политике в одном старом подвальчике, в котором мы, молодежь, собрались, охваченные нездоровыми идеями изменить этот мир. Это собрание не изменило мир, зато изменило наши с ней жизни.

В то время я был юнцом с кучей разных идей и высокой самооценкой (так и не утраченной, если честно, мной с годами), благодаря которой мне удалось завоевать доверие Дарии – женщины, имевшей голову на плечах и вышедшей из семьи с некоторой претензией на аристократизм. По сравнению со мной она была более начитанной и более утонченной, но ей не хватало одного главного качества, обладателем которым зато был я: уверенности. Она писала рассказы и почти закончила роман, в котором рассказывалось о группе молодых людей, борющихся за то, чтобы Италия стала лучше. Своего рода роман-автобиографию. Конечно, он не был ни оригинален, ни написан каким-то великолепным образом, но я побуждал ее верить в себя и закончить роман как можно скорее.

Говорят, что только настоящая любовь обладает силой менять жизненный путь человека. Мой путь после встречи с Дарией претерпел значительные изменения. Это она убедила меня согласиться на работу в конторе Вольпе, где я впоследствии встретился с Катериной. Именно ее я должен благодарить за все, что случилось после. Или, может, винить. В любом случае Дария одолжила мне немного своего здравомыслия, а я взамен поделился с ней своим неиссякаемым оптимизмом и энтузиазмом – двумя качествами, которые я – в отличие от высокой самооценки – растерял в ходе моей жизни.

От тех месяцев, что мы провели вместе, в моей памяти сохранился ее звонкий заразительный смех, ее холодные маленькие пальчики, которые так хотелось держать в своих и которые она не отнимала, мандариновый запах ее духов, исходивший вечером от моей одежды. Мы были счастливы, но тем не менее – не знаю почему – мы никогда не целовались: может быть, от убежденности, что это можно сделать в любой момент, а может быть, желая продлить сладостное ожидание. В конечном счете мы наслаждались лучшим периодом любовных отношений, когда достаточно лишь слегка коснуться кожи другого, чтобы у тебя забилось сердце.

Вскоре Дария закончила роман и занялась поисками редактора. Я помню, что после первых отказов она призналась мне, что готова оставить эту затею, и я целыми днями пытался убедить ее не бросать своего пути и не позволять сломить себя трудностям. Сейчас смешно об этом думать, и все же я просто-напросто повторял ей то, что каждую ночь твердил в постели самому себе: никогда не переставать стремиться к другой жизни, продолжать идти за своими мечтами, не сходить на первой же остановке, даже если она кажется самой удобной. К сожалению, разница между ней и мной оказалась в том, что из нас двоих Дария была единственной, кто до конца поверил моим словам, единственной, кто по-настоящему попытался им следовать.

И за какие-нибудь несколько месяцев она нашла редактора, готового опубликовать ее роман. Шутка в том, что когда он вышел, мы с ней уже не были вместе. Я помню, что купил экземпляр и прочел его за одну ночь. Наутро я был окончательно убежден, что этой книге – грош цена. Как и нашим с ней отношениям, впрочем. Вот как все вышло: как-то вечером она задержалась, чтобы выпить пива со своим бывшим. Я ей был по-прежнему только другом, и все же мне не удалось скрыть мое разочарование – несмотря на то, что время, когда все это происходило, было, помимо всего прочего, началом эпохи, в которую проявлять себя собственником и ревнивцем считалось признаком консерватора и чуть ли не фашиста. Но штука в том, что я понял, что я еще очень консервативен, и перестал с ней общаться, надеясь, что Дария сама прибежит ко мне мириться. Но этого, к сожалению, не произошло, и пятнадцать дней спустя я уже стал встречаться с какой-то девахой, имени которой я даже не помню; она много курила и рисовала комиксы.

Дария страдала из-за моего внезапного и необъяснимого отдаления и не простила меня даже после того, как я, бросив заядлую курильщицу с желтыми от табака пальцами, решил вернуться. На этот раз другое мое консервативное чувство – гордость – помешало мне настаивать. Я попрощался с ней и вернулся к моей жизни и к неустанным ухаживаниям за Катериной – несмотря на то, что по ночам я не мог заснуть из-за расставания с Дарией. В последующие несколько месяцев мы неоднократно пересекались, но ни у одного из нас двоих не хватило мужества сделать решающий шаг навстречу, а потом в один прекрасный день она стала встречаться с парнем, который затем стал ее мужем.

Так вот, если бы в тот день я бы мог только предположить, что парень со взбитым вихром в стиле Элвиса Пресли станет последним мужчиной ее жизни, я бы плюнул на все мои консервативные чувства и вступил бы в схватку за право быть с ней. Но вместо этого я про себя подумал, что рано или поздно, но она и я – мы все равно будем вместе. И я продолжал верить в это целых сорок лет. Ни брак каждого из нас, ни мои и ее дети так никогда и не смогли заставить меня отказаться от основной мысли: пусть даже только на одну ночь, но наши тела обязательно соединятся.

Каждый раз, когда я встречал ее в парке или в метро или где-нибудь в кино, в кафе, на презентации одной из ее книг, спустя три месяца или два года, я тепло здоровался с ней и расставался, думая, что в конце концов она станет моей. Конечно, если бы я утверждал, что по-прежнему влюблен в нее, то я бы солгал. Любовь со временем выгорает, как цвета на старой фотографии, однако, к счастью, остаются очертания, чтобы напомнить тебе об ушедших мгновениях. Эти сорок лет я любил не Дарию, а мысль о том, что я снова смогу ее любить. Она подарила мне возможность думать, что возможность есть всегда, что то, чего ты желаешь, на самом деле произойдет – нужно только уметь ждать.

Потом однажды семь лет назад вышла ее последняя книга. Я этого даже не знал, когда случайно встретил ее в аптеке. Катерина была уже больна, и Дария давно больше не занимала моих мыслей. Она сообщила, что в ее новом романе было кое-что, что касалось меня. На следующий день я отправился в книжный и купил его. На второй странице я обнаружил посвящение: «Чезаре, моей недосягаемой любви, за его храбрость, за его страсть к жизни. С благодарностью».

Мне пришлось спрятаться в туалете книжного магазина, чтобы мир не видел моих слез, и ту ночь я провел, погрузившись в роман – историю двух влюбленных, которые смотрят друг на друга издалека на протяжении всей жизни. Дочитав, я убрал томик в ящик письменного стола и два часа просидел, уставившись в экран выключенного телевизора. Прошел не один день, прежде чем я смог вернуться к своей обычной жизни, состоявшей из болезни Катерины и последних рабочих дней перед пенсией. На страницах романа я встретился с другим Чезаре, почти мне незнакомым. Благодаря Дарии я смог взглянуть на него с новой точки зрения – ее глазами. Книги способны и на это.

Мне обязательно нужно было ее увидеть. Я пообещал себе написать ей, потом – найти номер ее телефона и позвонить ей, пригласить ее на ужин, послать ей букет цветов. Но я снова совершил ту же самую ошибку: мне казалось, что у меня впереди еще полно времени. Даже это ее очевидное проявление любви не стало для меня необходимым толчком, чтобы я сделал то, что нужно было сделать. Мне не хватило сорока лет, чтобы понять. И когда я решил действовать, было уже поздно.

Мне удалось раздобыть номер ее телефона через нашего общего друга, и целый месяц я вертел в руках листочек с безликими цифрами, написанными шариковой ручкой. Мне не хватало смелости. Наконец однажды утром я развернул газету и узнал, что она умерла от инсульта.

Ты проводишь свою жизнь, полагая, что то, на что ты надеешься, однажды с тобой произойдет, если только в конце концов не замечаешь, что действительность гораздо менее романтична, чем тебе представляется. Это правда: мечты иногда стучатся в твою дверь, но только в том случае, если ты заранее побеспокоился, чтобы их пригласить. В противном случае можешь быть уверен, что вечер тебе придется провести в одиночестве.

Кладовка с воспоминаниями

Телефон звонит, не замолкая, уже целую минуту. Я лежу на диване, и у меня нет никакого желания вставать, чтобы взять трубку. Если бы со мной рядом была Катерина, это сделала бы она, предварительно демонстративно вздохнув и послав в воздух пару проклятий, сопровождаемых моей язвительной улыбочкой. Но ее со мной нет: я один, по-настоящему один – возможно, впервые за всю мою жизнь. Должен искренне признаться: я полагал, что умею лучше справляться с ударами, которые наносит жизнь. В старости ты понимаешь, что существует не так много вещей, на которые стоит серьезно обижаться; к их числу можно с полным основанием отнести измену и неуважение твоей семьи.

Вот уже два дня как я безвылазно сижу дома: для меня это просто рекорд. Я бы хотел выйти на улицу – хотя бы потому, что я начинаю ощущать недостаток свежего воздуха. Не знаю, как Марино удается следить за течением дней всегда только под одним углом зрения, наблюдаемым из его гостиной. И все-таки что-то меня останавливает – какой-то голосок, не оставляющий меня в покое с тех самых пор, как состоялась наша изумительная беседа с дочерью, и без конца повторяющий мне в ухо последнюю крайне тактичную Звевину фразу: «Мы для тебя были словно невидимки».

Мне не следовало спасаться бегством: мне нужно было бы провести там с ней весь день, в этой треклятой комнате для совещаний, и даже ночь, если бы потребовалось, хоть бы для этого и пришлось спать на коврике и укрываться листочками А4 вместо одеяла. Мне нужно было бы добиться, чтобы она мне все объяснила – каждую крохотную деталь, относящуюся к связи Катерины и той ее жизни, которая была от меня скрыта. Я бы имел возможность, хотя бы раз в жизни, выслушать Звеву до конца. Но в семьдесят семь лет поздно меняться: если бы я на самом деле хотел это сделать, то, уж конечно, я бы не стал ждать наименее увлекательного этапа моего существования.

Выйдя из конторы моей дочери, я был взбешен, я чувствовал себя преданным и униженным, и на этой ярости я пытался строить все последующие дни – дни после той оплеухи. Только вот в какой-то момент даже и ярость повернулась ко мне спиной, устав проводить время со стариком, шатающимся от дивана до кухни и обратно, и едва я открыл окно, как она улетела. И поэтому я остался один: даже кот, лицемерный притвора, больше не появляется, чтобы составить мне компанию.

Люди думают, что им никто не нужен, до тех пор, пока не замечают, что у них никого не осталось. И когда это происходит, то хоть кричи караул. У меня есть дети, но их все равно что нет. И в этом нет их вины, как нет и вины Катерины. Ревновать человека, которого больше нет на свете, – глупо, и все-таки это так. Забавно, моей жене удается больше привлечь к себе внимание мертвой, нежели живой. Я помню, как-то вечером, лежа в постели, она спросила меня: «Чтобы ты сделал, если бы я завтра от тебя ушла?» Я был слишком увлечен книгой, которую читал в тот момент, чтобы заводить, даже не всерьез, дискуссию о проблемах в наших отношениях, так и так вечно нами откладываемую. И поэтому я ответил: «Я бы спал наконец без затычек в ушах». Она храпела, причем громко. В юности ты воображаешь, что храп – это прерогатива стареньких дедушек и что твоя женщина во сне будет казаться ангелом среди душистых розовых лепестков. А потом ты замечаешь, что в определенном возрасте она тоже начинает хрюкать во сне, и это именно тот момент, когда ты понимаешь, что твоя молодость безвозвратно ушла. Так или иначе, она повернулась на другой бок и выключила свет. Это был единственный раз, когда мы заговорили о проблемах в наших отношениях. Вернее, когда она заговорила. Вернее, когда попыталась.

Я встаю и иду в кладовку – крохотное помещение метр на метр, набитое вещами, которые больше никому не нужны. Чуланы, кладовки – это неприятные места, где витает какая-то странная грусть. Просто вещи, которые убрали в сторону, – это не что иное, как воспоминания, которые убрали в сторону: да, их хотят сохранить, но не хотят, чтобы они все время торчали перед глазами. Поэтому когда потом, в какой-нибудь самый обычный день, ты распахиваешь дверь кладовки, у тебя почти возникает впечатление, что все эти воспоминания обрушиваются тебе на голову – такую вдруг боль ты чувствуешь.

Открываю большую коробку со старыми фотографиями и начинаю их перебирать: путешествия, свадьбы, вручения дипломов, дни рождения, ужины, празднования Нового года и Рождества. Вот бы найти изображение какого-то обычного дня. Но ничего похожего здесь нет. И тем не менее в моих воспоминаниях сохранились только дни, когда я вставал, брился, одевался, завтракал, потом отводил Звеву в школу и после рабочего дня возвращался домой, целовал жену, ужинал, укладывал детей спать и устраивался с Катериной на диване. От всех же этих праздников у меня не осталось ничего, кроме выцветших фотографий. На одной из них Звева смеется: во рту у нее не хватает зуба. Я тоже улыбаюсь, и в тишине дома кажется, будто мой еле слышный смешок разносится эхом по всем комнатам, как и шелест фотографий, что у меня в руках.

Катерина была действительно очень красивой и всегда веселой. И все же с годами с ее фотографий исчезает улыбка: на смену ей приходит строгий взгляд, который затем становится грустным и, наконец, смирившимся. Мне кажется, что Катерина состарилась бы не лучшим образом. Если зрелый возраст украл у нее улыбку, то старость потушила бы и свет ее глаз. Что касается меня, то, по моему мнению, неумолимый бег времени оказался не в состоянии оставить на мне какого-то серьезного отпечатка. Все дело в том, что у меня дубовая шкура, зато жена моя была нежной и мягкой – примерно как кресло у Марино, которое помнит его очертания. Катерина же помнила удары, полученные ею от жизни, и позволяла им оставлять на себе следы.

Я подношу к ее лицу дрожащую руку, пытаясь разглядеть на выцветшем снимке, сделанном уже столько лет назад, то, что мне не удалось увидеть в свое время: была ли она счастлива в своей тайной жизни, была ли влюблена до безумия, как девчонка? Думала ли она, что он лучше, чем я? Только вот старая фотография не может дать мне ответов на все эти вопросы, и поэтому я роняю ее на пол и оглядываюсь по сторонам. Из одной коробки торчат длинные светлые волосы: потянув за них, я вытаскиваю на свет Барби – любимую куклу Звевы. Что ж, она все еще здесь – в моей, не в ее кладовке. Когда любимые игрушки выросших детей перестают быть им нужны, они становятся дороги их родителям. Но я не нахожу ничего, что принадлежало бы Данте – возможно, потому, что я не знаю, какие у него были любимые игрушки. Я ничего не знаю о своем сыне – только то, что ему нравятся мужчины. И тем не менее он никогда ни в чем меня не упрекнул.

– Какой ты оказалась великолепной актрисой, – слышу я, как шепчут мои губы, – если ты не была счастлива со мной, достаточно было просто об этом сказать!

Так-то да, но я же все равно ее не слушал.

– Я знаю, но тебе надо было настаивать: тебе надо было схватить меня за руку, дать мне пощечину, швырнуть на пол тарелку с супом! Тебе надо было привлечь мое внимание!

Никто мне не отвечает. Но, может быть, если бы вещи умели говорить, они назвали бы меня бесчестным мерзавцем.

– Почему, черт тебя подери, ты ни разу не врезала мне? – воплю я на всю каморку. – Почему ты не расцарапала мне рожу, не изругала меня на чем свет стоит? Почему?

Слезы текут у меня по щекам и затекают во все еще разинутый в крике рот, но даже вкус соли на языке не уменьшает горечи момента.

– Это несправедливо, – продолжаю я, – ты лишила меня даже удовлетворения наорать на тебя, высказать тебе в лицо всю мою злость! Ты должна была все мне сказать – хотя бы в самом конце, но ты должна была это сделать!

Нет, ничего она мне не была должна. Я же ей про себя никогда ничего не говорил.

– Ты могла бы ругаться со мной, а вместо этого ты приучилась избегать меня, – шепчу я, – и научила делать то же самое и наших детей…

Снова звонит телефон. Я вытираю нос и иду взять трубку. Это Данте. У меня нет желания говорить, но, несмотря на это, я пытаюсь справиться с голосом, чтобы скрыть, что я плакал.

– Алло?

– Папа, куда ты пропал?

– А куда я пропал?

– Я тебе уже два часа звоню, я думал, тебе стало плохо.

У моего сына есть некоторая склонность драматизировать.

– Ну что ты говоришь? Я решил немного навести порядок в кладовке.

– Слушай, если ты хочешь продолжать жить один, ты должен носить телефон с собой, иначе нас из-за тебя удар хватит.

– Не волнуйся, я не думаю, что для Звевы это такая проблема.

– Почему ты так говоришь?

У него пронзительный голос – настолько, что я вынужден отодвинуть трубку подальше от уха. Даже по телефону мне кажется, будто я разговариваю с одним из тех парикмахеров, что мечтают оказаться на месте своих клиентов.

– Просто так, мы слегка поцапались.

– Опять? Вы когда-нибудь прекратите грызться между собой? Все равно, сколько бы вы не ссорились, вы все равно не можете друг без друга.

– Да, но на этот раз мы не просто поспорили, сейчас все серьезнее.

– Да ладно. Лучше слушай, я звонил тебе, чтобы позвать в субботу на ужин: я хочу представить тебе очень важного для меня человека. Наверное, я и Звеве скажу, чтобы она приходила – так вы сможете помириться и прекратите вести себя как дети.

– Какого-то особенного человека?

– Да, но пока не спрашивай меня ни о чем. Потом я все тебе расскажу.

Ух ты, Данте решил наконец мне во всем признаться. Может, он хочет представить мне своего парня? Не знаю, стоит ли мне надеяться, что это тот художник, или лучше кто-нибудь другой. В любом случае, я всегда мечтал, что он найдет в себе мужество открыть мне правду, и теперь, когда он собирается это сделать, я понимаю, что я еще не готов.

– Ты что, простыл?

– Нет, а что?

– У тебя странный голос.

– Это, наверное, телефон так передает…

– Ну хорошо. Тогда до субботы. – Я кладу трубку и возвращаюсь в кладовку; поднимаю с пола фотографию и прячу ее назад в коробку. Потом беру в руки Барби, и в этот самый момент в дверь стучат. За последние два дня со мной рядом даже муха не пролетала, а теперь такое впечатление, что все вдруг вспомнили о моем существовании. Я иду открыть дверь и оказываюсь лицом к лицу с Эммой, которая улыбается, покачивая у меня перед носом пакетом.

– Привет, Чезаре, – первая говорит она, – а я тут купила курицу-гриль с картошкой и бутылку вина. Можно войти?

Если бы у нее с собой не было вина, то возможно, я бы придумал какую-нибудь отговорку: сегодня совсем неподходящий вечер, чтобы общаться с человеком, у которого еще больше проблем, чем у меня. Но все же я замечаю, что голоден и что запах жареной курицы побуждает меня оказать соседке гостеприимство. Посторонившись, я приглашаю ее зайти. Ее не нужно просить дважды: она устремляется по коридору, оставляя за собой вкусный запах еды. Следуя за этим запахом, я оказываюсь в дверях кухни, где вижу Эмму, которая разворачивает курицу.

– Что тут за склеп? – восклицает она, не глядя на меня. – Почему ты не включишь свет?

Мне кажется, она в хорошем настроении. В прошлый раз поднимал ей настроение я, а на этот раз может получиться наоборот. Едва я выполнил данное Эммой поручение, как она задает мне другой вопрос:

– Что ты делаешь с Барби?

Лишь в этот момент я бросаю взгляд на свою руку и осознаю, что я так и ношу с собой куклу.

– Это была любимая кукла моей дочери, – объясняю я и кладу игрушку на буфет у себя за спиной.

– И ты ее сохранил? Какой ты молодец!

Мне бы стоило сказать ей правду: что это Катерина спрятала Барби на память, что я совсем не тот человек, который привязывается к вещам – мне хватает проблем и с живыми людьми. Однако я молчу – отчасти потому, что теперь, раз у меня есть такая возможность, мне хочется выглядеть заботливым отцом, а отчасти потому, что, по правде говоря, найдя эту крошку-длинноножку с платиновыми волосами, я испытываю нежные чувства и к ней тоже.

– А что с тобой, ты плакал? – прерывает мои размышления Эмма.

От этой девчонки ничего не скроешь, в каком-то смысле она еще хуже Звевы. Ей стоило бы стать адвокатом – я могу замолвить за нее словечко перед моей дочерью.

– Да нет, какое там плакал, я простыл!

Секунду она пристально смотрит на меня и вдруг так заразительно улыбается, что, чтобы не расколоться, мне приходится быстро отвернуться, доставая для нас из буфета два бокала.

– Я еще не поблагодарил тебя за скатерть, – говорю я погодя, – мне было очень приятно твое внимание.

– Ну что ты, – возражает она, – это я должна тебя благодарить.

Я поворачиваюсь и встречаюсь с проникновенным взглядом ее глаз.

– Я знаю, что тебе было непросто в тот день в больнице, но я благодарна тебе, что ты проявил уважение к моему решению.

Так странно слышать, как кто-то выражает благодарность в мой адрес – не могу сказать, что я очень уж к этому привык. Если тебе то и дело высказывают, что ты оказался никудышным, то в конце концов ты утверждаешься в мысли, что ты и не в состоянии быть кем-то, кроме как никудышным.

– А отек со скулы уже сошел! – довольно восклицаю я.

– Да уж, к счастью, да, – мигает она в качестве подтверждения.

– А как рука?

– Лучше. – Она поднимает локоть, чтобы показать мне повязку: – Теперь я в состоянии даже ею двигать.

Сегодня Эмма кажется мне еще красивее – может быть потому, что лицо ее украшает новое для меня радостное выражение. Лишь немногим людям дозволяется наблюдать радость, отчаяние, злость, страдание, наслаждение или состояние эйфории, написанные у кого-то на лице; всем же остальным приходится довольствоваться той единственной маской, которую человек нам предлагает. Очень может быть, что Эмма решила довериться этому одинокому нелюдимому старику и не скрывать от него ту толику радости, которая все еще иногда сияет у нее в глазах.

Эта мысль заставляет меня довольно улыбнуться, и я начинаю накрывать на стол, пока Эмма нарезает курицу. Кухня наполняется ароматами мяса и картошки, и я вдруг отдаю себе отчет, что в последние сорок восемь часов все мое пропитание составляли лишь баночка «Симменталя»[15], один апельсин, пакетик крекеров и бутылка вина. Негусто для моего старого измученного организма.

– А этого нету дома? – спрашиваю я внезапно.

Она становится серьезной.

– К счастью, нету.

Я стараюсь изо всех сил, чтобы аккуратно накрыть на стол, и, закончив, передаю ей тарелки, в которые она накладывает нам еду. Когда мы садимся за стол, мы выглядим как отец с дочерью, ужинающие самым обычным образом, а не как две неприкаянные души, пытающиеся в меру своих сил справиться с бурей.

Даже не знаю почему, но я рассказываю ей о Катерине:

– У моей жены был любовник.

Она поднимает на меня глаза.

– Я только что узнал, мне сказала моя дочь.

– А сам ты никогда не замечал?

– Нет. А может и да, и притворялся, что не вижу.

Не знаю, что у нас установились за отношения и по какой непонятной причине у меня возникает желание рассказывать о моих личных делах женщине, с которой я едва знаком. Точно так же мне неясно, с чего вдруг ей кажется приятным проводить время со мной.

– Со стороны мне казалось, что ты больше доволен жизнью, – замечает она.

Ну конечно, все самое интересное в человеке видишь как раз со стороны, внутри можно найти только кровь, кишки и сожаления. Ничего особенно привлекательного.

– Я доволен. Или, лучше сказать, каждый день бьюсь за то, чтобы быть довольным.

– Ты молодец, мне кажется, что я делаю с точностью до наоборот.

Я готовлюсь вонзить зубы в куриное крылышко, когда неожиданно появляется Вельзевул, просочившийся, как обычно, сквозь узкую щель приоткрытого в гостиной окна.

– А, смотрите-ка, кто к нам пожаловал, проныра из проныр! – восклицаю я, едва заметив, как его мордочка заглядывает в дверь кухни.

Два дня он где-то пропадал и шатался по каким-то одному ему известным делам, а теперь, когда тут оказалась курочка, чтобы положить на зубок, он решил заявиться. Эмма протягивает ему кусочек – стремительно дернув головой, он хватает его и проглатывает в одну секунду. После чего принимается активно тереться о ноги своей новой обожаемой пассии. Ко мне он не подходит – знает, что неправ, и не хочет слишком злоупотреблять ситуацией.

– Я решила бежать, – в какой-то момент произносит Эмма.

– Так значит, неправда, что ты делаешь все, чтобы быть недовольной. И куда ты отправишься?

– Уеду отсюда куда-нибудь: может быть, на север, к одной моей подруге, я с ней познакомилась несколько лет назад. В любом случае лишь бы подальше от него.

– А ребенок?

– Он узнает о нем, когда меня уже здесь не будет.

Я залпом вливаю в себя целый бокал вина. Полагаю, что жизнь – это женщина: когда ей нужно ткнуть тебя носом в твои ошибки, она говорит с тобой без обиняков. То, что моя жена столько времени мне врала и что Звева все еще сердится на меня, кажется мне сейчас пустяком по сравнению с гигантскими проблемами Эммы. Нужно поскорее научиться внимательно смотреть на жизнь других людей, и тогда пропадет желание несправедливо оплевывать свою собственную.

Если бы не было ребенка, все было бы значительно проще. Но в сложившейся ситуации он не согласится на развод. Я решаю сказать то, что думаю.

– Если ты в самом деле хочешь освободиться от него, тебе следовало бы серьезным образом рассмотреть возможность аборта.

Она пристально смотрит на меня, и я выдерживаю ее взгляд. Мне очень жаль, Эмма, но этот старый мерзавец, которого ты видишь перед собой, решил, что не будет просто улыбаться как ни в чем не бывало и делать вид, что его это не касается.

– Раз уж тут речь о его ребенке, он никогда не оставит тебя в покое, – добавляю я.

Она опускает голову. Я уже был готов к вспышке гнева с ее стороны, даже к тому, что она просто встанет и уйдет, но она ничего этого не делает: вместо этого она берет Вельзевула за шкирку и сажает его к себе на колени.

– Ты прав, – заявляет она, гладя его по загривку, – это было бы самым правильным решением.

– Нет, правильным я бы не сказал, я бы назвал его разумным. Только отказавшись от ребенка, ты можешь надеяться и вправду расстаться с ним.

Вельзевул начинает мурчать, и мое внимание на мгновение переключается на него. Что сказать, я давно понял, что завидую самым невероятным существам типа игрушечных монстров или котов – короче говоря, любым созданиям, у которых степень возлагаемой на них ответственности равна нулю.

– Я это знаю. Но я не уничтожу своими руками то единственное хорошее, что случилось в моей жизни!

– И хорошо, но я должен был тебе это сказать.

Попробуйте покопаться в жизни других людей, проникнуть в их так никогда и не сбывшиеся желания, в их сожаления, упущенные возможности и ошибки. Единственное, чего вы там никогда не найдете: детей.

– Мне бы хотелось познакомиться с твоей семьей.

Она обладает способностью перескакивать с одной темы на другую в мгновение ока.

– Они здесь не появляются, – тут же отзываюсь я.

– Как так?

– Ну, это был дом их матери, слишком тяжелые воспоминания.

– А как же ты?

– Я умею справляться с воспоминаниями: нужно просто запереть их в кладовке.

Эмма весело прыскает со смеху и в который раз поражает меня своей красотой, так что я снова спрашиваю себя: почему ей нужно проводить свое время на неприглядной стариковской кухне, а не где-то там, в мире, ожидающем ее снаружи? Потому что, к сожалению, существуют люди, считающие, что они могут обладать другими людьми.

– Ты слишком красивая, чтобы проводить всю оставшуюся жизнь с подобным типом, – утверждаю я с горячностью.

Она становится серьезной и, слегка покраснев, отвечает:

– Он думает, что я – его собственность. И он настолько уверен в этом, что сумел убедить даже и меня.

Я качаю головой.

– Никто не может быть чьим-то, Эмма.

– Да, теперь я это знаю.

Вельзевул неуловимым движением соскальзывает с ее коленей и удаляется по направлению к гостиной. Может, он собирается вернуться к кошатнице – все равно здесь он уже получил все что хотел. Эмма поднимается с места и говорит:

– Я должна попросить тебя кое о чем.

– Слушаю.

Она берет сумку, которую вешала неподалеку, и расстегивает молнию.

– Только ты должен пообещать мне, что не будешь считать меня сумасшедшей. Я знаю, это нелогично, но когда я их увидела, я не смогла удержаться и не купить их.

И она достает из сумки две распашонки для новорожденных: одну розовую, а вторую голубую. С довольной улыбкой на губах она гордо демонстрирует их мне.

– Нет, только прошу тебя, ничего не говори. Ты можешь подержать их у себя? Я не знаю, куда их спрятать. Ты отдашь их мне потом, когда будет нужно.

Если бы здесь рядом сейчас оказался Марино, он бы тут же начал свое бесконечное нытье по поводу того, что я принимаю все слишком близко к сердцу и что, в конце концов, я ничего не могу сделать для нее, и что при таком моем поведении я даже подвергаю себя риску. Но я в жизни никогда не слушал того, что говорит мне Марино – с чего бы вдруг начинать сейчас? Я киваю и беру распашонки. Мне приходится напрячься, чтобы быстро посчитать в уме, но, кажется, я не прикасался к подобным вещичкам уже почти полвека. По правде говоря, когда речь шла о том, чтобы поменять подгузники Федерико или убаюкать его колыбельной, я всегда был готов смыться.

– Окей, я буду хранить их для тебя, – отвечаю я и бережно вешаю распашонки на спинку стула рядом с собой.

– Спасибо, – с облегчением откликается она и протягивает мне руку, ожидая, что я сделаю то же самое. Однако я не шевелюсь: я колеблюсь как человек на берегу перед тем, как броситься в воду. Дорогая моя Эмма, если бы мне было так просто ответить теплом на тепло, то я не оказался бы сейчас в ситуации, когда дочь меня ненавидит, а сын боится. И прежде всего я бы не обнаружил, что у моей жены была другая жизнь за пределами нашей семьи. Только все это очень трудно объяснить. К счастью, ее настойчивости нипочем мои слабости – она делает шаг мне навстречу и обнимает меня. Если бы я только протянул ей в ответ руку, я бы отделался простым рукопожатием, зато теперь мне приходится обхватить за талию эту несносную девчонку, которая из всех мест, где она могла бы жить, выбрала именно соседнюю со мной квартиру. Вообще обниматься нужно учиться с детства, иначе, когда ты вырастаешь, все чертовски усложняется.

Тем не менее, когда мы отрываемся друг от друга, Эмма выглядит довольной, я же, наоборот, весь взмок от пота. Попробуй-ка представить в моем возрасте, что нужно добавить еще одного человека к крохотному списку людей, до которых мне есть дело. Я всегда старался держать этот список под контролем – так, чтобы он не разрастался. Чем больше людей ты любишь, тем труднее тебе потом будет избежать страданий. В частности, именно поэтому я никогда и не заводил собаку – я уверен, что она сразу же скакнула бы на одно из первых мест списка.

– Теперь будет лучше, если я пойду домой, – произносит она.

Я провожаю ее взглядом, пока она идет по коридору к двери. Когда она уходит, вокруг меня снова воцаряется молчание, и квартира мне кажется еще более пустой, чем прежде. Я осторожно беру распашонки, висящие на спинке стула, и направляюсь ко все еще открытой кладовке.

– Ты хранишь столько воспоминаний, можешь заодно поберечь и мечту одной девушки, в доме которой нет места мечтам! – заявляю я и складываю одежки в одну из больших старых коробок.

Потом закрываю за собой дверь и отправляюсь звонить Россане.

Колокольчики над ухом

В непростой ситуации всегда можно вести себя по-разному. Я, например, решил появиться в доме моего сына вместе с Россаной. Данте готовит мне сюрприз – ну и я приду к нему с сюрпризом. Россана сказала, что она свободна, да по-другому и быть не могло: на днях я сообщил ей, что у ее сына есть хорошие шансы снова получить работу. По правде говоря, в этом нет большой моей заслуги, я просто пошел к Звеве и – так, словно между нами ничего не произошло, – описал ей проблему. Она поддержала игру и выслушала меня, как сделала бы с обычным клиентом, и затем завершила нашу беседу в точности такими словами:

– Не беспокойся, этот мошенник выложит из карманов все вплоть до последнего чентезимо!

Короче, я использовал Россану как предлог для того, чтобы пойти на контакт с дочерью. Мне было нужно что-нибудь, с чем я мог бы появиться у нее без необходимости непременно возвращаться к нашим разговорам. И я оказался прав – Звева с таким воодушевлением отнеслась к этому делу, что даже забыла подробнее расспросить у меня, кто такая Россана. В любом случае, она узнает об этом вечером.

– Волнуешься? – спрашивает моя спутница перед тем, как мы нажимаем на кнопку домофона.

– Немного, – коротко отвечаю я.

На самом деле я весь как на иголках – и не потому что, по всей вероятности, мой сын сегодня вечером посвятит меня в то, что вся остальная семья знает уже добрый десяток лет, но потому, что мне предстоит притворяться и изображать того, кем я не являюсь, то есть милого и приятного человека. Люди слишком переоценивают умение быть приятным в общении, которое иногда служит, чтобы спрятать за ним целую кучу гнусностей, и все же так устроен этот мир, и если ты поспешил завести двоих детей, то тебе быстро придется научиться скрывать в их присутствии скуку, боль и подавленность. Если только ты не хочешь, чтобы они от этого страдали.

Данте купил себе жилье в Кьяйе[16], на крошечной площади, к которой ведет узенькая кривая улочка; у него стильная квартира в одном из старинных зданий с толстыми стенами, скрывающими – здесь-то да! – его от соседей. Однако при всем этом его квартира, к сожалению, находится еще и на четвертом этаже, а лифта в доме нет. По правде говоря, внутри многих таких небольших старых зданьиц просто нет места для кабины. И поэтому мне вдобавок нужно еще вскарабкаться наверх и пролить, как говорится, семь потов – и все для того, чтобы услышать от моего сына прямо в лицо, что он не такой, как все.

Он ждет нас на площадке с широкой улыбкой. Я спрашиваю себя, от кого он унаследовал всегда преувеличенно хорошее расположение духа и не я ли случайно передал ему все резервы, бывшие в моем распоряжении, но в следующее мгновение он уже с большим воодушевлением представляется Россане – несмотря на то, что это первый раз с тех пор как нет Катерины, когда он видит рядом со мной женщину. Как и Звева, кстати говоря. Я долго раздумывал, прежде чем решиться на этот шаг, но в конце концов в последнее время меня мало заботило, что думают обо мне другие. Я не должен позволять миру портить мне последние сладкие денечки.

Итак, вот мы и оказались здесь, в квартире моего сына, которая кажется мне чужой не меньше, чем он сам; мы сидим в обставленной со вкусом гостиной, где каждая вещь на своем месте – даже диван высотой с таксу, на который если бы я и сел по ошибке, то потом пришлось бы заказывать автокран, чтобы меня вызволить. Одного этого уже хватило бы понять, что Данте очень мало взял от меня. У меня никогда не было дома, в котором все находилось бы на своем месте, а может, не было даже и обставленной со вкусом гостиной. Такие вещи я всегда оставлял другим – вплоть до того, что это жена решала за меня, что мне нравится, а что нет.

Из стереосистемы звучит легкий джаз, воздух пропитан ароматами благовоний, и я бы ничуть не удивился, если бы где-нибудь здесь посреди квартиры оказался еще и ручей. По стенам развешаны картины, репродукции, произведения цифрового искусства, вокруг стоят статуи и инсталляции. Одна из них помещается в центре комнаты: это алюминиевые нити, свисающие с потолка до самого пола. На каждом проводке есть по белому человечку из папье-маше. Я как зачарованный рассматриваю все эти переплетения, пока мой сын не берет меня под руку и не отводит на кухню, наполненную запахами имбиря и миндаля, а также присутствием Звевы и Лео Перотти – общительного художника, приветствующего меня так, будто мы с ним лучшие друзья, которые встретились после долгой разлуки.

Россана улыбчива и предупредительна, пожимает всем руки, смотрит на все с восхищением и выглядит очень довольной происходящим. В самом деле, в какой-то момент у нее вдруг вырывается:

– Ну уж и шикарный дом, что твой отель!

Я украдкой оглядываюсь и замечаю Звеву, которая стоит, прислонившись к холодильнику, и бросает, мягко говоря, очень удивленные взгляды в сторону моей спутницы. Переключив внимание, я сосредоточиваюсь ужине: он просто не мог не быть таким, каким я себе его представлял: полба с шафраном и морковью, темпура[17] из сардин, кростата[18] из горошка и анчоусов, подаваемая с красной икрой. Я пытаюсь найти хотя бы обычный кусок хлеба, но единственное самое близкое к нему – это рисовые галеты. К счастью, на столе есть бутылка красного вина. Я наливаю себе лишь на донышко, чтобы не получить головомойку, и одновременно поглядываю на Россану, которая, кажется, не заметила не слишком ласкового взгляда Звевы и внимательно слушает художника-гея, объясняющего ей сокровенные секреты своих блюд. Данте подходит ко мне и шепчет мне на ухо:

– Очень милая эта Россана.

– Ну да, – только и отвечаю я, и тут же доблестный Лео втягивает и меня в беседу о макробиотической кухне и средиземноморской диете: две темы, в отношении которых у меня вряд ли найдется что сказать. По правде говоря, все, что связано со здоровьем и здоровым образом жизни, навевает на меня ужасную скуку, и поэтому, пока Перотти пускается в разъяснения всяких тонкостей, я начинаю зевать. Я уже позабыл о хороших манерах, о приличествующих случаю улыбках и разговорах ни о чем. Годы, проведенные среди самых незначительных и одиноких людей на земле, оставили на мне отпечаток: я знаю, о чем говорить с проституткой, но не в состоянии дискутировать с блестящим светским человеком. Иногда я думаю, что если ты рождаешься одним, ты не можешь умереть другим. Ты всю жизнь строишь иллюзии, что пошел по другой дороге, но потом вдруг замечаешь, что под конец твоя новая дорога вывела тебя к той же самой, с которой ты свернул.

К счастью, в наш разговор встревает Россана – очень энергично, как все женщины, и я могу улизнуть так, чтобы мой уход не слишком бросался в глаза. Я выхожу на балкон и стою, разглядывая панораму улиц, разворачивающуюся у меня под ногами. На самом деле в Неаполе гораздо больше, чем зрение, нужен слух: это город, который открывается тебе посредством звуков. На улочках Кьяйи, например, летними вечерами можно слышать женские каблуки, уверенно цокающие по булыжнику, переливы смеха, доносящегося откуда-то издалека, или звон бокалов, которыми чокаются тут же рядом за углом. Зато Позилиппо[19], кажется, лишен дара речи: его широкие пустынные улицы безмолвно расстилаются на холме, а шум города снизу доносится будто приглушенный плотной пеленой. Тебе нужно уметь внимательно прислушиваться к едва уловимым звукам аристократических кварталов, если ты хочешь научиться понимать их. Зато в сердце города, в историческом центре, нужно уметь различать звуки – обращать внимание только на интересные, разделять их, как дорожки песни при микшировании. И тогда ты сможешь наслаждаться гомоном студентов, слоняющихся по старинным улочкам, стуком ножей и вилок, брызжущим из окон ресторанов, звоном множества колоколов воскресным утром, призывными возгласами бродячих торговцев, глухим дребезжащим голосом старика, играющего на губной гармошке у давно запертой на засов и всеми забытой церкви. Но чтобы насладиться всем этим, тебе, однако, нужно выбросить из общего хора гудение мотороллеров, заполонивших все улицы, вопли женщин, скандалящих из-за любого пустяка, завывания очередного певца неомелодики[20], оглушающие прохожих из окон автомобиля.

– Пойдемте-ка, у меня кое-что для вас есть, – зовет меня Перотти, заглядывая на балкон и хватая меня под руку.

Мне хочется помешать ему и решительным движением выдернуть у него мою конечность, но потом я снова замечаю Звеву, которая по-прежнему стоит у холодильника и наблюдает за мной с суровым видом. С самого моего прихода она не спускает глаз с меня и Россаны. Полагаю, что моя спутница не так уж сильно ей понравилась, но на самом деле я и не ожидал, что эта встреча может привести к иному исходу. Звева слишком рассержена на жизнь, чтобы наслаждаться тысячами ее разных граней. Для нее всегда все белое или черное, и она никогда не смогла бы встречаться с человеком, который не принадлежал бы к одной с ней социальной среде.

К счастью, мой старый друг-художник завладевает моим вниманием, отвлекая его от этих мыслей, и тащит меня в гостиную. Таким образом, я оставляю Россану наедине с двумя моими детьми, что не очень вежливо. Но ведь она все равно сумеет постоять за себя – женщина, которая смогла справиться со старым пройдохой типа меня, не дрогнет и перед акулой вроде Звевы.

– В прошлый раз мне показалось, что она вам понравилась, – заявляет художник и показывает на картину с Суперменом, которая стоит на полу, прислоненная к стене, – и поэтому я решил подарить ее вам!

Я смотрю на картину, потом перевожу взгляд на него. У Супермена и у Лео Перотти на лице одна и та же горделивая улыбка. Мне кажется, это уже слишком:

– Послушайте, я понимаю, что вам хочется произвести на меня впечатление, но все это мне кажется уже чрезмерным!

Улыбка на его лице гаснет как по мановению волшебной палочки, и только супергерой продолжает с наслаждением следить за разворачивающейся сценой.

– И потом, послушайте, у вас нет необходимости ни в моем разрешении, ни в том, чтобы любой ценой быть со мной милым. Данте уже большой мальчик, и, к счастью, его поступки не зависят от моего мнения.

– Я просто хотел проявить любезность, – парирует он чуть менее сердечно, чем пару секунд назад, – и не потому, что мне интересно ваше разрешение, но потому, что я хорошо отношусь к Данте, и мне бы доставило удовольствие, если бы он был рад.

Возможно, я недооценил художника. Теперь, когда я задел его гордость, он кажется мне жестче, чем я думал.

– А он был бы рад, если бы мы с вами поладили, так?

Теперь это он смотрит на меня несколько высокомерно.

– Нет, Данте был бы рад, если бы вы действительно приняли то, какой он.

– А кто вам говорит, что я этого не принимаю?

– Ну, если он никогда вам не говорил обо мне до сегодняшнего дня, то это же не просто так.

Этот парень Перотти начинает казаться мне не таким уж плохим малым.

– Если он никогда не говорил мне об этом, то потому, что сам этого не хотел. Я всегда уважал его желания, я никогда ничего не вынуждал его мне рассказывать.

– Но вы, однако же, никогда и не побуждали его, – решительно возражает он. – Может быть, Данте нужен был только толчок…

Нет, ну вы посмотрите, я в моем возрасте должен позволять обращаться со мной как с идиотом, да еще и парню моего сына. Из всех многочисленных обвинений в мой адрес, высказанных за последние дни, мне не хватало вдобавок того, что я не подталкивал Данте рассказать мне о своих сексуальных предпочтениях. Я уже открываю рот, чтобы ответить ему в свойственной мне манере, но тут в гостиную входит Звева, неся в руках блюдо к столу. Лео пользуется случаем, чтобы вернуться на кухню, и я остаюсь с глазу на глаз с дочерью. Проклятие, из огня да в полымя! Прикрыв глаза, я секунду раздумываю, не пойти ли за Перотти и не попросить ли у него прощения – не сколько потому, что я так уж уверен, что виноват, сколько ради того, чтобы избежать укоризненного взгляда Звевы у меня за спиной. Я уже делаю шаг в сторону кухни, но она хватает меня за руку. Кажется, будто сегодня всем есть дело до моей бедной конечности. Я с улыбкой оборачиваюсь, но по лицу Звевы видно, что ей не до смеха. Более того, она выглядит озабоченной.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она вырывает бокал с вином у меня из рук и бурно начинает:

– Если бы в тот день ты не сказал мне все, что ты думаешь об Энрико, – она понижает голос, – то я бы тоже не стала тебе говорить то, что думаю об этой Россане, с которой ты сюда заявился.

Несколько вульгарный хохот моей подруги доносится в этот момент с кухни в гостиную. Звева прикрывает глаза и вздергивает брови, будто она услышала, как кто-то рядом с ней царапает железом по стеклу. Я по-прежнему улыбаюсь.

– Где ты ее откопал? – спрашивает она после паузы.

– А что, она тебе не нравится? – Я все больше забавляюсь.

– Ну, скажем так, она достаточно самобытная…

– Да, ты права, это очень точное слово, которое мне все не удавалось найти. Она самобытная, взбалмошная, эксцентричная.

Она ошеломленно смотрит на меня не отвечая.

– Видишь ли, дочь моя, вот этому старику, которого ты видишь перед собой, чтобы не задохнуться, как раз и требуется немного взбалмошности, эксцентричности. Той самой, что не помешала бы и тебе.

– Почему тебе вечно нужно паясничать? А о нас ты не подумал? Насколько может быть унизительным для твоих детей видеть тебя в компании подобной женщины?

– А что с ней не так? – спрашиваю я, уже больше не улыбаясь.

Она лишь на секунду опускает глаза, но тут же жестко отвечает:

– Она совершенно неподходящий человек и для тебя, и для нашей семьи. И полагаю, что ее присутствие здесь – это еще и оскорбление нашей матери.

На этом месте я взрываюсь и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не кричать:

– Только не надо говорить мне об оскорблениях. Оскорбление – это то, что никто не пришел сказать мне, что мой сын не такой, как все. Вот что такое оскорбление! Оскорбление – это то, что у моей жены пять лет был любовник. И оскорбление, если хочешь знать, – это еще и то, что ты делаешь своему мужу. Все мы кого-то оскорбляем. Так что ты не слишком от меня отличаешься.

Она молча стоит и смотрит на меня: в глазах ее обида и унижение.

– А сейчас дай мне дожить, сколько мне еще осталось, так эксцентрично, как мне хочется. Вся моя жизнь была тем, что ты называешь нормальной жизнью, и теперь меня начинает выворачивать от одного только ее затхлого запаха!

В следующее мгновение остальные присутствующие уже наполняют гостиную с новыми блюдами в руках и улыбками на сияющих лицах. Я пораженно смотрю на них и занимаю место во главе стола. Моей спутнице хватило всего пяти минут, чтобы завоевать расположение Данте и его друга, а что касается меня, то за тот же короткий отрезок времени я добился того, что моя дочь стала еще больше меня презирать. Забавно: чем дольше я живу, тем больше стараюсь сделать все побыстрее: как марафонец, который соревнуется сам с собой, так и я всегда стремлюсь улучшить свои прошлые результаты. На пороге смерти мне будет достаточно уже одного взгляда, чтобы заслужить презрение.

Лео Перотти, при всем при этом, вместо того чтобы устроиться как можно дальше от меня, выбирает себе место рядом с моим. Я бросаю на него уважительный взгляд – в конце концов, он не трус.

– Тебе понравился подарок? – спрашивает Данте, едва усевшись за стол. – Представь себе, Лео сомневался – он боялся, что ты его не примешь. Но я хорошо тебя знаю: если вещь тебе нравится, то ты не заставишь себя долго упрашивать!

Что сказать, ты и правда хорошо меня знаешь, дорогой мой Данте, – примерно так же, как я знаю тебя. Это странно, но у меня ощущение, что из всех сидящих за столом единственная, кто действительно меня знает – это Россана. Я снова улыбаюсь Перотти, и он отвечает мне не слишком уверенной улыбкой. Какая жалость, он уже потерял охоту к сражению. В таком случае придется обратиться к моему постоянному противнику, самому крепкому из всех орешку.

– А что это Диего сегодня нет? Снова непредвиденное совещание на работе? – восклицаю я, расправляя на коленях салфетку.

Однако Звева даже не смотрит в мою сторону и передает свою тарелку Россане, чтобы та ее наполнила, и сразу же вслед за этим Россана отпускает очередное замечание:

– Ммм, ну и вкуснятина же это ризотто.

Данте и Лео с улыбкой переглядываются между собой, я же оборачиваюсь к дочери в ожидании очередного негодующего взгляда и, однако, его не дожидаюсь. И правда – она решает удивить меня и отвечает Россане со всей вежливостью:

– Это полба: она похожа на рис, но это не рис.

Не знаю, подействовала ли это моя отповедь, но Звева кажется сейчас более спокойной и любезной. Да и все остальные выглядят безмятежными и изо всех сил стараются, чтобы вечер был приятным. Все, кроме меня.

– Ну так что, скажите нам… – начинает Данте. – Как вы познакомились?

Я так и знал, мой сын – что твоя кумушка, обожающая сплетни и сующая нос не в свои дела.

– Россана пришла ко мне как медсестра, пару лет назад… – объясняю я.

– А, так вот где вы встретились! – замечает моя дочь, и я сомневаюсь, нет ли за этим ее высказыванием какого-то скрытого интереса и желания тем или иным образом испортить мне ужин. Но этот вечер устраивает Данте, мы собрались здесь ради него, и я не думаю, что она поступила бы так с братом. Несмотря на это, я чувствую, что обязан вмешаться, чтобы избавить мою спутницу от неловкого положения, и поэтому я решаю перейти прямо к делу.

– Так что же такое важное ты должен был мне сказать? – обращаюсь я к сыну.

Данте в изумлении смотрит на меня. Может, он думал, что я удовольствуюсь и тем, что сам догадаюсь, что ему будет достаточно просто предъявить мне своего художника. Нет, дорогой Данте, хотя бы раз в жизни наберись немного мужества и поговори начистоту со своим стариком, который к тому же этим вечером и так уже достаточно взвинчен.

И все же он ничего не говорит. Как всегда, вмешивается Звева и помогает брату выйти из неловкой ситуации:

– Да ладно, если на то пошло, он потом тебе все скажет, наедине.

– Нет уж, я предлагаю поступить по-другому, – возражаю я, пристально глядя на Данте. – Я облегчу тебе задачу. Говорить буду я!

Для начала я делаю большой глоток вина и бросаю на стол салфетку, не обращая внимания на – который уже за этот вечер – укоризненный взгляд дочери. Россана пинает меня ногой под столом, но меня уже понесло:

– Данте, ты – не такой, как все! Это все знают, ты всем об этом рассказал, даже матери. Только меня одного ты решил в это не посвящать – может, потому, что ты думал подождать моей смерти. Ну что ж, у меня для тебя сегодня две новости: первая – это что умирать я вовсе не собираюсь, а вторая – что до твоих сексуальных предпочтений мне ни вот столечко нету дела. Я люблю тебя и всегда буду любить, даже если я тебе этого никогда не говорил, даже если я слишком часто ошибался по отношению к тебе и даже если иногда может показаться, что мне абсолютно на тебя наплевать. Я восхищаюсь тобой как человеком и как сыном. Я восхищаюсь тобой и люблю тебя и Звеву одинаково, можешь быть в этом уверен. Ну вот, это я и хотел тебе сказать, сказать вам, – я бросаю взгляд на дочь, – и наконец набрался смелости. А теперь, если хотите, мы можем весь вечер продолжать объедаться, а если нет, то я могу встать, взять под ручку мою синьору и удалиться.

Я склоняюсь над тарелкой и принимаюсь за еду, хотя дрожащие руки не позволяют мне крепко держать вилку. Иногда даже роль бирюка и нелюдима стоит мне невероятных усилий. Когда я поднимаю голову, я замечаю, что у Данте блестят глаза, Звева смахивает слезу, Россана пристально смотрит в свою тарелку, а Лео Перотти уставился на меня. Я снова ему улыбаюсь, и тогда он протягивает мне руку и восклицает:

– Знаете, до этого момента я думал, что вы – мерзавец каких мало! Вам удалось заставить меня изменить мое мнение о вас за каких-нибудь пару минут.

Этот Перотти просто красавчик. Я пожимаю ему руку и откликаюсь:

– Ну, если уж на то пошло, то и вы заставили меня поменять мнение на ваш счет. Так что мы квиты!

И мы вместе хохочем. Затем к нам присоединяется Россана, и Звеве с Данте ничего не остается, как последовать общему примеру. Ужин продолжается вполне мирно, и даже макробиотическая еда Перотти кажется очень вкусной. Я расслабляюсь, в том числе и благодаря помощи вина, слушаю рассказы других и даже что-то рассказываю сам, что нечасто со мной бывает. Когда я встаю, чтобы пойти в туалет, Данте идет показать мне дорогу, включает свет в ванной, но не уходит, а стоит и смотрит на меня.

– Что такое, ты еще хочешь помочь мне подержать его?

Он улыбается:

– Я хотел поблагодарить тебя за твои слова – я знаю, что тебе это многого стоило!

– Тебе не за что меня благодарить, это я в долгу перед тобой!

– Не будь слишком строг к себе, в конце концов, ты не был плохим отцом.

– Звева так не думает.

– Ты же знаешь Звеву, ей нравится жаловаться и перекладывать на других вину за свой собственный выбор.

Я только сейчас отдаю себе отчет, что в последние годы я все делал не так: мне нужно было столь же усердно общаться не с дочерью, а с ее братом.

– Ты все больше похож на мать, – со вздохом заявляю я.

Он напоминает Катерину, а Звева – меня. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кто из нас с женой был лучшим человеком.

– Почему Катерина мне ничего не сказала, ну хотя бы она? – спрашиваю я.

Он выглядит спокойным и умиротворенным.

– Потому что я просил ее этого не делать.

Все просто, даже слишком. Выбирая между сыном и мужем, скорее встанешь на сторону сына. Всегда. Если я протяну подольше, то кто знает, сколько еще горьких истин предстоит мне узнать о Катерине.

Я закрываю дверь и сажусь на унитаз помочиться. В ванной полно кремов и лосьонов непонятного назначения, в воздухе витает аромат ванили. Может быть, это от свечей – они тут в наличии всех размеров и расставлены на каждом свободном клочке пространства. Как я завидую людям, умеющим наводить уют в месте, где они обитают. Россана права: этот дом напоминает пятизвездочный отель, и у меня даже создается ощущение, будто я нахожусь не в сортире, а в холле. К счастью, среди моих наиболее мудрых решений последних лет есть привычка мочиться сидя, иначе с бедным Перотти мог бы случиться инфаркт, если бы он увидел восхитительный туалет его возлюбленного, забрызганный мочой.

Когда я возвращаюсь в гостиную, я нахожу там одну Звеву, которая сидит за столом, скрестив на груди руки и уставившись невидящим взглядом на бокал вина. Думаю, что она ждала меня. Что касается остальных, то Данте со своим парнем ушли на кухню вместе с Россаной. Невероятно, но кажется, между ними тремя возникла какая-то химия. Я думаю, что настала пора уходить, пока моя дочь снова не начала отыгрываться на мне за все свои несчастья.

– Я сожалею о том, что было раньше, – вместо этого произносит она.

– Забудь, – бросаю я.

Звева молча смотрит на меня несколько секунд:

– Я бы никогда не подумала, что ты способен сказать такие слова, да еще и при посторонних. Ты меня удивил!

– Ты меня недооцениваешь.

– Может быть, – слабо улыбается она.

С кухни доносится приглушенный шум. Я сажусь рядом с ней, положив локоть на спинку соседнего стула, и заявляю:

– Кстати, насчет раньше: мне кажется, что и твой выбор Энрико, вообще-то, тоже немного такой. Эксцентричный, я имею в виду. Именно поэтому я и не стал больше ничего узнавать – потому что понял, что ты сейчас тоже находишься на том этапе жизни, когда тебе хочется немного сумасбродства. И, может быть, тебе просто страшно признаться себе в том, что ты меняешься.

Она опускает голову и не отвечает. Тогда я продолжаю:

– Я знаю: страх – очень назойливая штука, такой настойчивый нудный голосок, и чем больше ты стараешься его прогнать, тем скорее он возвращается. И все же знаешь что я понял? Что на самом деле этот голосок просто выполняет свою работу: он пытается спасти тебя от тебя самого, хочет предупредить, что если ты не будешь двигаться, если будешь оставаться на месте, то очень скоро все внутри тебя начнет гнить.

Не поднимая головы, Звева отвечает:

– По правде говоря, у меня такой сумбур в голове, я не знаю, что мне решить…

– Знаешь, какое самое большое из сумасбродств?

Она отрицательно мотает головой.

– Жить так, как чувствуешь, как тебе подсказывает инстинкт.

Дочь с недоумением смотрит на меня.

– Перестать воздвигать перед собой ненужные мысленные препятствия. Если ты последуешь своему инстинкту, ты никогда не ошибешься. Птицы каждый год улетают на юг, а потом возвращаются и не спрашивают себя почему. Так вот мы тоже должны делать то же самое – быть постоянно в движении и не задавать себе слишком много вопросов. За прошедшие годы я задавал себе столько вопросов и все время оставался на месте, никуда не двигался. Теперь я должен нагонять упущенное, и я хочу двигаться каждый день, хотя бы чуть-чуть.

– Вместе с Россаной?

– В том числе, почему нет?

– А что тогда я должна делать с Энрико? Тоже куда-нибудь двигаться?

– Мне бы следовало предложить тебе хорошенько подумать, но что-то не хочется.

Она тяжело вздыхает и качает головой:

– Во всяком случае тебе все еще удается развеселить меня своими нелепыми идеями.

– Не так уж плохо для старичка…

– Вы с ней встречаетесь? – быстро спрашивает она.

– Она для меня просто хорошая знакомая, больше ничего.

– Жаль, может быть, так было бы и лучше.

– В каком смысле?

– Ну, мне было бы спокойнее, если бы я знала, что за тобой кто-то присматривает.

Моя дочь волнуется о моем здоровье, не дает мне пить и курить – и все, чтобы иметь возможность продолжать цапаться со мной как можно дольше.

– Ты знаешь, что я и сам справляюсь.

– Да, но когда слишком много времени проводишь один, портится характер.

– Ты считаешь, что у меня испортился характер?

– Ну, если бы ты спросил меня до сегодняшнего вечера, то я бы ответила, что да.

У меня вырывается веселый смешок. В конечном счете, не так уж сложно произвести впечатление на окружающих: достаточно просто приложить усилия и вытащить из себя слова, даже когда они отчаянно не желают выходить наружу.

Прощаясь, Лео пожимает мне в дверях руку с той же сердечностью, какую он высказал при моем приходе. На этот раз я отвечаю ему тем же: в конце концов ему удалось произвести на меня хорошее впечатление, а этим мало кто может похвастаться; и потом, он любит моего сына и, возможно, заботится о нем так, как я о нем не заботился. Зато Данте меня обнимает. Я не отстраняюсь, хотя от его сладкого парфюма меня тошнит. На самом деле я испытываю неловкость от этого его жеста, но мне нравится думать, что это от парфюма.

– Теперь я лучше пойду, – наконец говорю я.

Я старик, а старикам не положено раскисать. Хватит уже того, что они могут обделаться, а если они еще и примутся хныкать, то это будет все равно, что общаться с младенцем.

Звева выходит вместе с нами:

– Вас подвезти?

– Нет, спасибо, мы поймаем такси по дороге, заодно и пройдемся, – отвечаю я.

Она тепло прощается с Россаной и протягивает ей свою визитку, а потом обнимает меня так же, как сделал ее брат несколько минут назад. Так значит, это правда, что в жизни наступает момент, когда ты примиряешься с родителями. Полагаю, что он наступает тогда, когда продолжать тешить свою злость становится более утомительным, чем поставить на ней крест.

– Не переживай за нас. Мы больше довольны жизнью, чем ты себе представляешь, – шепчет она мне на ухо, прежде чем выпустить меня из объятий.

Я оглядываю ее. Она всегда была элегантной – как и ее мать – но сегодня вечером она кажется мне еще и очень красивой, более мягкой и округлой. Может быть потому, что она чуть менее резкая, чем обычно.

– Поцелуй за меня Федерико, – только и говорю я.

На обратном пути Россана выглядит веселой.

– Вечер был просто чудненький, – внезапно произносит она.

Шелест сухих листьев служит аккомпанементом нашему разговору.

– Ну да, – откликаюсь я, поправляя поудобнее картину Перотти под мышкой.

В конце концов я не смог от нее отказаться. Я повешу ее в гостиной: по крайней мере хоть кто-то будет мне улыбаться и составлять мне компанию в долгие бессонные ночи.

– Во всяком случае твои дети очень милые. И они жутко тебя любят!

– Да ладно, иногда я просто уверен, что это не так, особенно в том, что касается Звевы.

– Ну что ты такое говоришь? Видно, что она просто обожает тебя, так же как все дочери!

Я корчу сомневающуюся рожу, она заливается хохотом и звонко чмокает меня в губы. Вместо ответа я опускаю голову и делаю вид, что смотрю на часы, чтобы она не заметила моих покрасневших щек.

Молча мы проходим по улице деи Милле[21] и ныряем в еще открытую джелатерию, где, все еще находясь под впечатлением от макробиотического штруделя Перотти, берем себе по рожку яблочного мороженого из яблок аннурка[22]. Потом Россана задерживается у одной из погашенных на ночь витрин, а я пользуюсь этим, чтобы оглядеться вокруг и на мгновение предаться воспоминаниям; они подстерегают на каждом углу – нужно только обладать хорошим зрением и живой памятью. Вон там напротив, к примеру, когда-то был книжный магазин с белоснежными стенами и стеллажами медового цвета. Я заходил туда каждый день, любуясь светлым деревом, детали которого держались вместе сами по себе, без шурупов и гвоздей, как по волшебству, делая магазин похожим на огромный парусник. Сейчас уже нет таких прекрасных книжных магазинов – во всяком случае, у нас в городе.

В те времена я встречался с девочкой, ходившей в лицей имени короля Умберто, в нескольких метрах отсюда, даже вернее «встречался» – неточное слово, я был в нее по-настоящему влюблен. Я всегда влюблялся в женщин, с которыми ходил на свидания. Мы с влюбленностью сразу же понравились друг другу, это вот с последующим чувством – тем, что люди называют любовью – у меня никогда не возникало искры. Но это уже другой разговор, а я говорил о книжном магазине, где однажды я укрылся от лившего стеной дождя, а моя драгоценная все никак не собиралась выходить из школы. Я был зачарован этим волшебным местом и книгами и начал думать, что в один прекрасный день у меня тоже мог бы появиться мой собственный книжный магазинчик.

Однако со мной произошло одно событие, которое изменило мой жизненный путь, стало одним из тех маленьких или больших невидимых перекрестков, заставляющих тебя свернуть в другую сторону. В общем в числе стольких моих юношеских влюбленностей была одна продавщица из булочной у моего дома. Ради нее я очертя голову бросил и школьницу из Кьяйи, и старый книжный магазинчик. Однако с булочницей у меня ничего не вышло: у нее был просто невозможный режим работы, и вдобавок на каждое наше свидание она притаскивала горячие булочки. Я представил себе наше будущее и увидел себя скучающим и невероятно толстым – так что ее я тоже бросил и ударился в учебу. Вскоре был получен заветный диплом бухгалтера, и благодаря ему я и пошел по пути, приведшему меня туда, где я сейчас. Если бы только тогда я не встретил булочницу, то может статься, что я в конце концов женился бы на школьнице и так бы и продолжал бывать в старом книжном магазине. Может быть я бы даже попросился туда на работу, и мои первые профессиональные шаги я бы сделал именно там, а не в Партенопе-Сервис.

Как бы то ни было, однажды – у меня к тому времени была уже Звева – я оказался в этих краях и заметил, что моего любимого книжного больше нет: его место было занято энным по счету магазином женской обуви. Именно в этот момент я осознал, что я потерял и как жизнь обвела меня вокруг пальца, поманив прелестями булочницы с округлыми формами. Не знаю, смог ли бы я когда-нибудь стать владельцем книжного магазина, но однако знаю, что в жизни иногда ощущаешь у себя над ухом как будто легкий перезвон колокольчиков. Это может случиться, когда ты рядом с женщиной, в каком-то особенном месте, или когда ты увлеченно занимаешься тем, что тебе нравится. Так вот, если бы я должен был дать совет моему внуку Федерико – всего один совет! – то он был бы таким: когда ты услышишь эти колокольчики, подними голову и навостри уши, ты оказался перед одним из тех самых невидимых перекрестков, и я уверяю тебя – чтобы ошибиться с выбором верного направления, хватит и секунды.

Добравшись до дома, я иду прямиком в кладовку и беру молоток и пару гвоздей. Уже поздно, но мне на это плевать – одну ночь могу и я побыть тем, кто не дает спать соседям. Я вешаю Супермена в центре стены в гостиной, прямо над диваном, и замираю перед ним как завороженный.

– Да, ты мне нравишься! – восклицаю я, наглядевшись.

Как нравится мне и Лео Перотти. Мне нравятся Данте и Звева, Россана, Эмма, Марино и кошатница. Может, сегодня вечером даже старикан, тискающий мою дочь, показался бы мне не так уж плох. По правде говоря, нельзя быть все время мрачным необщительным бирюком, иначе другие рано или поздно могут в это поверить.

Я иду на кухню и наливаю себе бокал вина. Закрыв дверцу холодильника, я вдруг замечаю Вельзевула, который смотрит на меня с сонным видом. Я отдаю ему последнюю оставшуюся пластинку сыра, а потом хватаю его за шкирку и несу с собой в спальню. Прежде чем раздеться и лечь, я глажу его по голове, и его мурчание заставляет меня невольно улыбнуться. Да, все как я и думал – я и правда становлюсь слишком старым.

In vino veritas[23]

Раздается звонок в дверь. Я чертыхаюсь. Должно быть, это синьора Витальяно: снова желает выяснить что-нибудь о жизни Эммы. Что ж, это подходящий случай послать ее куда подальше. Приклеившись радужкой к дверному глазку, я обозреваю лестничную площадку: все видимое пространство заполняет собой фигура Марино. Меня охватывает оторопь – не знаю, сколько времени он не выходил за порог своей квартиры. Я открываю дверь – он смотрит на меня, улыбаясь, и я улыбаюсь ему в ответ. В конце концов, мы с ним два сапога пара: оба мы неспособны обниматься.

– Ты все-таки заставил себя вылезти из этого мерзкого кресла! – восклицаю я с воодушевлением.

– Ну да, – признается он, – мне нужно было тебе кое-что сказать, и я уже потянулся к телефону, но потом подумал: «Черт, лучше я поднимусь и скажу все ему лично!»

– Я горжусь тобой. Давай проходи, выпьем по бокальчику вина.

– Спасибо, Чезаре, но ты же знаешь, что вино мне пить не стоит.

Я усаживаю его за стол и наливаю ему вина, будто ничего и не слышал.

– Марино, сколько ты еще собираешься жить? Будем откровенны, тебе не так много осталось. Люди после восьмидесяти лет умирают. Так уж происходит, и ничего с этим ты не поделаешь. Более того, тебе еще повезло, что ты дожил до этого возраста! Так что если ты сейчас выпьешь бокальчик слабенького вина, кто тебе хоть слово скажет?

Марино искоса смотрит на меня и смеется.

– Вот ты все-таки молодец, Чезаре. – Он отпивает большой глоток. Потом ставит бокал и оглядывается по сторонам. – Мне казалось, что эта кухня была какой-то другой.

– В каком смысле?

– Более чистой, более прибранной, более уютной.

– Само собой: последний раз, когда ты сюда приходил, это было при Катерине. И как раз потому, что ее нет, ты замечаешь отсутствие всех этих «более».

Марино снова кивает, я по новой наполняю бокалы и протягиваю свой, чтобы чокнуться с ним.

– Нет, Чезаре, ты хочешь, чтобы я сегодня умер… – произносит он неуверенно.

– Да, я хочу, чтобы ты откинул копыта после хорошей попойки или забавляясь в постели с какой-нибудь красоткой!

– Как я только мог быть твоим другом столько времени? – Он залпом осушает второй бокал.

– Это правда, тебе пришлось проявить терпение. Но далеко не столько терпения, сколько моим детям, которые были вынуждены общаться со мной с первых дней своей жизни!

– Да уж, с таким папашей им достался нелегкий груз! – замечает он и заливается хохотом, разбрызгивая вино на пол и на свои заношенные фланелевые брюки.

– Зато ты выглядишь как один из тех старикашек, которые писаются себе в штаны! – парирую я, тоже смеясь.

– Чезаре, я и есть один из тех старикашек, которые писаются в штаны! – возражает Марино и подливает себе еще вина.

– Ну да, тут ты прав!

Хохот и дрожь в руках мешают мне поднести к губам бокал. То ли это опьянение, то ли радость от того, что я снова сижу на кухне со своим старым другом, но я никак не могу остановиться и то и дело прыскаю со смеху – в детстве со мной так часто бывало во время уроков в школе. Кто знает, почему именно тогда, когда нам нельзя смеяться, у нас отключаются всякие тормоза. Неконтролируемый смех похож на плач: он точно так же вызывает слезы, задача которых – освободить нас от скопившейся в нас энергии.

Когда-то мы много смеялись вместе с Марино – до тех пор, пока этот противный старикан не решил, что хочет спрятаться от жизни и безвылазно сидеть дома. Однажды лет сорок тому назад в бухгалтерской конторе Вольпе появился наглый и высокомерный тип. Этим типом был я: меня приняли на работу в знак признательности синьора Вольпе моему брату за какую-то услугу. В этой конторе, как уже говорилось, работала Катерина. Но не только. Там был еще один человек – невысокий, с заурядной внешностью и уже в возрасте – который любезно улыбался.

– Это Марино, мой зять. Он объяснит тебе, как тут все происходит, – сказал синьор Вольпе и немедленно испарился, оставив меня лицом к лицу с этим олухом, взирающим на меня с блаженным видом.

Марино в ту пору было около сорока лет, и все-таки он уже казался старым – так что я принялся его разглядывать, спрашивая себя, сколько же ему может быть лет. Тем временем он протянул мне руку и представился. Я ответил на его вялое рукопожатие и воскликнул:

– Я – Чезаре, и меня тошнит от этой работы, так что не возлагай на меня никаких надежд, все равно через несколько месяцев меня уже здесь не будет!

Он оторопело замер, разинув рот, но уже через секунду расхохотался. Тогда я и представить себе не мог, что этот смех свяжет нас с ним до конца жизни. Очень скоро Марино стал моим главным конфидентом, другом, всегда готовым прийти на помощь; он заезжал за мной по утрам и подвозил с работы по вечерам или замещал меня в конторе в тех случаях, когда я решал покуролесить и в очередной раз сходить от семьи налево. Он казался ребенком в теле старика, одним из тех людей, что выросли лишь наполовину: его организм уже начал стареть, а характер так и остался таким, каким был в первые годы жизни. Короче говоря, Марино, так же, как и дети, был полон энтузиазма, великодушия и душевных порывов, но так же, как и дети, одновременно был неуверенным, хрупким и боязливым. Я для него был кем-то вроде строгого родителя, зато он для меня оказался идеальным другом – таким, какого каждый человек должен иметь право рано или поздно встретить на своем пути.

Первое время наши отношения оставались ограниченными рабочими часами, пока однажды, зная, что после рождения Данте мы подыскивали себе новое жилье, он вдруг не произнес следующую фразу:

– В нашем доме прямо надо мной продается квартира, и цена очень даже неплохая. Почему бы вам с Катериной не прийти ее посмотреть?

Вот так и получилось, что мы стали ходить туда-сюда у него над головой и свели знакомство с его женой Паолой и его детьми Себастьяно и Антонией. Много лет наши жизни были тесно переплетены: совместные ужины, праздники, выпускные, застолья на Рождество, игра в карты – то у нас, то у них. Наша с ними жизнь стала непрерывным хождением вверх-вниз по лестнице, и мои дети засыпали на диване бок о бок с его детьми, когда они все вместе смотрели телевизор. Время от времени нас приходила навестить и кошатница (в ту пору еще не ставшая кошатницей): она тогда была замужем за крайне унылым человеком, который телевизор любил больше, чем ее. Зато его супруга, хотя у них и не было детей, была полна энтузиазма, всегда ярко одевалась, улыбалась жизни и часто рассказывала о своих учениках. Она была женщиной с решительным характером, немного не от мира сего – своего рода ребенок цветов[24], только давно уже выросший. Тем не менее в ее компании наши вечера проходили веселее.

Так протекали годы до того самого дня, когда состоялось крещение внука Марино – Орацио, первенца Антонии. Я помню, что в тот вечер на моем друге был серый костюм, делавший его еще более тусклым. Во время церемонии он взял меня под руку и на ухо прошептал:

– В следующем месяце Себастьяно переедет в Лондон. Ему сделали такое предложение, от которого нельзя отказаться.

Я взглянул на него и улыбнулся, но он не ответил на мою улыбку:

– Есть такие моменты, которые становятся знаковыми в твоей жизни, – продолжил он, – и один из таких моментов – это когда дети покидают твой дом.

– Да ладно, это значит, что ты снова сможешь начать ухаживать за своей женой! – сказал я, шутя.

Но у Марино не было желания шутить.

– Паола больна. У нее Альцгеймер, – произнес он и стиснул мой локоть.

Я смотрел на него, совершенно ошарашенный, но он заговорил как ни в чем не бывало:

– Я очень рад за Себастьяно, и за Антонию тоже. Это справедливо, когда молодежь думает о своей жизни.

– Да уж, – заметил я шепотом. Я хотел подробнее расспросить его, но он не дал мне возможности.

– В любом случае, в жизни люди ко всему привыкают, правда? – воскликнул он, в то время как Антония уже тащила его за собой, чтобы сфотографироваться.

Нет, люди не привыкают, люди просто отказываются что-либо менять. А это большая разница. Так мне стоило бы ему ответить, но он был уже далеко. Потом – это было на следующий год – наступил тот ужасный день. Рано утром раздался звонок из Англии: Себастьяно погиб в автокатастрофе. За этим последовали кошмарные месяцы: Марино выглядел как скелет, двигающийся по инерции – только потому, что жене нужна была его помощь. Казалось, что по сравнению с остальными он стареет гораздо быстрее, как если бы его душа поселилась в теле собаки и его год был бы равен семи обычным человеческим. Что касается меня, то я как мог старался помогать ему и на работе, и дома, но кажется, он этого даже не замечал. Четыре года спустя умерла и Паола, и мой друг оказался в полном одиночестве в большой квартире, в которой десятилетиями раздавалось так много и смеха, и криков, и плача, и ругани, и ворчания. Антония настаивала на том, чтобы он переехал жить к ней – в том числе и потому, что за это время Марино успел выйти на пенсию, но старый упрямец и слышать об этом ничего не желал. По вечерам, однако, он приходил к нам на ужин, немного смотрел с нами телевизор и возвращался к себе наверх.

Я чувствовал, что очень переживаю за него, хотя со временем моя боль переросла в восхищение. Мне казалось, что он не перенесет всех свалившихся на него несчастий, и однако же проходили месяцы, а он по-прежнему держался на ногах. Жизнь не слишком милостиво обошлась с ним, и все же Марино не начал ее проклинать. В то время я понял, что не существует людей, которые были бы более храбрыми, чем другие: есть только те, кто справляется с болью, когда с ней приходится справляться.

Как-то раз он позвонил мне и попросил зайти к нему: меня встретило гнетущее молчание дома, которого я больше не узнавал.

– Я хотел сказать тебе, что с сегодняшнего дня я больше не буду приходить к тебе на ужин! – заявил он, улыбаясь.

Я улыбнулся ему в ответ, подумав, что у него появилась потребность вновь почувствовать себя ни от кого не зависимым.

– Скажи-ка правду, ты завел себе компанию получше нашей! – воскликнул я и подмигнул ему.

Он расхохотался, как уже давно с ним не случалось, однако, тут же посерьезнев, ответил:

– Чезаре, я слишком стар для подобных вещей. Просто я устал сбегать отсюда.

Я мог бы настаивать, и вероятно, если бы я только мог вообразить, что он решит заживо похоронить себя в своей квартире, я бы так и сделал. Вместо этого я подумал, что, в конце концов, он прав, и не изменил тому шутливому тону, что всегда был принят между нами:

– Люди никогда не бывают старыми для таких вещей, Марино. И потом, ведь теперь изобрели волшебные таблетки.

Он налил мне вина и не ответил. За эти годы унылый муж Элеоноры Витальяно тоже перешел в лучший мир, и вот уже некоторое время меня посещала мысль, что эти двое могли бы составить друг другу компанию. Синьора Витальяно уже не преподавала; она редко выходила из дома и потихоньку начинала зацикливаться на кошках, так что мне часто случалось встречать ее на лестничной площадке с только что пойманными на улице кошкой или котом. Есть разные способы бороться с одиночеством: кто-то не выходит из дома, кто-то слишком сильно привязывается к животным, а кто-то начинает разговаривать с тишиной.

– Ты там не завел шашни с Элеонорой Витальяно?

– Да что ты такое говоришь, – так и подскочил он в кресле. – Ты что, рехнулся?

– Ну а что: вы оба вдовые, одинокие, вы знаете друг друга сто лет, почему бы вам и не начать общаться друг с другом поближе?

– Чезаре, не пори чушь. И потом, ты видел, в кого она превратилась? Мне кажется, у нее уже винтиков не хватает. Я ее даже на кофе теперь не могу пригласить, от нее несет кошачьим кормом.

Я усмехнулся. Да, что и говорить: даже безысходность имеет свои границы.

И поэтому я ответил ему:

– Ну да, мне кажется, ты прав, лучше уж одиночество, – и протянул ему бокал, чтобы он налил мне еще немного вина.

Мы попрощались, так как близилось уже время ужина. Когда я сообщил Катерине эту новость – что Марино больше не будет к нам приходить, она с огорчением заметила:

– Жаль, а я уже привыкла к его молчаливому присутствию.

– Не беспокойся, – посмотрел на нее я, направляясь в туалет, – вот увидишь, через пару дней он как миленький снова будет тут. Да он просто не сможет закопаться один-одинешенек у себя в квартире!

С того вечера прошло восемь лет.

Время, которое понадобилось Марино, чтобы примириться со своей болью.

– Я поднялся к тебе, чтобы сообщить… – в какой-то момент со вздохом произносит Марино.

– Постой, сначала я, – прерываю я его.

Он смотрит на меня с любопытством. Щеки его раскраснелись, и он тяжело дышит.

– Эта девушка ждет ребенка. Я хотел, чтобы ты знал это прежде, чем ты что-нибудь скажешь…

Марино на секунду застывает, так и не донеся до рта бокал с вином, и затем ставит его обратно стол.

– Она хочет его оставить?

– Говорит, что да.

– Я был прав: нам не нужно было вмешиваться. Я уже стар и устал слушать о чужих проблемах.

– А что мне нужно было делать? Я просто помогаю бедной женщине.

– Ты во всем этом уже по уши увяз. Одно дело – письмо и совсем другое – оставлять ее у себя ночевать.

Наш недавний хохот теперь кажется мне далеким воспоминанием.

– А если бы он об этом узнал? – продолжает он.

Ну да, трудно представить, чтобы наш добрый Марино не начал трястись в самый ответственный момент.

– Не волнуйся, я уже заставил его слегка поджать хвост.

– Ты сумасшедший, ты это знаешь? Ты всего-навсего бедный старик, и рано или поздно тебе придется с этим смириться и принять это как данность.

– Нет, я решил, что ничегошеньки я принимать не буду. Если старости захочется меня одолеть, ей придется потрудиться, да так, что с нее семь потов сойдет!

Марино ошеломленно смотрит на меня, в то время как я наливаю ему уже который по счету бокал вина.

– Ну так что? Что ты должен был мне сообщить?

Поставив бокал на стол, он со значением смотрит на меня, а потом торжествующим тоном заявляет:

– Я принес тебе письмо, нам с Орацио удалось его распечатать!

То, что для всех в мире является самым обычным действием, для нас превращается во взятие неприступной вершины. Честно говоря, новым технологиям в своем развитии следовало бы проявлять больше уважения к пожилым людям. Я беру конверт и кручу его в руках. Со мной часто бывает, что мощный порыв первоначального энтузиазма потихоньку слабеет, пока не становится похож на легкий весенний ветерок. Я вновь берусь за бутылку и разливаю нам по капле остававшегося на донышке вина. Марино не сопротивляется, теперь он на моей стороне.

– За спасение Эммы, – произносит он, затем поднимает бокал и протягивает его к моему.

Он так счастлив, что может оказать помощь этой девушке, попавшей в трудное положение, что я просто не в состоянии открыть ему правду – что письмо, написанное им ценой таких усилий, окажется в мусорном ведре уже через секунду после того, как за ним закроется дверь.

– За спасение… – повторяю я.

Мы чокаемся, а потом я провожаю его к двери. Может быть, стоило бы проводить его до квартиры – мне кажется, он хорошо захмелел. Но я и сам такой же, и я тоже старик. Вот только в отличие от Марино я делаю все, чтобы об этом забыть.

Я выкидываю письмо в мусорное ведро и возвращаюсь в гостиную. До тех пор, пока ты не испытаешь боль на собственной шкуре, ты не можешь ее понять. Но при этом сколько же людей бездумно разбрасываются словами «я тебя понимаю». «Да ни хрена ты не понимаешь, мой миленький», – вот что нужно было бы им ответить. Я играл в детские игры, в полицейских и воров, тогда как Эмма противостояла реальной жизни.

У меня кружится голова. Я растягиваюсь на диване и укутываю ноги пледом. Потом прикрываю глаза, не обращая внимания на запах плесени, идущий от шерсти. В этом доме все, даже вещи, пахнет старостью. Нужно просто к этому привыкнуть.

По собственному разумению

Только я успел задремать, как снова раздается звонок в дверь. Нет мне больше покоя, и я сам сделал все, чтобы этого добиться: теперь стоит мне только пристроить мою усталую задницу на диван, как тут же кто-то должен припереться по мою душу. На этот раз это и вправду Элеонора. Вцепившись в свою палку, она смотрит на меня снизу вверх и начинает:

– Там ко мне сейчас поднимается агент по недвижимости. Ты мне тогда сказал, что я могу тебя позвать…

Я провожу рукой по лицу и иду накинуть на плечи куртку. Когда я возвращаюсь на лестничную площадку, то человек, занимающийся продажей недвижимости, уже стоит в прихожей квартиры Витальяно в сопровождении молодой парочки, озирающейся вокруг с растерянным видом. Я стою у них за спиной, пытаясь по возможности вдыхать воздух ртом, пока агент не замечает моего присутствия и резко не оборачивается.

– Это мой друг, – говорит кошатница.

Агент протягивает мне руку, я отвечаю ему рукопожатием, вместе с тем разглядывая его и его клиентов, из приличия мне улыбающихся. Мне бы очень хотелось уточнить, что Элеонора мне и в самом деле всего лишь подруга и что я никакого отношения не имею к страшной вони, которая царит здесь повсюду, но у меня есть дела поважнее: пока парочка бродит по комнатам в компании Элеоноры, я беру этого типа под руку и заявляю:

– Мне нужно с вами поговорить.

Он внимательно смотрит на меня:

– Я вас слушаю.

– Как идут дела с показами квартиры? Короче, есть кто-нибудь, кто действительно ею заинтересовался?

– На данный момент пока еще нет, но здесь хороший квартал, респектабельный дом, так что кто-нибудь, кто захочет купить квартиру, обязательно появится, нужно только подождать. Конечно, если бы синьора позволила бы нам увидеть квартиру в более подобающих условиях, то все было бы проще, – заключает он шутливым тоном.

Я же вовсе не намерен шутить.

– Да, вот как раз этот момент я и хотел с вами прояснить. Я – человек терпеливый и понимающий, и я понимаю, что всем нам нужно работать, но если вы еще хоть раз удосужитесь давать советы синьоре, что ей нужно делать в ее собственной квартире, то я вышвырну вас за дверь – вас и ваших милых клиентов.

Фальшивая улыбка моментально слетает с его лица.

– Я говорил это для ее же блага. Чтобы упростить продажу. Я просто выполняю свою работу.

– Прекрасно, выполняйте свою работу и не суйтесь с вашими предложениями, если вас не просят.

Он опускает голову.

– К тому же хотите знать правду? У синьоры нет ни малейшего намерения продавать квартиру.

– Я не понимаю…

– Все вы понимаете, ведь вы же не дурак. Вам прекрасно известно, что заказ на продажу квартиры поступил не отсюда. И хорошо знаете, что для пожилой женщины видеть каждый день у себя дома посторонних не доставляет никакой радости.

– Послушайте, я не знаю, кто вы такой, я всего лишь действую в рамках данного мне поручения…

– А, кстати о вашем поручении. Это как раз то, о чем я хотел с вами поговорить. Вы должны отказаться от вашего поручения и больше никого сюда не водить.

На этот раз агент выходит из себя и напыживается, выпячивая грудь:

– Мой клиент – это не вы, а племянница синьоры Витальяно. Так что если на то пошло, то попросить меня отменить продажу должна сама синьора Витальяно.

Я вздыхаю. Я надеялся, что мне не придется прибегать к трансформации, но мальчишка решил проявить упрямство. Смерив его взглядом, я улыбаюсь ему – хотя бы потому, что от него исходит приятный аромат, а в подобных обстоятельствах это совсем немаловажная деталь. Он стоит в ожидании моей реакции – в своем прекрасном сером в полоску костюме и зеленом галстуке, с полной папкой ненужных бумаг в руках и с щедро сдобренными гелем волосами. И вот я, за секунду до того, как нас могла бы прервать юная пара, веско отвечаю:

– Мы друг друга не поняли. Я – генерал финансовой гвардии в отставке. Если вы не прекратите устраивать это ежедневное извержение людей в квартиру синьоры, то я буду вынужден попросить моих бывших коллег как можно скорее прийти к вам в контору с визитом. Не думаю, что ваше начальство очень этому обрадуется.

Он багровеет и ничего не отвечает, в том числе и потому, что его клиенты, несмотря на удушающий смрад и необходимость то и дело уворачиваться от кошек, выглядят – что кажется невероятным – вполне воодушевленными.

– Нам нравится, – произносит молодая женщина и дарит каждому из нас по улыбке. Элеонора от волнения таращит глаза, так что мне приходится сделать ей успокаивающий жест рукой, и в следующее мгновение я уже снова пристально смотрю на моего собеседника.

– Хорошо, мы не будем вас больше беспокоить, – в конце концов говорит он и ведет своих клиентов к выходу.

Но девушка, кажется, не хочет уходить просто так.

– Разве нам не нужно поговорить с синьорой? Мы заинтересованы в этой квартире, – спрашивает она, оказавшись уже на площадке, но агент не дает ей договорить:

– Нет, синьора, пойдемте ко мне в офис, и я вам все объясню.

– Кажется, на этот раз люди и впрямь заинтересовались, – произносит Элеонора, как только мы остаемся одни.

– Да нет, слушай, я поговорил с агентом, и он все понял.

– А что ты ему сказал?

– Чтобы он тебя больше не беспокоил, потому что квартиру ты продавать не собираешься.

– Что?

– Чтобы он больше не приходил, – повторяю я, – потому что ты ничего продавать не собираешься.

Она ошеломленно смотрит на меня:

– Ты так прямо ему и сказал?

– Ну да, а что тебя не устраивает? Разве ты не этого хотела?

Элеонора подходит ко мне вплотную: волосы у нее всклокочены, рот искривлен в какой-то странной гримасе.

– Я же не просила тебя говорить правду. Я только хотела, чтобы агент не приставал ко мне насчет состояния квартиры. Ты просто должен был меня поддержать. И что мне теперь говорить племяннице?

Прикрыв глаза, я пытаюсь справиться с гневом, разливающимся у меня по жилам, в которых начинает закипать кровь. Ну конечно, я сам кретин, что до сих пор, если женщина делится со мной своей проблемой, я лезу из кожи вон, чтобы помочь ей ее решить. Дело в том, что проблемы я решаю по собственному разумению, и даже не знаю почему, но мое разумение женщин не устраивает.

– Элеонора, короче говоря, – возражаю я, – ты просишь меня, чтобы я тебе помог, чтобы пришел тебе на выручку, а потом передумываешь. У меня нет времени заниматься ерундой!

– Я только хотела, чтобы ты сказал ему, что он не может ходить ко мне когда вздумается.

– Значит, ты плохо мне объяснила, – парирую я и отправляюсь в сторону квартиры, тогда как один из котов, пользуясь суматохой, проскакивает у меня под ногами и стремглав бросается вниз по лестнице.

– Чезаре, вечно ты ведешь себя как старый упрямец. Иди сюда. Нам нужно позвонить в агентство и прояснить ситуацию.

Я оборачиваюсь и недоверчиво гляжу на нее. Без лишних слов она только кивает мне головой и добавляет:

– Давай, черт возьми, помоги мне решить эту проблему.

– Я тебе уже помог, – произношу я с бесконечным терпением.

– Но что же я скажу моей племяннице? – Она чуть не плачет.

За сорок лет я впервые вижу ее в таком состоянии. Она всегда была энергичной женщиной, привыкшей настаивать на своем и командовать – сначала мужем, а потом кошками. Но эта Элеонора, которая стоит сейчас передо мной, – это старушка, все еще пытающаяся изображать сильную женщину, хотя она уже больше совсем не сильная.

– Правду, – заявляю я, – будь с ней искренна. В нашем возрасте ложь долго не живет.

И вслед за этим я оставляю ее стоять на пороге и закрываю за собой дверь.

Срока почти в восемьдесят лет мне так и не хватило, чтобы понять женщин.

Непрерывный поток

– Открой мне!

Сейчас час ночи, и голос в домофоне – это голос Звевы. Я растерянно смотрю на трубку у меня в руках, а затем нажимаю на ней кнопку, чтобы открыть дверь. Что могло случиться? Я выскакиваю на площадку и слышу ее шаги несколькими этажами ниже. Она только что вызвала лифт. Я свешиваюсь в лестничный пролет, и мне удается разглядеть ручонку внука, схватившуюся за перила. Хотя в моей голове за эти несколько секунд пронеслось множество разных вариантов, я все-таки не в состоянии представить себе какую-то одну вескую причину, по которой моя дочь могла бы явиться ко мне посреди ночи.

Если только она не решила сбежать из дома.

Начиная с определенного возраста, если ты приходишь ночевать в родительский дом, то случаев может быть только два: или твоих родителей больше нет, или твоя жизнь летит в тартарары. И поскольку себя покойником я еще не считаю, то я склоняюсь скорее ко второму варианту.

– Только ни о чем меня не спрашивай, – выпаливает она, едва открывается дверь лифта.

Я до поры до времени прикусываю язык, на кончике которого уже вертелся вопрос. И все-таки нет, дорогая Звева, так будет слишком просто. Ты заявляешься ко мне в такое время с заспанным, ничего не понимающим сыном и еще позволяешь себе отказываться отвечать на мои вопросы? Но все это, разумеется, я говорю про себя. Поцеловав в щечку Федерико и забрав у Звевы небольшую дорожную сумку, которую она несет с собой, я вслед за ними прохожу в квартиру. Она стягивает с себя куртку и поворачивается ко мне лицом. Теперь наконец-то она скажет мне, что же все-таки произошло.

– Где мы можем лечь спать? – вместо этого спрашивает она.

Прежде, чем ответить, я окидываю ее внимательным взглядом. Ее глаза опухли от слез, волосы растрепаны, рот приоткрыт. Похоже, у нее выдался не самый приятный вечер. Я смотрю на внука, у которого глаза слипаются на ходу, и испытываю к нему огромную жалость. Судя по всему, его выдернули из постели, ему пришлось стать свидетелем очередной родительской ссоры, а теперь его притащили в дом к его старому деду, где нет ни отца, ни своей комнаты, ни своих игрушек.

Вы можете издеваться друг над другом сколько угодно, ты и твой муженек, только оставьте в покое Федерико. Пусть он растет, не зная о вашей ненависти, избавьте его от терзающих вас сожалений, спрячьте от него ваши взгляды, в которых нет любви друг к другу. А если у вас уж совсем никак не получается, тогда бросайте друг друга. Ребенок, растущий в неполной семье, может, и станет со временем неуверенным в себе взрослым, недополучившим внимания в детстве, но тот, кто растет среди жестокости и ненависти, никогда не научится любить. И нет страшнее вреда, который способен нанести ребенку родитель.

– Вы можете устроиться в моей комнате, – предлагаю я сухим тоном.

– А ты?

– Я сплю очень мало и плохо, так что мне вполне хватит дивана.

Она берет мальчика на руки и идет с ним в мою комнату. Я приношу ей чемодан и вижу, как она, уложив Федерико на постель, нервными движениями рук пытается снять с него ботинки. Я подхожу к ней и, не сказав ни слова, отстраняю ее и занимаю ее место. Тогда Звева достает детскую пижаму и бросает ее на постель, а потом берет что-то из небольшой сумки, стоящей у нее в ногах, и исчезает в ванной.

Мы остаемся в комнате вдвоем с внуком. Он уже крепко спит, и мне бы тоже хотелось последовать его примеру. Я хорошенько укрываю его, затем вытаскиваю из шкафа старую подушку, неизвестно сколько времени не встречавшуюся с лицом человека, и несу ее к себе на диван, где уже лежит одеяло. Я забираюсь под него и выключаю свет, хотя и знаю, что глаз не смогу сомкнуть: я слишком нервничаю. Несколько минут спустя Звева выходит из ванной и скрывается в комнате. Я слышу, как она выдвигает ящики и что-то шепчет Федерико, пока скрипнувшие пружины не возвещают мне, что она наконец легла.

Странно, это же моя дочь – та женщина, которой я в свое время менял подгузники, мыл попу и утирал слезы, и тем не менее я ощущаю такую неловкость, как если бы моя частная жизнь подверглась вторжению какой-то незнакомки. Ведь близость между людьми создается не кровными узами, а совместным проживанием. На расстоянии даже родная мать со временем становится чуть более чужой.

– Ты спишь?

Вздрогнув, я поднимаю голову и различаю в дверях ее силуэт. В темноте мне не удается разглядеть ее лицо, но я уверен, что рот ее кривит гримаса раскаяния, как всегда с ней бывало, когда она была маленькой и ей случалось что-нибудь натворить. Я помню, как однажды, пытаясь вскарабкаться на буфет, она уронила все тарелки из сервиза моей тещи. Катерина начала вопить, так что Звева прибежала ко мне, и на лице ее красовалась та же самая гримаска, что и сегодня ночью. Каждый раз, когда мать на нее кричала, она бежала искать у меня защиты в полной уверенности, что ее найдет. Я никогда не умел достоверно изображать роль строгого родителя: у меня не получалось выглядеть естественно, и после пары фраз я разражался хохотом, а Звева начинала смеяться вслед за мной. Тут появлялась Катерина и называла меня безответственным; она была убеждена, что я испорчу жизнь моим детям, позволяя им расти без уважения к родительскому авторитету. Что ж, у меня самого был властный отец, который требовал уважения к своему авторитету, и я не вырос лучше, чем Звева и Данте.

– Нет, я не сплю, – отвечаю я сухо.

Мне не удается скрыть злость на ее вечное молчание. Катерина была такой же: она была способна не раскрывать рта целыми часами, днями или даже неделями, ожидая, пока ее обида улетучится. Поначалу мне казалось, что я с ума сойду от мысли, что я неспособен снизить напряжение между нами и что я должен как-то с этим жить, но позже я научился не обращать внимания в том числе и на то, что она часто злится. Не хочется пороть чушь, но я искренне полагаю, что ее болезнь в своем развитии подпитывалась подавляемой ею энергией. Моя жена каждый день проглатывала свои обиды.

Звева садится на краешек дивана и молча глядит на меня. Даже теперь, когда она так близко, мне не удается заглянуть ей в глаза.

– Мне очень жаль, – произносит она, – я знаю, что я свалилась тебе как снег на голову без всяких объяснений, но, по правде говоря, я просто боюсь, что ты меня осудишь.

Машинально я делаю первое, что приходит мне в голову, – протягиваю в темноте руку к ее лицу; уже целую вечность мне не доводилось этого делать. И действительно, от растерянности Звева почти готова отпрянуть, но потом подставляет щеку под мою руку. И спустя пару мгновений кожа моей ладони ощущает ее слезы, как случалось когда-то давно: в те времена я большим пальцем руки успевал унять ее плач прежде, чем слезы прочертили бы дорожки у нее на щеках.

– Не знаю, сколько уже времени ты вот так не гладил меня по щеке.

– На самом деле я ведь не дотрагиваюсь до тебя по-настоящему, – возражаю я, – ядра наших атомов никогда не соприкасаются, у них это не получится. Ничто ничего не может коснуться.

– Что ты такое говоришь?

– Не знаю, я такое слышал в каком-то документальном фильме, но я не особо все понял.

Она улыбается:

– Ты смотришь слишком много документальных фильмов.

– Вполне возможно, но это единственная вещь, которая все еще возбуждает у меня любопытство. А любопытство позволяет мне удовлетворять мое непомерное тщеславие!

Звева широко улыбается, и я вместе с ней. Потом мы снова становимся серьезными и какое-то время храним молчание, пока она наконец не восклицает:

– Мы поругались с Диего, мне кажется, он что-то подозревает…

Я вздыхаю. Подозрение – последняя деталь при разрыве отношений; когда доходит до этого, слишком многое уже потеряно, чего не вернуть.

– Ты его больше не любишь?

– Я не знаю…

– Это значит «нет».

– Для тебя не существует никаких промежуточных вариантов, никаких обходных путей, правда?

– Обходные пути нужны, чтобы избежать верной дороги, напрямую ведущей тебя туда, куда тебе хочется и куда нужно идти. Люди – мастера ходить кругами, лишь бы не прийти к цели, которая их страшит.

– В последнее время ты что-то полюбил философствовать, – иронически замечает она.

– Тут дело не в философствовании, просто возраст помогает тебе смириться с не слишком приятными истинами. Если ты больше не любишь мужа, ты должна оставить его. Не ради себя, ради Федерико. Иначе все его детство будет отравлено вашими сценами и твоим недовольством. Мне очень жаль, я пытался не вмешиваться, но теперь я чувствую необходимость сказать тебе, что я думаю. Решись сделать свой выбор, не поступай, как я и как все остальные. Ты даже не представляешь, сколько пар продолжают быть вместе лишь из-за нежелания выбора.

Она отстраняется от моей ласкающей ее щеку руки, упирается локтями в колени и закрывает лицо руками. Потом начинает раскачиваться из стороны в сторону, как делала Катерина, когда чувствовала себя в ловушке. У меня вырывается смешок. Обернувшись, Звева смотрит на меня с недоумением.

– Нет, ничего, просто ты очень похожа на мать, она тоже часто так качалась.

– Я этого не помню.

– Ну, обычно матери стараются скрыть от детей, когда им тяжело.

Эта фраза сразу гасит слабый отблеск радости, едва озаривший ее лицо.

– Ты думаешь, я неправильно веду себя с Федерико, это так? – быстро спрашивает она.

– Да, – признаюсь я, – но кроме того, я полагаю, что это нормально и что тут уж никто ничего поделать не может. Я неправильно вел себя с тобой, ты – с ним, а он будет неправильно вести себя со своими детьми.

Кажется, это ее успокоило, так что мы еще какое-то время сохраняем молчание и только наше дыхание то в унисон, то в разнобой нарушает ночную тишину, как бывало когда-то много лет назад. И снова первой заговаривает она:

– Почему ты не перейдешь спать туда?

– Куда?

– На вашу с мамой кровать, в спальню.

– Нам всем будет там тесно.

– Да и наплевать.

– Мне тут нормально, не волнуйся за меня.

– По правде говоря, я волновалась за себя.

Я с удивлением смотрю на нее. Тогда она поднимает брови и продолжает:

– Просто мне очень грустно спать в той кровати…

Да, точно, я об этом не подумал. Люди всегда оставляют частичку себя в тех вещах, которыми они пользовались в течение жизни. Забравшись под одеяло, Звева обнаружила там свою мать.

– Ну хорошо, тогда я приду, чтобы тебе не было грустно, – поспешно обещаю я, – но я тебя предупреждаю: я постоянно верчусь и храплю, как свинья.

Она смеется, помогая мне подняться. Мы забираемся под одеяло по обе стороны от спящего Федерико, и потом Звева перед тем, как погасить свет, внимательно смотрит на меня и шепчет:

– Спасибо, пап.

– Да брось, было бы за что…

Когда в комнате воцаряется тьма, я остаюсь один на один с моими мыслями и лежу, уставившись в потолок, расчерченный полосками света, пробивающегося из-за занавесок. И впервые за и не вспомнить уже сколько времени я чувствую, что мне необыкновенно хорошо. Я поворачиваюсь и рассматриваю Федерико, который спит на спине с открытым ртом. Звева же отвернулась в другую сторону, но я все равно могу слышать ее дыхание. И поэтому я непроизвольно возвращаюсь мыслями к тому времени, когда это она маленькая лежала посередине кровати, а ее мать была той, что поворачивалась ко мне спиной. Прошло сорок лет, и все же кажется, что история повторяется – будто всегда разный, но один и тот же непрерывный поток.

То, какие мы сейчас, исчезнет вместе с нашим телом, но то, какими мы были, навсегда останется в чертах наших близких. Мне кажется, что в Звеве я нахожу что-то от Катерины – точно так же, как в какой-то момент я различил в лице моей матери черты деда. Кто знает, а вдруг в один прекрасный день я и сам тоже проявлюсь благодаря какому-нибудь жесту, выражению или улыбке моей дочери. И кто знает, чьи глаза смогут это заметить.

Как облака

Сегодня утром я встал раньше обычного, тихонько выбрался из-под одеяла и отправился на кухню. Звева и Федерико все еще спали блаженным сном. Я же всю ночь провел в беспокойстве, как бы не шевельнуть даже мизинцем, чтобы не разбудить внука. Спустя короткое время у меня задеревенело плечо и затекла рука, но все же это было не самое неприятное ощущение из тех, что пронизывали мое тело. Потому что где-то через два часа после того, как я заснул, меня – с точностью швейцарских часов – посетило желание помочиться, а спустя еще шестьдесят минут это желание превратилось в безудержный позыв. Мочевой пузырь взывал ко мне, умоляя помочь ему освободиться от всей бесполезной жидкости, накопленной мною за прошедший день. Говоря начистоту, за ужином я слегка переусердствовал с вином. Поди-ка объясни ему (мочевому пузырю, я имею в виду), что кувшинчик вина обладает чудесной способностью сделать многие вещи приемлемыми – даже одинокий тоскливый вечер перед телевизором, по которому идет какое-то бесполезное телешоу.

Короче говоря, мне срочно нужно было в туалет. Но проблема была в том, что чтобы дойти до него, мне нужно было включить свет, надеть очки, сунуть ноги в тапочки и прошаркать по коридору. Невозможно представить, чтобы весь этот тарарам не разбудил бы Звеву и Федерико. Поэтому оставшиеся четыре часа я лежал неподвижно, не меняя положения на боку – поскольку с мочевым пузырем, раздувшимся как воздушный шар, нечего и думать переворачиваться на спину: для этого нужно обладать нечеловеческим порогом сопротивляемости боли.

В общем, нельзя сказать, чтобы ночка выдалась очень спокойной, но тем не менее наступивший за ней день оказался – если это только возможно – еще хуже. За завтраком Звева объявила мне, что собирается вечером вернуться домой. Я улыбнулся ей, хотя она наверняка смогла разглядеть разочарование на моем лице. Не столько потому, что она в который раз решала отказаться от выбора, сколько потому, что в результате ее короткого и неожиданного пребывания я чувствовал себя гораздо счастливее, чем мог бы раньше предположить. К одиночеству привыкаешь и забываешь о том, насколько менее страшной кажется ночь, когда рядом с собой ты слышишь чье-то дыхание. Так или иначе, решение было ею принято, и я тут уже не мог ничего поделать, так что я ничего и не делал, а только молча пил кофе, пока она не попросила меня об одолжении: отвести Федерико в школу. В прошлом подобная просьба заставила бы меня нахмуриться, но этим утром я, к своему удивлению, только довольно улыбнулся.

Меньше чем через час мы уже были с Федерико у его школы. Здесь я внезапно остановился и посмотрел на ясное небо, где несколько маленьких смешных облачков лениво плыли в сторону Везувия. Это был совсем не тот день, чтобы сидеть в классе взаперти. Так что я повернулся к внуку и сказал:

– Знаешь, что мы сейчас с тобой сделаем?

Он помотал головой.

– Мы не станем заходить, в школу ты пойдешь завтра. А сегодня утром ты побудешь с дедушкой!

Федерико улыбнулся и вытаращил глаза, позволив тем самым старому ворчуну вроде меня хотя бы разок почувствовать себя кем-то лучшим, чем есть на самом деле.

– А что мы будем делать? – спросил он.

Да, что мы такого могли сделать? Куда же я водил Звеву? Потом вдруг меня осенило: Эденландия – парк аттракционов, куда ходят все дети Неаполя.

– Пойдем со мной, – ответил я ему, устремляясь к стоянке такси.

Что ж, самым невероятным образом во вторник утром я внезапно оказался в луна-парке, где не был уже больше тридцати лет. Когда Федерико понял, куда мы направляемся, он завопил от радости и в течение всей поездки на машине был не в состоянии усидеть на месте. Тело всегда выдает наши эмоции – когда мы раскачиваемся из стороны в сторону, охваченные страхом или неуверенностью, или когда вертимся волчком от радости. Вернее даже именно радость гораздо труднее скрыть.

К сожалению, улыбка, с которой Федерико вошел в парк аттракционов, сбежала с моего лица, едва я миновал входные ворота. Он весь в счастье начал носиться от одного аттракциона к другому, и мне только и оставалось, что присоединиться к его энтузиазму, несмотря на странную тоску, сжимавшую мне сердце. Ну да, потому что я, как гитарная струна, нахожусь в мире с самим собой, только пока кто-то или что-то не задевает меня всерьез; и с этого момента я начинаю вибрировать до бесконечности. Короче говоря, наш поход в парк аттракционов заставил меня вернуться в далекое прошлое. А в моем возрасте это очень опасное упражнение – пятиться назад.

Это было в начале семидесятых, Эденландия была тогда на пике популярности. Звева была маленькой, и мы с Катериной решили впервые отвести ее посмотреть на большой тематический парк – гордость Неаполя и всего Апеннинского полуострова. Катерина была очень воодушевлена, а наша дочь прыгала от нетерпения; единственным, кому никак не удавалось разделить общий энтузиазм, был я. Во всяком случае, до того момента, пока я не познакомился с одной девицей лет двадцати – кажется, ее звали Дебора, которая с двумя своими подружками стояла у стойки со стрельбой по тарелочкам, где в качестве приза полагались мягкие игрушки. Катерина со Звевой застряли в «Доме кривых зеркал», так что я подошел к этой троице и начал свой обычный подкат, даже не слишком завуалированный. За короткое время у меня получилось выиграть для Деборы вожделенную игрушку и завоевать ее сердце. Поблагодарив меня, она удалилась вместе с подружками, хихикая и бросая на меня исподтишка обольстительные взгляды. Весь остаток дня в моих мыслях витала улыбка Деборы, затмив собой улыбку моей дочери, которая тем временем, казалось, просто с ума сошла от восторга от окружающего ее зрелища.

Это мог бы быть просто чудесный день, я мог бы и должен был бы пребывать в состоянии гармонии со своей жизнью: с моей женой, бросавшей на меня полные любви взгляды, с моей дочерью, которая весело смеялась, уцепившись за мою руку, с моим городом, решившим подарить мне день, будто сошедший с красочной картинки. Но я встретил Дебору, ее упоительное тело, ее немного детский смех, ее преисполненный чувственности взгляд. И потому я притворился, будто счастлив так же, как и моя семья, хотя счастлив не был, и не столько из-за исчезновения юной музы, сколько из-за самого факта, что мне оказалось достаточно встретить ее – совершенно заурядную девчонку, чтобы перестать замечать красоту этого дня.

На выходе я снова с ней столкнулся, и, увидев меня за руку со Звевой и рядом с Катериной, она удостоила меня иронического, а может, даже несколько презрительного взгляда. Я опустил голову от стыда, спрятав его за неловкой улыбкой, адресованной дочери.

С Федерико мы от карусели с лошадками перешли к американским горкам, от паровозика к Дикому Западу, а потом очутились на знаменитом летающем Драконе – своего рода поезде, который вот уже полвека бегает по кругу, соблазняя идиотов вроде меня ухватить на лету дурацкий подвешенный бантик. Что ж, мы сделали целых шесть кругов, пытаясь зацепить этот проклятый бант, – уже на третьем Федерико заявил, что ему скучно, и стал просить, чтобы мы пошли за попкорном, но я ничего не желал слушать: пока я не поймаю желанную цель, мы никуда не уйдем. Я снова встал в очередь и уже собирался купить энный по счету билет, как вдруг один тип лет сорока в сопровождении пухлого сына, поедающего сахарную вату, ловким движением ввинтился между людьми и пробрался к кассе.

Прожив восемьдесят лет в Неаполе, любой человек мог бы усвоить простейшее правило: никогда не начинай ссоры с самоуверенным типом, покрытым с ног до головы татуировками, с характерным простонародным выговором. Это не тот город, где стоит к таким придираться. Тем не менее я подошел к этому благородному дону и воскликнул:

– Уважаемый синьор, вы разве не заметили, что здесь очередь?

Он мельком бросил на меня скучающий взгляд, процедив:

– И че? Я стоял.

Меня понесло.

– Может быть, я неясно выразился. Вы должны вернуться и встать в очередь!

На этот раз я удостоился его полного внимания.

– Да че те надо? – проговорил он доверительным, но отнюдь не дружелюбным тоном.

– Чтобы вы пошли и встали в очередь! – с горячностью заявил я.

Кто-то из стоявших у меня за спиной потянул меня за рукав и негромко сказал:

– Оставьте, не обращайте внимания.

Если бы у меня было время, я бы развернулся и накинулся и на него тоже, хотя по большому счету он просто пытался меня спасти. Я бы бросил ему в лицо всю правду: что это именно потому, что все оставляют подобных типов в покое и делают вид, будто не обращают внимания на их поведение, люди в этом городе продолжают вести себя слишком нахально. Но мне было некогда, потому что этот амбал, кажется, был задет моими словами и с угрожающим видом сделал шаг в мою сторону.

Я уже был готов представиться полковником в отставке, как меня опередил парнишка-охранник: он вручил моему собеседнику билеты и попросил его – это просто невероятно! – «не обращать внимания». И он так и сделал: милостиво не стал обращать внимания – ведь в Неаполе все в этом мастера, за исключением вашего покорного слуги. Мне хотелось бы настоять на своем, вот только Федерико, стоявший рядом со мной, не спускал с меня глаз и был явно напуган, так что я заплатил за билеты и мы уселись в вагонетку, чтобы сделать очередной круг. За секунду за того, как поезд-дракон тронулся, я повернулся к внуку и сказал:

– Если ты и правда хочешь здесь жить, не поступай, как твой дедушка, а учись унылому и печальному искусству «не обращать внимания».

Я думал, что поход в луна-парк позволит мне восполнить все пробелы в нашем общении с внуком, но как только мы оказались за воротами, он потребовал, чтобы мы отправились в находившийся тут же напротив зоопарк – подтвердив тем самым мою теорию, согласно которой нужно как можно меньше уступать другим, и тогда у них не будет появляться в отношении тебя излишних ожиданий. Так или иначе, но после того, как я уже был сыт по горло пиратами, космическими кораблями, лошадками и драконами, мне пришлось вдобавок присутствовать при печальном зрелище, наблюдая за зверями в клетках – еще один опыт, которого я бы с удовольствием избежал.

Я узнал, что фламинго обязан своим розовым цветом микроскопическим рачкам, которыми он питается, что лишь пятнадцать процентов новорожденных птенцов страуса выживают в первый год своей жизни из-за большого количества хищников и что черные лебеди моногамны и проводят всю свою жизнь в компании одной-единственной подруги. Было бы довольно смешно, если бы и мы становились того же цвета, что и употребляемая нами пища, и какой бы было трагедией, если бы лишь незначительный процент малышей достигал взрослого возраста. А уж надеяться на то, что человек также будет моногамен и проведет жизнь рядом с единственным спутником, вообще не приходится. На такой подвиг способны только отдельные виды животных.

В любом случае на выходе из зоопарка я был доволен, что подарил моему внуку воспоминание, которое, вполне возможно, он пронесет с собой большую часть жизни. И поэтому в безмятежном, благодушном настроении я шел по улице вместе с Федерико, когда навстречу мне вдруг попался мой отвратительный сосед по дому. На самом деле он шел по противоположному тротуару и меня не заметил. Он только что вышел из банка вместе с двумя другими людьми: все они смеялись и перешучивались. Увидев его таким спокойным и уверенным в себе, в прекрасном темном пиджаке, я даже на секунду засомневался, что речь идет о том самом человеке, который сделал с Эммой то, что он сделал. Я смотрел и не мог оторвать от них глаз – от этих беззаботно болтавших и жестикулировавших хорошо одетых парней: они ничем не отличались от сотен других и потому были почти невидимы: три призрака, которые, если бы среди них не оказалось его, промелькнули бы на мгновение перед моими глазами, чтобы затем бесследно кануть, раствориться в событиях дня, как утренние тучки.

На первый взгляд в моем соседе не было ничего настораживающего: элегантный, открытое улыбающееся лицо, внушающий доверие вид. И тем не менее от одного взгляда на него по мне пробегала дрожь. Как может человек иметь два разных обличья? Как одно может не сказываться на другом? И почему для посторонних зло часто неуловимо? Может быть, потому, что оно прячется в мрачных глубинах, не поднимаясь на поверхность. Как облака, краешек которых позолочен лучами солнца, но в середине они черные и полны ярости.

– Кто это? – внезапно спросил Федерико.

– Один друг, – ответил я не колеблясь.

Я продолжал пристально смотреть на врага, пока он наконец меня не заметил. Только тогда улыбка на его лице погасла. Я не трус – во всяком случае, я каждый день борюсь, чтобы не быть им, – и все же под взглядом его звериных, хищнических глаз я почувствовал нечто очень похожее на страх. Однако потом я сказал себе, что это он должен меня бояться, а не наоборот, так что я выдержал его взгляд и не отводил глаз, пока этот скользкий тип не повернулся ко мне спиной и не удалился. Затем и я снова пошел своей дорогой, держа за руку Федерико.

– Ты с ним не поздороваешься? – спросил он.

– В другой раз, – ответил я.

Сразу после этого мне пришлось заскочить в первый попавшийся бар и бегом устремиться в туалет. Еще несколько секунд, и я бы намочил штаны.

Стеклянный шар

Звук бьющейся посуды. Истошный крик, потом глухой удар. Еще один крик. Я включаю свет, сажусь повыше на кровати и замираю в ожидании. Вскоре я вновь слышу какую-то возню, как будто двигают мебель и волочат по полу стулья, а потом звон стекла, бьющегося об пол. Новые крики. Я встаю и надеваю халат. Уже в коридоре я слышу, как соседская дверь открывается. Кто-то сбегает вниз по лестнице, и я спешу к окну. Спустя несколько секунд он выходит из подъезда и направляется прямиком к машине. Выскочив на площадку, я обнаруживаю, что там меня уже ждет Элеонора Витальяно. Она в оцепенении смотрит на приоткрытую дверь Эммы.

– Ты слышал? – шепчет она.

Я киваю, у меня нет времени заниматься кошатницей. Подойдя к двери, я открываю ее нараспашку. Элеонора следует за мной по пятам, дыша мне в затылок.

– Элеонора, будь любезна! – не слишком вежливо восклицаю я.

Она что-то бормочет и делает шаг назад. Я нажимаю на кнопку дверного звонка, хотя руки у меня дрожат сильнее обычного. Если эта история сегодня же не закончится, клянусь, что я пойду в полицию.

Эмма не отвечает. Мне следовало бы сразу же бежать внутрь, однако я остаюсь у порога: что-то меня удерживает, и это не Элеонора Витальяно, которая, наоборот, почти подталкивает меня взглядом. Меня терзает страх – настоящий страх, который человек испытывает всего несколько раз в жизни и который парализует тебе тело и мысли. Но проблема в том, что в моем возрасте нельзя слишком сильно к нему прислушиваться – иначе ты окажешься в кресле и будешь сидеть, наблюдая за миром лишь издалека, как Марино. Поэтому я решительно делаю шаг вперед и захожу в квартиру.

В прихожей темно, свет проникает только из комнаты справа в конце коридора. Мне хочется бежать туда, чтобы убедиться, что Эмма в порядке, но ноги меня не слушаются, голова кружится, а катаракта не позволяет различать предметы в темноте. Так что я продвигаюсь по коридору потихоньку, выставив перед собой дрожащие руки и нащупывая дорогу, чтобы не споткнуться о мебель.

На кухне Эммы нет: есть вдребезги разбитые стаканы и тарелки, опрокинутый стул, три выдвинутых ящика. Потом я замечаю алые пятна на полу. Это кровь. Капли следуют одна за другой – как крошки, которые бросали Гензель и Гретель, – указывая мне путь.

– Эмма, – шепотом зову я.

Она не отвечает. Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы с ней было все в порядке, чтобы я мог умереть, не становясь свидетелем очередной трагедии. Я включаю в коридоре свет. Капли крови ведут меня в ванную. Полотенца валяются на полу, так же, как и мыло, стакан для зубных щеток, занавеска от ванны. Капли здесь уже превратились в следы босых ног.

Мне нужно помочиться.

С лестничной площадки доносится голос кошатницы, вот только мне не удается расслышать ее слов – мне кажется, что между мной и миром легла какая-то пелена и я вернулся в состояние младенца в утробе матери, плавающего в околоплодных водах.

– Прошу тебя, – слышу я свой собственный шепот, – помоги мне ты, как делала это всегда!

Но Катерина далеко – так же, как и голос синьоры Витальяно, как и мои дети, как и Россана и Марино. Все они очень далеко от меня и от того, что здесь происходит. До них не доносится запах всего этого дерьма.

На выходе из ванной лежит опрокинутый комод, по полу разлита вода и разбросаны осколки стекла. Чуть поодаль, разевая рот, бьется золотая рыбка. Милая моя, если бы я только мог, я бы поспешил к тебе на помощь, я бы сунул тебя в раковину и открыл кран с водой. Никого нельзя лишать кислорода. Я тебя понимаю, ты даже не представляешь насколько, но я не могу тебе помочь, только не сейчас.

Мне очень жаль.

Я разворачиваюсь и вхожу в следующее помещение: это спальня. Створки шкафа раскрыты, часть одежды валяется на полу. На кровати лежит наполовину заполненный чемодан, у моих ног лежит туфелька, запачканная кровью. У меня подкашиваются ноги, и я уже почти готов рухнуть на кровать, как вдруг замечаю выглядывающую из-за нее руку. Не помня себя, я в одну секунду оказываюсь на коленях перед Эммой. Глаза у нее открыты, она хватает воздух ртом, из которого выходит кровь, все лицо у нее в кровоподтеках, одна рука, неестественно вывернутая, оказалась под поясницей, а под затылком растекается большая лужа крови. Вокруг нее валяются осколки настенного зеркала, на которых все еще отчетливо видно точное место, где голова соприкоснулась со стеклом. Несколько струек крови обильно стекают по стене и капают на пол в паре сантиметров от того, что осталось от Эммы.

Ты считаешь, что за восемьдесят лет своей жизни ты уже видел все, что ты готов к любой ситуации, что ты можешь вмешаться и помочь своим опытом, но вместо этого ты понимаешь, что ты не знаешь ничего, что пережитые тобой болезни, несчастья и травмы не послужили тому, чтобы сделать тебя сильнее. Нельзя научиться тому, как справиться с болью, ее просто переживаешь. Как это делаю я прямо сейчас, даже не отдавая себе в этом отчет. Я беру ее за руку и заглядываю ей в глаза. Ей хочется что-то сказать, но у нее не получается. Я поднимаю взгляд. В дверях стоит Элеонора и взирает на происходящее с раскрытым ртом.

– Звони сто восемнадцать, – приказываю я ей.

Она не двигается с места.

– Ты слышала, что я сказал?! – ору я во весь голос.

Кошатница кивает и исчезает из поля моего зрения.

– Сейчас приедет «Скорая», не волнуйся. Вот увидишь, несколько дней – и ты будешь как новенькая.

На кровати лежит полотенце. Я беру его и кладу ей под голову, чтобы остановить кровотечение. Не знаю, правильно ли так делать, но я действую по наитию, у меня нет времени для размышлений. Я изо всех сил стараюсь ей улыбаться и не смотреть на лужу крови, растущую на глазах. Только вот я ведь сказал, что уже не мастак притворяться, и она, должно быть, что-то поняла, потому что она смотрит на меня блестящими глазами, будто умоляющими не оставлять ее одну.

Я знаю этот взгляд – когда на меня смотрела так Катерина, я терял дар речи. И поэтому я силюсь открыть рот, хотя и сам не знаю, что говорю. Жизнь дает мне еще один шанс. Такое бывает нечасто.

– Не думай ни о чем, сейчас мы поедем в больницу, врачи тебя вылечат, и потом ты начнешь новую жизнь. Я клянусь тебе, что у тебя будет все, чего ты заслуживаешь, пусть это даже будет последним делом в жизни старого маразматика, которого ты видишь перед собой!

На этот раз она улыбается и слабо сжимает мне руку. Липкая, уже запекшаяся кровь еще сильнее скрепляет наше рукопожатие. В дверях снова появляется кошатница и смотрит на нас глазами, полными сострадания. Я киваю ей и снова возвращаюсь к Эмме. Мне кажется, что ее взгляд затуманивается.

– Даже нет, знаешь, что я тебе скажу? Как только ты выздоровеешь, мы с тобой отправимся в настоящее путешествие. Я уже давно никуда не ездил. Но, конечно, только если ты этого захочешь. Я прекрасно понимаю, что компания такого старика как я – это вовсе не то, о чем ты мечтаешь, но тебе придется привыкнуть, я так легко от тебя не отстану!

Она снова улыбается. Во всяком случае, мне так кажется. Или мне так нравится думать. В действительности же ее рука все слабее сжимает мою, а полотенце уже совсем красное: оно насквозь пропитано кровью. У меня подступают к глазам слезы и ужасно хочется в туалет. Еще несколько минут, и я намочу штаны. Но я продолжаю трещать без умолку в ожидании, пока приедет «Скорая».

– Хотя я должен предупредить тебя, что я не слишком приятный попутчик. Я очень ленив, от меня не дождешься приличных фотографий, потому что у меня дрожат руки, а еще мой кишечник иногда устраивает фокусы, и я люблю поскандалить. Но знаешь, со стариками нужно терпение!

На этот раз я один улыбаюсь собственным словам. Синьора Витальяно нашла в себе смелость переступить порог комнаты и теперь смотрит на нас так, будто мы – два привидения. Эмма очень бледна, и мне кажется, что у нее выступил холодный пот. Она дрожит. Я хватаю с постели простыню и укрываю ее, а затем приближаю губы к ее уху – всего в нескольких сантиметрах от темной лужи, продолжающей свой неумолимый путь по направлению к плинтусу. Кровь нас пугает. Наше тело нас пугает – оно кажется нам темной и неизвестной бездной – такой же, как космос; мы стараемся не придавать им обоим слишком много веса, чтобы не оказаться им раздавленными.

– Хочешь знать кое-что смешное? Это секрет, который я никогда еще никому не открывал, – шепчу я ей на ухо. – Та Эмма, о которой я тебе говорил, женщина, в которую я был без памяти влюблен…

У Эммы едва заметно двигаются зрачки. Значит, она слушает то, что я ей говорю.

– Она была моложе тебя, когда я с ней познакомился, и мне так никогда и не удалось ее покорить. Не смотри на меня так! Да, я был женат, но я никогда и не утверждал, что был приличным человеком.

Кошатница вытягивает шею, чтобы услышать мои слова, но она слишком глуха, чтобы что-нибудь понять.

– Как бы то ни было… я тебе еще не сказал самого худшего.

Я выжидаю несколько секунд. Я думал унести этот секрет с собой в могилу, а теперь оказывается, что доверяю его девчонке, с которой только недавно познакомился.

– Эмма – это сестра моей жены…

На этот раз я уверен, что она поняла. Ее рука пусть и очень слабо, но сжимается вокруг моей. Вполне возможно, что если бы она могла, Эмма назвала бы меня мерзавцем – в этих случаях женщины проявляют большую солидарность. Именно поэтому я никогда ни с кем об этом не говорил, даже с Россаной. Может быть, именно поэтому я решил сделать это сейчас – с единственным человеком, который не может мне ответить.

– В любом случае… – пытаюсь продолжить я, но как раз в этот момент в комнату вваливаются два фельдшера «Скорой» и нетерпеливо отстраняют меня от нее.

Я так и остаюсь сидеть на полу, глядя на то, как Эмме помогают два типа, которые действуют очень слаженно и, кажется, знают свое дело. Они даже не разговаривают между собой: один совершает манипуляции, другой контролирует сердцебиение, потом проверяет зрачки. Нет, не смотрите ей в глаза, – хочется мне закричать, – в них нет света, но скоро они вновь засияют. Прошу вас, только не надо замечать, что Эмма умирает. Я пытаюсь подняться, но мне приходится сразу же присесть на кровать. Мир вокруг меня вращается. Парни со «Скорой» все еще занимаются Эммой: они вытаскивают руку у нее из-под поясницы и поворачивают ее.

Решив, что для меня все это уже слишком, я выхожу из комнаты и из квартиры на лестничную площадку, где тем временем уже столпились соседи. Марино направляется мне навстречу, но я останавливаю его жестом и подхожу к лестничному окну, тяну за задвижку и распахиваю его настежь. Лицо мне обдает волной свежего воздуха, и только сейчас мне кажется, что я снова начал дышать. Прямо подо мной в нескольких метрах мигалка машины «Скорой помощи» окрашивает в синий цвет лица нескольких человек, с любопытством уставившихся вверх.

Я возвращаюсь в квартиру: Эмма лежит на носилках, глаза у нее закрыты. Я не задаю вопросов: не хочу слышать ответов. Появляются двое полицейских, которые смотрят вокруг с задумчивым видом и затем вызывают коллег по рации. Один из этих двоих пристально смотрит на меня и, кажется, хочет подойти, но, к счастью, врачи со «Скорой» отвлекают его внимание:

– Вы поедете с нами? – обращаются они ко мне.

Я киваю; полицейским придется подождать. Все равно они понимают, что это не мог быть я – у старика не хватило бы сил устроить подобный ужас. Если бы безумие проявлялось только в пожилом возрасте, скольких трагедий можно было бы избежать.

Я иду за носилками. Эмма уже без сознания. Когда я выхожу из спальни, мой взгляд падает на золотую рыбку. Она больше не бьется: уже отмучилась. Даже в жизни бедной рыбки важно везение – этой не повезло оказаться в неправильном месте в неправильное время. Если бы ей довелось попасть в мой дом, то сейчас она мирно плескалась бы в своем аквариуме, ругаясь разве что на не слишком чистую воду, в которой она вынуждена влачить свое существование.

Никому из нас не дано выбрать, где окажется его аквариум – на мирной кухне старика-пенсионера или на комоде в коридоре дома, где случится трагедия. Как говорится, все решает случай. И иногда он может решить так, что наш мир, наш стеклянный шар, разлетится на тысячу осколков, и нам останется лишь ловить воздух ртом в надежде, что какая-нибудь милосердная душа пройдет мимо и подберет нас.

Проблема в том, что почти всегда ожидание длится дольше, чем агония.

«Пятое мая» наизусть

На часах час двадцать одна минута ночи. В последний раз, когда я поднимал на них глаза, стрелки показывали час восемнадцать. Три минуты, хотя мне они кажутся вечностью. В больничном коридоре пусто, и компанию мне составляют только жужжание кофейного автомата в конце коридора да витающий в воздухе запах спирта. Она там, внутри, ее оперируют уже около двух часов. Прежде чем захлопнуть у меня перед носом дверь, один из врачей отвел меня в сторону и сказал мне не ждать ничего хорошего. У меня не было сил ему возражать, хотя мне стоило бы это сделать: стоило бы схватить доктора за халат и хорошенько приложить его к стене, а потом заорать:

– Иди туда и спасай жизнь этой девушки! И не надо говорить мне, что я должен, а чего не должен ждать!

Никому не следовало бы стараться сообщать другим, чего они не должны ждать от жизни. Я лично жду, чтобы Эмма вышла с открытыми глазами, жду, чтобы она взглянула на меня и улыбнулась, а потом позволила взять ее за руку. Я жду, чтобы малыш, который у нее внутри, получил возможность оказаться в этом безумном мире, а этого подонка чтобы схватили и бросили в тюрьму. Я жду, чтобы жизнь не решила сделать меня свидетелем еще одной трагедии – может быть, самой худшей из всех. Слишком многого я жду, чтобы человек, которого я даже не знаю, мог позволить себе давать мне советы.

Я смотрю на манжет своей рубашки, заляпанный кровью, потом снова перевожу взгляд на часы. Сколько времени им потребуется? Сколько нужно, чтобы спасти жизнь девушке? Скольким рукам доверена эта ответственность? Кто знает, что эти самые руки делали в течение дня. Наверняка они пожимали другие руки, сжимали вилки и салфетки, может быть сигареты, ручку, руль автомобиля, мыло, книгу, пальчики ребенка, скальпель.

Здесь в коридоре должны были бы находиться родители Эммы, кто-то из ее родственников, пусть даже какой-нибудь дальний дядюшка, но я совершенно один – как и она одна за той дверью. Мы стараемся окружать себя людьми, пребывая в иллюзии, что так мы будем чувствовать себя менее одинокими, но правда в том, что в операционную мы попадаем одни. Мы и наше тело. И ничего больше.

Тридцать одна минута второго.

Говорят, что в старости люди становятся эгоистами. Я такой всю жизнь, и тем не менее сейчас я нахожусь здесь, в ожидании новостей о женщине, которую знаю совсем недавно и которой я надеялся, что смогу помочь. К сожалению, жизнь научила меня, что никто никому помочь не может. Люди спасаются сами, если захотят.

Я поднимаюсь и иду к кофейному автомату. Мне не следовало бы пить кофе – не в это время и не в моем возрасте, но есть так много вещей, которые мне не следовало бы делать, и кофе далеко не первая и, уж конечно, не последняя из них. Я выпиваю его залпом и выхожу выкурить сигаретку. На улице несколько фельдшеров болтают о сменах, стоя у машины скорой помощи. Больницы – странное место, где радость сдерживается, чтобы не слишком беспокоить боль; на верхнем этаже девушка со счастливым лицом прижимает к груди младенца, а в операционной женщина приблизительно того же возраста борется изо всех сил, цепляясь за жизнь. Сделав пару-тройку затяжек, я возвращаюсь на место. Иногда было бы неплохо уметь отключать мозг: это еще одна вещь, над которой мы не властны.

Я слышу шаги. Поднимаю голову и ловлю на себе рассеянный взгляд проходящего мимо врача. И только когда он уже оказывается ко мне спиной, я понимаю, что речь идет о докторе, который тем вечером задавал нам кучу вопросов. На свое счастье, он идет дальше, кажется, меня не узнав, иначе мне пришлось бы объяснить ему, что произошло, и теперь он терзался бы угрызениями совести и упреками в свой адрес. Так же, как и я, он мог бы предотвратить случившееся.

Я снова поднимаюсь и иду в туалет. В зеркале отражаются мое осунувшееся лицо, синяки под глазами, щетина на щеках – все в крови Эммы. После инфаркта врач сказал мне, что я должен принимать медикаменты, не пить, не курить, соблюдать режим сна и избегать стрессов. Теперь, спустя три года, я могу признаться, что из пяти правил четыре я нарушал, и только прием лекарств отделяет меня от полного манкирования. Хотел бы я встретить сейчас того врача, чтобы спросить его – как можно избежать стресса, знает ли он какой-нибудь секрет, чтобы это получалось. Ведь для человека тревога – естественное физиологическое состояние, и при желании исключить ее из своей жизни нужно было бы отказаться от осознанности и жить как младенцы или животные.

У меня есть своя теория по этому поводу. Я считаю, что все хорошо работало до создания обезьяны, после чего, вероятно, случился какой-то сбой, и появился человек – слишком умное существо по отношению к возложенным на него задачам. Ум – это ценный дар, и, как таковой, он должен иметь некую заранее определенную цель. Нам же он почти ни для чего не служит – разве только для изобретения каких-то все более и более странных штук, вселяющих в нас иллюзию о собственном совершенстве. Он не помогает нам понять причины нашего пребывания на этой земле, не делает нас менее одинокими, чем другие существа. Он не дает нам ответов, но, наоборот, только порождает новые вопросы. А слишком много вопросов делают тебя более несчастным. Не знаю, есть ли в природе другие живые существа, добровольно лишающие себя жизни, но даже если и есть, то мы – единственные, кто делает это от невыносимой тоски. Почему? Да потому, что тот, кто нас вылепил, ошибся, смешивая ингредиенты, вот почему.

Но – кстати о рискованных теориях – вернемся к врачам. Признаться, этот сорт людей несколько меня раздражает. Не все, боже упаси, но большинству из них нравится воображать себя этакими небожителями. Спасти человеку жизнь – такое может ударить в голову, это правда, но каждому из нас стоило бы всегда помнить одну маленькую, но очень важную вещь: мы вертимся вокруг своей оси на нашем маленьком шарике, вращающемся вокруг желтой звездочки, каких мириады, внутри крошечной Солнечной системы, которая находится на окраине маленькой Галактики, по форме напоминающей спираль от комаров и двигающейся с величавой медлительностью. Это всего лишь вопрос перспективы. Мы все как муравьи. И несмотря на это, есть еще те, кто тратит время, желая ощутить себя более важным муравьем, чем другой муравей с ним рядом.

Я уже схожу с ума, ожидание выводит меня из себя. Если мне приходится слишком долгое время пялиться в стенку, то перед моими глазами начинают появляться летающие драконы и гарпии с двумя головами: мое нетерпение служит им пищей, так что они растут и набирают силу, выходя из вынужденной спячки, в которой я обычно их держу.

Мне нужно выпить пива.

Снаружи сырость и пустынные улицы. К счастью, бар напротив еще открыт; за стойкой женщина лет шестидесяти с волосами, крашенными несколько месяцев назад и стянутыми резинкой, торчащим вперед животом и мрачным, сердитым взглядом. Я прошу у нее пива. Ну вот, она меня в чем-то подозревает: старик, из которого уже песок сыплется, в два часа ночи сидит в одиночестве перед бутылкой «Перони». Да еще в каком-то убогом баре, добавил бы я. Не суди меня, жирная грымза, ты ведь ничего обо мне не знаешь. Разве я сужу твою рыхлую дряблую ручонку, на которой красуется татуировка, как будто ты из племени дикарей? Это жалкое зрелище, но это ведь твое дело – наверняка должна быть какая-то причина, если когда-то давно ты решила сделать себе татуировку, совершенно не думая, что потом твое прекрасное предплечье превратится в нечто, очень напоминающее свиную ножку.

Заплатив, я выхожу на улицу. Прямо передо мной снова возвышается Везувий с множеством огоньков, взбегающих по нему до самой вершины. Говорят, что в Неаполе, куда бы ты ни повернулся, ты видишь море. На самом деле я думаю, что гораздо более ощутимым является подавляющее присутствие вулкана. Это его ты находишь повсюду, куда бы ни обратил свой взгляд. Это его горбы мы отыскиваем взглядом, чтобы понять, в какой стороне дом. Это его энергия, как лава, растекается между городскими домами и воспламеняет переулки.

Я бы охотно остался, чтобы полюбоваться ночным городом, спящим спокойным, умиротворенным сном, но я ему не доверяю: я знаю, что с первыми рассветными лучами этот младенец проснется и будет как всегда голоден. Поэтому я возвращаюсь и снова занимаю свое место.

Час пятьдесят шесть.

Я закатываю рукава рубашки и замечаю, что руки у меня все еще дрожат. Какое-то время я их разглядываю, и они мне кажутся такими хрупкими – со всеми этими пятнами и тонкой морщинистой кожей. Мне часто случается, глядя в зеркало, не узнавать себя. Кто знает, почему в нашей памяти мы храним лишь лучшие воспоминания о себе. Каждый раз, когда я натыкаюсь на отражение своего тела, мне едва не кажется, что я вижу какую-то старую замызганную пижаму, треплющуюся на ветру.

Раздается звонок мобильного, на нем высвечивается домашний номер Марино. Надо ответить, но я просто не в состоянии. Да и что скажу? Что я пока ничего не знаю и только что пропустил бутылочку пивка?

Сразу после того, как я оказался здесь, пришли двое полицейских. Один из них, от которого шел слишком сладкий запах одеколона, подошел ко мне, чтобы поговорить.

– Это сделал муж, – услышал я будто со стороны свой хриплый глухой голос, – но сейчас я жду Эмму. Потом я все вам скажу.

Он посмотрел на меня – может, он хотел задать мне какие-то вопросы, он даже мог бы заставить меня дать показания, но вместо этого он только слегка кивнул головой и удалился, оставив после себя шлейф своего сладкого аромата, который рассеялся через пару секунд, поглощенный сильным запахом спирта.

Дверь в конце коридора открывается.

Ну что ж. Вот и наступил момент истины.

Я резко вскакиваю с места, чувствуя, как кружится голова и начинает бешено колотиться сердце. Доктор смотрит прямо на меня, и я, не отрывая от него взгляда, неверными шагами иду ему навстречу. В моем возрасте я так и не научился справляться с тревогой. На самом деле есть многое, чего я так и не научился делать и чего никто никогда мне не объяснял. Нас учат уравнениям, заставляют зубрить наизусть «5 мая»[25] или имена семи древнеримских царей, но никто не разъясняет нам, как справляться со страхом, каким образом пережить разочарования, где найти мужество, чтобы вынести боль.

Третья из трех недосягаемых женщин

Существует огромная разница между любовью к женщине, которая никогда не будет твоей, и женщиной, которой ты обладаешь. Первая так и будет сиять в вечности, тогда как вторая будет потихоньку угасать – как наше солнце, которое окончательно потухнет через несколько миллиардов лет. И оба эти угасания причиняют нам много беспокойства. Но мы говорим о женщинах, а не о звездах, даже если мне кажется, что беседовать о звездах было бы проще.

Эмма – сестра моей жены, младше ее на несколько лет. Когда я познакомился с Катериной, ей было около двадцати. В первое время я не обращал на нее внимания: в юности стараешься приударять за женщинами постарше, чтобы чувствовать себя более крутым. И по большому счету это не такая уж большая ошибка – ведь чтобы заняться женщинами помоложе, у тебя впереди есть еще целая жизнь.

И поэтому в Эмму я влюбился как-то незаметно для себя, шажок за шажком. Когда страсть к жене начала затухать, я ощутил злость и растерянность. Злость по отношению к самому себе – потому, что я не смог сохранить свою любовь, а растерянность – потому, что женщина, которая больше меня не волновала, каждый вечер ложилась со мной в постель. И вот я решил завести двоих детей: они, по крайней мере, должны были придать какой-то смысл этой истории любви без любви. Знаю, это не слишком красиво, но я уверен, что многие понимают, о чем я говорю.

В любом случае, в какой-то момент происходит непредвиденное: Эмма расходится с мужем, и Катерина приглашает ее на время переехать к нам – так, чтобы ей было легче справляться с маленьким ребенком. Ей тогда было двадцать шесть, мне почти сорок – и все же в этот период мне казалось, что я снова стал ее ровесником. К этому времени моя жена уже научилась крепко стискивать челюсти, противостоя ударам судьбы, ну а Эмма все еще шла по жизни, по-детски раскрыв рот от удивления. Ее взгляд и ее тело излучали легкость и жизнелюбие – давно уже забытые мной ощущения, и я был покорен этим сиянием. Желание обладать этой юностью очень прилипчиво, и если оно охватило тебя, ты уже не можешь без него обойтись. Некоторые мужчины меняют семью, дом и гардероб в обмен лишь на каплю жизненной силы, на несколько лет беззаботной молодости. Я не поменял ни семью, ни дом, ни женщину. Любовь к Эмме так и осталась платонической, и тем не менее наши с ней отношения – одни из самых серьезных и насыщенных в моей жизни, и это только подтверждает тот факт, что чем более неисполнимо наше желание, тем более оно будет жгучим и неистребимым.

Нас с Эммой закружило в вихре греха, в котором были и взгляды украдкой, и легкие касания рук, и нежные объятия, никогда не перераставшие ни во что большее. Нужно иметь много терпения и мало мужества, чтобы проводить свои дни рядом с нелюбимой женщиной, в то время как в соседней комнате находится та, кого ты желаешь. В любом случае через несколько месяцев она уехала, и наш дом вдруг сделался пустым и молчаливым. Я старался забыть Эмму и то время, что она провела у нас, но Катерина вечно о ней заговаривала. Как-то вечером – помню, что в этот момент она мазала себе руки кремом, – она сообщила, что ее сестра влюбилась в тренера своего сына по лыжам и что лето она проведет у него в Трентино. Ночью я не мог сомкнуть глаз: я воображал себе Эмму в объятиях мускулистого красавца с загорелым лицом, покрытым лучистыми морщинками, и дыханием, от которого веяло граппой. Признаюсь, речь идет о клише, но на самом деле уже то, что она завела интрижку с тренером по лыжам, тоже в полной мере входит в разряд клише. Тем не менее она и правда уехала в горы и провела там два месяца. Но к тому времени, когда она вернулась, ее бурный роман уже закончился: инструктор понял, что мать-одиночка будет поопаснее заледенелой черной трассы, и предпочел сменить лыжню.

Той осенью Эмма часто приходила к нам на ужин – так, чтобы наши дети имели возможность поиграть друг с другом. Мне не передать ощущение, которое охватывало меня всякий раз, когда я поворачивался и замечал, что она пристально на меня смотрит. Она тут же отводила глаза, и мне не оставалось ничего, кроме как пялиться на нее как идиот в бесплодном ожидании, что она наконец наберется смелости снова взглянуть мне прямо в лицо.

У Эммы было все, что Катерина с возрастом растеряла: нежная кожа, упоительная улыбка и обольстительный взгляд. Как тут можно было устоять? И действительно, как-то вечером я потерял над собой контроль и позволил себе то, чего еще никогда не позволял, при сообщничестве пледа, служившего мне прикрытием. Мы сидели на диване – Эмма, Катерина и я – и смотрели какой-то фильм. Дети уже спали. Короче, должно быть, по вине фильма, который был очень скучным, я в какой-то момент вдруг почувствовал ее пальчики совсем недалеко от моих и без особых размышлений поступил как типичный подросток: потихоньку сжал ее ладонь. Я потратил целых двадцать минут, чтобы добраться до нее своей рукой – даже улитка, с трудом волоча свой домик, справилась бы быстрее. В итоге Эмма повернулась и в смятении посмотрела на меня. Мне следовало бы прекратить, но я вместо этого выдержал ее взгляд и не стал убирать руку. И мы так и остались сидеть – как юная парочка, которая вздрагивает при малейшем прикосновении к телу другого и больше сосредоточена на едва заметном шевелении мизинца, чем на том, что происходит на экране.

Катерина, сидевшая бок о бок со мной, ничего не заметила, она вообще так никогда ни о чем и не догадалась. А может быть, она так удачно притворялась, что я в это поверил. В любом случае, это был самый интимный момент из всех, что связывали меня с Эммой. После этого вечера она сделалась неуловимой. Избегала меня, а если была вынуждена за чем-нибудь обращаться ко мне, то делала это, не поднимая глаз. Она чувствовала себя виноватой. Это нормально – любого бы на ее месте мучали угрызения совести. Любого, но не меня. В то время мне еще не было знакомо это аномальное чувство, его визиты ко мне начнутся значительно позже. Долгие годы я сваливал муки и сожаления в дальний угол; было ясно, что когда-нибудь вся эта куча на меня рухнет.

Спустя несколько месяцев я решился прояснить ситуацию. Было Рождество, и вся семья собралась за праздничным столом. Эмма сидела далеко от меня, на другом конце стола. Все говорило о том, что время заговорщических взглядов уже прошло, так что я начинал испытывать неловкость в ее присутствии, сомневаясь в действительности ее желания по отношению ко мне. Быть может, я питал иллюзии, я неверно истолковал какое-то ее поведение, быть может, моя непомерно раздутая самооценка заставила меня бежать впереди паровоза и принимать желаемое за действительное. И все же когда она встала с места, чтобы пойти на кухню, я под каким-то предлогом вышел вслед за ней. К счастью, голоса, доносившиеся из столовой, служили мне прикрытием на случай непредвиденных вторжений. Эмма стояла ко мне спиной: я обхватил ее руками за бедра и воскликнул:

– Да, я сошел с ума, но ты же меня знаешь – мне скучно жить как все!

Конечно, в качестве объяснения в любви мое заявление было не ахти, и все же она засмеялась – может быть потому, что уже научилась меня понимать. Однако через пару секунд она вновь стала серьезной, посмотрела мне в глаза и ответила:

– Чезаре, ты просто сумасшедший, ты это знаешь? Это должно прекратиться!

– Так ничего же еще не начиналось…

Она вздохнула и опустила голову. Я помню, что на какое-то мгновение я подумал было поцеловать ее, но уже в следующее мгновение она окатила меня ледяным душем.

– Почему ты решил завести с ней двоих детей, если ее не любишь?

Вопрос на миллион. Мне следовало бы сесть, зажечь сигаретку и несколько часов разглагольствовать о том, что для того, чтобы жить по-настоящему достойной жизнью, нужно было бы принимать важные решения каждое утро. К сожалению, необходимость выбора меня выматывает, и поэтому я никогда его не делал. Именно поэтому я так ни в чем и не состоялся.

Разумеется, я ответил ей совсем по-другому:

– Мы говорим о нас, а не о Катерине.

Тут она взорвалась.

– Катерина – моя сестра, тебя, кажется, это не волнует!

Я закрыл ей рот рукой, чтобы ее возмущенный голос случайно не донесся до столовой. Эмма не отстранилась, и тогда я набрался смелости и погладил ей шею. Должен признаться, что это было чистым безумием с моей стороны: она могла бы залепить мне пощечину и выскочить с кухни. И я не знаю, как бы я потом смог снова вернуться к столу. Однако она не сопротивлялась, пока мои пальцы ласкали ее нежную кожу, а лишь слегка прикрыла глаза. Тогда я подумал: «Что ж, Чезаре, сейчас ты должен поцеловать ее». И я клянусь, что сделал бы это, если бы в этот самый момент мой племянник не грохнулся с трехколесного велосипеда: он разревелся и принялся звать маму как припадочный. Две секунды спустя Эмма была уже возле него, и момент был упущен. Тем же вечером я нашел в кармане куртки сложенную бумажку. Внутри было написано: «Нам нельзя».

Даже и сегодня мне иногда случается размышлять о том злополучном эпизоде. Может быть, тут вмешалась судьба, приложив свою руку. Наверное, мне стоило бы быть благодарным племяннику, что своим падением ему удалось лишить меня воспоминания, которого я мог бы стыдиться. Но вместо этого я думаю лишь о том, что он прибавил еще одно сожаление в мою уже весьма внушительную груду.

В последующие годы у Эммы было еще два серьезных романа. Долгое время я встречал ее только на семейных праздниках. Она больше не удостоила меня ни одним из тех взглядов, от которых у меня по телу бежали мурашки. Несколько лет спустя она поддалась на уговоры сестры, предлагавшей провести вместе летний отпуск. От этого времени у меня остались в памяти дом с окнами, выходившими прямо на пляж, запахи жаренной на гриле еды по вечерам, неумолчный стрекот цикад в полуденной тишине, скрип двери, выходившей в сад, крики чаек ранним утром, мокрые волосы Эммы и стекающие с них по плечам капли воды, когда она возвращалась после купания. К тому времени уже прошло десять лет с тех пор, как я начал смотреть на нее не просто как на сестру жены, и ее красота, если можно так выразиться, распустилась как цветок.

Никогда еще я так не желал ее всем своим существом, как в то лето. Однако она не давала мне возможности за ней ухаживать и если замечала, что я смотрю на нее, под каким-нибудь предлогом сразу отходила и бежала поцеловать своего парня – симпатягу-бухгалтера, пару лет спустя признавшегося ей, что он гомосексуалист. Когда я узнал об этом, мне захотелось помчаться к нему и как следует ему наподдать. Ну как же так: я всю жизнь пускаю по ней слюни, а ты, у которого есть возможность каждый вечер ложиться с ней в постель, вдруг заявляешь, что ты гей. В любом случае, почти в самом конце нашего отпуска Эмма сдалась и ответила на мой пристальный взгляд тем нашим сообщническим взглядом.

И тогда как-то днем, когда в доме все спали после обеда, я отправился на пляж, где она купалась в одиночестве. Я бросился в море и через пару гребков оказался с ней рядом. Она ничего не сказала, но мне показалось, что она побледнела. Я как сейчас вижу ее лицо, на котором читалось желание поцеловать меня. Но вместо этого спустя какое-то время она произнесла следующее:

– Чезаре, может быть, для тебя все это – игра. Но знаешь что? Для меня – нет. Я всю жизнь влюблена в тебя, с того самого момента, как ты впервые посмотрел на меня. Я десять лет пытаюсь тебе сопротивляться и не имею ни малейшего намерения уступать тебя сейчас!

Я был ошеломлен. Одно дело – это надеяться, что женщина, сводящая тебя с ума, разделяет твои чувства, и другое – получить этому подтверждение.

– Для меня все это не шутка, – произнес я серьезно.

– А что это для тебя?

Я оказался совсем близко к ее лицу, ее взгляд метался от моих губ к моим глазам и обратно. Еще мгновение – и я бы поцеловал ее, а потом признался бы наконец, что люблю ее, а может быть, даже сказал, что хочу уйти от ее сестры. Но вместо этого откуда ни возьмись рядом с нами появилась Звева – ей в то время было около двенадцати лет. Я услышал ее голос прямо у себя за спиной, и от неожиданности у меня сердце ушло в пятки. Она все это время купалась с подругами в нескольких метрах от нас и сейчас растерянно смотрела на меня, пытаясь понять, что это за странная сцена, которую она наблюдает.

Эмма вспыхнула и стремительно отплыла от меня, тогда как я нырнул поглубже и оставался под водой несколько секунд, необходимых мне, чтобы прийти в себя от шока и придумать убедительное оправдание.

– Солнышко, – сказал я, когда наконец вынырнул.

– Что вы делаете?

– Да ничего, твоя тетя рассказывала мне один секрет, ничего особенного, – ответил я с идиотской улыбкой.

Эмма нашлась быстрее меня: она подплыла к племяннице и прошептала ей на ухо:

– Твой отец – жуткий сплетник, ему вечно нужно сунуть нос в чужие дела!

Моя дочь внимательно посмотрела на нас обоих, а потом решила разрядить ситуацию смехом. С тех пор мы со Звевой никогда не вспоминали этот случай, но я знаю, что она знает и что рано или поздно она мне это припомнит. Так или иначе, но это был последний раз, когда я оказался в шаге от того, чтобы поцеловать Эмму. Когда, много лет спустя, Катерина умерла, она долго стояла, сжав меня в объятиях – такого никогда не случалось в прошлом – и потом прошептала мне на ухо:

– Скажи мне спасибо, а то могло ведь получиться так, что ты жил бы с вечными угрызениями совести!

Я ей не ответил, иначе мне пришлось бы спорить с ее словами прямо у смертного одра моей жены. Угрызения, дорогая моя Эмма, всегда со мной, они будят меня каждое утро. И знаешь, что они мне шепчут? Что ты приковываешь себя цепями к кому-то или чему-то каждый раз, когда отказываешься от выбора.

Непредвиденный вариант

Неаполь на рассвете выглядит строгим и элегантным. Пустынные улицы, на которых припаркованы притихшие дремлющие машины с росой на стеклах, крики чаек вдалеке, оглушительный грохот поднимающихся дверей-жалюзи, аромат свежей выпечки, наполняющий улицы, звон кофейных чашек, раздающийся из немногих уже открытых баров. Не слышно голосов, смеха и гомона, и немногочисленные бредущие по улицам прохожие, кажется, с уважением относятся к торжественности момента. Вероятно, город знает, что Эмма умерла, и сегодня ночью этот бедный старик, шатающийся как пьяный, получил от жизни очередной удар под дых. Неаполь уважает чужое горе, потому что слишком хорошо знает, что это такое.

Мне нужно выпить кофе. Я захожу в бар и устраиваюсь за стойкой. Прежде чем обслужить, бариста окидывает меня любопытным взглядом. Должно быть, у меня не самый цветущий вид. Если бы Звева знала, как я провел ночь, то я бы получил от нее очередной нагоняй. Но на самом деле на этот раз я не виноват, на этот раз я лишь сделал то, что на моем месте сделал бы кто угодно: попытался спасти жизнь юного невинного существа.

От карабинеров я узнал, что они задержали мужа, шатавшегося по улицам в невменяемом состоянии. Странное дело, мне не удается испытывать по отношению к нему злости – смерть Эммы лишила меня всех эмоций, так что мне кажется, что даже плакать у меня не получится.

Едва я увидел врача, идущего мне навстречу, как я тут же все понял: его лицо не предвещало ничего хорошего. Однако я все равно надеялся, что есть еще малюсенькая возможность, что Эмма в коме, но может быть потом сможет проснуться, что она может остаться полностью парализованной, но живой. Когда ты оказываешься лицом к лицу со смертью, ты понимаешь, что все те вещи, которые обычно говорят, типа «я бы предпочел умереть, лишь бы не провести остаток жизни в инвалидной коляске» – что все это полная чушь. Когда наступает момент выбора, люди готовы отдать что угодно, лишь бы остаться в живых. Только вот Эмме было больше нечего отдавать, и она ушла, проборовшись целую ночь и забрав с собой малыша, хранимого ею в чреве.

Врач сказал мне, что у нее было кровотечение в голове и еще одно – в брюшной полости, и вдобавок переломы руки, таза и лицевых костей. Как будто по ней проехался трактор. Какая же ненависть нужна, чтобы устроить подобную расправу? Как возможно, чтобы такой человек жил, по общему представлению, нормальной жизнью? И чтобы никто ни разу ничего не заметил? В то же время мало догадываться: нужно действовать. Только вот чтобы действовать, требуется обладать чем-то, что есть не у всех: храбростью. Вот поэтому-то я всегда так мало делал для других, да и для себя самого: ведь чтобы изменить жизнь – будь то собственную или дорогого тебе человека, надо иметь при себе немалый запас мужества. Вот в чем суть.

Руки у меня дрожат сильнее обычного, и даже просто поднести чашку к губам представляется мне подвигом. Бариста смотрит на меня с состраданием. Если бы это был какой-то обычный день, я бы ответил ему подобающим образом – жалость других людей приводит меня в ярость. Но сегодня не обычный день. Хотя если посмотреть вокруг, то он кажется именно таким. Жизнь движется вперед, не заботясь о потерях, оставленных ею по пути.

Я должен был заявить на этого ублюдка в полицию и по-настоящему спасти Эмму вместо того, чтобы тратить время на письма – столь же дурацкие, сколь бесполезные. Но она не хотела, чтобы я вмешивался, считала, что сможет справиться со всем сама, стеснялась своего положения. Кто знает, как все это представлялось у нее в голове, и почему женщины, которых бьют их мужья, испытывают стыд за себя и за мужа. Есть какое-то нелепое извращение в том, что какая-то часть Эммы желала защитить своего палача от суда других людей.

У меня кружится голова, и мне нужно пойти поспать. Но сначала я прошу завернуть мне две последние оставшиеся на витрине сфольятеллы[26]: Марино их тоже обожает. После этого я торможу такси и впервые еду в полном молчании до самого дома. Дверь Эммы опечатана лентой, и лестничная площадка теперь выглядит неузнаваемой, даже моя собственная квартира кажется мне чужой. Или, может быть, это я смотрю на нее другими глазами. И даже Вельзевул куда-то исчез – наверное, он чувствует, что здесь случилось что-то очень плохое. Вот он-то уж точно совершенное воплощение эгоизма – не то что я, который каждый день старается внушить себе, что пусть даже весь мир рушится вокруг меня, я буду спокойно идти своей дорогой. Ну что ж, мир сегодня и в самом деле рухнул, и мне не кажется, что я пошел своей дорогой, даже не обернувшись.

Оставив пакет со сладостями на кухне на столе, я падаю на диван. Рядом со мной лежит плед, которым укрывалась Эмма. Я отвожу взгляд и рассматриваю картину Лео Перотти. Здорово быть персонажем из комиксов – образцом для подражания, кем-то, кто заранее знает, что он должен делать и как он должен это делать. Супермен знает, что он всю жизнь проведет, борясь со злом. В этом есть какой-то смысл: во всяком случае, он не будет терять времени на поиски собственного пути. Наверное, сейчас мне все-таки стоит лечь в постель: мне не удается проронить ни одной слезы, а вместо этого в голову лезут нелепые мысли – как, например, желание заснуть и проснуться через три месяца. Люди перед препятствием обычно разбегаются и прыгают, я же поступаю хитрее и обхожу его сбоку. В общем, я не знаю, как мне со всем этим справиться. Я думал, что видел уже все, но оказалось, что это не так.

Звонит телефон. Время восемь утра. Вздохнув, я иду взять трубку, двигаясь с крайней медлительностью. Сегодня утром даже простейшие движения представляются мне подъемом на непреодолимую гору. Едва подняв трубку, я слышу голос Марино.

– Чезаре, наконец-то! Я звонил тебе всю ночь! Как у тебя дела?

Мне хочется немедленно прекратить разговор. Только Марино может прийти в голову задать подобный вопрос в этой ситуации.

– Ну как ты думаешь, как у меня могут быть дела? – раздраженно отвечаю я.

По правде говоря, я должен был бы сказать ему, что у меня слипаются глаза и дрожат колени, что мне тяжело дышать, что у меня начинает болеть желудок. Но я не привык жаловаться. Зато Марино на моем месте все это бы уже сказал.

– У меня нет слов по поводу того, что случилось, – говорит он после небольшой паузы.

– Да уж, – только и могу сказать я.

Слов и в самом деле нет.

– Мне так жаль, наверное, это моя вина, что мы потеряли время, ведь если бы я умел распечатывать…

Я невольно улыбаюсь, вспомнив о нашем замусоленном письме.

– Марино, мы ни в чем не виноваты.

– Да, я знаю, – откликается он, – но, может быть, мы могли что-нибудь сделать.

Голос у него прерывается от нахлынувших эмоций. Да что ж такое: я стараюсь не плакать, а потом появляется он и делает это за меня. В следующий раз мне придется его опередить.

– Марино, ее невозможно было спасти. Вот в чем правда!

Он замолкает – полагаю, что он обдумывает мои слова. Я знаю, они жестокие, особенно сейчас, но они отражают то, что я думаю. Одна часть Эммы хотела помощи, другая часть надеялась, что ее не получит.

– Что ты хочешь сказать?

– Что ублюдки, которые бьют своих жен, делают это потому, что знают, что могут себе это позволить. Эмма себя не любила, поначалу она чуть ли не считала нормальным, что ее бьют. Думала, что по большому счету ничего особенного не происходит. Полагала, что она это заслужила!

Марино молчит, ничего не отвечает.

– Знаешь что? Отец ее тоже бил… – добавляю я немного погодя. Но старикан по-прежнему как воды в рот набрал.

– Во всей этой мерзкой истории есть много виноватых, – говорю я наконец, – но, уж конечно, это не мы с тобой!

Мне приходится подождать еще несколько секунд, пока он не прервет молчание.

– Хочешь, я поднимусь к тебе? – спрашивает он.

Мне бы так хотелось, чтобы я сумел заснуть, но я знаю, что у меня не получится, и поэтому я отвечаю, что да, хорошо, я жду его и даже угощу его сладким – быть может, ему и хватит этого, чтобы чувствовать себя не так мерзко.

Я возвращаюсь на кухню, открываю очередную бутылку пива и зажигаю еще одну сигарету. Боль в желудке усилилась, теперь у меня болит еще и грудь. Я иду в гостиную и по дороге замечаю приоткрытую дверь в кладовку, сразу же вспомнив о распашонках. Я яростно сдираю крышку с коробки – они лежат там, где я их и положил. Я беру их и прижимаю к лицу. От них хорошо пахнет – так, будто однажды они уже надевались на малыша. Внезапно с моей щеки скатывается слеза, которой я даже не заметил. Странно, в последние дни кладовка, кажется, стала практически кабинетом психолога: только здесь мне удается дать выход своим эмоциям. Мне следовало бы выбросить распашонки в мусорное ведро, ведь на что они мне могут понадобиться, если не в качестве напоминания об этом ужасном событии? Вместо этого я кладу их на место и закрываю коробку. Я снова пытаюсь добраться до дивана, хотя мне кажется, что я уже просто не в силах стоять на ногах. В столовой я чувствую резкую боль в груди. Протянув руку к дверному косяку, я замираю, почти надеясь получить подтверждение мелькнувшему предчувствию.

Все спокойно.

Отпускаю опору и ползу к моей цели. Снова резкая боль, на этот раз гораздо более острая, раздирает мне грудную клетку. Изо рта у меня падает сигарета, тогда как бутылка «Перони» выскальзывает из рук и со звоном разбивается об пол. Мне хочется закричать, но голос застревает у меня в глотке, ноги подкашиваются, и я грохаюсь на пол – прямо в лужу пива, смешивающегося с мочой, которая начинает стекать у меня по брюкам.

Я умираю, у меня уже есть некоторый опыт знакомства с инфарктами. Вот только этот кажется мне более болезненным, чем первый. Если бы я только не был атеистом, я бы подумал, что это подходящий момент, чтобы уйти, я бы даже мог тешить себя иллюзией, что в этом есть смысл, что, может быть, Бог призывает меня, чтобы я помог Эмме – как если бы я разбирался в том, что ждет нас там за порогом. Я нужен Господу, чтобы помочь бедной девушке – мне дается возможность еще раз попытаться ее спасти. Если бы я был верующим, я бы умер счастливым. Но вместо этого я свирепею: мы с Эммой уже сегодня приехали на конечную остановку, а этот мерзавец, который ее убил, еще покатается. Мне кажется это несправедливым, но, в сущности, справедливость – это понятие, изобретенное человеком: в природе его не существует.

Я пытаюсь закричать, хоть и знаю, что меня никто не может услышать, но из моего горла вырывается лишь слабый хрип, похожий на мурчание Вельзевула, когда он сидит и терпеливо ждет, пока его не угостят ветчинкой. Веки у меня смыкаются, и тем не менее мне удается разглядеть именно его – черного кота синьоры Витальяно, который сидит у двери в гостиную и смотрит на меня как на старую мебель, не заслуживающую особого внимания. Я протягиваю к нему руку: впервые это я нуждаюсь в нем, а не наоборот. «Иди позови на помощь», – хочется мне сказать ему. Кошак некоторое время смотрит на меня, но потом ему надоедает: он подносит к пасти лапу и приступает к гигиеническим процедурам. Я умираю, а он вылизывается. Это кажется какой-то насмешкой: всю жизнь жил эгоистом и умер по вине эгоиста. Жизнь решила преподнести мне урок.

Я закрываю глаза и предаюсь своим мыслям. Врач всегда призывал меня к умеренности, говорил, что надо соблюдать режим, не курить, не пить, не принимать голубую таблетку с Россаной. Слишком много запретов, доктор, такая жизнь становится обузой. Да и потом, Звеве таким образом проще будет смириться: она сможет думать, что она же меня предупреждала, и в ее жизни будет меньше угрызений совести. Разве что они с братом посмеются, вспоминая вместе с друзьями за ужином мое пресловутое ослиное упрямство. Кто знает, будет ли плакать по мне Россана. А вот Марино заплачет наверняка – хотя бы потому, что это он меня найдет.

Меня начинает знобить. Я всегда думал, что инфаркт – это один из лучших способов, чтобы уйти. Никаких тебе долгих лет мучений, больниц, продолжительного лечения, людей, взирающих на тебя с состраданием или скрывающих от тебя правду; резкий удар – и привет. Однако же вот уже где-то три минуты, как я валяюсь на полу, размышляя о жизни и смерти, а экран все не гаснет. Непредвиденный вариант. Снова, уже в который раз. В моей жизни полно непредвиденных вариантов.

Вельзевул подходит ко мне и начинает лизать мне щеку. Если бы у меня были силы, я бы двинул ему по башке, этому проклятущему коту. Вместо этого я решаю расслабиться и отдаться в объятия сна. Теперь я даже больше не чувствую боли – только усталость.

У Марино есть ключи от моей квартиры, он мог бы меня спасти. Вот только сколько времени ему понадобится, чтобы понять, что случилось? И, главное – сколько времени он потратит на то, чтобы спуститься и подняться снова? Мое спасение – в руках у старого маразматика со скоростью реакции, достойной южноамериканского ленивца.

Прощай, мир, с тобой было приятно познакомиться, хоть ты все-таки и настоящий мерзавец!

Мне нравится

– Знаешь, что бы я сейчас съел? – шепчу я на ухо Звеве, склонившейся надо мной.

Она смотрит на меня так, как посмотрела бы на сына.

– Пап, прекрати, – говорит она.

– Немножко сыровяленой ветчины, – продолжаю я.

Среди самой разной еды, которая только могла прийти мне в голову, я выбрал именно ветчину. Чем больше стареешь, тем больше теряешь интерес к сладкому. Во всех областях.

– Мне было бы так приятно, если бы ты принесла мне упаковочку ветчины – такой, знаешь, нарезанной тоненько-тоненько, которая так и тает во рту.

Мой рот наполняется слюной: вот уже несколько дней, как я не питаюсь ничем, кроме жидкого супчика. Данте, Лео и Россана смеются. Звева начинает сердиться. Не помню, говорил ли я уже, что у моей дочери нет чувства юмора.

Это Марино вырвал меня из лап смерти. Просто невероятно, но он поднялся ко мне, уже взяв с собой ключи от моей квартиры, и когда увидел, что я не открываю, то вошел. Всем, кто просил у него объяснений, он ответил, что ему представлялось очевидным, что надо захватить с собой ключи на случай, если окажется, что я задремал на диване. Он спас мне жизнь, хоть и не совсем до конца. Как я позже узнал, когда меня привезли в больницу, я был скорее на том, а не на этом свете, и целых три дня меня должны были продержать в реанимации. Теперь мне уже получше, но если я хочу повалять дурака на этом свете еще несколько лет, то должен сделать операцию. Через десять минут за мной придут и отвезут меня в операционную, потом вскроют мне грудную клетку и попытаются починить мое больное сердце. Смешно представить: совершенно незнакомые мне люди бьются из кожи вон, обливаются потом, кричат, ругаются, чтобы спасти мою шкуру, в то время как я лежу себе и сплю – так, будто мне нет до этого никакого дела. Это один из тех редких случаев, когда человек доверяет собственную жизнь рукам своего ближнего. Как правило, мы всегда думаем, что умеем все делать лучше других.

В любом случае, я не слишком боюсь. Может, потому, что у меня была возможность убедиться, что умирать в действительности – это все равно что быть сильно выпивши: у тебя никак не получается держать глаза открытыми. Ничего больше.

– Когда ты вернешься домой, тебя будет ждать твоя упаковочка ветчины! – восклицает Звева с блестящими от слез глазами.

– Не плачь, девочка моя, я вовсе не уверен, что меня так уж ждут там наверху: я ведь отвратительный сосед!

Когда я произношу слово «сосед», я сразу вспоминаю об Эмме. Надеюсь, для нее я не был плохим соседом. Как бы я хотел спросить это у нее – может, тогда мне удалось бы проглотить этот кусок гудрона, который я чувствую в горле с той самой мерзкой ночи. Врачи говорят, что это из-за интубации, но я знаю, что это не так: это чувство вины, которое мне так и не удается переварить, и оно поднимается наверх, вставая поперек горла. Я сделал все что мог Эмма, – надеюсь что ты это поняла.

– Как у тебя получается всегда сохранять хладнокровие и все сводить к шутке, даже в такой момент? – удивляется Звева. – Иногда мне хочется больше быть на тебя похожей. Я же взяла от тебя только твои недостатки…

– Ну, человеку надо постареть, чтобы начать смеяться над жизнью. В моем возрасте ты наконец научишься мило улыбаться!

Наверное, таким образом я отгоняю от себя страх выйти из операционной вперед ногами, но мне кажется, что я просто не в состоянии перестать шутить. Есть два способа переносить жизненные тяготы – с отчаянием или с иронией, и ни тот, ни другой не изменят выпавший нам расклад. Результат матча в конечном итоге будет зависеть не от нас, но то, как мы проведем последние пять минут добавочного времени – да.

– Дурак! – восклицает Звева и легонько хлопает меня по руке.

Тут вмешивается Россана:

– По правде говоря, он просто терпеть не может, когда не он в центре внимания. Это такой старикашечка, который очень-очень себя любит!

Теперь уже улыбаюсь я. Если я выкарабкаюсь, то должен поставить себе целью убедить Россану выйти на пенсию и заниматься только мной. Полагаю, что это будет стоить мне немалых усилий, но по крайней мере она не даст мне скучать. Данте рассказал мне, что она два дня стояла, не сходя с места, под дверью реанимации и молилась. Марино же не смог доползти до больницы, но зато звонил каждый час и плакал как ребенок, едва заслышав чей-нибудь голос в трубке. Всегдашнее старое доброе сердце из стали.

Мой сын присаживается ко мне на краешек постели. Мне бы хотелось попросить его отодвинуться подальше – от его парфюма меня тошнит, однако, черт побери, я столько сил положил, чтобы сблизиться с ним, и не могу испортить все прямо сейчас.

– Слушай, я знаю, что сейчас не время об этом говорить, но после операции мы должны что-нибудь решить. Или ты переезжаешь ко мне, или к Звеве. Один ты больше находиться не можешь!

О боже, только не к Звеве. Но и переезд к моему сыну не представляется мне такой уж хорошей идеей. Я даже не осмеливаюсь вообразить себе картину, как они со своим художником в халатике сидят на диване и держатся за ручки. Мне стоило бы сказать ему правду, но его мягкость по отношению ко мне мешает мне сопротивляться. Данте в отличие от своей сестры знает, как со мной обращаться. Поэтому я киваю, спорить сейчас я не в состоянии. Всему своя очередь: сначала я должен подумать о том, чтобы спасти свою шкуру, а потом хорошенько взвешу, с которым из детей испортить себе то, что осталось от назначенных дней. На самом деле есть и еще одна возможность: остаться дома, пригласив жить сиделку – лучше бы, конечно, не очень старую. Но и этого я не могу сказать, рядом со мной Россана, и эта шутка мне не кажется очень уж милой. И потом у меня есть небольшое предчувствие, что если сегодня я выкарабкаюсь, то мне придется попрощаться с тем моим старым дружком внизу – без волшебной таблетки ему останется только уйти на пенсию. Это, наверное, должно быть нормально в моем возрасте, но однако для меня это не так. Грустно думать, что друг, к которому ты так привязан и который никогда тебя не предавал, вдруг берет и прощается с тобой. Вот досада, нечего сказать. Тогда уж заберите себе еще и мои глаза, так мне хотя бы не придется видеть это зрелище, с которым я к тому же не буду знать что и делать.

Входят два санитара. Пора выдвигаться.

Теперь, кажется, даже Данте взволнован, Звева отвернулась, пряча от меня лицо.

– Эй, ребята, я ведь еще не умер! – успеваю я сказать, прежде чем Данте обнимает меня.

Я не создан для душераздирающих сцен. Если уж мне суждено умереть, было бы лучше сделать это в моей гостиной, в то время как Вельзевул лизал мне щеку. Так у меня по крайней мере не хватило бы времени, чтобы растрогаться.

Один из двоих санитаров ставит мне капельницу с каким-то лекарством, а потом снимает крепления с кровати и везет меня из палаты наружу, в коридор. Свет неоновых ламп на потолке сопровождает меня вдоль всего пути. Надо бы закрыть глаза – здесь нет ничего хорошего, на что стоило бы смотреть. Только вот если я совсем скоро умру, я не хочу бросаться возможностью запечатлеть на своих зрачках последние предметы этого мира, пусть даже это будет холодный свет тусклых неоновых ламп.

Первым человеком, которого я увидел, очнувшись после инфаркта, был мой внук, гладивший меня по немногим оставшимся у меня волосам. Я уже был издерган, ничего не помнил и хотел только уйти домой. Не люблю больницы, и одна мысль о том, что мне придется остаться здесь неизвестно насколько, приводила меня в уныние. Однако потом пришла синьора Филомена, чтобы поменять мне капельницу, и мир вокруг меня снова заиграл яркими красками. Это медсестра лет пятидесяти, с пышными формами, загорелой кожей, волосами цвета воронова крыла, обильным макияжем, накачанными силиконом губами… И двумя просто космическими сиськами! В Нью-Йорке же есть та статуя, символизирующая свободу, так вот, мы благодаря синьоре Филомене можем ответить на это статуей, символизирующей вульгарность: достаточно того, чтобы она была на нее похожа. Однако на самом деле медсестра меня очень взбодрила: мне нравятся такие грубоватые женщины с щедрой плотью.

На следующий день я подозвал ее и попросил поправить мне подушки. А потом сидел с дурацкой блаженной физиономией и с наслаждением любовался ее сиськами буквально в нескольких сантиметрах от моего носа, в то время как она хлопотала вокруг меня, чтобы я остался доволен. Под конец она улыбнулась мне и заметила:

– Ну уж вы и шутник, синьор, даже здесь вам нравится шутить!

Да, мне нравится шутить, не принимать жизнь слишком всерьез, мне нравятся красивые женщины и большие сиськи. Однако мне нравятся и многие другие вещи. Мне нравится запах готовящейся еды, который доносится из открытого окна, или занавеска, слегка раздувающаяся летом от ветра. Мне нравятся собаки, склоняющие, когда слушают тебя, голову набок, или дом, сияющий свежей краской. Мне нравится, когда на тумбочке у кровати меня ждет книжка. Мне нравятся банки с джемом и желтый свет фонарей. Мне нравится трогать пальцем свежие мясо и рыбу. Мне нравится звук, когда откупоривают бутылку. Мне нравится, как красное вино в бокале медленно стекает по стеклу. Мне нравится старый выщербленный графинчик. Мне нравятся знакомые места и запах прачечных. Мне нравится леска с поплавком и мясник, размеренными движениями рубящий мясо. Мне нравятся зардевшиеся щеки и звенящий от волнения голос.

Мы в лифте. Один из санитаров вталкивает меня, другой нажимает на кнопку. Здесь тоже такой же белый стерильный свет. Я чувствую тревогу, рождающуюся где-то в кишках и разрастающуюся в груди. Закрыв глаза, я возвращаюсь к своему списку.

Мне нравится, как пахнут младенцы и звуки фортепиано вдалеке. Мне нравится хруст гравия под ногами и дороги, ручейками разбегающиеся по полям. Мне нравится Везувий – когда я вижу его, то понимаю, что я дома. Мне нравится погружать ступни поглубже в песок. Мне нравится футбол днем по воскресеньям, запах нового мыла, запотевшие стекла в холодные дни. Мне нравится, когда женщина говорит тебе «люблю» глазами. Мне нравится, как лопаются каштаны на углях. Мне нравится тишина летних вечеров и шум ночного прибоя. Мне нравится птичий щебет за окном, вода, омывающая ноги, и кора старой оливы под подушечками пальцев. Мне нравится запах дыма печных труб, когда я гуляю по мощенным булыжником улочкам в горной деревне. Мне нравится паста домашнего приготовления и надписи на стенах. Мне нравится запах навоза на мокром поле. Мне нравятся половники, сделанные из дерева. Мне нравится кактус, умеющий приспосабливаться, и журчание невидимого ручья. Мне нравятся кулечки мелкой жареной рыбешки – их продают напротив галереи Данте. Мне нравится запах женских волос.

Впереди еще один коридор – мне кажется, что мы никогда не приедем. Эти двое, что рядом со мной, здороваются с коллегами, болтают, шутят. Для них я – лишь очередное тело, которое нужно отвезти на бойню, обычная рутина, ничего больше. Когда ты каждый день видишь рядом с собой смерть, очень скоро она вызывает зевоту.

Двери открываются. Вот мы и приехали.

Мне нравится ворчание кофеварки на огне, камни, отшлифованные морем, и звон столовых приборов в ресторане. Мне нравится кот, неуловимо просачивающийся между автомобилями, и скрип старой мебели. Мне нравится приветственный возглас издалека и любопытный взгляд туриста, осматривающего мой город. Мне нравятся улицы, обсаженные деревьями. Мне нравится запах тех прежних колбасных лавок, которых больше не существует. Мне нравятся уличные музыканты. Мне нравится цвет помидоров и запах крема на коже. Мне нравятся летние послеполуденные часы, наполненные стрекотом кузнечиков. Мне нравится вытаскивать макаронину из кипящей воды и пробовать ее на зуб. Мне нравится запах рыбы от старой проржавевшей рыбачьей лодки и луна, оставляющая на воде дорожку, чтобы можно было добраться к ней. Мне нравятся фотографии, позволяющие путешествовать во времени. Мне нравится скрип деревянных половиц. Мне нравятся несовершенства. Мне нравится развалившийся сарай посреди пшеничного поля. Мне нравится смотреть сверху на пляж, густо усеянный тысячами разноцветных зонтиков. Мне нравятся старые песни, от которых у тебя перехватывает дыхание. Мне нравится краб, удирающий в расщелину скалы. Мне нравятся футбольные ворота, нарисованные на голой стене. Мне нравится чувствовать руку женщины на моем затылке.

Двое санитаров хватают простыню за края, поднимая меня в воздух. Мгновение спустя я уже на операционном столе. Сердце начинает колотиться сильнее. Я пытаюсь расслабиться и не думать о том, что будет происходить всего через несколько минут. Появляются двое врачей: у одного в руках папка, другой берет меня за запястье, щупая пульс. Я снова закрываю глаза. Не хочу ничего больше видеть, хочу только воображать.

Мне нравятся птицы, прячущиеся под карнизом, пережидая, пока пройдет дождь. Мне нравится спящий город и нравится видеть детскую лопатку с ведерком на песке. Мне нравится улитка, энергично ползущая куда-то в укрытие. Мне нравится треньканье велосипедного звонка. Мне нравятся ящерицы, неподвижно замирающие вместо того, чтобы пытаться убежать. Мне нравятся поклонные кресты на вершинах гор. Мне нравятся белизна домиков на море и старые дворы с развешенным на просушку бельем. Мне нравится, когда меня посещает какое-нибудь воспоминание. Мне нравится ветер, сметающий препятствия на своем пути, и зрелые плоды, падающие с ветвей. Мне нравятся муравьи, пьющие из капли росы. Мне нравятся спортивные площадки на городских окраинах. Мне нравятся улицы, ведущие к морю. Мне нравится летом бродить босиком. Мне нравятся лица со следами, оставленными на них жизнью. Мне нравится маленькая фигурка человека, работающего в полях вдалеке. Мне нравится тот, кто любит чужого ребенка.

Доктор в маске по самые глаза слегка хлопает меня по щеке и затем спрашивает:

– Синьор Аннунциата, все в порядке?

Вы собираетесь взрезать меня как арбуз, я не знаю, переживу ли я операцию, и ты меня спрашиваешь, все ли в порядке? Я молча киваю, чтобы не выругаться, и в этот момент чувствую, как кто-то шурует иголкой, вставленной мне в вену, а затем ощущаю холод металла на запястьях и лодыжках. Сильно пахнет спиртом, а мне не нравится запах спирта.

Зато мне нравится запах лимона, надолго остающийся на пальцах, и запах черной земли, скапливающейся под ногтями. Мне нравятся смолистый дух сосен и аромат свежевыстиранного белья. Мне нравится, как град барабанит по стеклам, и нравится прочность туфа, вселяющая уверенность. Мне нравится аромат кофе, исчезающий постепенно, и аромат горячего шоколада, появляющийся не сразу. Мне нравятся деревянные балки под потолком, крошки хлеба и вещи, которыми никто больше не пользуется. Мне нравится сталкиваться взглядом с незнакомкой. Мне нравятся уверенные движения пиццайоло, объятия людей в радостные моменты и ручка новорожденного, хватающая пустоту. Мне нравится плющ, карабкающийся по фасаду здания. Мне нравится рыба, подхватывающая крошку на поверхности воды и тут же исчезающая в глубине. Мне нравится тот, кто читает на автобусной остановке. Мне нравится тот, кто не строит больших планов и кто умеет быть один. Мне нравится летняя кухня на свежем воздухе. Мне нравится запах пота после долгой пробежки. Мне нравится тот, кто видит стакан всегда наполовину полным. Мне нравятся седые волосы и металлические весы, которые когда-то использовали продавцы фруктов. Мне нравится дом, встречающий тебя ароматами готовящейся еды. Мне нравится звонкий чмокающий звук поцелуя. Мне нравится тот, кто любит первым.

Остаются гореть только несколько ламп. Доктор склоняется над моим лицом и ободряющим голосом произносит:

– Синьор Аннунциата, сейчас вы заснете. И проснетесь уже в своей палате, когда мы закончим. Не волнуйтесь, все будет хорошо!

Я даже не поднимаю веки. Я проснусь в своей палате. Или же не проснусь вовсе. Есть легкая разница.

Мне нравится, как светится небо, когда уже не видно солнца. Мне нравится трава, преодолевающая асфальт. Мне нравится лукавая ухмылка дауна. Мне нравится тот, кто не хранит долго зла. Мне нравится кавардак в лавочке букиниста. Мне нравится мгновение перед первым поцелуем. Мне нравится разглядывать дома в незнакомом городе. Мне нравится достоинство сына, когда он поддерживает старую мать, идущую за гробом. Мне нравится женщина, которая любит поесть. Мне нравится читать книжку, сидя в тени. Мне нравится геккон, который смотрит вдаль, сидя у своей лампочки. Мне нравится тот, кто находит силы верить во что-нибудь всем своим существом. Мне нравятся ласточкины гнезда. Мне нравится тот, кто все еще восхищается при виде звезд. Мне нравятся запах летних костров и парапеты с парочками, чья любовь не продлится дальше конца лета. Мне нравится молодежь, целующаяся на лавочках, и простыни, смятые после ночи любви. Мне нравится глухой звук жужжащего вентилятора. Мне нравится представлять себе лицо женщины, которую я вижу со спины. Мне нравятся скатки сена на полях вдоль дорог. Мне нравится тот, кто умеет просить прощения. Мне нравится тот, кто еще не понял, как разобраться со всем, что есть на этой земле. Мне нравится улыбка моих детей.

Мне нравится тот, кто умеет любить себя.

Больше мне ничего не приходит в голову – наверное, анестезия уже начала действовать. Лучше заснуть, свой список я продолжу позже.

А, нет, у меня есть еще одно последнее «мне нравится».

Мне нравится тот, кто каждый день борется, чтобы быть счастливым.

Моя благодарность

Я бы хотел поблагодарить нескольких человек.

В первую очередь мою жену Флавию, которая была рядом, когда я брыкался в поисках собственного пути, и которая рядом сейчас. И всегда с улыбкой на лице.

Еще я благодарю Сильвию Меуччи, моего агента и друга, которая первой обратила на меня внимание, протянула мне руку и вела меня за собой до этого момента. Если эта книга существует, то это по большей части ее заслуга.

Я благодарю издателя Longanesi Стефано Маури, который не упускал случая сказать добрые слова в мой адрес и в адрес Чезаре.

Благодарю шеф-редактора Джузеппе Страццери – одного из тех людей, кто умеет мгновенно располагать к себе. Его усердие и энтузиазм, задействованные им в отношении Чезаре, стали поистине источником жизненной силы этой книги.

Благодарю Гульельмо Кутоло: помимо того, что он суперредактор, в определенном смысле мы говорим с ним на одном языке. Его ценный вклад помог роману стать лучше.

И, наконец, сердечное спасибо всему коллективу издательства Longanesi, который отнесся ко мне настолько заботливо, тепло и дружески, что я чувствовал себя как дома.

Примечания

1

Карабинеры (один из четырех видов национальных полицейских сил Италии, наряду с государственной полицией, финансовой гвардией и корпусом тюремной полиции) исполняют полицейские функции на территории Итальянской Республики, а также функции военной полиции в ходе заграничных операций итальянских вооруженных сил и в составе Европейской жандармерии (прим. перев.).

2

Испанские кварталы – историческая зона Неаполя, получившая свое название в XVI веке во время испанского господства; расквартированные неподалеку испанские солдаты искали в узких улочках легких развлечений, но часто и сами становились жертвами грабителей – долгое время район пользовался дурной славой места, где процветают проституция и преступность (прим. перев.).

3

Партенопе – имя сирены, от которого произошло древнее наименование Неаполя: Партенопея. По одной из легенд Партенопе бросилась в море после того, как ее песни не смогли соблазнить Одиссея; она утонула, и ее тело было выброшено на берег поблизости от современного Неаполя (прим. перев.).

4

Гратта-э-Винчи (итал. Gratta e Vinci, дословно «Поскреби и Выиграй») – моментальная скретч-лотерея; Лотто (итал. Lotto) – тиражная числовая лотерея (прим. перев.).

5

Мерджеллина – исторический район Неаполя в прибрежной зоне, у подножия холма Позиллипо. Живописная набережная Мерджеллины – одно из любимейших мест для прогулок и отдыха горожан и гостей города (прим. перев.).

6

Штурмтруппен (Sturmtruppen) – популярный итальянский сатирический комикс, созданный художником Франко Бонвичини и выходивший во многих периодических изданиях с 1968 по 1995 год. Героями комикса выступают солдаты и офицеры нацистской армии, попадающие в нелепые и смешные, часто абсурдные ситуации (прим. перев.).

7

Старита – одна из известнейших в Неаполе пиццерий, открытая в 1901 году Альфонсо Старита в историческом районе Матерде2и (сейчас пиццерией управляют его потомки); за свою более чем столетнюю историю пиццерия Старита снискала признание ресторанных критиков и любовь горожан (прим. перев.).

8

Каморра – неаполитанская преступная организация, аналогичная мафии; считается одной из самых могущественных преступных организаций в мире (прим. перев.).

9

«Фиат Чинквеченто», или Fiat 500, – маленький послевоенный автомобильчик, ставший легендарным и породивший впоследствии целый класс подобных автомобилей (прим. перев.).

10

Табачный магазин или «табакерия» (tabaccheria) в Италии – это своего рода мелочная лавочка, где помимо собственно табачных изделий продаются еще марки (почтовые и об уплате госпошлин), канцелярские товары, соль, спички, зажигалки, билеты на общественный транспорт, небольшие детские игрушки и другие мелочи (прим. перев.).

11

Панини – итальянский вариант закрытого бутерброда: небольшого размера хлеб, разрезанный пополам, с какой-либо холодной закуской внутри (прим. перев.).

12

«Перони» – марка итальянского пива (прим. перев.).

13

Кастель-дель-Ово (буквально: «Замок яйца») – старейшая в Неаполе средневековая крепость, расположенная в историческом центре города, на острове Мегарида (сейчас он соединяется с набережной узкой насыпью, превратившись в полуостров) (прим. перев.).

14

Гормити – популярная в Италии и во всем мире серия детских игрушек: маленькие пластиковые монстры, изображающие воинов с острова Горм. Благодаря своей популярности гормити стали также героями мультсериала и компьютерной игры (прим. перев.).

15

«Симменталь» – популярная марка консервированной говядины в желе, готовой к употреблению (прим. перев.).

16

Кьяйя (итал. Chiaia от средневек. лат. plaga и от исп. playa, «пляж») – квартал в историческом центре Неаполя, расположенный между холмом Вомеро и морем. Считается одним из самых красивых и респектабельных районов города: в нем сосредоточено множество старинных дворцов, церквей, архитектурных памятников, а также магазинов высокой моды, ресторанов, стильных баров. Кьяйя является центром ночной жизни Неаполя (прим. перев.).

17

Темпура – категория блюд японской кухни из рыбы, морепродуктов и овощей, приготовленных в кляре и обжаренных во фритюре (прим. перев.).

18

Кростата – открытый пирог из песочного теста с разными начинками (прим. перев.).

19

Пози2ллипо – когда-то пригород, а сейчас район Неаполя, расположенный на холме, с которого открывается один из лучших видов на Неаполитанский залив. С видом связано и само название, итал. Posillipo, от греческого Παυσίλυπον (Pausilypon), буквально «утоление боли»: оно наступает при созерцании удивительной панорамы. В настоящее время Позиллипо застроен преимущественно виллами и считается одним из самых респектабельных районов города (прим. перев.).

20

Неомелодика – неаполитанская популярная музыка, рассказывающая о жизни городских низов (прим. перев.).

21

Улица деи Милле, или «улица Тысячи», носит название знаменитого отряда волонтеров (первоначально числом около тысячи человек) под командованием Джузеппе Гарибальди, отправившегося на Сицилию, а затем на юг Апеннинского полуострова с целью присоединения к Италии Королевства обеих Сицилий. Экспедиция Тысячи 1860–1861 годов стала частью кампании по объединению Италии (прим. перев.).

22

Аннурка – известный со времен античности сорт крупных красных яблок, которым славится регион Кампания (прим. перев.).

23

In vino veritas – первая часть крылатого латинского выражения In vino veritas, in aqua sanitas (лат. «Истина – в вине, здоровье – в воде») (прим. перев.).

24

«Дети цветов» – так называли сторонников движения хиппи, субкультуры, возникшей в 1960-е годы в США, а затем распространившейся и в Европе (прим. перев.).

25

«5 мая» – знаменитая ода Алессандро Мандзони, написанная им в 1821 году по случаю смерти Наполеона Бонапарта на острове Святой Елены. Является одним из культовых произведений итальянской литературы и входит в школьную программу (прим. перев.).

26

Сфольятелла – знаменитая неаполитанская выпечка, своего рода пирожок в форме раковины со сладкой начинкой, из слоеного или песочного теста (прим. перев.).

Content

Лоренцо Мароне
Соблазн быть счастливым

Небольшое уточнение

Чезаре Аннунциата

Нас разделяет только одно

Старая кошатница

Парочка цирковых уродцев

Соевые котлеты

Я родился мягким, а умру черствым

Упущения

Нельзя спасти того, кто этого не хочет

Первая из трех недосягаемых женщин

Эмма

Супермен в юбке

Мое фиаско

Мозговой центр

Там, где Талиб

Два сапога пара

Хотел бы я быть Гормити

Вторая из трех недосягаемых женщин

Кладовка с воспоминаниями

Колокольчики над ухом

In vino veritas

По собственному разумению

Непрерывный поток

Как облака

Стеклянный шар

«Пятое мая» наизусть

Третья из трех недосягаемых женщин

Непредвиденный вариант

Мне нравится

Моя благодарность

Примечания